Алексей Щербаков

Интервенция

И прав был капитан – еще не вечер!

Владимир Высоцкий

Часть 1

В Петербурге жить – точно спать в гробу

Уберите медные трубы!

Натяните струны стальные!

А не то сломаете зубы

Об широты наши смурные.

Искры самых искренних песен

Полетят как пепел на плесень.

Вы все между ложкой и ложью,

А мы все между волком и вошью.

Время на другой параллели

Сквозняками рвется сквозь щели.

Ледяные черные дыры.

Ставни параллельного мира.

Через пень-колоду сдавали

Да окно решеткой крестили.

Вы для нас подковы ковали.

Мы большую цену платили.

Вы снимали с дерева стружку.

Мы пускали корни по новой.

Вы швыряли медну полушку

Мимо нашей шапки терновой.

А наши беды вам и не снились.

Наши думы вам не икнулись.

Вы б наверняка подавились.

Мы же – ничего, облизнулись.

Александр Башлачев

Пролог

Дым над бетоном

– Все чисто. Вокруг ни души, – доложил майору О’Нилу командир разведывательного взвода.

– Отлично. Что со взлетной полосой? – повернулся командир десантной группы к другому офицеру.

– Работы немного. Расчистим от всякого мусора, проверим покрытие… Через пару часов полоса будет готова к приему самолетов.

Высадка разыгрывалась как по нотам. Собственно, так и должно быть. Никто не ожидал встретить в Пулково серьезное противодействие прибывающим миротворческим силам. Так и вышло. Парашютисты садились как на учениях.

Огромное абсолютно пустое летное поле, на одном конце которого прилепилось здание аэровокзала, подавляло своей безлюдностью. Немногочисленные фигурки парашютистов, застывших в настороженных позах с оружием наготове, на нем просто терялись. Пустой аэропорт производил гнетущее впечатление – высокая трава, которая пробивалась даже сквозь плиты взлетной полосы, безлюдье, а главное – безмолвие, нарушаемое только криками зачем-то кружащих над этим пустым местом чаек. Наверное, поэтому, чтобы отогнать неприятное ощущение, солдаты нарочито громко перекликались, хохотали по поводу и без, шумно жевали жвачку и сплевывали.

Джекоб сделал несколько снимков, затем наладил спутниковый телефон и связался с редакцией.

– Джекоб? Что там у вас? – послышался голос режиссера.

– Нормально. Ничего интересного.

– Все равно давай что-нибудь в эфир. Джекоб!

– Передовой отряд только что высадился в петербургском аэропорту Пулково. Сейчас начинается расчистка полосы. Примерно через три часа мы будем готовы принять транспортные самолеты. Стивен!

– Все, кончаем связь. Сообщай нам обо всем интересном…

Джекоб Абрамс, корреспондент, аккредитованный при миротворческих силах НАТО, выругался и достал сигареты. Вот ведь пришла кому-то в голову блажь – освещать высадку с самого начала. Ну в самом деле, что может быть интересного в подготовке аэродрома? Абрамс побывал во многих местах, в том числе и в самых что ни на есть горячих точках, а потому прекрасно знал: если даже веселье и начнется – оно начнется потом, а не с первых шагов. Да и что здесь может случиться? Все-таки Петербург – это почти Европа. Уж явно не будет столкновений с бородатыми исламскими фанатиками, стреляющими из-за угла; с безумными шахидками, бросающимися под бронетранспортеры, обвесившись взрывчаткой… Власти в городе нет. Армии нет. Никаких различимых невооруженным глазом политических сил нет. Даже экстремистов нет. Глупо сопротивляться тем, кто пришел наводить тут порядок. И высадка наверняка пройдет ничуть не интереснее, нежели прибытие нью-йоркской подземки на конечную станцию. Джекоб вполне мог бы прилететь с первым транспортом и спокойно снять все, что нужно.

Но вот попала вожжа под хвост кому-то из медианачальства. Мол, наш корреспондент впереди всех! Теперь режиссер будет звонить каждые десять минут – и телеканал станет прерывать передачи, чтобы передать пустую информацию.

Хотя, конечно, все тут решали чисто политические соображения. Только клинические идеалисты верят в то, что существует независимая пресса. Все зависят от тех или иных сил. Медиахолдиндг, в котором трудился Джекоб, был круто повязан с серьезными людьми, которые поддерживали нынешнего президента-республиканца. А дела у президента шли хреново. Как говорится, кто слишком широко шагает, рискует порвать штаны. Складывалось впечатление, что с нынешней администрацией творилось нечто подобное. При нем Америка снова полезла наводить демократию по всему миру.

Получалось это как-то криво. В Иране война шла уже три года. В Узбекистане сначала все было вроде бы неплохо, но теперь – черт-те что. Теперь там тоже стреляли. Но вот подвернулись события в России, и президентская команда решила извлечь из них все, что только можно. Так что PR высадке миротворческих сил в Петербурге сделают до самого неба.

Другой бы на месте Джекоба радовался, что попал в число первых высадившихся в Петербурге. Ведь что в работе военного журналиста главное? Прежде всего необходимо набрать темп. Выделиться из толпы своих коллег. Тогда и в дальнейшем будешь попадать не только на унылые официальные пресс-конференции, где делающие «чи-и-из» девушки из пресс-службы кормят журналистов старательно отфильтрованной и тщательно пережеванной информацией, в которой правду можно найти, только если очень долго и внимательно искать. Что делать? Такая уж специфика работы. Не нашлось еще на свете армии, в которой генералы говорили бы общественности то, что происходит на самом деле. Они всегда будут рассказывать красивые сказки – пусть даже дела идут вообще ни к черту. Впрочем, Джекоб, немало повидавший, какой эта правда бывает, в душе был согласен с генералами. Зачем добропорядочным налогоплательщикам знать про растерзанные детские трупы, горящие вместе с экипажами танки и падающие с неба подбитые вертолеты – словом, про будни солдат миротворческих сил? Про боевиков с автоматами Калашникова, боевиков с гранатометами, боевиков со «Стингерами»… Ни к чему это. Классика любой информации из горячей точки: «Мы победили – и враг бежит, бежит», как поется в знакомой с детства песне.

Но у каждого своя работа. У репортера она заключается в том, чтобы давать материал, желательно эксклюзивный или по крайней мере добытый раньше, нежели до него сумели добраться коллеги. Так что для старта такое начало кампании, когда ты один из первых высадился на землю этого города, – очень даже неплохо. Джекоб представил огромный заголовок на полосе газеты, для которой тоже, по совместительству с телевидением, гнал информацию: «Наш корреспондент первым ступил на русскую землю». Наверное, отметят, что в этот город никогда еще не входили иностранные войска. Впрочем, на подобные высказывания наложено строжайшее табу. В Петербурге отнюдь не свергали очередной тоталитарный режим за неимением такового. Пропагандистское обеспечение акции было совсем иным. Но какое до этого дело журналисту? Единственное, что от него требуется, – качественно писать то, что нужно. И стараться это делать лучше своих коллег. Тогда карьера у тебя состоится.

Другое дело, что Джекоб явился сюда не ради карьеры, и уж тем более не для того, чтобы гоняться за сенсациями. Хотя бы потому, что с карьерой у него и так все было неплохо. Его очень ценили как военного журналиста, который умеет проходить туда, куда иным дорога заказана. Так что Джекоб Абрамс поехал в эту командировку, чтобы отдохнуть от бесконечной войны. От этого сочетания – запаха мужского пота, пороха и горелого человеческого мяса. Он ехал в этот город как на отдых. Надеясь, что хоть тут не придется ходить в туалет, прикидывая, откуда по тебе будут стрелять.

Казалось бы – все же странное место для отдыха. Но дело в том, что Джекоб в последнее время, возвращаясь в Америку, ловил себя на мысли, что в родной стране он жить просто не может. Скучно ему было в Америке. Вот и получалось, что он выбрал поездку, которую его коллеги рассматривали как большое и серьезное приключение.

А потому Джекоб охотно уступил бы честь первым вступить в город любому другому работнику прессы. Но только вот, как выяснилось, из всех акул пера и телекамеры он был единственным, кто имел опыт прыжков с парашютом. Да и вообще. Военных корреспондентов среди аккредитованной при пресс-службе корпуса медиапублики, кроме него, вообще не нашлось. Все какая-то шелупонь, чуть ли не из светской хроники. Оно и понятно – это не горячая точка, сюда послали кого попроще. И посговорчивей. Потому что военные журналисты цену себе знают – и берут за свои услуги дорого.

– Сэр газетчик, как, все тихо? – раздался голос Риккардо.

К Джекобу, жизнерадостно улыбаясь, подошел парень-латинос. Это был молодой солдат, приданный Джекобу в качестве то ли ординарца, то ли охранника. (Хотя в ординарцах Джекоб не особо нуждался, а в качестве охраны этот салага представлялся величиной близкой к нулю.)

Риккардо был веселым парнем, любителем поболтать и побегать за девицами. Газет он не читал из принципа, будучи твердо уверен, что «там одно вранье», по телевизору смотрел лишь спорт и МTV. Но тем не менее журналистов парень сильно уважал – как любой средний латинос из бедных кварталов уважает удачливых проходимцев, устроившихся так, чтобы не работать и деньги получать. А именно так он и расценивал работников прессы.

– А что может быть тут громкого? Это что тебе, высадка в Нормандии?[1] – лениво бросил Джекоб, прикуривая сигарету.

– Верно, – согласился Риккардо, хотя вряд ли знал, что же там, в Нормандии, случилось и где она вообще находится.

Помолчав, ординарец спросил:

– Слышь, газетчик, правду ребята говорили, что этот город еще ни разу не был взят врагом?

– Риккардо, попридержи язык, если не хочешь иметь лишней головной боли и слушать поучения военного психолога. Вбей себе в башку раз и навсегда: мы пришли сюда не как враги, а как друзья. Наша задача – навести порядок и помочь русским создать в Петербурге нормальное демократическое управление.

Эту тираду Джекоб произнес скучным казенным тоном – то есть так, как ее вдалбливали солдатам. Надо сказать, что во время подготовки операции пропагандисты не жалели времени и сил. О мирном характере предстоящей миссии не талдычили разве что кофеварки. Непонятно было только – с чего бы такие усилия? Ведь так оно в самом деле и было! Петербург – это не Узбекистан и не Иран, где пришлось свергать существовавшую там власть. В этом городе – как, впрочем, и во всей России – власти, по большому счету, уже никакой не было. Да и России не было. С ней случилось примерно то же самое, что за пять лет до этого с Украиной. После скандала, разразившегося на последних внеочередных президентских выборах, начались выступления оппозиции. Но все-таки выборы решили переиграть. Вышло еще хуже. Протестовать стали уже другие. Одни регионы признали результаты выборов, другие – нет. Далее – регионы стали шантажировать центр, выдвигая свои требования… В общем, доигрались. В итоге страна развалилась на кусочки, в каждом из которых сидели свои мелкие начальники, начальнички и полевые командиры. А в Петербурге не было даже этого. Почти год город находился в состоянии полной анархии. Разве может один из знаменитейших городов мира и дальше находиться в таком вот состоянии? Правильно – никак не может. Тем более что поблизости имелась атомная станция, да и много чего разного другого было вокруг – не менее веселого.

Были и еще кое-какие обстоятельства, подвигнувшие начальство на операцию… В самом деле, если кто-то бросил хорошую вещь и она валяется бесхозной, то почему бы ее не поднять, не взять и не поделить? Желающих принять участие в этом хватало и в Штатах, и в Европе. И уж в любом случае назвать ограниченный миротворческий контингент НАТО захватчиками язык не поворачивался.

– Что ж, оно и лучше, если мы приходим сюда как друзья, – сверкнул зубами Риккардо. – Значит, воевать не придется. А то мне, честно говоря, неуютно становится, даже когда на стрельбище стреляют…

Парень явно не был создан для армии, а уже тем более – для воюющей армии. Он терпеть не мог дисциплину, как, впрочем, и работу вообще. Завербовался в солдаты Риккардо по очень простой причине – ему сделали предложение, от которого сложно отказаться. Дело в том, что ординарец Джекоба, как и большинство его товарищей по мексиканскому кварталу Нью-Мексико, из всех преподававшихся в школе наук лучше всего усвоил высокое искусство торговли марихуаной, которую в обилии привозили контрабандисты из-за недалекой мексиканской границы. Разумеется, в конце концов попался. Вот ему копы и предложили: либо надевай погоны, либо иди в тюрьму. Он выбрал погоны.

Таких, как Риккардо, в корпусе было до фига и больше. Но где взять других? Несмотря на очередное повышение платы и на вновь увеличенные льготы отслужившим солдатам, на чудовищные деньги, отданные правительством Голливуду для выпечки фильмов, пропагандирующих армию, нормальные законопослушные американцы все меньше и меньше желали служить. Никто не хотел втягиваться в армейскую муштру. К тому же молодые ребята, даже из отфильтрованных и загримированных, как топ-модель, телевизионных сообщений из горячих точек, поняли – в армии иногда убивают. Уговоры пропагандистов, с цифрами в руках доказывающих, что в большом городе вероятность погибнуть под машиной или от пули обдолбанного героином психа куда больше, нежели сложить кости в армии, как-то не слишком действовали. Еще хуже дело обстояло с союзничками. Они вообще уклонялись, как могли. (Правда, на этот раз дело обстояло получше – все-таки Петербург, а не Ташкент или Тегеран, но тем не менее.) Горячие точки все множились и множились, солдат требовалось все больше и больше.

Вот и приходилось набирать в армию черт знает кого. Как пошутил один коллега Джекоба, Америка вернулась к тому, с чего начинала. Дело в том, что до Гражданской войны[2] армейская служба была в Штатах абсолютно непрестижна. Солдат по социальному статусу находился чуть выше бродяги. К ним в народе относились как к придуркам и дармоедам[3]. А потому в армии служили только те, кого в другие места не брали. Похоже, дело в последние годы шло именно к этому.

Впрочем, латинос был вполне нормальным парнем, без уголовных примочек. Ему, можно сказать, повезло. Парень попался достаточно быстро и не успел превратиться в законченного бандита, которого проще пристрелить, нежели заставить заниматься нормальной работой, который в любом случае закончит пулей в черепе. А так, глядишь, отслужит положенный по контракту срок – и займется чем-нибудь более общественно полезным, нежели торговля травкой.

Риккардо снова подал голос, долго молчать он просто-напросто не умел:

– Сэр газетчик, а еще ребята говорят, что вы сами русский… Это правда?

Джекоб усмехнулся. Вот она, армия – все-то про тебя всё знают. А ведь у его гражданских знакомых и коллег и мысли такой не возникало. Удивлялись обычно другому – с чего бы это добропорядочный бостонский еврей, окончивший Гарвард, мотается из одной горячей точки в другую? Нет, Джекоб не скрывал своего происхождения. Просто не любил о нем упоминать. Он полагал – раз ты живешь в Америке, то надо быть американцем…

– Да как тебе сказать, Риккардо? – ответил он. – Можно сказать, что русский. В какой-то мере. Я даже родился именно в этом городе. Но только меня увезли отсюда в США в возрасте пяти лет. Так что о России я ничего не помню.

– Так я вообще родился в Америке и про Боливию, откуда мои родители приехали, ничего не знаю. Даже не очень представляю, где эта самая Боливия находится. Но русский-то вы хотя бы знаете?

– Да уж знаю…

А как же было ему не знать этот язык? За океан мама вывезла Джекоба в девяносто восьмом году, когда в России случился очередной финансовый катаклизм, окончательно похоронивший надежды, что в этой стране можно наладить нормальную жизнь. На счастье, мамочке, как раз разбежавшейся с очередным мужем, подвернулся под руку пожилой богатый коммерсант из Штатов. Овдовев, он приехал искать новую жену в страну, из которой когда-то, еще при коммунистах, двинул в США. Его-то родительница Джекоба и использовала в качестве средства передвижения до Бостона и получения «грин-карты». Коммерсант, впрочем, возле мамочки не задержался – такой уж загадочной дамой была Ирина Михайловна. Но того, что в панике бросил американский отчим при бегстве, маме Джекоба хватило надолго. Но дело не в этом. Ирине Михайловне очень понравились Соединенные Штаты, если не считать одной, но существенной детали. Американцы, сволочи такие, говорили исключительно на английском. А этого языка мама Джекоба освоить так и не сумела до самой смерти. Правда, не особенно и пыталась. Так что дома говорили только на русском и общались в основном с соотечественниками, которых в Бостоне было как собак нерезаных. Впрочем, про страну, из которой они убыли, Ирина Михайловна говорить не любила. В итоге о городе, где Джекоб сейчас оказался, он знал примерно столько же, сколько средний журналист, не специализирующийся по данной теме. То есть почти ничего. Точнее, кое-какие материалы он в Интернете, конечно, почитал и теперь Петра Великого и Екатерину Великую уже не путал. Но не более того.

– Шеф, пока время есть, может, объясните – что тут все-таки произошло? А то я ни фига не врубаюсь. Что-то типа революции?

– Да как тебе объяснить? Ну, в общем, да. В чем-то похоже на революцию. Народ вышел на улицы, протестуя против недемократичности выборов.

Джекоб не стал уточнять, что президентом России стал известный национал-патриот, который без всякой симпатии отзывался о США, зато очень хотел дружить с Уго Чавесом и прочими подобными персонажами. Конечно же, возмущенная общественность вышла на борьбу за демократические свободы. И США тут были ни при чем… Джекоб не вчера родился и не первый день работал в прессе, а потому прекрасно понимал, как такие дела делаются. Он был отнюдь не идиотом и к тому же – профессиональным журналистом. Поэтому в «демократические ценности» и прочую муть он, понятное дело, не верил. Как и большинство его коллег, у которых есть мозги, Джекоб был нормальным циником, полагавшим, что мир каков уж он есть, таков он и есть. И ничего тут не поделаешь.

– Так вот, люди на улицах требовали признать главой страны главного конкурента. Который был за демократию. Так бывало во многих странах. И всюду все проходило нормально. Но потом началось что-то непонятное. Ситуация пошла вразнос. Одни города признали избранного президента, другие – его конкурента. Многие части России объявили о самостоятельности… Потом случился еще один переворот… Ну и так далее. Бардак продолжался несколько лет. В итоге – полный хаос. Люди стали разбегаться. В общем, России больше нет. А этот город вообще стоит почти пустой, без всякой власти. Вот миротворческие силы НАТО и решили помочь навести порядок.

– Не нравится мне тут, – снова подал голос Риккардо, оглядев низкое, свинцовое, набухшее дождем небо, в котором кружились тоскливо кричащие чайки, унылое летное поле и виднеющиеся вдали грязно-синие холмы, нависшие над плоской равниной. – Что-то неприветливо нас встречает эта земля…

…Никто так и не смог объяснить, что произошло. Думается, аналитикам в штабе тоже придется поломать головы. Потому что… Потому что такого не может быть никогда! Но тем не менее это произошло. Как говорится, факты налицо.

Итак, первый транспортный самолет тихо и мирно заходил на посадочную полосу. Джекоб настроил камеру, готовясь вести прямой репортаж. И вот тут-то все пошло как-то вкривь и вкось.

Для начала куда-то ушла связь. Ушла и ничего не сказала. Джекоб судорожно склонился над аппаратурой, пытаясь понять, что стряслось, и тут услышал исполненный ужаса крик Риккардо. Он поднял глаза – и ему захотелось присоединиться к своему ординарцу. Самолет уже коснулся колесами земли – и пер по полосе. А на самой ее середине торчал ободранный, усеянный пятнами ржавчины гусеничный механизм непонятного назначения. Размышлять, откуда он тут взялся, времени не было – самолет шпарил прямо на него. Несколько секунд, которые показались часами, все, кто находился на аэродроме, оцепенев, наблюдали приближение неизбежного. И вот оно! Раздался мерзкий звук рвущегося железа – и над самолетом, точнее, над той грудой осколков, которая только что была самолетом, взмыло багровое пламя. В следующую секунду Джекоб осознал, что держит камеру, нацелив ее на место катастрофы. Связь появилась! Работал не он, работал корреспондент, профессиональные навыки оказались сильнее всех остальных чувств и побуждений. И вот теперь он запускал в прямом эфире отчет о происходящем. (Как потом выяснилось, на телевидении режиссер[4] успел прекратить трансляцию. А вот с Интернетом вышла промашка. Про него просто забыли. Так что картинка катастрофы пошла на весь мир в режиме on-line. Потом ее, правда, удалили, но то, что попало в Сеть, уже не пропадет.)

…К горящей машине бежали солдаты – что было, в общем-то, совершенно бессмысленным делом. Самолет горел на удивление мощно. Так что оказать хоть какую-то помощь не представлялось возможным. Добежав, солдаты начинали метаться вокруг, оглашая окрестности проклятиями. Никто из десантников понятия не имел, что нужно делать. А потому, как это всегда бывает в таких случаях, все много бегали, суетились и орали. И добегались. В самолете что-то рвануло, во все стороны полетели горящие ошметки, увеличив число жертв еще на десяток человек. Только тогда до солдат дошло, что надо не суетиться попусту, а отбежать подальше и залечь.

В конце концов огонь унялся, оставив на месте самолета груду обгорелых обломков. Солдаты стали приходить в себя и подниматься. Очухавшиеся офицеры бросились организовывать полезную деятельность. Надо ж было понять, откуда взялась эта гусеничная сволочь. Рассыпавшись цепью, солдаты стали прочесывать окрестности взлетной полосы.

– Шеф, глядите, кого-то поймали, – дернул Джекоба за рукав Риккардо.

В самом деле, двое десантников волокли откуда-то гражданского, судя по всему – местного. Это был плюгавый мужик, чья небритая рожа свидетельствовала о том, что он давно забыл, когда был трезвым. Об этом же говорил и мощный спиртовой запах, да такой, что чуть ли не на десять метров вокруг комары падали замертво. На мужике был комбинезон неопределенного цвета, покрытый многочисленными масляными пятнами, и какие-то мерзопакостного вида сапоги. Ширинка комбинезона была расстегнута. Судя по тому, что глаза у мужика были как у мороженой рыбы, пленник плохо понимал, в какой точке времени и пространства он находится.

К группе уже подбежал майор О’Нил. Растерянно потоптавшись возле мужика, он отчаянно замахал Джекобу. Ну да, как всегда, в армии царил полный бардак. В передовом отряде не нашлось никого, кто знал бы русский язык, потому что переводчик из разведчиков вчера был искусан в Таллине собакой и по этой причине залег в госпиталь. А найти замену никому в голову не пришло.

– Откуда он? – спросил Джекоб офицера.

– Там, дальше, имеется какая-то канава. Черт его знает, откуда на аэродроме канава, но вот имеется. Вот он и стоял в этой канаве, отливал. Да выключи ты эту гребаную камеру! Лучше спроси – кто он и откуда.

Джекоб задал вопрос. Потом повторил. Мужик тупо глазел на него – и в его взгляде было столько же мысли, сколько жизни на Марсе. Журналист задал вопрос в третий и в четвертый раз, сформулировав его иначе – с помощью слов и выражений, всплывших откуда-то из подсознания. Откуда-то он понял, что спрашивать нужно именно так и именно такими словами… Это возымело действие.

– А чо… А я ничо…

– Так откуда ты взялся, сука позорная?

– Да это… Хотел вот отлить в канаве… А на тракторе ведь в канаву не въедешь… Вот я и пошел отливать.

– Так ты откуда?

– Ну, выпил я. Да, выпил. А что, нельзя? И пошел отливать. На тракторе-то, говорю, в канаву не въедешь…

Джекоб не был специалистом по ведению допросов. Но уж интервью-то он брать умел. И не у таких брали. Поэтому он решил зайти с другой стороны:

– А ты кто?

– Я? Вася…

– Так откуда ты, Вася? Где живешь? Кем работаешь?

– Да я ничо… Хотел, говорю, отлить…

– Ты откуда?

– Я – Вася…

…После того как допрос пошел на пятый круг, у майора сдали нервы. Он, выдав жуткое ирландское проклятие, выхватил пистолет и разрядил в пленного всю обойму. Тот обмяк и повис на руках конвоиров.

Пару минут майор тупо глядел на покойника, потом до него стало доходить, что он сделал что-то не то… Дело не в том, что он пристрелил этого придурка. Офицер бывал в горячих точках и приобрел соответствующие привычки. А там чаще всего поступают подобным образом. Беда была в другом – этот тип, возможно, понадобился бы разведке. А что самое страшное – рядом оказался журналист, которому о таких эксцессах лучше бы не знать.

О’Нил беспомощно огляделся.

– Все в порядке. Он оказывал сопротивление и пытался бежать, – успокоил его Джекоб. – Я готов это подтвердить.

– Мы тоже подтвердим, – отозвались десантники, притащившие мужика.

– Черт побери, не знаю, что на меня нашло, – пробормотал майор и вытер лоб рукавом. – Но откуда все-таки взялся чертов трактор?

Пока десантники готовили вторую полосу, майор вместе с Джекобом пытались разобраться с этой загадкой. Результат был нулевым. Следы гусениц упирались в бетонную дорогу – и дальше ничего понять было нельзя. Но самое-то главное – откуда эта сволочь появилась? На милю во все стороны простиралось совершенно открытое пространство. Аэродром, как ему и положено, был обнесен бетонным периметром. Журналист с майором проехали вдоль него – периметр был цел. Что касается въездов на территорию аэропорта – так они все находились под контролем. В ближайших зданиях – в аэровокзале, в диспетчерской башне, возле ангаров – тоже часовые. Тем более что те же ангары и другие служебные помещения тщательно проверили до приземления самолета. Никакого механизма там не обнаружили.

Но все-таки главная загадка заключалась в том, что на поле было довольно много солдат, которые вообще ничего не делали – а следовательно, пялились на садившийся самолет. Не могли же они ничего не заметить! Джекоб упорно опрашивал солдат, выясняя, видел ли кто-нибудь, по крайней мере, как трактор выехал на полосу. Нет, все в этот момент смотрели куда-то в другую сторону. Отвернулись на миг. Вот и сам журналист возился с аппаратурой. Кто-то чихнул, кто-то еще почему-то отвернулся.

– Не нравится мне все это, босс. Очень не нравится, – подвел итог Риккардо.

Город собачьих глаз

«Нынешний Санкт-Петербург представляет странное и необычное зрелище – словно декорация к фантастическому фильму. Города не коснулись ни военные действия, ни сколько бы то ни было серьезные гражданские столкновения. Внешне Санкт-Петербург практически цел, если не считать нескольких десятков зданий, пострадавших от прокатившихся в середине прошлого года погромов выходцев из Кавказа. Конечно, при более внимательном рассмотрении можно увидеть разбитые витрины, разграбленные магазины и прочие свидетельства деятельности вандалов. Но, тем не менее, вступая в город, в котором почти год не было никакой власти, мы ожидали увидеть куда худшую картину. Город производит впечатление не разрушенного, а именно поспешно брошенного.

То есть он в значительной степени пуст. Точно неизвестно, сколько осталось в нем жителей, но по очень приблизительным и малодостоверным оценкам – не более двухсот тысяч человек. Огромные, имеющие неземной вид районы, так называемые novostroyki, стоят совершенно заброшенные. Можно проехать много миль по прямым бесконечным проспектам и не увидеть ни одной живой души, за исключением стай одичавших собак и обнаглевших крыс. По слухам, здесь обитают только разнообразные маргинальные элементы.

Оставшееся население ютится в исторической части города – но даже она настолько велика, что это небольшое число людей совершенно в ней теряется. Однако некоторые места выглядят на удивление оживленно. Дело в том, что люди обитают вдоль многочисленных местных рек, поскольку водопровод не работает, и жмутся друг к другу из соображений безопасности. Нет в городе и электричества – за исключением отдельных домов, жители которых сумели приспособить различные механизмы в качестве генераторов.

Трудно понять, чем жители добывают себе пропитание, откуда они берут горючее для тех же генераторов. По моим сведениям, до сих пор продолжается разграбление стратегических запасов продовольствия, склады которого существуют в городских подземельях. Кроме того, продолжают действовать кое-какие мастерские, их продукцией горожане торгуют с обитателями окрестных деревень. Парадоксально, но существует и какая-то торговля – не только уличная, но даже и мелкие лавки. Главной же проблемой горожан является не недостаток продовольствия, а многочисленные преступные группировки. Горожане сумели сорганизваться и в местах компактного проживания создать нечто вроде комитетов самообороны наших пионеров[5]. Это помогает защищаться от мелких хулиганов и мародеров. Однако против более серьезных группировок они ничего предпринять не в состоянии. Вообще, поразительная смекалка жителей Петербурга в делах личного выживания сочетается у них с полной общественной пассивностью.

За год безвластия не предпринималось серьезных попыток организовать самоуправление хотя бы на уровне отдельных районов. Точнее, как мне сообщили, несколько раз возникали некие комитеты, как правило, сильно политизированные, неокоммунистического или национал-патриотического толка, претендовавшие на статус городского руководства. Но эти структуры не пользовались у населения ни малейшим авторитетом и ничего не сумели предложить, кроме патетических призывов. Примечательно, что бандиты так и остались россыпью мелких группировок. Они активно занимались и занимаются грабежами, но не делали попыток поставить город под контроль. Крупных организованных преступных сообществ в городе не замечено…»

Джекоб взглянул на часы, сохранил файл и выключил ноутбук. Пора. Через полчаса должна была состояться встреча командующего ограниченным контингентом войск ООН генерала Адамса с демократической общественностью города.

Прибывшие войска были размещены в центре города с таким расчетом, чтобы держать его под контролем. То есть зона контроля ограничивалась Обводным каналом плюс Васильевский остров и Петроградская сторона. Кое-какие посты расставлены вдоль Московского проспекта и далее – в сторону аэропорта. Чтобы остальные районы брать под контроль, попросту не хватало людей. Да и смысла в этом пока не было. Зачем патрулировать огромные, совершенно пустые пространства? Конечно, со временем, когда дойдет дело до восстановления ТЭЦ, все будет иначе. Но это задачи не сегодняшнего дня.

Штаб, пресс-центр и прочие службы управления располагались в Смольном. Место оказалось чрезвычайно удобным. В подвалах обнаружили автономную систему жизнеобеспечения, изрядный запас топлива к дизельным движкам, которого хватит как минимум на пару лет, и даже огромные запасы продовольствия и спиртного в глубоких подземных бункерах.

Все это сохранилось еще со времен коммунистов, вожди которых, опасаясь ядерной войны, приложили определенные усилия, чтобы остаться среди выживших. Кроме того, Смольный был почти не затронут прокатившейся по городу прошлой осенью волной грабежей. Как только последний губернатор Петербурга убежал на свою виллу в Испании, в Смольном укрепились работники охраны здания, точнее, те из них, кто в свою очередь не успел уехать, – и присоединившиеся к ним работники милиции. Они были хорошо вооружены и организованы, а потому играючи отбивали любые попытки отторгнуть у них завидное место обитания. Так что теперь эти ребята передали американцам здание во вполне удовлетворительном состоянии, выговорив взамен гарантию трудоустройства при новой администрации. Находясь внутри Смольного, трудно было поверить, что за окнами – брошенный город. Тут было электричество, водопровод – даже красные ковры в коридорах уцелели.

А с этими самыми охранниками и милиционерами вышло забавно. На работу их, конечно, не просто взяли, а, можно сказать, затащили и не отпускали. Хотя бы потому, что генерал Адамс более всего был заинтересован в сотрудничестве с местным населением. Собственно говоря, именно на этом-то и строилась политика миротворческого контингента. Целью было как можно быстрее «наладить нормальную работу органов самоуправления, состоящих из представителей здоровых демократических сил», как говорилось в одном из служебных документов. Только сразу все пошло наперекосяк.

Загвоздка была именно с этими самыми органами самоуправления. Нет, за те три дня, которые американские войска находились в городе, не было замечено ни одного факта сопротивления или хотя бы проявления враждебности. Наоборот, люди встречали американских солдат вполне доброжелательно.

«Сами не смогли навести порядок – так хоть вы наведите!» – таких высказываний Джекоб и другие журналисты слышали немало. И вряд ли люди говорили неискренне. Жить в условиях полной разрухи при нравах Дикого Запада – не самое большое удовольствие. Тем более что местные жители – это все-таки не арабы, здесь привыкли к благам цивилизации. Хотя бы к таким, как электричество, водопровод, телевидение и мобильная связь.

Словом, население вроде бы положительно принимало новую власть. Но… что-то было не так. В любой стране, в которую входили с миротворческой миссией силы НАТО, всегда находились какие-то структуры, готовые помогать новой власти. Да, иногда это были откровенные бандюги. Точнее, чаще всего это были бандюги. Но все-таки. А тут не нашлось никого! Все известные политические лидеры давным-давно слиняли кто в Европу, кто в США. Равно как и сотрудники многочисленных западных фондов и активисты демократических организаций, в которые было всажено множество денег. Расползлись по белу свету и все крупные чиновники – у каждого оказался счет в швейцарском банке и домик где-нибудь на испанском побережье. Даже те самые парни, отсидевшиеся в Смольном, не рвались на командные высоты. Мялись, как девочки, которых первый раз склоняют к интимной близости, и бормотали: мы где-нибудь в уголке, на рядовой работе, а командовать, нет, мы не готовы… Генерал Адамс был согласен сотрудничать даже с коммунистами и национал-патриотами. Черт с ними, лишь бы работали. Но ведь и этих не было. Те, кто пытался что-то там провозглашать до прихода американцев, растворились без следа. По слухам, сумели все-таки что-то украсть – и тоже исчезли из города.

Конечно, можно было бы выписать кого-нибудь из многочисленных русских демократов, сидевших в Америке. Из тех, кто в свое время, не жалея сил, обличал режим, а потом поспешно двинул за границу. Но те господа как-то тоже не особенно рвались на историческую родину. А если точнее – отмахивались обеими руками от подобных предложений, да так, что ветер поднимался. К тому же горький опыт среднеазиатских стран показал: продвижение «людей из обоза» чревато многочисленными неприятностями в дальнейшем. Потому-то, как было известно Джекобу, генерал Адамс и получил в верхах строжайшее указание – опираться на местные силы.

Нельзя, впрочем, сказать, что не имелось никого, кто хотел бы принять участие в деятельности новой администрации. Люди, желающие сотрудничать, пришли чуть ли не в первые часы появления в городе ограниченного контингента. Только вот трудно было разобраться – кто кого представляет и кто на что способен. Потому что многие из них смотрелись как обыкновенные жулики, другие – как сумасшедшие. В общем, всех записывали и приглашали на встречу, которая и должна была сейчас начаться. К тому же в развернутой походно-полевой типографии отпечатали множество листовок с приглашением на встречу. Их клеили на стены и разбрасывали на местных «рынках». Об этом же два дня подряд твердили разъезжавшие по городу джипы, снабженные звуковыми установками. И вот как раз теперь пришла пора смотреть, что же из этого всего получилось.

…Из дождливой хмари к Смольному тянулись люди – поодиночке и небольшими группами. Кое-кто прибывал на велосипедах – на обычных и на странных конструкциях на трех и даже на четырех колесах; порой – снабженных кузовами и даже чем-то напоминающим фургоны. Такие Джекоб уже видел в городе, успев поразиться технической сообразительности жителей, способных, кажется, собрать механизм из чего угодно. Но большинство все-таки двигало на своих двоих.

Публика производила странное впечатление. В большинстве это были невзрачные, очень плохо одетые люди, которые, едва миновав ворота, начинали просительно улыбаться и заискивающе смотреть на стоящих у ворот и дверей часовых. У всех на лицах светились жадным огнем тоскливые собачьи глаза, которыми визитеры озирали окрестности в поисках того, кто кинет им подачку. Друг на друга пришедшие бросали нехорошие взгляды. Наблюдая за этой публикой, Джекоб подумал, что чем-то это похоже на сцены, происходящие в Голливуде, когда какая-нибудь студия объявляет кастинг для массовки, и к воротам косяками идут бесчисленные молодые девицы, жаждущие выбиться в кинозвезды. Так вот, они глядят друг на друга с такой же ненавистью – каждая видит в других соперниц, которых готова съесть без соли. И так же все они готовы по первому движению пальца лечь под любого киношника, лишь бы он пообещал протекцию.

Только тут не калифорнийское солнце, а мутное северное небо – и вместо сексапильных блондинок и брюнеток по лестницам поднимаются плохо одетые и еще хуже выбритые суетливые мужчины средних лет, пачкая лестницы уличной грязью. При входе каждому давали по пачке сигарет, и эти ребята хватали сигареты так, будто им вручали по пачке долларов. И дело было не в том, что в городе было плохо с куревом. Конечно, с куревом было неважно (хотя на толкучках имелись как сигареты, так и сигаретный табак россыпью, но дорого). Но тут было другое. Пришедшие хватали эту пачку как пропуск в рай.

Вскоре помещения, примыкающие к залу, были забиты толпой. В воздухе повис затхлый запах мокрой одежды, слышалась ругань, на которую не скупились собравшиеся. Атмосфера была прямо-таки пропитана взаимной ненавистью.

– А! И ты сюда приперся! А вот я помню твою статью, в которой ты последними словами поносил бомбардировку Югославии!

– Ничего я не поносил! Я только выражал сомнение в эффективности этой меры. Я утверждал, что надо действовать решительнее. А вот ты в две тысячи пятом ездил в Киев и работал на Януковича!

– А ты заявлял в интервью, что Березовскому самое место в тюрьме!

– А кто Южную Осетию и Абхазию поддерживал? Скажешь, не ты? Продался за абхазские мандарины! И ты-то будешь себя называть либералом?.. Ты ж просто русский фашист!

В другом углу шел и вовсе непонятный базар насчет каких-то грантов, которые исчезли в неизвестном направлении. Собственно, споры о том, кто у кого и сколько украл, слышались чаще всего. Слово «доллар» все произносили с придыханием. Было понятно, что именно он является главным предметом их любви.

Хуже всего приходилось девушкам из отдела пропаганды, которые регистрировали новоприбывших. Считалось, что они знают русский, но знали они его довольно паршиво. С другой стороны, что ведь от них требовалось? Протянуть человеку анкету, в которой он должен был указать свое имя, кого он представляет (если кого-то представляет) и чем может быть полезен. Ага! Как бы не так! Все оказалось далеко не так просто. Чуть ли не каждый подходивший к стойке наваливался на нее грудью и начинал хриплым шепотом рассказывать о своих заслугах на ниве борьбы за демократию, не забывая полить грязью оппонентов… Несколько раз этот «оппонент» с жутким криком вываливался из толпы и бросался с опровержениями. Иногда спорившие сцеплялись – да так, что дюжие солдаты морской пехоты, следившие за порядком, с трудом могли расцепить драчунов.

* * *

Наконец всех пригласили в зал. Собравшаяся общественность ринулась толпой, пихая друг друга, спеша занять места поближе. Генерал Адамс, выйдя на трибуну, оглядел сборище, и было заметно, что он находится в некотором смятении, ему вообще-то не свойственном. Видимо, демократическую общественность он представлял себе как-то не так. Тем более собравшиеся встретили его бурными аплодисментами, переходящими в овацию. Генерал Адамс был все-таки военным, а не звездой шоу-бизнеса, поэтому он слегка обалдел.

В итоге речь, которую всю ночь готовила для него пресс-служба, генерал изрядно скомкал, ограничившись общими местами о том, что силы НАТО пришли в качестве друзей, что нужно наладить конструктивное сотрудничество…

– Санкт-Петербург, безусловно, является частью Европы и жемчужиной культуры. Я убежден, что у этого города большое будущее. Мы приложим все силы для восстановления в нем нормальной жизни. И я надеюсь, что с вашей помощью – не пройдет и нескольких лет – Санкт-Петербург станет грандиозным городом-музеем, таким же, каким теперь является Венеция, и в него так же потянутся туристы со всего света. Наша общая задача – способствовать тому, чтобы ваш прекрасный город как можно скорее влился в цивилизованный мир, – закончил генерал свою речь.

Зал снова разразился шквалом аплодисментов. Причем энтузиазм был такой, что Джекоб решил – сейчас генерала начнут рвать на сувениры, как это случается на концертах эстрадных звезд. Однако не все оказалось так просто. Под гром оваций несколько человек попытались прорваться к стоявшему возле трибуны микрофону, предназначенному для желающих сказать ответное слово. Хорошо еще, что около него несли дежурство два морпеха. Они после небольшой свалки пропустили одного – весьма потасканного мужчину с весьма благородной внешностью.

– Многоуважаемый генерал Адамс! Позвольте от имени питерской творческой интеллигенции выразить глубокий восторг от того, что вы и ваши солдаты наконец здесь. Много веков длилось противостояние азиатской варварской России и цивилизованного западного мира. И вот теперь Россия, величайшая ошибка истории, прекратила свое существование, ее неискоренимые имперские амбиции больше не угрожают свободному миру. Но наш город никогда не считал себя Россией. Мы всегда были уверены, что являемся частью Европы. И вот наконец точка поставлена! Мы решительно отворачиваемся от этой азиатской страны и поворачиваемся лицом к западной цивилизации. Под защитой дружественных войск НАТО мы приложим все усилия, чтобы оправдать возложенную на нас задачу…

Говорил этот тип долго. Джекоб довольно скоро потерял нить. Было в словах оратора что-то об «успешном преодолении великорусского шовинизма», об «общечеловеческих ценностях» и что-то про Сталина. Но главное, на что постоянно упирал говорящий, это на «необходимость создания условий для работы питерской творческой интеллигенции». Вокруг этих самых условий он кружил, как кот вокруг сметаны.

Джекоб пробрался в угол зала, где скучала одна из специалисток отдела пропаганды, изучавшая в свое время славистику.

– Анни, а что такое «творческая интеллигенция»?

– Ой, Джекоб, я не знаю. Мне кажется, это какое-то сексуальное меньшинство.

К микрофону рвались еще какие-то ораторы. В общих чертах они повторяли то же, что сказал первый. Из новых тем добавились повторяемые, как мантры, призывы к «борьбе с русским фашизмом». Джекоба это удивило. Он всегда полагал, что, для того чтобы с чем-то бороться, нужно иметь то, с чем ты борешься. А вот с этим было как-то не очень. Да, насколько он знал, прошлой осенью в городе произошли погромы, под которые угодили, как это тут принято было говорить, «лица кавказской национальности». Но ему удалось найти одного из очевидцев. Тот утверждал, что погромщикам, вообще-то, было глубоко наплевать, кого громить. По словам этого человека, главной причиной было то, что кавказцы владели магазинами, в которых продавалось спиртное. Так что воевать с инородцами было очень даже сподручно. Да и в любом случае погромами в этом безумном мире уже никого не удивишь. В демократических Америке и Европе иммигранты устраивали празднички куда повеселее. Да и антиглобалисты от них не отставали[6]. Но это все же было не вчера. Нынче же в городе не наблюдалось никаких политических организаций. Тем более экстремистского толка. А послушать этих господ – складывалось впечатление, что прямо за окнами маршируют многотысячные колонны штурмовиков, готовясь захватить Смольный и поднять над ним флаг со свастикой. Или какой там символ у русских фашистов?

Когда эту околесицу понес пятый оратор, у Джекоба мелькнуло циничное предположение. Он заподозрил, что все эти люди только тем и занимались, что с этими самыми фашистами боролись. Причем, судя по лексике и по облику ораторов, всю жизнь они вели бой с тенью. Но даже если этого самого фашизма и не было – неважно. Джекоб все-таки вырос среди евреев – и знал, что, скажем, антисемитизм при желании можно найти в чем угодно. Видимо, эти товарищи тоже что-то находили где-то – и тянули зеленые бумажки с американских налогоплательщиков.

– И сколько же всякой сволочи мы кормили… – будто бы прочитав его мысли, пробормотала Анни.

Количество желающих высказаться не убывало. Причем, поскольку трындеть в очередной раз одно и то же становилось бессмысленно, ораторы стали сворачивать на обличение предыдущих ораторов. Нет, не по существу дела. Все были за Америку и демократию. Но было важно указать, какие сволочи их оппоненты. Кое-кто из высказавшихся стал подпрыгивать на месте, явно намереваясь пойти на второй заход и дать достойный ответ.

Но генералу уже хватило. Он поспешил объявить обеденный перерыв.

Тут снова пришлось прибегнуть к помощи морпехов. Еды для гостей было заготовлено много. Всем бы хватило и еще осталось. Однако высокое собрание набросилось на пищу, как стадо оголодавших павианов. Джекоб бывал с миссиями гуманитарной помощи в глухих закоулках разных стран. Там, где люди по-настоящему голодали. Так вот, тамошние ребята вели себя куда приличнее. Хотя местные граждане, судя по их виду, отнюдь не умирали от недоедания. Творилось нечто невообразимое. Люди старались ухватить все подряд, что только было на фуршетных столах.

Впрочем, постепенно все утряслось. Собравшиеся набили не только желудки, но и карманы и портфели. За считаные минуты столы оказались подчищены так, что на них не осталось ровным счетом ничего. Затем началась вторая серия дурдома. Первоначально предполагалось, что дальше собравшихся начнут потихоньку пристраивать к делу.

Казалось бы, дело простое. Как объявила Анни, теперь желающие сотрудничать с новой администраций должны подойти к определенным людям и выразить желание заниматься тем или другим делом. Потом с ними побеседуют и найдут каждому место по способностям. Эти самые люди стояли тут же возле столиков, над которыми были вывешены таблички: «коммунальное хозяйство», «ремонт дорог», «охрана общественного порядка», «средства массовой информации» и все такое прочее.

Но здесь так не получилось. Толпа все клубилась вокруг опустевших столов, люди перемещались то туда, то сюда, сходились и расходились. Более всего это напоминало восточный базар, где все кричат в голос – и очень сложно разобраться, почему они так кричат. Только, в отличие от базара, тут ничего не покупали и не продавали. Тут просто кричали.

Внезапно толпу разрезала своим немаленьким бюстом Анни. Следом за ней двигалась рысью толпа русских, которые что-то на бегу ей внушали. Ловко вывернувшись, работница выскочила в коридор, промчалась по лестнице и скрылась в кабинете, охраняемом солдатом, скандалить с которым преследователи не рискнули. Туда же проник и Джекоб:

– Ну, что скажешь?

На лице Анни читалось отчаяние.

– Джекоб, это просто ужас! Ты думаешь, они хотят нам помогать? Как же! Они хотят, чтобы мы им помогали!

– Ну, так мы ведь затем и прибыли…

– Ты не понимаешь. – Анни обессиленно рухнула на стул. – Все эти люди кричат, что они элита, совесть народа и что-то такое еще. Ты вот можешь представить человека, который является совестью всех остальных? А эти кричат, что, дескать, только они понимают, что нужно народу. Хорошо, пусть так. Но проблема в том, что делать-то при этом они ровным счетом ничего не желают! Да и, если честно, не умеют. Они хотят «хранить культуру»!

– Так и прекрасно. Насколько я знаю, в этом городе множество музеев. Кто-то должен с ними разбираться, спасать то, что еще не разграбили.

– Да нет же! – воскликнула Анни со слезами в голосе. – Таких, кто всерьез готов этим заняться, – один-два человека. А остальные просто хотят «хранить культуру».

– Что-то я не понял.

– А я понимаю? Насколько я вообще разобралась, они полагают, что хранят ее одним фактом своего существования. А поэтому мы должны обеспечить, чтобы они безбедно жили. Ах да, есть еще политики. Эти говорят: наше движение будет вас поддерживать. Я им говорю: сейчас отведу вас к коменданту города, с ним решайте – пусть люди из вашего движения помогут с расчисткой хотя бы центральных улиц. А они: мы лучше предложим наши теоретические наработки. И тут же мне подсказывают другие – в его движении – пять человек… Я начинаю беседу с этими другими – и все повторяется по новой. Вон смотри. – Анни протянула Джекобу засаленную бумажку, на которой было нацарапано корявыми буквами: «План создания консультационного совета общественных организаций». – Вот таких бумажек у меня двадцать две штуки. Все они хотят консультировать. А кто будет работать?

Анни была крепкой женщиной, убежденной феминисткой, поэтому всегда и всюду пыталась доказать, что она ничем не хуже мужчин. Но общение с представителями местных демократических сил ее доконало. Она, как самая обычная женщина, уткнулась Джекобу в плечо и разрыдалась. А журналист с тоской подумал о том, что для успокоения оставшихся в Америке налогоплательщиков придется строчить материал об успешной встрече генерала с местными сторонниками. Джекоб стал смутно догадываться, почему с Россией случилось то, что с ней случилось…

Кончилось все, впрочем, не так уж грустно. Генерал Адамс в конце концов набрал некоторое количество нужных людей. По большей части это были бывшие чиновники, которые работали на разных мелких административных постах и хоть что-то умели. Подыскали какое-то количество бывших журналистов для издания местной газеты, радиотрансляции, а впоследствии – и местного телевидения. Людей, правда, все равно не хватало. Армейское начальство начало понимать, что придется воспользоваться помощью сектантов. Дело в том, что вместе с армией в Петербург каким-то образом проникли представители Свидетелей Иеговы, мунисты и прочая нечисть. Они сразу же предложили свои услуги в организации местного гражданского населения. Генерал Адамс отнесся к их предложениям более чем сдержанно. Ему не хотелось, чтобы «пришлые» захватывали тут все посты. А уж кто такие сектанты и какая у них хватка, он имел некоторое представление. Но, похоже, иного выхода просто не было.

Что же касается представителей местной демократической общественности, которых не удалось никуда запихать, о них тоже не забыли. Пока что всем сторонникам демократии назначили ежедневные пайки в размере армейского рациона. До тех пор пока в аналитическом отделе не придумают, что же с ними делать. Теперь же всех этих людей с собачьими глазами деликатно, но твердо выпроводили вон. Они медленно брели в свете прожекторов, освещающих площадь, поминутно останавливаясь, хватая друг друга за руки и продолжая бесконечные споры.

Хроника летающих балконов

Брошенный город похож на мертвый кулак.

М. Комиссаров

В свое время на Джекоба произвели большое впечатление висящие в нью-йоркском Метрополитен-музее картины Джорджо де Кирико[7]. Любимой темой художника было изображение загадочных безлюдных улиц под безрадостным небом. Те картины были фантазиями, порождением кошмаров талантливого, но не очень здорового на голову художника. Мог ли журналист предполагать, что окажется внутри этих картин? Длинные пустынные улицы, тусклые стекла домов и витрин, трава, пробивающаяся сквозь асфальт, – все это затягивало, как наркотический трип[8]. Квартал за кварталом – все те же, выровненные как по линейке петербургские дома, в которых никто не живет. Джекоб увлекся путешествиями по пустому городу. В этом было какое-то извращенное эстетство – как на картинах все тех же сюрреалистов. Благо для американца такие прогулки были практически безопасны. Местная уголовная публика не трогала военнослужащих (а Джекоб носил военную форму, только без знаков различия). Это вам не Фергана и не Тегеран, где отойти или отъехать в одиночку от военной базу более чем на километр означало гарантированно лишиться головы. В буквальном смысле.

И ведь, несмотря на свою заброшенность, Петербург был дьявольски красив! Да, пожалуй, затея превратить его в город-музей будет иметь успех. Хотя когда по его улицам начнут шляться толпы горластых туристов, а в домах угнездятся рестораны и магазины сувениров, будет уже не то. Джекобу никогда, к примеру, не нравилась Венеция, с которой сравнивал генерал Адамс будущее Петербурга. Город, существующий исключительно ради туристов, – в этом было что-то неестественное. Но иного выхода не было. Все лучше, чем он просто развалится.

Нельзя сказать, что людей на улицах совсем уж не было. Попадались. Но они смотрелись как тени – возникшие непонятно откуда и исчезающие невесть куда. И то сказать, люди в Санкт-Петербурге жили кучно – эдакими колониями. И в этих местах было даже довольно людно. Кое-где клубились своего рода торговые точки, нечто вроде небольших базаров или, точнее, барахолок. Как успел заметить Джекоб, здесь уже вовсю торговали новенькой формой миротворческих сил, армейскими консервами, сигаретами и виски. Этого добра миротворческие силы захватили с избытком, предполагая распределять среди населения. Судя по тому, что все эти предметы в обилии появились на рынке, представители демократической интеллигенции уже освоились на своих новых должностях.

Джип вывернул на площадь и миновал ряды небольших магазинов, носивших следы тяжелого и длительного погрома. Как уже знал Джекоб, прошлой осенью Сенная оказалась одним из центров так называемого кавказского бунта. Хотя на самом-то деле били именно выходцев с Кавказа. А как водится, и всех остальных, кто попался под горячую руку. Заодно разграбили магазины и подожгли стоявший на площади огромный торговый центр – модернистского вида здание из стекла и бетона. Теперь оно торчало обгорелой руиной. Кстати, как успел отметить журналист, от погромов по какой-то непонятной причине пострадали именно здания, возведенные в годы «рынка» и демократии. Уж чересчур они выделялись своим стеклом и бетоном из окружающего пейзажа. Многочисленные маленькие магазинчики, кучковавшиеся на площади, выглядели не лучше – их разносили долго и упорно. Как успел узнать Джекоб от кого-то из местных, которые очень любили делиться городскими легендами, Сенная площадь чуть ли не с момента основания города слыла нехорошим местом. Вечно тут что-нибудь случалось. Демократические власти пытались придать ей приличный вид, но дух места оказался сильнее. Это было похоже на правду. Столь впечатляющих следов беспорядков Джекоб больше нигде в городе не видел.

Тем не менее, несмотря на мрачный вид, площадь была довольно людной. Но это не была очередная толкучка, подобная многочисленным другим. Тут творились какие-то более таинственные и темные дела. Между обгоревшими каркасами павильонов мелькали разнообразные темные личности. В двух местах молодые парни и девицы, сбившись в кучки, горланили что-то под гитары. Похоже, тут торговали наркотиками.

Но торговали тут не только ими. Согласно слухам, в городе некие деятели продолжали скупать всякие ценности, включая антиквариат, казалось бы никому не нужный в городе, где население заботится исключительно о выживании. И вот тем не менее. Впрочем, сведения были недостоверны и противоречивы. Но, как удалось узнать из расспросов, у горожан существовали довольно прочные связи с финнами, которые ходили к городу на небольших катерах.

Кстати, с финнами вышло вообще очень интересно и совсем непонятно. Джекоб, до приезда в Петербург весьма смутно представлявший, где находится Финляндия, из журналистской добросовестности познакомился с географией и историей этой северной страны. И был поражен ее нынешней политикой. Ведь казалось бы, сейчас финнам самое время отхватить себе обратно те земли, которые у них в 1940 году оттягал СССР. Возражать никто не станет, потому как просто некому. Ближайшим местом в России, где была какая-то власть, являлась Тверская республика – там вроде бы правили коммунисты. Но финны отнюдь не спешили накладывать руку на свои бывшие владения. Они оставили в покое даже Выборг – Виппури, по которому со времен Второй мировой в финской прессе было пролито множество слез.

Год назад в Выборге образовалось какое-то независимое правительство, которое было явно нацелено на присоединение к Финляндии. Они даже флаг себе выдумали с большим крестом – как у всех Скандинавских стран. Но финны, скидывая этим деятелям какую-то заваль в обмен на лес, не торопились присоединять их к себе. То ли сочли, что так выгоднее, то ли, как подозревал Джекоб, финны стали по-настоящему цивилизованными европейцами, то есть слишком любили спокойную жизнь без проблем и потрясений. И связываться с территориями, на которых творится черт-те что, у них не было никакого желания. Так что между Петербургом и Финляндией имелась «черная дыра» в сто сорок километров. Сущий рай для авантюристов всех мастей. Одним словом, публика на площади, судя по всему, как раз занималась какими-то авантюрными делами.

Примечательно, что завсегдатаи Сенной не обращали никакого внимания на стоявший у неработающей станции метро патрульный джип. Двое солдат, топтавшихся возле машины, тоже никак не реагировали на происходящее. Все ведь было тихо.

Вообще за неделю пребывания ограниченного контингента в городе никаких признаков сопротивления отмечено не было. Если, конечно, не считать нескольких перестрелок с бандитами, которые не успели убраться с дороги. Но складывалось впечатление, что преступные группировки предпочитали, завидя патрули, сидеть тихо и не отсвечивать. Возможно, они полагали, что новая власть станет жить по принципу «мы вам не мешаем, вы нас не трогайте». Они еще не знали, что их ждет в ближайшем будущем. Так или иначе, журналисты, впрочем, как и солдаты, могли передвигаться по городу свободно. Хотя, видимо, не совсем. Что-то случилось неординарное. Не зря же его Речел вызвала… Она вроде вороны – летит на падаль.

Речел Стилл была коллегой Джекоба – одной из журналисток, аккредитованных при штабе. После окончания колледжа Речел, как и многие другие молодые дурочки, попыталась прославиться на ниве музыкальной журналистики. Дело на первый взгляд выглядело простым и верным. Еще бы, кому не хватало ума писать про поп-звезд?

Но вот только у Речел ничего хорошего из этой затеи не вышло. Писать про музыку – ума и в самом деле не надо, но именно потому данную профессию осаждает толпа претендентов, как в гипермаркете во время распродажи. Это военными журналистами становятся такие редкие психи, как Джекоб. А телевизионные музыкальные программы и соответствующие издания не знают отбоя от желающих что-нибудь им написать. Так что конкуренция там страшная.

Мало того, то ли Речел по жизни была слаба на передок, то ли решила сделать карьеру, прыгая по постелям ребят из музыкальной и околомузыкальной тусовки… в общем, жизнь она начала вести веселую. Да только в том мире такое воспринимают без радости – музыканты относятся к крутящимся вокруг девицам, жаждущим попасть к ним в постель, без особой симпатии, хотя, конечно, при случае и пользуются их услугами. Оно и понятно. Все эти звезды, звездочки и люди околозвездных скоплений – затраханы в прямом и переносном смысле. Так что журналистка, которая всех и каждого пытается затащить в постель, никакой любви не вызывает. Возможно, была бы она хорошеньким мальчиком… Впрочем, мальчиков там крутится не меньше. В общем, с музыкальной журналистикой у Речел ничего не вышло.

После облома с музыкой журналистку за каким-то чертом понесло в Россию. С тем же успехом она могла отправиться куда угодно – хоть в Африку, хоть в Антарктиду. И не в том беда, что она ну совершенно ничего и ни о чем не знала, а в том, что решительно не желала чему-то учиться. Конечно, иные бойкие журналисты вполне обходятся без каких-либо знаний – и ничего, работают. Но есть одно исключение – военная журналистика. Когда работаешь с военными, армию надо понимать. Если не хочешь довольствоваться жвачкой с пресс-конференций – а ради этого посылать корреспондента незачем, все есть в Интернете. Чтобы добывать эксклюзив, нужно иметь друзей в действующих частях, которые могут подкинуть тебе живую, настоящую информацию.

Увы, Речел так и не научилась разбираться в количестве звездочек на погонях – и слабо представляла разницу между лейтенантом и двухзвездочным генералом. Не говоря уж о разнице между танком и самоходкой. Понимать подобные мелочи она полагала излишним, пытаясь выехать на непробиваемом нахальстве и запредельном апломбе. Известно, как в армии относятся к таким работникам средств массовой информации. То, что у нее все-таки появились информаторы, коллеги склонны были объяснять большими познаниями Речел в искусстве французской любви.

К тому же Речел была помешана на том, чтобы найти сенсацию. Дело, конечно, хорошее. Любой журналист об этом мечтает. В противном случае он не журналист. Но сенсации на дороге не валяются. Для того чтобы до них добраться, нужно пахать и копать. Речел же все надеялась сорвать ее просто так, на халяву. Поэтому большинству офицеров она надоела по самое не могу.

К Джекобу эта девица тоже всячески подъезжала. Все хотела выпытать секрет – почему генерал Адамс выделяет из всех журналистов именно его и порой сообщает ему то, что другие не узнают никогда. Она думала, что у Джекоба имеется какой-то ключик к сердцу командира.

Ключик-то, конечно, имелся. Когда журналист пять лет помотается по горячим точкам – в глазах военных он становится уже как бы наполовину солдатом. Почти своим. Человеком, которому можно доверять. Информаторы знали: Джекоб их не подставит неосторожным репортажем под гнев начальства или под огонь каких-нибудь правозащитников. Которые, хоть ты тресни, не в состоянии понять простой вещи: война и права человека – понятия, несовместимые по определению. И всякие там конвенции и прочий либеральный бред вылетают из головы сразу же после первого выстрела в твою сторону.

Речел подобных тонкостей не понимала в принципе. Она, впрочем, вообще ничего не понимала. Что давало ей шанс стать в будущем телезвездой. Зрители любят, когда по ту сторону экрана маячит такой же идиот, как и они сами.

Сейчас Речел вызвала его, сообщив, что происходит нечто интересное. Каких-то срочных дел у Джекоба не было, а потому он решил прокатиться.

Джип свернул с Садовой в одну из типичных питерских длинных и узких улиц – и Джекоб еще издали увидел мечущуюся рыжеволосую девицу, за которой едва поспевал оператор. Завидев выходящего из машины журналиста, девица кинулась к нему. Она сияла, точно получила приглашение на должность ведущего новостей MTV.

– Привет! Ну вот, наши войска снова несут потери! – радостно сообщила она.

– Что, неужели появились боевики?

– Нет, – с некоторым сожалением протянула Речел и показала на груду строительного мусора, над которой клубилась красноватая пыль. – Видишь, вон под этим завалом лежат пятеро солдат. Сейчас прибудут инженерные части и будут разгребать.

Она простерла руку в сторону огромного темно-красного дома, фасад которого был обильно украшен массивными балконами, разными лепными финтифлюшками и прочей тяжеловесной декорацией. На уровне второго этажа на стене зияла огромная плешь, обнажающая кирпичную кладку. В середине этой проплешины виднелась ободранная балконная дверь, возле которой торчали причудливо изогнутые ржавые куски арматуры. Обломки кирпичей завалили половину узкой улицы, а на стене второго этажа красовалась надпись, выполненная ядовито-желтой краской: «Vasya forever».

– А что случилось-то? – поинтересовался Джекоб.

– Точно не знаю. Но, как я поняла, на группу наших солдат балкон обрушился. И вместе с ним – часть стены. Солдаты там, под завалом. Я, впрочем, не очень поняла. Вот стоит свидетель, я его держу, пока ты не приехал.

В стороне стоял, слегка покачиваясь, усатый светловолосый мужчина лет пятидесяти, довольно приятной наружности, одетый в донельзя заношенное черное драповое пальто. Поняв, что говорят о нем, он вынул из кармана пластиковый стакан и протянул Речел.

У той откуда-то возникла в руке бутылка «Джонни Уокера» с черной этикеткой. Речел сноровисто наполнила емкость. Судя по уровню жидкости в сосуде, удерживать свидетеля было делом, требующим изрядных спиртовых вливаний.

– Ваше здоровье, ребята! – Мужик приподнял стакан и одним движением выплеснул в глотку содержимое. Оба-на! Джекоб, хоть и являлся вроде бы русским, так бы не смог. Все-таки черная этикетка – это шестьдесят градусов. А мужик сглотнул за милую душу и не поморщился.

– Ты, что ли, все видел? – спросил журналист усатого свидетеля.

Тот помолчал, осознавая, что с ним говорят на родном языке, и только потом ответил:

– А то! Все видел. От начала и до конца. Значит, так. Эти ваши ребята, их было человек десять, перлись по тротуару. Когда они под балконом оказались, один из них возьми да и кашляни. Ну вот. Эта хренотень, значит, и обрушилась им на головы. И все. Никто и крякнуть не успел, сразу оказались под обломками. – Мужик снова протянул стакан.

Журналистка снова налила.

– Господи, упокой их души. – Свидетель столь же легко выплеснул в глотку еще одну порцию виски.

– Что же, от кашля балкон рухнул? – уточнил журналист.

– А хоть и от кашля! Да от чего угодно! Он ведь и просто так мог упасть. Сам по себе. Ты пойми, браток, – это ж питерский балкон! Он, пока хочет, висит, а когда ему надоест – он падает. Так уж у нас заведено. А ваши ребята сами виноваты. Где ж это видано – под балконами ходить! Ты по центру улицы иди – здоровее будешь. А балконы, они у нас и при коммунистах падали, и при демократах падали… Вот погодите – придет зима, тогда еще и сосульки с крыш будут падать. У нас поосторожнее надо.

Джекоб перевел слова мужика Речел.

– Так… Значит, все это знают, а командование не считает нужным должным образом инструктировать солдат. Не заботится об их безопасности. Интересно…

Джекоб вздохнул. Речел была не просто дурой, а дурой, активно ищущей приключений на свою задницу. Такие вот деятельницы на Востоке бегали в обозе армии и мечтали взять интервью у какого-нибудь главаря сопротивления. Кончались обычно такие игры печально. Деятельниц в лучшем случае приходилось выкупать, а в худшем – американцы получали в подарок их головы.

Ну а тут, раз нет сопротивления, она будет портить нервы командованию – а потом удивляться, что ее не приглашают на разные интересные дела. Конечно, в журналисте, который лишь переписывает материалы, предоставляемые пресс-службой, тоже нет ничего хорошего. С такой работой может справиться и говорящий попугай. Но нельзя ведь писать исключительно про дерьмо! Особенно если ты даже не понимаешь, о чем пишешь. Вот выйдет репортаж, что генерал Адамс не заботится о безопасности солдат. А в Штатах и так уже, кажется, забыли о том, что солдат – это довольно опасная профессия. Джекоб сталкивался с ребятами, которые, угодив в горячую точку, искренне удивлялись: оказывается, с войны порой и не возвращаются…

Пока не прибыли инженерные части, Джекоб решил пообщаться с представителем местного населения. Он отобрал у Речел бутылку. Мужик, догадавшись, в чем дело, достал из кармана второй стакан. О его чистоте Джекоб решил не думать. Впрочем, на Востоке приходилось сталкиваться и не с такой антисанитарией. В конце концов, виски – это еще и дезинфектор.

– Ну, будем.

Мужик опорожнил емкость, Джекоб лишь пригубил.

– Ты что, тоже типа журналист? – спросил его мужик.

– Ну да.

– Слушай, а что, правда, говорят, ваши будут на площадях ставить большие телевизоры?

– Будут. В нашу задачу входит снабдить вас всем жизненно необходимым.

Такой план и в самом деле существовал. Дело тут было, конечно, не в альтруизме. Кто ж не знает, что лучшее орудие пропаганды – это именно телевизор. Тем более что иные способы пока что действовали как-то не очень. Работать на новую власть люди все так же не рвались. На том же Востоке – там все проще. Надо лишь договориться с местным шейхом или каким-нибудь иным вождем – а уж он объяснит своим, что от них требуется. А в Петербурге так и не поняли, с кем надо договариваться. Азиатские методы в этом городе не действовали. Решили попробовать европейские. Конечно, это было делом будущего. Чтобы наладить телевидение, нужно было множество специалистов, которых опять-таки не было.

– Телевидение… Тоже мне, нашли жизненную необходимость. Вот что нам жизненно необходимо. – Мужик кивнул на бутылку. – Без этого дурацкого ящика я как раньше жил, так и дальше проживу. А вот с бухлом – тут у нас и в самом деле большие трудности. Самогон выменивать – дорого. А как эти придурки с Сенной, грибочки жрать… Не привык я к ним.

– Ты вот сказал про самогон. Слушай, а ты на что его вымениваешь?

– Как на что? Город вокруг видишь? Дома видишь? – Мужик обвел рукой окрестности. – В домах есть квартиры. И знаешь, сколько всего осталось в этих квартирах? Книги старинные, картины, антиквариат. Все брошено. Наберешь сколько надо – и на Сенную. Там все берут.

– А кому это здесь нужно? – Джекоб решил проверить имеющиеся у него сведения.

– Кому-то, значит, нужно, раз покупают. У нас и в блокаду покупали. А тогда было куда веселее. Тем более курево-то у нас и до вашего прихода было. Ну, табак россыпью, это с табачных фабрик таскают, с Пулково. А сигареты? Кто-то, значит, привозит. А раз привозит – значит, что-то и увозит. Правильно?

Джекоб толком не понял, что имел в виду собеседник под словом «блокада». Помнилось, что мамаша иногда упоминала это слово – как синоним какого-то запредельного ужаса. Но расспрашивать не стал. Потом в Интернете посмотрит.

Выпив еще по одной, собеседники, как это обычно бывает, почувствовали взаимное расположение.

– Толян, – представился мужик.

– Джекоб.

– Это как по-нашему-то?

– Яков.

– Ну, будь здоров, Яшка. У меня друг был, тоже Яшка. Душевный парень. Тоже из ваших. Он-то сдернул за бугор. В самую последний момент успел… А вообще я так тебе скажу: некоторые ваших не любят, а я так очень уважаю. Хоть русских, хоть американских. Потому как вы умные и устраиваться умеете.

Джекоб не сразу сообразил, о каких «ваших» идет речь, и лишь секунду спустя просек. И не стал говорить, что в далеком детстве фамилия у него была не Абрамс, а Абрамзон. Кто знает, как они тут относятся к эмигрантам… Вместо этого он спросил:

– Слушай, а как тебе новая власть? Только честно. Можешь говорить что думаешь, мы ведь за свободу слова…

Мужик засмеялся:

– А у меня всегда была свобода слова! И при коммунистах, и при демократах. Вон, видишь – там за углом была пивная. Так в этой пивной всегда что хотели, то и говорили. И плевать на всех при этом хотели. А если про твоих американцев разговор зашел… Я так скажу: мне по барабану. Жратву и одежду стали раздавать – спасибо, дело хорошее. Я вот уже три комплекта на Сенную сволок. Там за куртку две пол-литры самогона дают. А за ботинки – и вовсе три. Такой подход мне очень даже нравится. А то, что над Смольным теперь флаг с полосками и звездочками, – так мне-то что! Был красный, потом трехцветный, кому какое дело! А то, что говорят: мы хорошо теперь жить будем, я в такую байду не шибко верю… Ерунда все это. Никогда мы не жили хорошо, никогда и не будем. Не рождены русские для того, чтобы хорошо жить. Вон сколько лет нам втюхивали по ящику всякие хренососы: погодите, наступит, блин, экономический подъем. Инвестиции, хрениции, скоро жизнь наладится. Ну да, наладилась. Всё снова рухнуло, все снова в заднице. Как всегда. Вот вам и демократия, вот вам и реформы. Ну их всех! Но, с другой-то стороны, если вдуматься – а на фиг это «хорошо» нам нужно? И вообще. Если где и хорошо – так это на Петроградской. Там, говорят, стоят французы, так они каждый день вместе со жратвой раздают по два литра вина. Вот это называется – понимающие люди. Правда, вино слабенькое, кислое. Но если стакан самогонки влить – очень даже ничего выходит.

В глубине улицы показались инженерная и санитарная машины. Джекоб отдал остатки виски Толяну, а сам взялся за выполнение своих прямых обязанностей.

…Завал разбирали долго. Когда наконец сумели добраться до солдат, под обломками оказались только мертвые.

– Эх, не повезло парням, – покачал головой доктор.

– Да уж, в этом городе не стоит гулять вдоль стен, – согласился Джекоб.

– Да не в этом дело, вдоль стен они ходили или поперек, – усмехнулся доктор, очкастый мужик лет под сорок, в глазах которого читался профессиональный цинизм. – Вон глядите – обломки-то небольшие. А тут – одного в висок, другому череп раскроило аж напополам. Третьему вшивенькая железка рассекла артерию. И так далее, и тому подобное.

– Редкое невезение, – согласился Джекоб.

– Не такое уж… – Доктор оглянулся. – Ладно, вам я могу кое-что сказать. Я читал ваши репортажи из Узбекистана и Ирана. Пока этой рыжей стервы рядом нет, слушайте… Все равно журналисты пронюхают, так лучше пусть вы первый. Так вот. Дело в том, что как-то не везет нашим солдатам в Петербурге. Вчера там, за рекой, этой… как ее… Фонтанка, такой случай был. Проверяли дом, обрушилась лестница. Семь человек насмерть. А высота – только ноги поломать. Грузовик с солдатами столкнулся с другим на мосту – оба упали в воду. Не в Неву, в одну из этих речек. Глубина там – не больше двух метров. Из двадцати человек в кузове никого не спасли. Как они могли захлебнуться? В люки патрульные падают… Вот один недавно – на какую-то железку напоролся, как на кол…

– И почему это происходит, как вы считаете? – заинтересовался Джекоб. Ему уже приходилось слышать о разных подобных происшествиях. Потому-то он и примчался сюда на звонок Речел. Но вот то, что это тенденция, – он не догадывался.

– А что тут удивляться? Солдаты, чтобы их!.. Набрали в корпус кого попало, каких-то недоделанных бойскаутов. Вот такие идиотки, как эта рыжая, и такие же дебилы из Голливуда внушили парням, что армия – это бесплатная турпоездка в экзотические страны, что они два года по контракту отслужат, денег заработают и льготы свои получат. А про трудности службы – ни слова. Вот и приходят раздолбаи. Ладно, заболтался я. Работать надо.

* * *

Обратно Джекоб возвращался в некоторой задумчивости. До этой командировки он работал в Узбекистане. Там было веселее. Мусульманские фанатики стали стрелять в спины чуть ли не с первого дня. Потом начались разборки между различными феодальными бандами, которые для красоты называли себя политическими партиями. Одни поддерживали американцев, другие не поддерживали. Впрочем, те, кто поддерживал, тоже лихо разбирались друг с другом.

В итоге доставалось всем, в том числе и солдатам НАТО. А потом и вовсе началась кровавая каша, из которой до сих пор не знают, как вылезти. Но в люки там не падали. Возможно, на этот раз и в самом деле набрали абы кого. Воевать тут никто не предполагал. Собственно, и сам Джекоб, получив в Ташкенте пулю в плечо, решил, что стоит немного передохнуть. Поэтому он, воспользовавшись своим знанием русского языка, и добился командировки в Петербург.

Джекоб внезапно вспомнил своего недавнего собеседника, Толяна, в голову ему заползла нехорошая мысль. Он подумал: а если представить, что в его родной Бостон пришли чужаки? Ну, допустим, инопланетяне. И не стали, как в голливудских фильмах, крушить все, на что глаз упал, а оставили как есть, только посадили наверху своих людей. Стал бы кто-нибудь сражаться против них? Ни черта не стал бы! Приспособились бы. Так что от Толяна его соотечественники отличались только уровнем потребностей. И ничем больше.

Пока он добирался до Смольного, на город упал туман. Густой – как молоко. Город, и прежде производивший сюрреалистическое впечатление, стал совсем загадочным, призрачным. Продвигаться приходилось черепашьим ходом. Дома выступали из тумана, как скалы какой-то заколдованной страны. От всего этого в голову лезли нехорошие мысли.

И на тебе – пришло им подтверждение. Пискнула рация. На связи оказался Риккардо, которого Джекоб оставил в пресс-службе – мало ли что. И не прогадал.

– Шеф, вы где? Приезжайте быстрее. Тут такое… Тут такое…

Быстрее, правда, не вышло. Увеличивать скорость – значит рисковать напороться на какие-нибудь обломки, которые во множестве валялись по улицам. За очистку их никто и не принимался. И, судя по деловым качествам местной администрации, которым поручили это дело, примутся еще не скоро. Но в конце концов в тумане показался Смольный.

…В штабе царил полный бардак, а пресс-служба превратилась в дурдом. Армейские чины, отвечающие за связь с общественностью, бегали с растерянным видом, что-то неопределенно блеяли в ответ на настойчивые вопросы журналистов и норовили укрыться в своих кабинетах.

– Пожар в бардаке, – прокомментировал ситуацию один из коллег Джекоба.

Больше всех знал Риккардо. Этот парень пообтерся, крутясь вокруг журналистов, и прекрасно понял, что такая служба куда приятнее строевой. К тому же, как подозревал Джекоб, Риккардо научился извлекать из своего положения кое-какие мелкие финансовые выгоды. В итоге он держался за свою нынешнюю должность, а потому старался быть полезным своему шефу. Получалось это у него неплохо. Будучи обаятельным, нежадным и общительным, Риккардо завел обширнейшие связи среди латиносов, которых в корпусе было немало, и теперь мог разузнать очень многое раньше, чем это становилось известным другим журналистам. Вот и теперь он знал больше всех.

А происшествие оказалось и в самом деле какое-то дикое. Колонна из десяти грузовиков с солдатами двигалась по Троицкому мосту через Неву. Черт знает, зачем их туда понесло, но теперь это уже не имело никакого значения. Надо же так случиться, что именно на подъезде к переправе их настиг туман. Машины дошли до середины моста – и тут по какой-то причине бронетранспортер, двигавшийся впереди колонны, свернул в сторону, пробил ограждение и рухнул в реку. Мало того, вслед за ним один за другим нырнули все десять грузовиков. Как могло такое случиться, никто понять не мог. Спрашивать было не с кого. Не выбрался ни один человек. А для подъема машин и трупов из этой долбаной речки требовалось неизвестно сколько времени. Точнее, никто не знал – возможно ли вообще их поднять. В корпусе не имелось нужного оборудования, чтобы лезть в глубокую и очень быструю реку. Так что более двухсот трупов лежали пока на дне – и будут лежать, пока не найдут оборудование на месте. Доктор был прав. Миротворческому контингенту НАТО в этом городе и в самом деле не везло.

Здесь веселые встречи случаются

Дело было закончено. Солдаты из разведвзвода батальона морской пехоты выталкивали по одному арестованных в наручниках из подъезда и строили в ряд во дворе. Хотя если уж говорить точно, то это были не «арестованные», а «пойманные». Потому что зачитывать им права и баловаться прочей демократией никто не собирался.

Тех, кто в наручниках, было человек десять – все больше крупные парни, чей вид рождал предположение, что некоторые люди произошли не от обезьяны, а от быка. В многокомнатной квартире на втором этаже, которая, видимо, когда-то служила жилищем богатого человека, а потом превратилась в логово одной из питерских банд, остались лежать еще пять трупов, которые не сообразили вовремя поднять руки. Отстреливаться пытались, дурачки. Хотя по тому, как это они делали, к армии никто из них и близко не подходил.

Теперь все оставшиеся в живых бандиты стояли во дворе. Возле парадной морпехи раскладывали для предстоящей телесъемки изъятый у бандитов арсенал – автоматы Калашникова, пистолеты, ножи и несколько единиц странного вида оружия, которое тут называли obrez. Сержант, рыжеволосый детина таких габаритов, что Шварценеггер по сравнению с ним выглядел бы заморышем, с руками размером с ляжку среднего человека, вразвалку приблизился к Джекобу:

– Слушай, журналист, троих приказано выделить на вашу долю. Давай, сам выбирай из этой сволочи тех, которые вам для работы нужны.

Джекоб оглядел уныло топтавшихся парней и указал на двоих, чей вид не просто говорил, а прямо-таки кричал, что их дом – тюрьма. Они являлись практически идеальной иллюстрацией к теориям Ломброзо. Потом, поколебавшись, журналист ткнул пальцем в сторону третьего. Тут он руководствовался уже не профессиональными соображениями – в глазах у этого парня оставалось нечто человеческое. Последнего ему стало просто жалко – Джекоб знал, что будет дальше.

Сержант кивнул – и этих троих потащили к грузовику и без особых церемоний зашвырнули внутрь, туда же прыгнули двое морпехов. Пойманным бандитам сковали наручниками и ноги. От греха подальше. Эти трое будут теперь служить, так сказать, агитационно-пропагандистским материалом. Бандитов запечатлеют во всех ракурсах аккредитованные при армии журналисты – и их рожи пойдут гулять по эфиру в качестве доказательства, что, во-первых, корпус генерала Адамса активно трудится по наведению порядка в Петербурге, а во-вторых, что все происходит с соблюдением демократических процедур и прочего гуманизма, о которых в Европе и Штатах не дает забыть толпа либеральных горлопанов, которые очень заботятся о правах бандитов – видимо, их самих никогда не грабили, а их дочерей не насиловали. Джекоб за время пребывания в Петербурге успел узнать, что вытворяли здесь эти быкообразные рожи и им подобные. Крупные преступники, которые все-таки умеют поддерживать порядок в уголовной среде, давно убыли в иные страны, где у всех у них имелись банковские счета и недвижимость. Осталась всякая сволочь – лишенная мозгов, зато полная совершенно первобытной свирепости.

Проследив за своими подчиненными и убедившись, что наглядный материал надежно упакован, сержант снова кивнул и, усмехнувшись, оглядел оставшихся. Его усмешка не сулила ничего хорошего тем, кому не повезло попасть в кузов машины.

– Я требую адвоката! – вдруг заорал один из бандитов на ужасном английском. Видимо, он вспомнил какой-то фильм из американской жизни.

– Сейчас будет тебе адвокат. И судья будет. Добрый старый американский судья. По фамилии Линч, – хмыкнул сержант. И скомандовал своим: – Давайте их всех вон под ту арку!

Бандитов погнали на задний двор, где была очень удобная стенка. Вскоре оттуда послышалось деловитое тявканье штурмовых винтовок…

Это была рядовая операция по зачистке – такие теперь в пожарном порядке проходили по всему городу. Кроме непосредственной задачи – очистки города от криминальных элементов, имелись и, так сказать, внутренние причины лихорадочной спешки, с которой проводилась эта акция.

После происшествия с грузовиками генерал Адамс слегка озверел и решил, что солдаты разложились от безделья. Так оно, впрочем, и было. Солдаты наконец-таки осознали, что город не совсем еще разграблен, что в нем полно бесхозных ценных вещей. Петербург неудержимо потянул солдат к себе. Так что компании солдат, с рассеянным видом шатающихся по улицам и разглядывающих окна домов в рассуждении, куда бы залезть, – стали совершенно обыденным зрелищем. Сразу же неведомо откуда появились специалисты, прекрасно разбирающиеся в тонкостях высокого искусства мародерства. Конечно, тон задавали те, кто ранее побывал в горячих точках. Но и среди новичков нашлось множество таких, кто очень хорошо соображал – куда лезть и что брать. Кстати, офицеры не отставали. Они шарили по квартирам и недоразграбленным магазинам наперегонки с солдатами. Джекоб подозревал, что на обратном пути миротворцы будут напоминать караван навьюченных ишаков – это когда из-под горы поклажи торчат только ноги.

Хватало и обыкновенного раздолбайства. Участились пьяные драки. И если бы все ограничивалось виски. Кое-кто из военнослужащих, несмотря на строжайшие запреты, успел проложить дорогу на Сенную площадь, где задешево продавались сушеные грибочки, которые, как уверяли знатоки, были почище ЛСД. В результате большой бетонный дом возле Смольного пришлось спешно оборудовать под госпиталь. Точнее, под психиатрическое отделение, потому как многие попробовавшие местного кайфа как ушли в тонкий мир, так оттуда и не вернулись. Теперь лежали на койках и ходили под себя. Ничего удивительного во всем этом не было. Солдаты торчали в городе без особой цели. В такой ситуации даже великая армия Наполеона превратилась в Москве черт знает во что. Что уж говорить о сброде, который имелся у генерала Адамса. Следовало срочно предпринимать активные действия, дабы солдаты совсем не озверели от безделья.

Было и еще одно обстоятельство. Предстояла дележка большого пирога – и многие торопились застолбить участки на питерской земле. Город рассматривался как своеобразный плацдарм для дальнейшего процесса внедрения цивилизации в Россию. Предполагалось, что, превратив Петербург в эдакий форпост западного мира, американцы найдут множество убежденных помощников в других, куда более нужных в стратегическом отношении регионах. Серьезных помощников. Потому что прошлые демократические друзья американцев, как оказалось, умели только воровать. Они подходили для развала страны, но эту задачу они уже выполнили. А больше эти господа ничего не умели.

Поговаривали к тому же, что президент и его команда связывали свои надежды на второй срок именно со скорым и успешным завершением операции в Петербурге.

В общем, генерала Адамса торопили. И дали понять: о демократии разговоры будут позже. А пока надо любыми средствами очистить город от сомнительных элементов. В общем, солдатам был дан приказ стрелять на поражение при любых попытках сопротивления. Да и без них тоже.

Этому радовались все. Генерал – потому что ему не улыбалось строить концлагерь, охранять его и кормить свору выловленных уголовников. Солдаты – потому что такой метод зачистки был куда проще и веселее.

Нет, все происходило очень даже гуманно. Для начала с помощью листовок и джипов-«звуковок» генерал объявил, что дает бандитам три дня на то, чтобы сдать оружие и встать на учет. Разумеется, никто не сдал и не встал. Бандиты, как выяснилось позже, решили, что генерал в игры играет. Но мистер Адамс был боевым генералом, а не парламентским болтуном. За свои слова он привык отвечать. Так что через три дня началось большое веселье. Благо убежища бандитов были прекрасно известны. Местные жители не питали к ним никаких добрых чувств, а потому с радостью их сдавали. Так что дело было нехитрое – ездить по известным адресам, вылавливать и ставить к стенке.

Конечно, кое-кому из пойманных бандитов все-таки сохраняли жизнь – для презентаций, для показа по новостям. Цивилизованному миру ни к чему знать, какими методами наводят порядок за его пределами. Но с остальными уголовниками не церемонились.

Понятное дело, на такие зачистки журналисты не допускались. Но для Джекоба было сделано исключение. Генерал мыслил так – если никому не позволить, начнут искать обходные пути. И ведь все равно найдут. Значит, кого-то нужно допустить. Джекоб парень надежный. Он бывал на настоящей войне и не верит во всякие глупости вроде прав человека. Он расскажет только то, что надо будет рассказать.

– Сержант, что у нас еще на сегодня? – спросил журналист после того, как солдаты вышли из подворотни, а трупы покидали в другую машину.

– Есть один объект. Там ожидается кое-что повеселее, чем расстреливать этих тупых обезьян. О нем только сегодня утром стало известно – и его велели ликвидировать обязательно сегодня, пока тамошние ублюдки не расползлись. По машинам!

* * *

Район, куда они направлялись, если верить карте, назывался Коломной. Забавное это было место. В других центральных районах города оставались следы последнего кратковременного экономического бума, который так внезапно закончился, – и посреди потрепанных, но красивых старых домов торчали спешно слепленные постройки, которые местные архитекторы, судя по всему, передрали из третьесортных американских архитектурных журналов. В Коломне ничего такого не наблюдалось – видимо, истерическое процветание, которое, как оказалось, было лишь агонией, сюда добраться не успело. Вокруг, куда ни взгляни, простирались донельзя обветшавшие улицы. Впрочем, кое-что пытались соорудить и здесь. На берегу канала, позади великолепного старинного театра, находилась громадная пустая площадка, обнесенная бетонным забором, за которым просматривался хаос каких-то бетонных конструкций. Видимо, тут что-то строили, строили, но так и не построили.

Но дальше снова тянулись ветхие, но все-таки очень красивые дома. Джекоб ощутил странное чувство – будто что-то втягивает его в эти улицы, будто старые дома должны сказать ему нечто важное. Так с ним уже неоднократно случалось в этом городе. Странно. Он видел много красивых старых городов – от Парижа и Рима до Багдада и Самарканда. Но такого с ним не случалось никогда. У одного из переулков стоял бронетранспортер, возле которого откровенно маялись дурью несколько солдат при полном параде – в касках, бронежилетах и с автоматами в руках. (Так в городе никто не ходил, даже патрули передвигались в обычной форме, а не в боевом сняряжении. Оно и понятно. Никакой опасности нет. А от местных со всех сторон градом сыплются насмешки. Дескать, ребята, а спите вы тоже в бронниках?) Но здесь был особый случай. Здесь находилась синагога. В первый же день после высадки к генералу Адамсу пришла делегация с требованием установить повышенную охрану культового сооружения. Ввиду возможности антисемитских выходок. Хотя у евреев и собственная охрана была очень даже ничего, да и за год безвластия антисемитские выходки ограничились парой надписей на окрестных стенах. К тому же окрестные районы были практически пусты. Но раз просят – пожалуйста. Менее всего генерал хотел портить отношения с представителями какой-либо конфессии. Так что теперь у солдат дежурство возле синагоги было самым неприятным моментом в службе. Этому радовались только офицеры, которые получили дополнительную возможность наказывать подчиненных. Когда машины проезжали мимо поста, Джекоб подумал: интересно, защищают ли такие вещи от антисемитизма или, наоборот, способствуют его росту?

Машины свернули с бесконечно длинной, узкой, прямой улицы на поперечную, столь же узкую, – и приблизились к скверу, который зарос так, что издали походил на лес. Возле сквера возвышался огромный шестиэтажный дом грязно-желтого цвета. Над ободранными парадными висели флаги: один просто черный, другой – черный с кельтским крестом, третий – красный с серпом и молотом в белом круге. Все стены были разрисованы грубо выполненными граффити и лозунгами, из которых следовало, что бить надо всех. Кроме того, имелись во множестве названия «тяжелых» западных рок-групп, а также замечательный лозунг: «Rossya for rossan»[9]. Джекоб не сразу понял, что это лозунг «Россия для русских» с тремя грамматическими ошибками. Непонятно было другое: почему националистический лозунг надо писать на чужом языке, которого к тому же не знаешь? Рядом с особой любовью был выполнен призыв «Все отнять и поделить».

Джекоб слышал об этом месте. Его искали несколько дней – и вот сегодня утром удалось установить координаты. Здесь обосновались те, кто называл себя анархо-фашистами. Реально же в этом доме сбилась разнообразная молодежная шпана из различных маргинальных группировок, которая существовала, строго придерживаясь принципа, изложенного в лозунге на стене. Отнимали они у кого только могли, а делили, разумеется, между собой. Последним их подвигом был угон среди бела дня с Садовой трех машин, груженных гуманитарной помощью. Власти слишком расслабились – и послали груз в сопровождении местных полицейских из тех, которых спешно набирали в последнее время. Полицейским, или, как называли их местные, полицаям, попросту начистили физиономии. Однако из терпения генерала Адамса вывело даже не это, а то, что они с методичной регулярностью били телевизионные экраны, которые власти устанавливали в людных местах. (Правда, экраны пока что не работали. Наладить телестанцию оказалось куда труднее, чем думали вначале.) Как успел заметить Джекоб, русские вообще склонны к бессмысленному вандализму, но экраны люди не трогали. К тому же украсть их было непросто, а от камней они были защищены стальной сеткой. Но анархо-фашисты ухитрялись. Один попросту взорвали с помощью гранаты. Что уже тянуло на политику. Последнее обстоятельство, как это ни странно, у многих начальников вызвало прилив энтузиазма.

Причина подобной реакции заключалась в том, что если сначала в штабе радовались тому, что никакого сопротивления новым властям нет, то потом несколько занервничали. В абсолютной пассивности населения было что-то ненормальное. Особенно это напрягало тех, кто ранее побывал в мусульманских странах. Нет, конечно, никому не хотелось, чтобы и тут начался такой же дурдом, как там. Но ведь всегда хоть кто-то должен быть против! Что там мусульмане! Вон, в Европе организации антиглобалистов уже давно перешли с погромов «Макдоналдсов» на самый настоящий терроризм, с которым спецслужбы не могли ничего поделать. А тут не было никого, кто выражал бы недовольство визитом американских войск. А как говорила Анни из пресс-службы, правительство потратило огромные деньги, финансируя организации, которые боролись с русским фашизмом. И где он, этот самый фашизм, с которым боролись?

В общем, как понял Джекоб, гнездо анархо-фашистов сегодня перестанет существовать – и это будет продемонстрировано миру как борьба с экстремистами. Хотя солдаты имели приказ, в отличие от разборок с бандитами, действовать по обстоятельствам. Если сдадутся – доставить куда надо. Наверное, тоже для пропаганды.

…Как раз в тот момент, когда машины подходили к садику, со стороны Мойки вывернула другая колонна, в которой для пущей важности имелся бронетраспортер. Для разборки с бандой малолеток отрядили серьезные силы и проводили операцию по-взрослому. Солдаты начали деловито окружать дом – одновременно группа ворвалась во двор, в котором сгрудилось несколько десятков диковатого вида мотоциклов, похожих на транспортные средства, на которых ездят в голливудских фильмах, повествующих о последствиях глобальной катастрофы. Ого! Значит, у них и бензин имеется.

– Менты! – раздался откуда-то сверху истошный крик.

Из окон хлестнуло несколько автоматных очередей. Тут стало не до церемоний. Солдаты прижались к стенам и начали отвечать. Во двор въехал «хаммер» с пулеметом, из которого стали садить по окнам. Впрочем, много было чести для этих парней – поднимать ради них такой шум. Судя по всему, они очень смутно представляли себе, как обращаться с боевым оружием. Из окон садили длинными очередями в белый свет. Пули даже близко не ложились рядом с солдатами. Как только из джипа врезали по окнам – огонь тут же умолк. То ли стрелков зацепили, то ли, что скорее, те сообразили: игры закончились, дело пахнет керосином. И взяли ноги в руки. Хотя бежать им было уже некуда.

…Благодаря длительному опыту работы Джекоб ухитрился втереться в головную группу – а потому вслед за солдатами ворвался в один из подъездов. В полутьме было видно, что подъезд загажен, а стены разрисованы всякой дрянью. Когда штурмующие достигли площадки первого этажа, из покосившейся двери выскочил какой-то бритый наголо тип с охотничьим ружьем и выстрелил из двух стволов прямо в лицо сержанту, от головы которого осталось лишь воспоминание. Ублюдка пристрелили и ворвались в квартиру, паля направо и налево. Длинный темный коридор заканчивался огромным залом, сооруженным, видимо, с помощью лома из нескольких комнат. Джекоб с порога успел разглядеть, что пол помещения сплошь покрыт грязными матрасами, на которых копошились полуголые и вовсе неодетые юнцы и девицы. Видимо, они находились так далеко в астрале, что даже пальба за окнами не вернула их на грешную землю. Спиртной дух просто валил с ног. Да и, наверное, не только спиртное тут использовали. А потом…

– Суки!!!

В дальнем конце зала открылась комната, на дверях которой готическим шрифтом было написано «ВАСЯ». Оттуда с невероятной скоростью вылетел волосатый бородатый парень с огромным брюхом – без штанов, но в косухе. В поднятой руке он держал громадную ржавую гранату[10]. Рявкнули сразу три автомата – и парня отбросило назад. И тут раздался невероятный грохот, после которого на журналиста навалилась тьма…

Когда Джекоб очнулся, первое, что он почувствовал, – под его рукой пустота. Он осторожно открыл глаза и обнаружил себя лежащим на спине на краю небольшого карниза. Руки-ноги вроде бы были целы. А вот зала не было. Как не было ни ближайшей стены, ни потолка, ни пола. Высоко вверху синело небо. А перед ним находились развалины – три дальние стены, а где-то впереди виднелась лестница. Не та, по которой они пришли, а другая. Получалось – целый фрагмент дома рухнул.

Джекоб медленно ощупал себя и с удивлением обнаружил, что на нем нет ни одной царапины, ни единого синяка. То есть ему не просто повезло, а повезло фантастически. А вот о том, что произошло с ребятами, которые ворвались в зал перед ним, страшно было и думать. Они лежали где-то внизу, под многотонными обломками рухнувших перекрытий.

Лестница, по которой они поднимались, уцелела – и Джекоб выбрался во двор. Тут журналист убедился, что неприятности оказались еще серьезнее, чем ему показалось вначале. «Хаммер» попал аккурат под обрушившуюся стену и теперь представлял собой груду металлолома. Полностью погибла и группа, ворвавшаяся в соседний подъезд. Выйдя на улицу, Джекоб увидел, что там, где стоял бронетранспортер, зияет яма, откуда торчат обломки гнилых почерневших бревен и бронированный передок. Из ямы доносился едкий запах какой-то химии. Почему-то журналист сразу понял, что спасать в яме уже некого. Как он узнал позже, бронестранспор свернул в сад в поисках лучшего угла обстрела – и вдруг провалился в какую-то яму, которая была кое-как заделана бревнами. Возле дома лежали тела, земля и асфальт были заляпаны кровью.

Появление Джекоба сопровождалось изумленными криками – на него глядели, как на вернувшегося из командировки на тот свет. Судя по всему, он долго валялся без сознания. Неподалеку стояли инженерные машины, вокруг которых разворачивались саперы. Остальные солдаты, видимо, почли за лучшее не лезть не в свое дело – и пассивно наблюдали со стороны за спасательными работами. Хотя вряд ли тут можно было кого-то спасти…

– Вы живы? – подбежал к нему какой-то саперный капитан.

– Как видите. Ни царапины. Уж повезло так повезло. Но, судя по всему, из тех, кто ворвался со мной в подъезд, спасся я один. Они передо мной вбежали в зал, когда все рухнуло.

– Могу вас поздравить со вторым рождением. Думаю, больше живых мы уже не найдем.

– Капитан, что это было? Я видел парня с гранатой. Граната была, конечно, на вид мощная, но не могла же она… Я все-таки кое-что понимаю в военном деле.

– Да уж. Вы правы. Таких гранат просто не существует. Все это больше похоже на взрыв мощной авиационной бомбы. Но откуда здесь она?

И тут у Джекоба словно включился какой-то заблокированный до этого файл в памяти. Так бывает: что-то когда-то читал, но забыл за ненадобностью. Но правильно говорят, что никакая информация, попавшая в мозг, не теряется. Вот тут, видимо, стресс что-то такое и включил…

– Капитан, я что-то смутно вспоминаю: во время Второй мировой немцы сильно бомбили этот город.

Сапер попытался почесать в затылке, но, наткнувшись на каску, отдернул руку.

– Хм. Теоретически неразорвавшаяся бомба могла застрять где-нибудь в перекрытиях[11]. Судя по обломкам, этот дом никогда не ремонтировался. А перекрытия, кстати, дерьмовые. Можно предположить, что где-то там и в самом деле была бомба, которая сдетонировала от взрыва гранаты… Такое маловероятно, но возможно. По крайней мере вероятней того, что у этих ублюдков хранилась в их логове пара сотен килограммов гексогена. А меньшим количеством такой дом старой постройки не разнесешь…

Саперы принялись за работу без особого энтузиазма. Почему-то Джекобу вспомнилась непонятная фразочка, слышанная в детстве от мамаши: «Артель напрасный труд». Значения фразы он не понимал[12], но ему показалось, что эти слова очень подходят к тому, чем занимались солдаты инженерных войск. Даже трупы-то вряд ли удастся откопать. С последствиями попадания бомб Джекоб был не очень знаком, но что остается от обитателей дома, в который угодила ракета или крупнокалиберный снаряд, он нагляделся. Вообще Джекоба, видимо, все же приложило по голове. Или это бывает со всеми, кто чудом вернулся из-за последнего порога? На окружающий город он смотрел теперь несколько иными глазами. Теперь это было не просто сюрреалистически красивое чужое место. К городу протянулась какая-то ниточка связи. Петербург стал теперь как бы и не совсем уже чужим. И тут пошла уже и вовсе чертовщина. Журналисту вдруг почудилось, что он чувствует пульс этих домов… Словно они живые… Нет, контузия – вещь неприятная. Так, глядишь, и камни заговорят.

Размышления Джекоба прервал резкий хлопок пистолетного выстрела, донесшийся из менее пострадавшей части дома. Саперы, до этого работавшие с энтузиазмом гарлемских хулиганов, осужденных на общественные работы[13], зашевелились и поспешили к месту, откуда стреляли. Появилась надежда, что удастся откопать кого-то из своих ребят. И в самом деле, откопали. Только не того, кого искали.

Саперы вернулись, толкая перед собой некое существо. При виде его в памяти Джекоба всплыло еще одно мамино выражение «метр с кепкой». Когда они подошли ближе, выяснилось, что существо является девицей лет пятнадцати. Впрочем, для того, чтобы установить ее пол, нужно было изрядно приглядеться – девчонка была тощая, как помоечная кошка, да к тому же облачена в драную и добела затертую косуху размера на три больше. Также на ней были кожаные штаны и огромные псевдоармейские ботинки – в таких во всем мире ходит молодежь, желающая подчеркнуть свою крутизну. На кожанке красовался значок Южной Конфедерации. В общем, подобный прикид можно увидеть и в клубе Нью-Йорка, где играют хеви-метал или панк-рок. Разве что у тамошних посетителей шмотки поновее. Впрочем, байкеры бывают и более грязные. Стрижена была девица очень коротко, у нее были высокие скулы и азиатский разрез глаз. Саперы рассказали, что нашли ее под обрушившейся балкой, в руках чертовка держала разряженный пистолет. Пока саперный сержант докладывал, пленная поймала взгляд Джекоба и улыбнулась. Улыбочка у нее была та еще – два клыка выдавались вперед и имели форму… ну почти как у вампиров в кино. Что-то в девице было волчье…

– Что с ней делать? – спросил саперный капитан спецназовского майора, который был тут за главного.

– Хм… Мистер журналист, вы не подвезете ее в штаб на своей машине? А то у меня нет лишнего транспорта. Она, конечно, не сильно-то нужна… Я дам вам в провожатые человека. Рядовой Снайдер!

Рядом с Джекобом появился здоровенный парень с красной круглой добродушной рожей.

– Поможешь доставить эту…

– А чего ее доставлять?

– А это уже как журналист решит…

Джип выехал на улицу и двинулся по направлению к Смольному.

– Слушай, а ты понял: на кой хрен она нужна в штабе? – спросил солдат.

– Да ни на фиг. Ну разве что будут показывать журналистам: вот, поймали экстремистку. А потом законопатят в какой-нибудь концлагерь. А вообще-то она теперь не слишком нужна. Вряд ли начальству захочется привлекать особое внимание к тому, что тут произошло. Так что запрут куда-нибудь…

– Как-то мне ее жалко. У нее вон – наш флаг, южан. Я так сразу вспомнил родной Техас…

– Да и мне жалко. Наши контрразведчики от безделья озверели, навалятся, так уж потом ничего не останется.

– Вот и я говорю. Что с нее взять?

– И черт с ней. В конце концов, за нее я отвечаю. А если она сбежит, что с меня взять, со штатского лопуха? А тебе ведь стрелять, если она сбежит, приказа не давали?

– Да нет.

– Ну вот. А без приказа ты стрелять не стал. Или, если будут вопросы, я, гуманист хренов, тебе помешал. Согласен?

– Точно. Ну ее…

Джекоб остановил машину. Солдат все понял, поднял девицу за шиворот куртки, поставил на землю и слегка подтолкнул. Та не заставила себя упрашивать – метнулась в какую-то подворотню – и исчезла.

– Пожрать надо было ей что-нибудь дать… – запоздало спохватился солдат.

– Почему-то мне кажется – такая не пропадет.

– Тоже верно… Меня Тони зовут.

– А меня Джекоб.

Этот эпизод как-то сблизил случайных спутников – Тони полез в карман и вытащил плоскую флягу:

– Хлебнешь?

– А почему бы и нет?

Как это всегда бывает, после глотка завязался разговор.

– Зря я в эту фигню влез, в смысле, что в армию пошел, – говорил Тони. – Правда, у меня иного выбора не было из-за кое-каких дел. Но все одно – не нравится мне дурь, которую янки[14] затеяли.

– Почему?

– Понимаешь, непростая эта земля. Очень непростая. Что-то тут есть такое… Точно не могу сказать, но не стоило сюда соваться. Я ведь из ковбоев, я такие вещи чувствую.

– И что же ты чувствуешь? – спросил журналист. После того как Джекоб очнулся от взрыва, он ощущал нечто странное в атмосфере города.

– Опасность. Вот вроде все мирно, все хорошо. А ведь не отпускает. Один раз со мной в Техасе такое было. Сидел я, значит, в салуне, мирно выпивал, никого не трогал. И тут навалилось… Ощущение, что вроде как надо сваливать. И чем быстрее, тем лучше. Я к этому делу прислушался. Вышел да и поехал домой. Я-то милях в десяти от города жил. И не прогадал, как оказалась. Ведь что ты думаешь? Вечером смотрю телевизор, по местному каналу сообщают – через полчаса: над городом торнадо нарисовался. Откуда он взялся – черт его знает. Все эти парни, кто их изучает, только руками развели. Впрочем, они всегда руками разводят. И за что им бабки платят? Ну, так вот. Этот самый торнадо аккурат салун и накрыл.

– И что?

– Пять трупов, вот что! И все в том углу сидели, где я был. Вот и думай теперь. И здесь мне что-то не по себе. Нет, не кончится все это добром, точно я тебе говорю – не кончится.

До самого вечера Джекоб утрясал с пресс-службой то, как подать случившееся, а потом строчил материалы. Про погибших солдат сперва хотели умолчать. Но потом все же подумали, что это будет уж чересчур залихватское вранье. Поэтому приняли решение, сократив число жертв до пяти человек, довести случившееся до сведения журналистской общественности как про убитых в бою с бандитами, а про погибшую под развалинами шпану упомянуть как про ликвидированную немногочисленную банду экстремистов. Одну из немногих. Что было, в общем, мудро. Публика не верит, когда идет все слишком уж гладко. Начинает подозревать, что ей врут. Так что какой-то оживляж надо время от времени подкидывать. Кстати, про девицу никто из начальства Джекоба не спросил. Исчезла – и хрен-то с ней. В общем, оно, конечно, и правильно. Журналист представил, как ее демонстрировали бы как страшного боевика. Просто подарок для карикатуристов из оппозиционных газет и сайтов.

Было уже поздно, когда он спустился в бар пресс-клуба, оборудованный в одном из бывших буфетов. Он ждал, что на него накинутся с расспросами, но вместо этого ощутил какое-то молчаливое, но явственное неприятие. На него старались не смотреть, а если он сам заговаривал, отвечали нехотя и спешили прервать разговор. В общем-то, это понятно. Другим журналистам ничего не сообщили, кроме сухой официальной информации. А тех, кто пытался узнать что-то дополнительно, не подпустили к месту происшествия на пушечный выстрел под предлогом, что данное место опасно. А работники прессы, хоть и были лохами в военной журналистике, все же понимали, что от них что-то скрывают. Получалось, Джекоб ходит в эдаких любимчиках, которому дозволено то, что нельзя остальным. Джекоб был уверен: теперь поползут слухи, что он работает на ЦРУ, ФБР, АНБ и все остальные разведки[15].

Особенно злобствовала Речел, она прямо-таки исходила ядом. Еще бы! Мимо нее со свистом пронеслась сенсация. Джекоб и сам ощущал себя странно. Так, будто он после сегодняшнего происшествия оказался отгороженным от коллег каким-то тонким стеклом. Наверное, так и должно быть. Видимо, человек, чудом избежавший смерти, некоторое время смотрит на повседневные заботы ближних несколько отстраненно. Если не из вечности, то с некоторого расстояния. Ну, в самом деле, кого волнует вопрос, который занимал умы акул пера: какой политической ориентации были люди из того дома? Сейчас они спешно перетряхивали Интернет, пытаясь найти сведения о Национал-большевистской партии, русских анархистах и националистах, пытались вычленить хоть что-то разумное из того бреда, который они там обнаружили. Получив список погибших, журналисты стали звонить их родным. Впервые в жизни Джекобу пришла мысль, что его профессия – довольно-таки паскудное дело. Журналист представил, какие некрологи вышли бы о нем в завтрашних газетах, если бы он тоже остался под завалом, – и ему стало совсем неприятно. Прихватив бутылку виски, он отправился к себе в комнату.

Его комната была раньше кабинетом, в котором сидел некий не слишком крупный начальник – со стенами, обшитыми деревянными панелями, и большим рабочим столом. Странно смотрелся в этом кабинете большой кожаный диван непонятного назначения. Впрочем, понятного. Видимо, у русских еще не было закона о сексуальных домогательствах на работе – и начальник валялся тут со своей секретаршей. Ко всем эти остаткам роскоши Джекоб добавил армейскую койку, свой рюкзак, камеру и ноутбук. Риккардо спал в приемной, где, наверное, раньше сидела секретутка.

…Увидев, что в кабинете горит свет, журналист подумал, что просто забыл его вырубить, но, войдя, увидел зрелище, от которого застыл на пороге с разинутым ртом. На стуле сидела, как у себя дома, та самая девица – и с интересом изучала содержание его ноутбука. На ней была драная майка с символикой какой-то «металлической» группы, куртку она бросила на пол. Ничего себе! Джекоб, вместо того чтобы задать ряд вопросов: как она сюда попала, миновав все посты, и, что самое главное, как ей удалось взломать компьютерный пароль, который, как уверяли представители фирмы-продавца, абсолютно хакероустройчив… Так вот, он вместо всех этих закономерных вопросов сказал самое глупое, что только можно было сказать:

– Жрать хочешь?

Та кивнула – Джекоб полез в рюкзак и извлек оттуда какие-то консервы. А заодно, поколебавшись, все-таки достал и разлил по стаканам виски. Пила девица по-русски, даром что маленького роста и юного возраста. Спокойно влила в себя стакан. Ела она тоже будь здоров – не отвлекаясь и не останавливаясь, как хищный зверь. То ли у них там в этом доме со снабжением было не ахти, то ли просто аппетит был такой. Джекоб не успевал ей подкладывать. Она слопала столько, что хватило бы на трех спецназовцев. Потом встала и деловито стянула с себя майку, неторопливо расшнуровала ботинки, вылезла, как змея из кожи, из своих штанов… Потом выпрямилась во весь свой хлипкий рост и улыбнулась волчьей улыбкой.

Зрелище она представляла то еще. Девчонка была худая – торчали все ребра, но на руках виднелись маленькие, но твердые бицепсы, и фигурой она больше походила на мальчишку, занимающегося, скажем, бегом на длинные дистанции. Впрочем, особо разглядеть ее Джекоб не успел. Девица подошла к нему, твердо взяла за руку и повела к дивану. Все это она проделала с таким видом, будто другого развития событий и предположить невозможно. И Джекоб, сам не понимая почему, не стал возражать, хоть девка была совсем не в его вкусе. Джекоб с кем попало не спал и умел отказывать женщинам. Одна сокурсница забралась было к нему в кровать, но он не только сумел ее отвадить, но – что почти нереально – сохранил с ней хорошие отношения. А вот сейчас сбросил одежду и повалился рядом с девицей на диван.

Что-либо осознавать Джекоб стал только под утро. Он лежал на спине, и ощущение было такое, будто все это время грузил уголь. Голова девицы мирно покоилась у него на животе. Что тут можно сказать? Джекоб к своим тридцати двум годам много где побывал, со многими женщинами успел переспать. Но то, что вытворяла эта девица, было чем-то совершенно запредельным. А весело жили эти анархо-фашисты, если у них все девчонки были такими, подумал журналист. Тут он запоздало спохватился. Вот дела – завалился спать с кем попало, с девкой черт знает откуда. Но почему-то он был уверен, что никаких неприятностей у него не будет.

– Слушай, а как тебя зовут-то хоть? – спросил Джекоб, когда девица зашевелилась.

– Василиса.

До журналиста дошло, что он впервые слышит ее голос. Он был низкий и хрипловатый, но в общем-то красивый – просто мечта продюсера, ищущего вокалистку для группы, играющей блюз-рок.

– Василиса, – повторила она. – А для друзей просто Васька.

В голове у Джекоба вертелось много вопросов, но он не знал, с чего начать и как их сформулировать. Как-то все получалось глупо. Ну в самом деле, не начинать же волынку: а откуда ты, кто твои родители и как ты попала в банду отморозков? Он решил начать с простого:

– Васька, а как тебя сюда пропустили?

– Никто меня не пропускал. Делать мне нечего всяких придурков спрашивать! Я сама прошла.

Все было понятно. То есть ничего непонятно. Джекоб подошел с другой стороны:

– А как тебе удалось взломать пароль на компе? Ты что, училась программированию?

Хотя, честно говоря, чтобы сломать этот пароль, надо было не просто учиться программированию. Надо было его очень хорошо знать. Эту защиту не смог на спор сломать профессиональный программист, выпускник Массачусетского технологического[16]. А в этом учебном заведении дураков не держат.

– Какой пароль? – искренне удивилась девица.

Джекоб вскочил в кровати и метнулся к компьютеру, перезагрузил машину. Вместо того чтобы сказать «enter password», ноутбук с наглым видом тут же выдал картинку рабочего стола. Пароль исчез!

Видя ошарашенное лицо Джекоба, Васька сочувственно сказала:

– Да ты не парься. И нас тут и не такое бывает.

В дверь просунулся Риккардо. Смотрелся он как кот, который поутру возвращается с мартовской гулянки. Да, впрочем, так оно и было. Джекоб, не особо нуждаясь в услугах «ординарца», отпускал его в свободное плавание. Чем тот пользовался на всю катушку. Дело в том, что чуть ли не с первого дня пребывания сил НАТО к расположению их частей стали приходить многочисленные девицы и женщины. Непонятно было даже – откуда их так много взялось. Причем не какие-нибудь замухрышки, а красивые, иногда даже очень красивые. Возможно, подтянулись из деревень и окрестных городов. Денег с пришельцев девицы, можно сказать, и не брали. У них были иные цели – каждая хотела подцепить солдатика в качестве транспортного средства для перемещения в Европу или за океан. И, судя по энтузиазму интернациональных миротворцев, шансы имелись у многих. Впрочем, ничего нового в этом не было. Термин «трофейная жена» появился после войны во Вьетнаме. В мусульманских странах с этим было сложнее, хотя тоже случалось. Ну а тут все вернулось на круги своя.

Первыми навели порядок французы, которые стояли на Петроградской стороне. Их начальство, сообразив, что сколько ни запрещай, а до девиц военнослужащие все равно доберутся, привело это дело в норму. Девиц поселили в отдельном доме, провели туда электричество и даже оборудовали души. Примеру французов последовали все. Риккардо, видимо, пропадал именно в подобном доме, который был расположен недалеко от Смольного.

Теперь он с некоторым ужасом глядел на Ваську, которая, лежа на животе, беззаботно смолила сигарету.

– Что глаза таращишь? – наконец обернулась она к нему. – Девок голых не видел?

– Простите, синьорина, – взял Риккардо светский тон и обратился к Джекобу: – Ох, слава богу, шеф, а то я уж испугался, что вы из этих козлов… Тех, которые иной ориентации. Только есть в этом городе девушки и получше…

Риккардо, как истый латинос, полагал, что мужики не собаки, им кости ни к чему. Поэтому Васька его не вдохновляла. И по причине же своего латиноамериканского происхождения он люто ненавидел гомосеков – таким парням, как он, сколько ни прививай политкорректность и прочую толерантность к пидорам – не в коня корм.

– Шеф, тут дела-то какие творятся… Все на ушах стоят. С компьютерами чудеса происходят. Я в этом ничего не понимаю, но все бегают, будто конец света наступил.

– У них тоже!

Джекоб торопливо оделся и выскочил в коридор, в котором располагались комнаты аккредитованных журналистов. Там царила обстановка, более всего напоминающая растревоженный курятник. Журналисты носились туда-сюда с квадратными глазами. Постепенно обстановка стала проясняться. Оказалось, что Джекоб, у которого с машины всего лишь исчезла защита, отделался легким испугом. Взбесились все армейские компьютеры. Они глючили – и глючили как-то очень странно. Что же касается журналистских ноутбуков, то машина Джекоба осталась единственной, которая работала. У остальных все было куда хуже. Самое же удивительное было то, что машины пострадали по-разному. У одних, к примеру, вылетел BIOS[17]. У других же винчестеры переформатировались сами собой. Вот так вот просто – ни с того ни с сего жесткие диски стали жрать самих себя. И сожрали ведь у тех, кто не успел вовремя прекратить это безобразие.

Самое интересное было у Речел. На все команды ее машина реагировала односложно – сообщением во весь экран на русском: «Дайте водки, суки!», сопровождавшимся музыкой – началом песни группы Deep Purple «Smoke on the water», после чего безнадежно висла. После перезагрузки все повторялось по новой.

– Слушай, а может, дать компу водки, если он так просит? – предположил Джекоб.

– Ты все остришь! Это теракт! Нас атаковали русские хакеры! – завопила Речел.

Журналист только покачал головой. В отличие от Речел, которая разбиралась в компьютерах на уровне домохозяйки из глубинки, он кое-что знал о хакерах. И понимал, что такая хакерская атака очень маловероятна. Точнее, невероятна вообще. Ведь что получалось? Какие-то неведомые взломщики разом выпустили чуть ли не табун разных вирусов – уж больно разнообразны были повреждения. Причем вирусы тоже должны быть неведомыми – защита у армейских машин что надо – и при этом обладать силой атомной бомбы. Да и то сказать – русские, конечно, считались лучшими хакерами в мире, но проделать такое… Нет, поверить в это трудно.

Тем более накрылись и такие армейские компьютеры, которые были вообще ни с чем не связаны. У них не имелось ни CD-ромов, ни даже даже USB-портов!

Все это Джекоб узнал уже в пресс-центре, где царила не меньшая паника, чем среди журналистов. Впрочем, так было всюду. Как оказалось, армия без компьютеров чувствовала себя очень неуютно. Полетела связь, еще много чего полетело. Не говоря уже о такой мелочи, как Интернет. Как оказалось, без компьютеров воевать трудно.

– И что вы об этом думаете? – спросил кто-то из разъяренных журналистов инженера, спешно доставленного в пресс-центр и топтавшегося вокруг погасшей аппаратуры.

– Вскрытие покажет! – огрызнулся он.

– Но вы можете хотя бы предположительно назвать причины?

– Могу. Даже две. Атака инопланетян или черная магия. Выбирайте по вкусу.

– Это дьявол! Это происки дьявола! – заорал вдруг один солдат. Это был просто рядовой боец из взвода охраны, для порядка направленного в пресс-центр ошалевшим начальством. Хотя ну кого или что здесь можно было ловить и от кого что охранять? Даже если дело все-таки было в вирусах – их с помощью войск не поймаешь.

– Что он там вопит? – обратился Джекоб к сержанту.

– Сэр, не обращайте внимания. Он у нас такой… Адвентист. Религиозный шибко. Он, как прибыли в Россию, всюду видит происки дьявола.

– А были причины?

– Да никаких. Ну да, десять человек провалились в подвал с горячей водой. Правда, откуда там взялась горячая вода? Но мало ли. В таком-то городе. А он орал о том, что во всем дьявол виноват.

Джекоб посмотрел на солдата. Это был худой чернявый парень, на котором обмундирование смотрелось как-то нелепо.

– Что, брат, ты думаешь, все тут от нечистого?

Парень посмотрел на Джекоба – и глаза его стали совсем дикими.

– И ты знаешься с нечистым!

Джекоб махнул рукой и пошел прочь.

Вернувшись в свою комнату, он обнаружил там Риккардо и Ваську, сидевшую в одной майке, с мокрыми волосами. Латинос что-то ей увлеченно рассказывал. Излагал он на испанском, энергично размахивая руками. Девица ухмылялась.

– Я ее в душ проводил, – доложил латинос.

– Ты что, знаешь испанский? – спросил Джекоб девицу.

– Откуда? Но анекдот про мужика, который голый спрятался от мужа в шкафу и вылез с криком «Я моль!» я и на русском слышала. А этот… Риккардо душевно рассказывает.

…До конца неосознанная мысль, всплывшая в голове Джекоба, пропала. Нет, в самом деле, ну не могла эта девица сотворить подобную диверсию! Уж скорее можно было бы поверить, что анархо-фашисты имели в своем доме крылатые ракеты с ядерными боеголовками. Но даже если такое предположить – трудно представить столь крутого террориста, который после выполнения ТАКОГО задания будет сидеть в расхристанном виде и слушать болтовню разгильдяя-солдата. Чушь. Собственно, такая нелепая мысль мелькнула у Джекоба лишь потому, что девица снова лениво тыкала пальцем в клавиши ноутбука.

– Что ты там смотришь?

– Ваську. Красивая картинка у тебя. Прямо хеви-метал.

– Не понял.

– Ну, Васильевский остров.

Журналист глянул в монитор. Да, этот снимок подарил ему кто-то из русскоязычных знакомых, узнав, что он собирается в Питер. Вроде как талисман. На фотографии был изображен сфинкс – египетское чудовище, занесенное на набережную Невы. Снимок и в самом деле смотрелся сильно – каменное изваяние сидело, упираясь головой в красное закатное небо, по которому неслись клочья черно-синих облаков. От фотографии веяло непонятной угрозой.

– Красиво. Но как-то мрачновато… – оценил Риккардо, глянув в свою очередь на фотку.

– А вы думали! А уж если они разозлятся…

Как это ни странно, невиданное ЧП с компьютерами не произвело какого-то особого шума. Паника улеглась, технику кое-как восстановили. Не всю, правда, да и работала электроника теперь весьма своеобразно… Но военные инженеры все-таки обнаружили причину – какой-то технический сбой. Никто из их туманных пояснений на наукобезобразном языке, напичканном разными техническими терминами, ничего не понял. Поняли только, что вероятность такого сбоя была одна на миллион. Уникальное сочетание разных обстоятельств. Но ведь десять в минус шестой – это все-таки не ноль. Шансов выиграть главный приз в лотерее только чуть больше. Но кто-то ведь выигрывает! Ну, а тут не выиграли, а проиграли. Вот и все дела.

Что же касается журналистских ноутбуков, то от этого просто отмахнулись. Мол, армия не отвечает за то, что творится в ваших компьютерах. Особенно все потешались над Речел, которую откровенно недолюбливали. Водки машине пожалела! Как это часто бывает, за смехом все и проехали.

Что касается Васьки, то неожиданно для себя Джекоб не захотел с ней расставаться. Понравилась ему эта странная девица. Поэтому журналист пристроил ее в качестве консультанта – поскольку сотрудничество с местными жителями всячески приветствовалось, вопросов никто не задавал. Тем более что подружки из местных, тоже как-либо оформленные на службе, имелись у многих. Начальство против этого не возражало. Риккардо переворошил вещевой склад и отыскал маленький комплект формы, в которой девица смотрелась вполне пристойно.

Добро пожаловать в резервацию!

Без особой цели Тони брел по улицам Петербурга. Он находился в увольнении. Впрочем, дисциплина в корпусе разболталась – и четкой разницы между увольнением и самоходом не было. Почему-то вместо того, чтобы квасить пиво с сослуживцами, Тони потянуло пошататься по улицам. Благо район Владимирского проспекта, где располагалась его часть, считался практически безопасным.

Его завораживал этот город, где улицы были похожи на горные ущелья. Казалось бы, большинство домов стояли пустыми. Но Тони не зря вырос на природе – он чувствовал, что там, за этими стенами, что-то происходит. Там была какая-то своя жизнь, которой он не понимал. И недоброй была эта жизнь. Тони чувствовал исходившую от города скрытую враждебность. Пока скрытую.

На площади, носившей невыговариваемое название «Владимирская», возле огромной красивой церкви шло торжище. Стояло несколько телег, запряженных лошадьми, с них торговали сельскохозяйственными продуктами. Точнее, не совсем торговали. С приходом американцев пришли и доллары. Но целый год в Петербурге господствовал натуральный обмен. Люди к нему привыкли и не спешили возвращаться к обычным товарно-денежным отношениям.

Тут же толпились люди, предлагавшие пластиковые бутылки с самогоном, а также консервы и прочую армейскую еду – из той, которые раздавали представители миротворческих сил. Множество людей держали в руках разнообразные побрякушки – большие и малые. Какие-то подсвечники, украшения и прочее. При виде американского солдата именно эти, последние, толпой бросились к нему и стали наперебой предлагать свой товар. Русского Тони, понятное дело, не понимал, но иногда проскакивали и безбожно исковерканные слова «absolutely cheaply[18]». Но вот чем не страдал Тони, так это страстью к сбору трофеев. Он вообще был равнодушен к вещам. Тем более что к нему уже пару раз приближались какие-то деятели и шепотом на неплохом английском предлагали продать патроны. Судя по уверенности, с которой они действовали, многие солдаты промышляли этим бизнесом. Скоро винтовки начнем продавать, мелькнуло в голове у Тони.

Все эти дела его не интересовали. Поэтому он протиснулся сквозь толпу и двинулся вдаль по улице, в начале которой восседал на постаменте какой-то бородатый тип.

Улица была вымощена камнем, кое-где торчали обломки скамеек. Видимо, раньше ее делали с некоторой претензией. Теперь вся эта претензия смотрелась весьма ободранно. Но район был людным. Окрестные дома носили признаки обитания, из многих окон торчали трубы самодельных печек. Да и люди то и дело сновали туда-сюда.

Тони наугад свернул в переулок и обнаружил там непорядок. Человек пять парней лет по четырнадцать-пятнадцать напали на прижавшегося к стенке пожилого человека. Тот, даром что на вид был типичный ботаник, да еще и в очках, – все же довольно удачно не давал им приблизиться. Но, конечно же, участь его была решена, если бы Тони не ринулся на помощь.

Солдата чуть ли не с первого дня, когда он подписал контракт на службу в Петербурге, навязчиво воспитывали в том ключе, что он должен поддерживать порядок и защищать мирных жителей от хулиганов и прочих панков[19]. Но главное, честно говоря, было в другом. Парни были одеты пусть и в видевшее виды старье, но все-таки в их прикидах угадывался стиль американских рэпперов. Тони терпеть не мог эту категорию двуногих. Хотя бы потому, что, как и большинство белых жителей Техаса, он в душе не мог согласиться, что чернокожий равен белому, – и это его убеждение не могла вытравить никакая проповедь политкорректности. Но если негров он просто недолюбливал и первым их никогда не трогал, то белых, которые подражали приколам черномазых, просто ненавидел. Рэпперов он бил всюду, где встречал. Поэтому и не стал, как следовало бы по инструкции, стрелять в воздух и кричать, чтобы разошлись, а молча бросился в атаку. Одного вырубил ударом приклада, второго, успевшего обернуться, достал ногой ботинка в живот. Остальные, увидев атакующего амбала, да еще одетого в военную форму и вооруженного, кинулись бежать – но Тони успел залепить прикладом еще одному меж лопаток. Тот заорал и впечатался мордой в асфальт. Потом, правда, встал на четвереньки да так и двинулся прочь, хныча и вытирая кровавые сопли.

– Ох, благодарю вас, – сказал человек на правильном английском языке. Таком, который у себя в Техасе Тони слышал только из телевизора – да и то по центральным каналам. У южан была собственная гордость, они принципиально говорили по-своему.

– Не стоит благодарности, сэр. Это наша работа. Мы получили приказ расправиться с бандитами и хулиганами.

Незнакомец огляделся вокруг себя и поднял с земли довольно-таки тощую курицу:

– Вот, купил на рынке… Из-за нее они и напали.

– Простите, сэр, за любопытство: а на что вы покупаете?

– Меняем. Я сегодня отнес свои занавески. В деревне есть продукты, но товаров никаких нет. А они ведь нужны, что бы ни происходило… Так у нас было и в Гражданскую войну. Тоже меняли вещи на продукты. Да, позвольте представиться: Анатолий Степанович Гурьев. В прошлом – преподаватель истории в университете.

– Рядовой Тони Снайдер.

– Не хотите зайти ко мне? У меня, правда, особо ничего нет…

Тони стало любопытно, как живут люди в этом городе. Пока что ему не доводилось бывать в квартирах местных жителей. И он согласился.

Дом оказался поблизости – громадный, грязно-желтый. Окна были безжизненны, но из некоторых торчали кривые печные трубы, свидетельствующие, что здесь тоже кучкуются люди. Надо сказать, Тони никак не мог понять принципа, по которому люди сбивались в одни дома и игнорировали другие. Вот, к примеру, этот дом был далеко от речки, то есть от источника воды. И вообще ничего особенного в нем не было. А дом был обитаем. А на Фонтанке многие дома стояли пустыми. Наверное, в городе, как и в прерии, есть места, где хорошо себя чувствуешь, а есть не очень. В первых люди селятся, вторых те, кто не дураки, избегают. Просто-напросто в современных больших городах у жителей особого выбора нет. А в Петербурге выбор имелся…

На пересечении двух узких улиц Тони заметил разгромленный магазин, судя по зеленому кресту на уцелевшем осколке вывески, это была аптека.

– Наркоманы разгромили. Еще прошлой осенью. Они и раньше тут собирались, – пояснил новый знакомый.

Тони, направляемый профессором, поднялся по узкой обшарпанной лестнице, возле которой находилась страшноватого вида клетка непонятного назначения. Только почти дойдя до конца, Тони сообразил, что это был лифт, застывший как раз на последнем этаже.

За облезлой дверью квартиры тянулся длинный коридор. Пройдя по нему, они вошли в просторное помещение… И тут Тони замер. Перед ним было окно – совсем небольшое, размером с картину. Там, за окном, заваливался за горизонт огромный кроваво-красный шар солнца. А до него длинными неровными волнами шли сплошные крыши, из которых торчали бетонные трубы и палки бесполезных телевизионных антенн.

– Красиво… – пробормотал солдат.

Он оглядел комнату, освещенную закатным светом. Впрочем, никакая это была не комната. Судя по допотопной газовой плите, когда-то это помещение являлось кухней. Но теперь здесь находилась кровать, покрытая одеялами и ворохом одежды. Тут же присутствовало и круглое сооружение, в котором узнавалась печка с трубой, выведенной в окно. Подобную солдат видел в музее Остина, еще когда учился в школе. Как говорил экскурсовод, на таких печках готовили пищу его предки-ковбои. Это как-то сразу расположило Тони к хозяину.

– Погодите, я сейчас разведу огонь, что-нибудь приготовим… – сказал новый знакомый.

– Не стоит, проф[20].

Тони снял с плеча свой рюкзак. На всякий случай, уходя в увольнительную, он захватил бутылку виски и кое-какую еду. Ребята говорили, что в этом городе на все это можно выменять много ценного. Но Тони нравилось знакомиться с людьми. А выменять… От нас не убудет. Он разложил еду на столе возле окна.

– Выпьете, проф?

– Можно.

Профессор полез куда-то и достал старинные серебряные стаканчики. Кивнув на них, он сказал нечто, что Тони не очень понял:

– Эти стаканы третье лихое время переживают. Восемнадцатый год, блокаду и теперь…

– Проф, а почему бы вам не пойти к нам работать? Нам нужны люди, знающие английский язык. Вы человек образованный, к тому же вроде бы приличный. А то из русских к нам набежала такая сволочь… – спросил Тони, когда выпили.

Гурьев как-то заколебался – будто солдат предложил ему что-то очень заманчивое, но стыдное.

– Наверное, и пойду. Просто иного выхода нет. Не все же менять вещи на еду. Когда-нибудь они закончатся. У меня их не слишком много. А вот вы скажите, что тут планирует сделать новая власть?

Тони был простым солдатом и в таких делах не особо разбирался. Но опять же – люди из отдела пропаганды требовали при контактах с местным населением разъяснять цели и задачи миротворческой миссии. Да и профессора было жалко. Хотелось сказать ему что-нибудь хорошее.

– Проф, как я понимаю, тут хотят сделать нечто вроде города-музея. Как эта… А, Венеция.

Гурьев погрустнел:

– Что ж, был город – и не стало. Лучше б его немцы в сорок первом с землей сровняли. Погиб бы город с честью, как и жил.

Тони искренне удивился:

– Но послушайте, проф, ведь если сюда станут ездить туристы, у вас будет хорошая работа, вы будете нормально жить. Как все в Европе живут. Они там вроде бы совсем не бедствуют.

– Оно, конечно, так… Но вот… Вы не были в Венеции? А я был. Один наш популярный музыкант написал такую песню.

Гурьев полез куда-то в угол и извлек гитару. Подстроил и забренчал, напевая что-то. Музыка была приятная, нечто в рок-стиле.

– Я вам переведу.

На берегу так оживленно, людно.

Но из воды высится, как мираж,

Старый корабль, грозное чье-то судно.

Тешит зевак и украшает пляж.

Как ни крути, годы, увы, сильнее.

Как ни крути, время свое возьмет.

Сбиты борта, нет парусов на реях.

И никогда полный не дать вперед.

Зато любой войдет сюда за пятачок,

Чтоб в пушку затолкать бычок

И в трюме посетить кафе и винный зал.

А также сняться на фоне морской волны

С подругой, если нет жены,

Одной рукой обняв ее, другой обняв штурвал.

Был там и я, и, на толпу глазея,

С горечью в сердце понял я вещь одну:

Чтобы не стать эдаким вот музеем,

В нужный момент лучше пойти ко дну[21].

Тони был из тех парней, которые соображают долго, но если уж понимают – то навсегда. Он долго скрипел мозгами и вдруг понял. Ему помог пример из истории родного края.

…В Техасе очень уважали индейцев. Было время – с ними воевали, да так, что небу становилось жарко. Но каждому новичку впоследствии долго и обстоятельно рассказывали истории о смелости, ловкости и коварстве краснокожих. Каждый мальчишка знал наизусть имена великих индейских вождей. Это были настоящие ребята – сильные и внушающие к себе почтение. В Техасе умеют ценить мужество – пусть это даже мужество тех, кто содрал когда-то скальп с твоего прадедушки. И те, кто с ними сражался, – тоже были ребятами не промах. Это теперь они стали скучными толстыми дядьками, сидящими с пивом у телевизора, у которых от былой ковбойской лихости остались только стетсоны[22].

А когда Тони было двенадцать, его отец отправился по каким-то делам в индейскую резервацию и взял парня с собой. И там Тони увидел этих… Кучка жалких людей, живущих на пособие и вопросительно глядящих на каждого белого: не привез ли он виски?[23] За пять долларов они надевали свои наряды и исполняли военные танцы, которые давно потеряли смысл, ведь, отплясав, они не отправлялись на войну, а начинали высматривать: с кого бы сшибить еще пятерку? Индейцев больше не было. Но не было больше и ковбоев. Остались машины, магазины и скучные люди. Не зря ведь Тони, до того как ушел в армию, два года работал дальнобоем. На трассе, по крайней мере, было весело.

– Резервация. Я знаю, бывал, – сказал он.

– Вот именно. Резервация. Но – что делать…

Тони захотелось продолжить разговор. Только он не знал, про что говорить. И он спросил наугад:

– Проф, я мало знаю о вашем городе. Тут вроде были сильные бои во время Второй мировой?

– Да уж, – грустно усмехнулся Гурьев. – Бои были что надо…

Из дома Тони вышел только через два часа. Он с детства слыхал много рассказов о войне. Его прадед воевал с японцами, а кто-то из предков сложил голову, сражаясь на Гражданской войне на стороне Конфедерации. Но Тони никогда не думал, что можно ТАК воевать. На этот город он смотрел теперь другими глазами. Все-таки хорошо, что русские стали иными, подумалось ему, а то нам бы туговато тут пришлось. Но было чего-то жалко. В Техасе ковбои перевелись давным-давно. А тут – совсем недавно.

Он сам не заметил, как вышел на какую-то площадь, где над одним из угловых домов высилась башня, до слез похожая… Да, именно на это. С детства, проведенного среди прерий, у Тони сохранилась привычка примечать заметные места и давать им имена. Сам того не зная, он про себя окрестил ее так, как звали местные, – love tower[24].

Внезапно перед ним возник сержант армейской полиции:

– Солдат! А ну-ка помогите!

Вместе с сержантом они подошли к санитарной машине, возле которой суетились двое парней в белых халатах. Тони помог запихнуть в машину носилки, на которых отчаянно орал парень, рожа у которого была в глубоких, до мяса, царапинах. Но не только рожа – вся форма была изодрана в клочья. Потом санитары погрузили еще одни носилки – там наблюдалась та же картина.

– Сэр, что их, кошки подрали? – спросил Тони сержанта, когда санитарная машина отбыла.

– Парень, ты будешь смеяться, но так оно и было! Именно кошки и именно подрали. Придурки сунулись мародерствовать вон в тот дом. Открыли на первом этаже какую-то то ли квартиру, то офис. И тут на них как набросятся… А ты не смейся! У нас в Дакоте водятся дикие кошки. Если с такой на узкой тропке встретишься… А если у нее еще и котята где-нибудь рядом – пожалеешь, что на свет родился. Без глаз останешься как пить дать. Только тут вышло еще хуже, чем в Дакоте. Дикие кошки – они ведь одиночки. А тут они, выходит, в стаи сбились. Такого быть не должно, но так оно есть в этом городе. Так что эти парни, как мне санитары шепнули, вряд ли выживут…

Сержант двинулся в одну сторону, Тони в другую – и очутился один на узкой темной улице. Он двинулся туда, где, по его расчетам, был Невский. И тут из подворотни вышел кот… Вздрогнув от неожиданности, Тони вскинул винтовку, но тут же выругал себя за трусость. В самом деле, кот и не думал на него бросаться. Это был крупный черный зверюга со светящимися зелеными глазами. На солдата он смотрел дружелюбно, но с чувством собственного достоинства. Тони вырос в деревне, а потому любил всяких животных. Гораздо больше, чем людей.

– Ну, привет, парень, – сказал он коту.

Зверь наклонил голову и коротко мявкнул.

– Жрать хочешь?

Кот мявкнул.

Солдат порылся в кармане, вытащил завалявшееся там печенье, присел и протянул коту. Тот степенно подошел, понюхал и стал есть. Потом снова коротко мявкнул и потрусил в глубь подворотни. И только тогда Тони разглядел, что там, в темном колодце двора, сидит еще пара десятков таких же, черных как ночь, здоровенных зверей.

– А ведь это те же самые… – дошло до Тони. Он сообразил, что кинься вся эта кампания на него – не спасут ни винтовка, ни его мускулы, которые чуть поменьше, чем у Шварценеггера. С дикими котами он не встречался, но, что такое разъяренная домашняя кошка, имел представление.

«Сытые они теперь, что ли? Да нет, наверное, те ребята были городские, с живностью договариваться не умели», – решил Тони, но все-таки ускорил шаг, спеша добраться до Невского, где светили прожекторы, стояли патрули и было спокойнее.

Проклятие академика Орбели

Утро началось со звонка по спутниковому телефону. Вообще-то в Петеребурге «спутник» по каким-то причинам работал отвратительно, а часто и вовсе не работал. Но на этот раз связь была отличная. Звонил его редактор:

– Джекоб?

– Да, это я, шеф.

– Слушай, Джекоб, нам срочно нужен материал… Ну, в общем, сделай нам репортаж о состоянии петербургских музеев. Чтобы не распыляться, возьми за основу Эрмитаж. О нем-то, по крайней мере, все знают. Предупреждаю – материал важный. Мне его заказали с очень больших высот. Так что уж постарайся сделать все на высшем уровне.

Ситуация была необычной. Как правило, во время командировок журналистов шеф никогда не давал им указаний – как и про что писать, справедливо полагая, что профессионалу на месте виднее. А других шеф в командировки не посылал. Если редактор изменил своему принципу – значит, для этого были веские основания. Поэтому Джекоб решил внести полную ясность:

– Уточните, шеф, на чем акцентировать внимание: на том, что разрушено и растащено, или на то, что все-таки сохранилось? Если, конечно, хоть что-то сохранилось…

– Нет, ты уж постарайся найти какие-нибудь положительные моменты. Нужен материал именно про то, что еще осталось. Негатив нам совсем ни к чему. А то что же получается: мы пришли и сидим на руинах? Чем мы тогда будем оправдывать свое дальнейшее пребывание? Таскать солдат в зарубежные поездки обходится очень недешево. – Даже через океан было слышно, как шеф хохотнул. Он принадлежал к породе умных журналистов-циников, которые не верят ни во что, кроме доллара, зато прекрасно и убедительно формулируют любую нужную заказчику точку зрения. А заказчиками, судя по всему, в данном случае являлись господа с Капитолийского холма[25]. – Повторяю, Джекоб, твоя задача – найти культурные ценности, которые мы в дальнейшем будем героически спасать.

Честно говоря, на задание журналист отправился без особого энтузиазма. Он уже достаточно побывал в местах, где некоторое время царил гражданский бардак. Картина была всюду примерно одинаковой – музеи мгновенно растаскивались мародерами чуть ли не под метелку. Обычно их продолжали увлеченно растаскивать и после прихода миротворцев, несмотря на то что заведения культуры тут же брали под охрану. Честно говоря, охранять их начинали не из почтения к ценностям культуры и даже не из желания наложить на эти ценности лапу. Просто при виде каждого разграбленного музея противники политики вмешательства в дела других стран, а таких, разумеется, хватало, начинали вешать всех собак на армию. Мол, не уберегли. Конечно, солдаты тоже грабили – но обычно к их приходу уже мало чего оставалось. Свои были шустрее.

Отправившись на задание в Эрмитаж, Джекоб взял с собой Ваську. Как-то вышло, что она теперь сопровождала его повсюду. Васька великолепно знала город – не только улицы и переулки, но также проходные дворы. Хорошо она разбиралась и в нынешней городской жизни – куда стоит ходить, а где не слишком безопасно, где чем торгуют. Имелись у нее и многочисленные знакомства. Так что, идя улицам, она перекидывалась парой слов то с одним прохожим, то с другим. И вообще знала очень много о том, что происходит в городе. Благодаря ей Джекоб познакомился с множеством местных и теперь уже не ощущал себя в Петербурге чужаком. Что, кстати, еще более отдалило его от других журналистов. У тех ничего подобного не получалось, так что они вынуждены были скользить по верхам.

Самое забавное, что Васька сильно подружилась с Риккардо – хотя непонятно, как они друг друга понимали. Но парень постоянно ей заявлял:

– У меня только братья, да и те все в тюрьме, а сестренки нет. Вот я хотел бы такую сестренку иметь…

– Ну, так давай я буду твоей сестренкой, – отвечала девица.

– Вот и хорошо. Если Джекоб тебя в Америку не возьмет, я возьму.

– Рановато вам в Америку собираться. Кто знает, что завтра случится…

Правда, девица не уточняла, что может случиться. Отделывалась фразами типа «да мало ли что». И это заставляло задуматься. Васька была не из болтливых. И, как успел заметить Джекоб, слов на ветер не бросала.

В Эрмитаже Джекоб ожидал увидеть нечто подобное тому, что видел в других местах, – картину разграбления и запустения. Да, конечно, генерал Адамс чуть ли не сразу после прибытия распорядился взять дворец под охрану. Но достаточно было посмотреть на этот огромный комплекс зданий, чтобы понять всю относительность данных усилий. Посты стояли только у входов. Да и то, как подозревал Джекоб, не у всех. А имеются ведь еще и окна… Но самое главное – почти год Эрмитаж находился вообще без всякой охраны. А значит, что могли – вытащили, что не смогли – загадили.

Однако первое, что поразило Джекоба еще при входе, – это относительная чистота и порядок. Да, кое-где окна были выбиты. Да, на стенах лестницы были написанные какие-то гадости. Но чем дальше они с Васькой углублялись в залы, тем больше наблюдалось порядка. Конечно, под ногами лежал толстый слой пыли и в углах образовались потеки. Но, как говаривал старик Эйнштейн, все относительно. Поэтому их спутница, на каждом шагу сыпавшая словами «кошмар» и «ужас», казались несколько наивной. Она не видела, что такое по-настоящему разрушенный музей.

Джекоба сопровождала местная работница – дама средних лет. Журналист сталкивался с такими и в США. Эти люди обычно влюблены в свои музеи до потери памяти. Они живут только их интересами и больше ничем. Происходящее за музейными стенами для них не существует. Джекоб всегда полагал, что это своеобразный вид бегства от действительности – в прекрасное застывшее прошлое.

Впрочем, все оказалось сложнее. Анна Сергеевна, так звали музейную даму, вместе с несколькими еще такими же просидела в Эрмитаже, в служебных комнатках, все это лихое время. Потому что, как она сказала, «мы не имели права отсюда уйти». Такая самоотверженность внушала уважение. Хотя, по большому счету, что могли сделать несколько слабых женщин против толпы мародеров? Разве что заделывать фанерой выбитые окна. Но ведь, тем не менее, порядок-то сохранился!

Музей был огромен. Залы затягивали в себя – и если бы не Анна Сергеевна, Джекоб давно бы потерял тут ориентацию. В свете мутного питерского дня, льющегося через пыльные стекла, картины смотреть было трудно. Да и рассмотреть все – на это требовались месяцы. Джекоб не был большим любителем изящных искусств, но все-таки он не вчера из Вайоминга[26] приехал. Бывал он и в Метрополитен-музее, и в Вашингтонской национальной галерее, и в Лувре, и в других знаменитых музеях. И теперь, бродя по залам, начинал по-настоящему осознавать значение этого города. Понимал он теперь и циничные смешки шефа. Петербург имел чудовищную ценность. Не только культурную – но и самую обыкновенную, измеряемую зелеными бумажками. Всем этим добром, включая вид из окон на Петропавловскую крепость, можно было прибыльно торговать. «Самый большой в мире город-музей, где все к услугам туристов». Хотя бы только ради этого имело смысл затевать экспедицию. Теперь Джекобу было совершенно ясно, что вокруг корпуса генерала Адамса ведут игру не только политики, но и бизнесмены всех уровней. Впрочем, в Америке никогда не поймешь, где заканчивается политика и начинается чистый бизнес.

Они вошли в большой зал, уставленный рыцарскими доспехами и витринами со средневековым оружием. Что тут сразу привлекло внимание Джекоба – так это некоторый беспорядок. В других залах тоже встречались пустые места на стенах, передвинутая или опрокинутая мебель, пару раз он видел расколотые вазы. Но все-таки там наблюдался хоть какой-то порядок. Тут же… Все витрины были открыты. Рыцарские доспехи стояли как-то косо. Доспехи, сидевшие верхом на лошадиных чучелах, вообще были повернуты друг к другу. Вроде как рыцари о чем-то совещались. Джекоб пошел вдоль витрин. Как и многие мальчишки, он в детстве увлекался средневековой романтикой, а как американец, пусть и не коренной, имел пристрастие к оружию – в том числе и к холодному. Поэтому журналист со знанием дела рассматривал представленные мечи и кинжалы. Все экспонаты были на месте, несмотря на то что витрины отперты. Удивляло не то, что они открыты, а то, что отсюда ничего не унесли. В конце концов, картину не так-то просто продать. Для этого места надо знать. А эти железки… Да в Лондоне в любом приличном антикварном магазине за них ухватятся двумя руками! Отвалят кучу денег наличными и не станут ни о чем спрашивать – лишь попросят приносить еще.

Джекоб повернулся к своей провожатой:

– Анна Сергеевна, я все собираюсь вас спросить: каким образом удалось сохранить музей в таком приличном состоянии? То есть я имею в виду то, что его не разграбили. Поверьте, я видел то, что осталось от музеев Самарканда и Багдада… Там остались одни лишь голые стены. А тут – совсем иная картина. Честно говоря, я удивлен. Неужели жители Петербурга с таким почтением относятся к Эрмитажу?

– Если бы… – вздохнула музейная работница. – Да нет, конечно, вандалов и любителей наживы и в нашем городе хватает. И, конечно же, когда начался хаос, все… многие ринулись грабить все, что плохо лежит. А плохо лежало всё. Вы ведь наверняка видели разграбленные магазины.

– Но почему же не грабили Эрмитаж? Ведь тут собраны огромные ценности…

– Сюда не лезли, потому что боялись.

– Кого? – изумился Джекоб.

Анна Сергеевна заколебалась:

– Боюсь, что вы мне не поверите, сочтете: я сошла с ума среди этих картин.

– Ничего страшного. Я журналист. И притом – военный журналист. Поверьте, я видел своими глазами много такого, что может показаться совершенно невероятным. Да и в Петербурге мне встречалось кое-что, не лезущее ни в какие рамки.

Музейная работница с некоторой опаской огляделась:

– Только давайте пойдем отсюда куда-нибудь подальше. Здесь, в этом зале, мне как-то не по себе. Если бы не вы, я сюда бы и сейчас не сунулась. Почему – поймете, когда услышите мой рассказ.

Они прошли несколько залов, уселись на банкетку. И Джекоб услышал историю, от которой отваливалась челюсть…

Грабить Эрмитаж начали, еще когда в городе была какая-то власть, но всем было ясно, что государство ввергнуто в хаос. Поэтому многие люди стали спешно оглядываться в поисках места, куда можно навострить лыжи – желательно, чтобы позаграничнее. Но ведь понятно, что драпать за бугор лучше, имея с собой хорошую сумму денег или, на худой конец, какие-то ценности, которые можно выгодно продать. В этом смысле Эрмитаж был очень привлекателен. И начали тащить…

Пример подали сами музейные работники, среди которых, конечно же, далеко не все были такими самоотверженными, как Анна Сергеевна. То тут, то там стали пропадать разные вещи. Чаще небольшие, всякие-разные образцы декоративно-прикладного искусства, которых в Эрмитаже полным-полно. Музейщики знали, что тянуть, – они тырили экспонаты, за которые, возможно, и не выручишь миллионы, но сотню-другую тысяч долларов можно получить в любой стране, где известно понятие «антиквариат» и есть достаточное количество богатых любителей таких дорогих игрушек. Что же касается запасников, то их и вовсе бомбили внаглую. Было время, выносили экспонаты из дворца, даже не особо скрываясь. А что, мол, все равно все пропадет.

Как это бывает в подобных делах, главное было – кому-то начать. А потом процесс нарастает лавинообразно. Те, кто вчера и мысли не допускал о разграблении коллекций, включались в эту увлекательную забаву. По принципу – я что, хуже? Дескать, все равно растащат, так уж и я себе кусочек урву! Но внезапно события пошли совсем по иному пути.

Однажды под вечер, когда кто-то из работников вытаскивал из витрины резную шкатулку XVI века (тысяч на триста баксов), в проеме зала появился невысокий, но крепкий бородатый человек с роскошной седой бородой: «Зачем так делаешь? Так не надо делать! Сама запомни и другим передай: кто попробует что-то взять – очень плохо будет! Совсем плохо будет!»

– И вот что удивительно, – покачала головой Анна Сергеевна, – он ведь при жизни русский язык отлично знал. А тут говорил как торговец с рынка…

– Он? Кто он?

– Как кто? Академик Орбели!

Дама сказала это с таким видом, будто этим именем все было сказано. Ну, как средний американец сказал бы «генерал Грант». Спрашивать, кто это такой, было даже как-то неудобно. Выручила Васька. Как ни странно, она, несмотря на свои хулиганские замашки, держалась вполне прилично. И обратилась к работнице Эрмитажа достаточно интеллигентно:

– Анна Сергеевна, вы объясните человеку, он ведь все-таки иностранец…

– А, да… Академик Орбели – это легендарный директор Эрмитажа. Он сумел сберечь музей во время блокады. Тогда тоже было плохо, много хуже, чем в прошедшую зиму. Но воровать никто из работников тогда даже и не пытался. Да, великий был человек.

В общем, сотрудница, с которой повстречался покойный директор, сильно испугалась, убежала и рассказала об этом коллегам. Надо сказать, что особого удивления рассказ не вызвал. С привидениями в Эрмитаже всегда было хорошо. Видали тут и императрицу Екатерину Великую, и Александра I, и графа Орлова, и разных других персонажей, чьи имена были связаны с Зимним дворцом. Поговаривали, на первом этаже, где до революции находились помещения для обслуги, шлялся даже призрак истопника-террориста Степана Халтурина. Того самого, который несколько месяцев спал в своей каморке на динамите, перед тем как попытался взорвать царя… А уж профессор Орбели – это было и вовсе довольно обыденное явление. Правда, как и положено привидениям, ранее все эти персонажи лишь мелькали в анфиладе залов смутными тенями и в разговоры не пускались. А тут, значит, академик заговорил. Новость быстро распространилась не только по Эрмитажу, но и по городу и даже попала в какой-то телевизионный сюжет и в несколько желтых изданий.

Но это, конечно, не остановило несунов. Люди, как известно, делятся на две категории – одни верят в привидения, другие – нет. Да и среди первых далеко не все их боятся. Особенно когда речь идет о большой сумме в конвертируемой валюте. Тут многие не страшатся даже гораздо более земных и опасных вещей. Поэтому предупреждение академика особого действия не возымело. А зря, потому что через пару дней один такой несун, таща наворованное, споткнулся на лестнице, скатился по ней и поломал себе кости. Да так, что до конца жизни ему теперь предстояло пребывать в инвалидной коляске. Но и тогда воры не поняли, что это предупреждение. И опять-таки зря. Потому что теперь все пошло всерьез. Одного вора нашли на первом этаже, возле античных залов. Его шейные позвонки были буквально искрошены в порошок. Второй несун умер от сердечного приступа возле египетского зала, его лицо было искажено таким ужасом, будто ему явился сам Сатана. В руке вора остался брегет, который этот тип решил «приватизировать». Третий отдал концы от вульгарного удара кулаком в висок. Но труп был обнаружен рядом с залом, где сидела Восковая Персона[27]. После этого сотрудники прекратили попытки разжиться за счет музея. Но потом, когда власть окончательно рухнула, пришли люди с улицы. И началось такое…

– Знаете, я точно вам не могу сказать, что было. Дело в том, что на ночь мы запирались в своих помещениях. Боялись бандитов. А еще больше мы боялись того, что происходило в Эрмитаже. А потом и днем стали выходить в залы с опаской.

А происходили в музее и в самом деле веселые события. По ночам в залах слышались стук, шум и лязг. Иногда – дикие, душераздирающие крики. По утрам на улице, возле выходов, находили трупы. Одни были убиты холодным оружием, другие – чем-то твердым и тяжелым. Были и умерщвленные совсем жутким образом. Так, у одного мертвеца полностью отсутствовала кровь. Вообще.

– Рыцари постоянно обнаруживались в разных местах зала, в разных сочетаниях. А что касается тех жутких случаев, мы подумали на Васю…

– Кого, простите?

– Ах да. Так эрмитажники между собой называют мумию, которая находится в египетском отделе[28]. Это мумия египетского жреца. Что наводит на размышления. Вы знаете, у египтян была очень своеобразная и загадочная религия. Их жрецы всерьез занимались магией, отнюдь не безобидной. В ваших фильмах вроде «Мумии» не все – фантазия авторов. Недаром ведь оккультисты всех времен пытались проникнуть в секреты египетских жрецов…

Продолжалось это, впрочем, недолго. В Петербурге слухи распространяются очень быстро. Довольно скоро народ сообразил, что соваться в Эрмитаж – себе дороже. Теперь дворец предпочитали обходить стороной. Мало того, академик Орбели помог и другим музеям. К примеру, в Русский музей хоть и лазили – но как-то с опаской. Потом двое воров прямо в зале поссорились при дележе награбленного и схватились за ножи. Один отдал концы прямо на месте, второй, получив тяжелую рану, выполз во двор и там испустил дух. Еще одного несуна по выходе из музея, на Садовой, забила до смерти какая-то шпана, решившая заняться, так сказать, экспроприацией экспроприаторов. Все это были совершенно тривиальные дела, не выходившие за рамки обыкновенной уголовщины, но в связи с жуткими событиями в Эрмитаже они произвели впечатление. В городе поселилось стойкое убеждение, что в музеи соваться опасно. Еще одно убеждение заключалось в том, что похищенные из музея вещи несут с собой проклятие. Поэтому перекупщики антиквариата при малейшем подозрении, что вещь украдена из музея, отказывались ее брать.

– А вот про это я слыхала, – вдруг подала голос Васька. – Ходили слухи, что два катера из-за этого в Финском заливе потонули. Не знаю, правда это или нет, но перекупщики в это верят.

* * *

В общем, в музеи теперь лазили редко. Благо имелось и кроме музея много чего, что можно было пограбить.

– А профессор Орбели больше не появлялся? – спросил Джекоб.

– Появлялся. Один раз, уже когда ваши войска прибыли. Его видела моя коллега. Он сказал: «Помните и передайте всем: Эрмитаж не продается!» Это его знаменитая фраза…

По словам Анны Сергеевны, впервые эти слова сказаны были при следующих обстоятельствах. В пятидесятых годах эрмитажные работники решили заняться реставрацией трона, на котором сидит Восковая Персона. Занялись – и обнаружили, что ремонтировать-то уже поздно. Дело в том, что трон несколько раз уже подновляли. Но как-то без ума, непрофессионально. В общем, вещь находилась в стадии полураспада. Что называется, выкрасить и выбросить. Так решили и поступить. То есть не красить, а просто сразу выбросить. А взамен сделать новый. На том и порешили. Все бы ничего, но об этом прознал какой-то американский миллионер, большой любитель антикварных сувениров. Он предложил Эрмитажу два миллиона долларов за старый трон, который был, по сути, кучей хлама. А тогдашние два миллиона – это не нынешние. Это раз в пять больше, нежели теперь. Казалось бы, что тут такого? Музей получает круглую сумму за обломки, которые все равно пойдут на помойку. Чем не выгодная сделка? Однако горячий армянин Орбели был на этот счет иного мнения. Он об этом не захотел даже разговаривать. «Эрмитаж не продается!» – рявкнул он так, что стекла зазвенели.

Анна Сергеевна вздохнула:

– Я не знаю, к чему это он снова появлялся. Ваши начальники, я надеюсь, не собираются продавать эрмитажные коллекции?

– Да что вы! Мы тут только для того, чтобы вам помочь все это сохранить. А вы выберете свою новую власть.

– Дай-то бог…

Музейная работница снова вздохнула. Видимо, она не питала радужных надежд по поводу новой местной власти. Что, как уже успел убедиться Джекоб, было повсеместным явлением. Об американцах петербуржцы отзывались с иронией, но в общем нейтрально. Принимали как данность. А вот о назначенцах из местных говорили исключительно матом. Хотя те еще ничем себя не проявили. Но жители были убеждены, что эти господа украдут все, до чего смогут дотянуться, и провалят все, за что возьмутся. Видимо, знали по опыту.

Понятное дело, обо всех этих историях Джекоб в статье рассказывать не стал. Он все-таки работал не в «желтой» газете. Ведь реально-то никто не видел рыцарей, шляющихся по залам! Мало ли что и как могло произойти. Но факт оставался фактом – непостижимым образом Эрмитаж продолжал оставаться одним из величайших музеев мира, который можно было привести в порядок без особых проблем. Дописав статью, журналист отправился в пресс-центр.

После событий с компьютерами самостоятельный выход в Интернет был категорически запрещен. Отследить выход в Сеть через спутник, конечно, непросто. Но попавшимся на этом гарантировали огромный штраф и в лучшем случае – немедленную высылку, пояснив, что тут все-таки армия и разбираться с нарушителями будут по суровым армейским законам. Почту отправляли теперь только через армию.

Когда Джекоб притащил флэшку с материалом в пресс-центр, туда заскочила Анни из отдела пропаганды:

– Привет, Джекоб! Как жизнь идет, о чем пишешь?

– Да шеф велел дать материал об Эрмитаже.

– И что там? – как-то сразу заинтересовалась Анни.

– Да в общем очень даже неплохо. Почти все цело. Я и думать не мог, что музей так сохранится…

– А-а, тогда понятно, почему в последнее время вокруг Эрмитажа идет такой шорох.

– А что случилось?

– А вот что. Каким-то образом в город вместе с армией просочились некие бизнесмены из Нью-Йорка. Рожи у них – как у лохотронщиков с Бродвея[29]. И повадки соответствующие. Так вот, эти, с позволения сказать, бизнесмены, как коты вокруг сметаны, ходят вокруг наших русских. Ну, тех, кого генерал Адамс взял на работу, чтобы они хранили культуру. Речь идет о продаже, как они выражаются, «экспонатов Эрмитажа, не представляющих большой художественной ценности».

Джекоб с такой формулировкой уже сталкивался. Это означало – выгребут все, что можно выгрести. В любом музее есть запасники. А в Эрмитаже, как он теперь знал со слов Анны Сергеевны, запасники необъятные. Но зачем они нужны, если все в городе будет для туристов – которые приедут один, ну два раза? Им вполне хватит того, что находится в залах. А ведь в запасниках лежат миллионы…

– И что в ответ говорят эти самые хранители культуры?

– А ты как думаешь?

– Торгуются насчет процента, который пойдет им в карман.

– Именно. Обо всем остальном уже договорились.

Да, так оно и будет. Местные жители были полностью правы насчет своих земляков. Дальше все известно. Налетит, как саранча, рой бизнесменов. И вынесут все, что не привинчено. А что привинчено – отвинтят и тоже вынесут. И от города останется декорация. Такая, знаете, как в кино. Один фасад, а за ним – пустота.

Джекобу стало грустно. Ему нравился этот город. Он был удивительно красив. Было обидно, что от него останется лишь красивый мыльный пузырь.

Роу, роу, Распутин!

Ни свет ни заря Риккардо ворвался в комнату, как калифорнийский ураган:

– Шеф, ребята говорят, там такие дела творятся! Настоящая война идет. Стрельба и все такое прочее.

– Погоди. Излагай еще раз, медленно и внятно, – сказал Джекоб, осаживая своего чересчур экспансивного адъютанта.

Тот перевел дух:

– В общем, так. Ребята говорят, только что по рации передавали – в городе идет перестрелка. Серьезная такая. Вроде как наших кучу покрошили. До сих пор бой идет.

– Где?

– Возле этого… Возле цирка, в общем.

Журналист при желании умеет собираться быстрее, чем солдат спецназа. А тут желание имелось. Еще бы! Вот и дождались, что начали стрелять. Поэтому Джекоб через несколько минут уже гнал свой джип по набережной. Как это ни странно, Васька, которая внешне казалась ленивой и никуда никогда не торопящейся, успела собраться вместе с ним. Риккардо с ним не поехал. Он не рвался в места, где стреляют.

…Звуки перестрелки Джекоб услышал еще издалека. Беспорядочные очереди штурмовых винтовок[30] перемежались с тяжелым тявканьем двух крупнокалиберных пулеметов. Кода Джекоб пересек Фонтанку и свернул на набережную, путь ему преградили ребята из MP[31] с винтовками наперевес.

– Сюда нельзя! – закричал сержант.

Однако, разглядев, кто едет, махнул рукой:

– А, это вы… Ладно, вам можно. Проезжайте.

Оглянувшись, Джекоб увидел, что он не первый из акул пера, кто сюда прибыл, – возле решетки Летнего сада стояла пара-тройка журналистских машин, которых, видимо, завернули. Увидев, что Джекоб проник за оцепление, машины как по команде спешно развернулись и попытались ломануться вслед за ним. Но сержант встал у них на пути непреодолимой преградой. В отличие от коллег Джекоб знал, что парней из военной полиции ни уговорить, ни «подмазать» не удастся. Так что акулы пера могли расслабиться. «Если меня раньше коллеги недолюбливали, то теперь станут ненавидеть», – мелькнула мысль у журналиста.

Впрочем, долго рассуждать на эту тему не пришлось. Машина приближалась к месту действия.

– Слезайте с тачки, придурки, тут стреляют! – заорал ему кто-то.

Тут и в самом деле сильно стреляли. Журналист с Васькой оставили машину и, прикрываясь гранитным парапетом набережной, огляделись.

– Во, никогда еще не была на войне! – жизнерадостно сказала Васька.

Джекоб скосил глаза на подругу. Он неоднократно видел людей под огнем. И тех, кто откровенно трусил, и тех, кто изображал отчаянную смелость. Так вот, он мог поклясться, что на Ваську стрельба не производила никакого впечатления.

– Не переживай, большинство этих деятелей с винтовками тоже никогда на войне не были, – усмехнулся журналист.

А вокруг и в самом деле шла война. Солдаты, прикрываясь парапетом, палили в сторону стоящего на той стороне реки здания современного вида – эдакого стеклянно-бетонного сооружения, явно вываливающегося из окружающего пейзажа. Судя по тому, что солдатики вели огонь в основном в белый свет, стараясь как можно меньше высовываться, этот бой был для них первым. По тому же дому вели огонь из крупнокалиберных пулеметов два бронетранспортера.

Из здания то и дело доносились ответные очереди. Что несколько удивило Джекоба, оттуда палили тоже из американских винтовок. За свои предыдущие командировки он как-то привык, что боевики всех мастей используют автоматы Калашникова. А уж тут, на исторической родине этого автомата… Тем более что автоматов у населения было полно. Генерал Адамс более-менее переловил бандитов, но у местного населения изымать оружие не пытались. Кто же это там стреляет? На недобитых бандитов что-то не похоже. Насколько знал Джекоб, серьезного сопротивления эти деятели ни разу не оказывали. Как только по ним начинали стрелять, они сразу же поджимали хвост. А эти, похоже, держались давно и упорно. Да и кровь на камне виднелась. Значит, кого-то успели достать. То-то солдатики так осторожно себя ведут…

Журналист высунул голову из-за парапета и оглядел местность. Картинка была еще интереснее, чем он предполагал. Возле моста, ну, того, который идет от цирка, на той стороне стояли два армейских грузовика. Судя по всему, брошенных и, возможно, расстрелянных из этого самого дома. На мосту чадил армейский же «хаммер». Словом, те, в доме, успели всерьез поразвлекаться. Ну а доблестные бойцы американской армии вели себя как обычно – сидели и не высовывались, лишь щедро тратили боеприпасы. Наверное, ожидали поддержки тяжелой техники и авиации.

На той стороне набережной показался идущий от Невского еще один бронетранспортер. Еще издали заработал его пулемет. А вот потом… То ли его водитель что-то не рассчитал, то ли его просто плохо учили – но он вылез с набережной и тормознул прямо перед зданием, которое от улицы отделялось небольшим сквером. Зря он так. В следующую секунду над ним уже взметнулось пламя. Приложили придурка из гранатомета. Из броника выскочили трое солдат, двое упали, угодив под пули, третий успел скрыться за угол здания, в мертвую зону.

– Ни хрена не понимаю, – покачал головой Джекоб.

Он достаточно побывал в горячих точках и знал, как поступают в таких случаях бойцы американской армии. Они обычно не рассусоливают. Если нельзя использовать авиацию, подгоняют что-нибудь крупнокалиберное и лупят по зданию до тех пор, пока от него не останется только фундамент. Благо немецкая танковая часть стояла недалеко. А тут какие-то полицейские игры с перестрелкой и прочим. Хотя потери уже настолько серьезные, что могут вывести из терпения самого большого гуманиста.

– Ладно, это, видать, надолго, – хмыкнул журналист. – Пока что попробуем информацию какую-нибудь раздобыть.

Они отбежали от набережной в сторону садика, где возле какого-то памятника толпилось разнообразное начальство. К командному составу журналист лезть не стал, все равно ничего не скажут или соврут. Но вокруг командиров без особого толка суетилось множество младших по званию, всем своим видом изображая бурную деятельность. Так всегда бывает, когда никто толком не знает, что делать. Так вот, среди суетившихся Джекоб приметил знакомого уоррент-офицера[32] из MP. Он, подобно Джекобу, был из тех, кто никак не мог вернуться с войны – и много лет не вылезал из разных веселых мест. Поэтому они друг другу симпатизировали.

– Хай, Стив! Что тут у вас такое?

– Здорово, газетчик. Вообще-то об этом говорить нельзя, но тебе по старой дружбе… Уж если тебя наши пропустили в этот дурдом, значит, ты человек проверенный. Остальных-то журналюг заворачивают. Сам только что посты проверил. Стоят там, от злости аж позеленели…

– Да уж видел. Так что, все же началось веселье? А то пропагандисты нам говорили – в Петербурге тишь да гладь и наших встречают чуть ли не с цветами…

– Если бы это были обычные боевики, все было бы еще ничего. Тут все куда сложнее. Какая-то хренотень творится. Вот ты ведь не вчера родился, кое-что повидал. Так сам посуди…

Дело и в самом деле очень странное. В этом доме, который до всех передряг занимала Федерация хоккея, теперь стояла какая-то небольшая американская техническая часть. Стояла себе и стояла. Но вот сегодня по двум проезжавшим по улице Белинского машинам с солдатами был открыт из окон бешеный огонь. Из тех, кто ехал в грузовиках, не выжил никто. Они до сих пор лежали там, возле моста, где их настиг огонь с дистанции метров в сорок. Для штурмовой винтовки это не расстояние. На шум примчался «хаммер» с ребятами из MP. Тот самый, который теперь чадил на мосту. Военных полицейских подвело именно то, что они были опытными солдатами, успевшими побывать в горячих точках. Они-то знали, что боевики действуют по принципу «бей и беги». То есть, совершив налет, тут же скрываются. Благо в этом районе было где затеряться. Поэтому и ринулись к подбитым грузовикам, не соблюдая должных мер предосторожности. А эти, получается, сидели и ждали. И врезали из гранатомета по «хаммеру». И, что еще удивительнее, продолжают сидеть до сих пор. Хотя, как уверял уоррент-офицер, даже после выстрелов по полицейским они могли бы смыться хоть десять раз. Оцепление выставили много позже. Да и оцепление, как честно признался Стив, было то еще. Американцы попросту не знали здешних проходных дворов. (Джекоб про себя заметил, что имеются еще и проходные парадные. Это ему как-то Васька показала.)

– И что теперь собираетесь делать?

– А ничего не собираемся. Ждем, когда спецназ по крышам попытается пройти.

– Слушай, а почему так сложно? Можно ведь куда проще разобраться. Подогнать танк да шмальнуть пару раз. От этой халупы ни черта не останется. Тем более в окрестных домах жителей вроде бы нет.

– Кто ж его знает? Я бы лично так и поступил. Но ведь не я тут командир. Генерал Адамс запретил. Политика вроде какая-то… Может, местных не хотят раздражать. Ты газетчик, тебе об этом лучше знать. Ладно, мне пора, буду изображать и дальше деловую активность.

Стив ломанулся куда-то по своим делам, а Джекоб задумался.

Видимо, в генерале и в самом деле проснулся политик. Местные жители, конечно же, тут ни при чем. Дело, скорее всего, в жителях Соединенных Штатов. Точнее, в тамошней так называемой общественности. Ведь если в том доме находятся американские солдаты, то теоретически они могут там оказаться в заложниках. Конечно, всем умным людям понятно, что никаких живых заложников в здании нет. Террористы, захватившие заложников, вступают в переговоры, а не лупят по всем подряд. Но дело ведь не в том, как там обстоит на самом деле. Ведь ситуация понятна тем, кто с такими вещами сталкивался, а не тем, кто сидит дома у телевизоров. Обывателю, помешанному на идее драгоценности жизни американского гражданина, ничего подобного не объяснишь. Разнеси солдаты этот дом на составные части, журналисты, хотя бы та же Речел, поднимут визг до небес: а все ли сделал генерал, чтобы спасти наших ребят? В Америке такие темы идут «на ура». Возможно, он мог бы спасти заложников, но не захотел напрягаться. Как известно, болтать – это не воевать. Болтать все умеют. Вот генерал и решил не подставляться под акул пера. Хотя зря это он. Все равно понапишут всякого дерьма… Но в свете изложенного ситуация выглядит еще более загадочной. Некие боевики уничтожили воинскую часть в центре города. С их колокольни – акция очень удачная. Те, кто мог такое провернуть, – уж точно не любители. Но почему ж они не скрылись? Даже если им наплевать на свою жизнь, это было бы круче с чисто пропагандистской точки зрения. Вот, дескать, какие мы крутые и неуловимые. Но эти придурки сидят внутри. И зачем они использовали американские винтовки? Калашников лучше по всем параметрам.

Пальба продолжалась еще с полчаса. Потом бронетранспортеры и солдаты на набережной внезапно заткнулись. Стрельба началась уже внутри здания. Видимо, спецназ сумел-таки ворваться в дом. Потом и там все стихло.

– Пойдем поглядим, что ли, что там такое произошло, – сказал Джекоб Ваське.

Они прошли по мосту мимо чадящего «хаммера». Возле разбитых грузовиков лежали убитые солдаты. Судя по разбросу тел, солдатики были из салаг. Они никогда не попадали в такие передряги и, угодив под огонь, вместо того чтобы укрыться за машинами или уходить в мертвую зону (которая была за углом, буквально в десятке метров), впали в панику и тупо заметались. Так что те, в доме, расстреливали их как в тире.

…Спецназовцы выходили из дома злые как черти. Это были не спешно навербованные и кое-как обученные салаги, а суперпрофессионалы, умеющие все, что можно, и еще кое-что. Но они тем не менее понесли потери. Не от огня противника. Одна из лестниц под ними обрушилась – и пяти человек как не было.

– Все понятно. Видать, молдаване домик строили, – прокомментировала Васька, узнав об этом факте. – А эти ребята так строили… Такие дома и от ветра могут упасть…

Но самым диким было другое. Как выяснилось, никаких террористов в здании не обнаружилось! Спенцазовцы утверждали, что стреляли именно американские солдаты. А когда в здание ворвались спецназовцы, они так сопротивлялись, что никого в плен взять не удалось. Начальство усомнилось, предположив, что террористы попросту переоделись в американскую форму. Но спецназовцами были предъявлены не только несколько документов (их ведь тоже можно подделать), но и изъятые из карманов у двоих парней всякие типично американские мелочи – включая презервативы американского производства. Вряд ли террористы-смертники были столь скрупулезны в маскировке.

Впрочем… Вскоре к одному из присутствующих тут начальников приблизился спецназовец:

– Сэр, мы там одного нашли живым…

Начальство толпой ринулось в здание. Джекобу удалось проскочить следом. То ли помог журналистский навык, то ли способности Васьки, которая умела кому угодно глаза отвести. Как это у нее выходило, Джекоб так и не понял. Но за время общения с ней журналист пришел к убеждению, что она сумеет пройти даже на американскую стратегическую ракетную базу.

Внутри дом выглядел невесело. Повсюду валялись тела и расстрелянные гильзы, едко пахло порохом и кровью.

– Ничего они тут повоевали, – хмыкнула Васька, оглядывая картину побоища. – Тоже, блин, панфиловцы нашлись.

– А кто такие панфиловцы?

– Кто ж их знает. Это из тех, кто с Гитлером воевал. Типа крутые парни. Сами погибли, но и врагов навалили кучу. Правда, они с фрицами воевали, а не со своими.

Девица продолжала удивлять. Покажите человека, который будет так спокойно реагировать, угодив в первый раз в место только что закончившегося боя. Или она все-таки не в первый раз такое видела? Но нет, девица озиралась вокруг с живым любопытством, словно увидела нечто совершенно для себя новое. Чтобы такое изображать, нужно быть незаурядной актрисой… Да и зачем? Похоже, вид смерти и крови ее и в самом деле не волновал. «Веселую подружку я себе нашел», – подумал Джекоб.

Оставшийся в живых парень обнаружился в большом зале, который жившие тут солдаты превратили, говоря морским языком, в нечто вроде кают-компании. Что сразу бросилось Джекобу в глаза – так это навороченная аудиосистема, стоявшая у стены. С мощными колонками ватт на 500. Если такую аппаратуру врубить на полную – то стекла вылетят. «Это ж кто ее тащил с собой? Это аудиодобро килограммов на сто потянет», – недоуменно подумал журналист.

Пленный переминался в углу под присмотром двух здоровенных спецназовцев. Довольно хлипкий парень, с огромным свежим синяком в пол-лица.

– Он под креслом валялся в отключке. Уже с синяком, это не мы его. И он явно не стрелял. На руках нет пороховой гари. И на плече синяка нет, – пояснил один из спецназовцев[33].

– Я не стрелял… Я сразу вырубился… – пробормотал парень. – А больше я ничего не помню, пока ваши ребята меня не растолкали.

– Да что тут, черт возьми, произошло? – заорал один из офицеров, майор. То ли разведчик, то ли контрразведчик, то ли еще какой особист. Джекоб его слегка знал. О нем говорили, что он отличается исключительной тупостью. А еще говорили, что он попал сюда, потому что не знали, куда еще его приткнуть. Ведь никто не рассчитывал, что в Петербурге найдется работа для подобных персонажей.

Парень рассказывал долго и сбивчиво. Если отжать воду из его рассказа, суть заключалась в следующем. Как и многие другие солдаты, ребята этой части начали шакалить по пустым домам. И вот недалеко отсюда они обнаружили выложенную декоративной плиткой лестницу в полуподвал, в конце которой находилась запертая железная дверь. И дураку понятно, что это был явно не какой-нибудь технический подвал, а вход в магазин. В ребятах проснулся азарт кладоискателей. По армии вовсю гуляли байки о счастливчиках, наткнувшихся в Петербурге на большие ценности. Говорили всякое. Дескать, одни, гуляя по городу, совершенно случайно наткнулись на целенький ювелирный магазин. Другие, столь же случайно, – на нетронутый подвал, набитый «роллексами» и прочими игрушками для богатеньких. Кто знает, правда это была или нет, но таким историям верили. О «новых русских» не слыхали только самые тупые. Впрочем, в этом городе можно и не тому поверить. Так что, обнаружив запертую дверь магазина, солдатики очень возбудились и решили добраться до тамошних закромов.

Вынести дверь труда не составило. Ребята взяли в долю одного парня на грузовике, прицепили к железной двери трос да дернули посильнее… Вот и все дела. Дверь только на вид была несокрушимой, на деле она оказалась довольно хлипкой.

Правда, армейских кладоискателей ждало жестокое разочарование. Никаких сокровищ в подвальчике не обнаружилось. Это был обычный рок-магазин, специализирующийся на всяком андеграунде – то есть набитый дисками, косухами, майками с рожами рок-звезд и прочей подобной халабудой. Таких рок-шопов и в Нью-Йорке полным-полно. Чтобы не уходить с пустыми руками, прихватили вот этот музыкальный центр. Благо в здании, где они стояли, имелся дизельный движок. Среди солдат оказалось несколько меломанов. Они набрали заодно уж и всяких дисков. Потому как те, что они притащили из Америки, ребята успели прослушать по сотне раз.

– Ну вот. А сегодня они поставили какой-то диск… Черт его знает какой. И тут один вдруг взял да и выкрутил звук на полную. Так что стекла зазвенели. И тут… Через несколько минут все как с ума посходили. Стали орать, хвататься за оружие… Мне кто-то по морде врезал, а больше я ничего не помню.

– Черт, за что за чушь ты несешь! Лучше скажи, откуда ваши придурки наркотики брали! – заорал майор. – Небось обдолбились все, сволочи, этим местным русским дерьмом, которое на Сенной площади продают!

– Да не долбились мы ничем. Мы сегодня и пива-то не пили…

– Ладно, разберемся! Забирайте его.

Парня поволокли на выход, следом поперся майор. Комната опустела. Оглянувшись, Джекоб достал из кармана складной ножик, который всегда таскал с собой на войне, подошел к музыкальному центру, выковырял из дисковода «сидишку» и сунул ее в нагрудный карман. Что-то ему подсказывало, что диск имеет в этой истории немаловажное значение. А вот то, что майору это не пришло в голову… У Джекоба возникла было мысль посоветовать указать особисту обратить внимание на фактор музыки, но он прекрасно понимал, как такие дубы реагируют на указания всяких штатских, которые ничего не понимают уже потому, что строем не ходят. К тому же сыграл свою роль журналистский рефлекс. Если эксклюзивная информация сама прыгает в руки, то ее надо брать. А военным можно все рассказать и позже. Может быть.

– Ну все, тут нам больше делать нечего. Разбираться будем дома.

У себя в кабинете Джекоб рассмотрел притыренный диск. Ничего особенного. Надпись каким-то затейливым шрифтом: «Дети Мороза. Черный лес». Плюс какой-то заковыристый значок. Почему-то у Джекоба возникли ассоциации с рунами, хотя на руны этот знак не походил никаким боком. Судя по этикетке, на которой отсутствовало название фирмы, выпустили сидюшник в какой-то полукустарной лавочке. Дело знакомое. И в Америке имеются такие небольшие фирмы. Заплати денежку, предоставь мастер-диск[34] – и тебе небольшим тиражом что угодно отшлепают. И все тут. А впрочем, при нынешнем развитии компьютерной техники диск можно записать и размножить в домашних условиях.

– Дай-ка сюда, – вдруг сказала Васька. Она повертела диск в руках. – Ты его что, слушать собираешься?

– Ну, не кушать же. Хотя в общем как-то страшно.

– Правильно, что страшно. Вот что надо сделать. Выпить надо по паре стаканов. А потом и слушать можно.

Джекоб удивился такому повороту дела, но он уже знал, что его подруга попусту языком не метет. Он достал бутылку виски, которую они на пару довольно быстро приговорили.

– А теперь можно попробовать. Только громко не включай.

– Да тут громко и не выйдет. У меня нет такой аппаратуры, как у тех горемык… У ноута динамики сама понимаешь какие. Не для дискотеки.

Джекоб засунул диск в ноутбук. Аппарат слегка пошуршал, и дело пошло.

Все началось с грома барабанов и довольно обычных жестких роковых аккордов. А вот потом… Потом пошло нечто хоровое. Это был мужской хор. Но ТАКОГО Джекоб никогда не слыхал. Какая-то странная, очень сложная мелодия с постоянными ритмическими сбивками. Явно не рок, хотя на заднем плане звучали электрогитары и молотили барабаны. От музыки веяло какой-то совершенно запредельной древностью. Трудно было понять, на каком языке поют. Какие-то знакомые русские слова проскакивали, но общий смысл ускользал.

…Музыка затягивала. Она была какой-то очень недоброй. Не агрессивной, а просто недоброй. А еще в ней чувствовалась какая-то мрачная сила. И тут вдруг Васька его поцеловала, что вообще-то до этого с ней не случалось…

Что было дальше, Джекоб помнил плохо. Пришел он в себя на кровати рядом с подружкой. Они явно только что бурно занимались любовью. Запись закончилась.

Васька, потянувшись, выдала в своем обычном стиле:

– Ничего так музычка. Мне понравилось.

– А что это? – спросил еще не совсем очухавшийся журналист.

– Этника[35]. Только не попсовая, а настоящая. Не слыхал, что ли?

– Ну, ирландскую этнику слыхал. Еще слыхал всякую там индийскую и прочую восточную. А это русская что ли? Я ее не такой представлял. Хотя и мало что о ней знаю.

– Как тебе сказать, Чебурашка. Это русская этника. Но НАСТОЯЩАЯ. Не всякие там пляски под балалайку, а еще с тех времен, когда к нам попы не пришли. Я нечто такое у знакомых слыхала. Правда, послабже. За автоматы после той не хватались.

Джекоб несколько обалдел. Он не знал, когда на Русь пришло христианство, помнил только, что это было очень давно.

– И что-то с тех пор осталось?

– Кое-что осталось. У нас разных медвежьих уголков много. Там и не то бывает. Были у нас такие чокнутые любители. Шарились по всякой глухомани, искали. Это ведь у вас рок-музыканты тупо бабло клепают. А у нас роком было все одно не заработать. Вот люди и врубались в разные замороченные темы, кто во что мог. Выходит, каким-то чудикам повезло. Кое-что нашли. Может, и сами не поняли что. Раз такими вещами по рок-магазинам разбрасывались.

– Все равно ничего не понял.

– Можно подумать, я много понимаю. Я тебе что, профессор что ли? Но я так думаю, может быть, эти песни были Деду Морозу посвящены. Это если по названию команды судить. Вон, и про лес там опять же…

– Погоди… – Джекоб что-то смутно помнил с детства и теперь начал активно скрипеть мозгами. – Дед Мороз, это который подарки раздает на Новый год? Вроде Санта-Клауса, только русский?

– Сравнил хрен с пальцем! Ваш Санта-Клаус по сравнению с Морозом просто чмо позорное. Я ж тебе говорю: сама ни черта не знаю. Но я слыхала, что вроде как наш Дед Мороз на самом деле совсем не подарочки носил[36]. Он из тех, из Старых, которые до попов были.

Джекоб офигевал все больше. Но, с другой стороны, он уже в этом городе много всякого насмотрелся… Поэтому продолжил:

– Так получается, эти ребята его наслушались и пальбу устроили? Ладно. А почему мы в кровати оказались?

– Так Дед Мороз тип заковыристый. Его поди пойми.

Джекоб пораскинул мозгами. В произошедшем была какая-то дикая, но логика. Особенно если допустить, что Мороз и в самом деле являлся языческим божеством. Ведь и греческие боги тоже были ребята непростые. Тот же Зевс-Юпитер – он кому хорошим был, а кому и нет. Как его левая нога пожелает. А этот самый Мороз… Джекобу приходилось бывать на Аляске, он представлял, что такое Север. И сообразил, что для народа, живущего в таких условиях, мороз был серьезной проблемой. Так что добрым бог с таким именем быть просто не может. Но, с другой стороны, мама Джекоба и ее приятельницы, которые, кстати, к этническим русским не имели ни малейшего отношения, порой с ностальгией вспоминали русскую зиму.

Между тем Васька продолжала:

– Но ведь иногда нашим-то Мороз помогал. Когда Гитлер был и когда на наших пер этот, ну, который коньяк… А, Наполеон.

– Как ты поняла, я все крушить не полезу. А вдруг бы полез?

– Так я ж говорю, слыхала похожую музыку у знакомых. Они трезвыми ее не слушали. Разве по мелочи, мордобой устраивали. Самое большее. А секс – это тоже война. Так пела группа «Рамштайн». И они были правы.

Девица явно что-то недоговаривала. Джекоб решил подойти с другой стороны:

– Откуда ты все-таки слыхала про Деда Мороза и про все такое?

– Да я помню. Кто-то рассказывал. У нас ведь как? Когда выпьешь, поговорить надо. Кто-то нечто такое брякнул…

Нет, девица точно темнила. Но он уже знал – Васька говорит только то, что хочет сказать.

Журналист долго размышлял, стоит ли говорить начальству о своем открытии. И решил, что не стоит. Он сам не мог сказать, почему принял такое решение. Но вот принял.

Вечером Джекоб узнал официальную версию происшествия. Оказывается, недобитые бандиты, переодевшись в американскую форму, проникли в помещение бывшей Федерации хоккея с целью завладеть оружием и боеприпасами, устроили там пальбу, но были уничтожены доблестными американскими солдатами. К сожалению, не обошлось без жертв и с американской стороны. Погибли десять человек, восемнадцать ранены. На самом-то деле Джекоб видел куда больше мертвых. Ему было очень любопытно, какие выводы на самом деле сделало начальство. С этим он долго подъезжал к пресс-секретарю Анни. Дескать, я ведь там был, мне-то пургу гнать ничего… Наконец, вздохнув, та сдалась:

– Ладно, только для тебя. Но сам понимаешь… Так вот, наше мудрое начальство докторов привлекло. Те долго думали и наконец выдали, что, дескать, были такие случаи еще в Первую мировую войну, когда люди слетали с катушек и начинали палить налево и направо. Чушь, конечно, но для начальства что главное? Найти убедительное объяснение. Только я не понимаю, почему же эту версию не озвучили, а придумали полный бред про каких-то переодетых бандитов? Это ведь убедительнее, особенно если какой-нибудь латыни подкинуть да на доктора Фрейда сослаться… Так ведь нет, заставили меня нести полную ахинею.

– Все просто! Кто ж пойдет в армию, в которой сходят с ума? Значит, служба такая, что крыша едет. А то, что могут убить, – так ведь в это никто из новобранцев не верит…

Выйдя из пресс-службы, Джекоб на лестнице встретил своего старого знакомого – доктора Айзека Ричардса. Журналист и доктор испытывали друг к другу взаимную симпатию. Доктор имел слабость к печатному тексту и ценил Джекоба как профессионала. Единственного из всех журналистов, аккредитованных здесь. Остальных он просто за людей не держал.

– Привет, док!

– И вам так же. Не хотите ли со мной выпить?

По виду Айзека журналист понял, что тому хочется чем-то поделиться. Док был из тех, которым надо время от времени поговорить с умным человеком.

– Выпить – это хорошая идея, – согласился журналист. – Только в бар для прессы мы не пойдем. У меня среди коллег определенная репутация… Там все только на нас и будут глазеть – в рассуждении что-нибудь подслушать. Так что давайте лучше ко мне.

В кабинете Джекоба было тихо. Риккардо куда-то умчался, Васька мирно давила массу на диване. Доктор достал бутылку джина.

– Ваше здоровье, док, – начал Джекоб, взявшись за стакан. – Судя по вашему виду, мы хотите мне продать какую-то информацию?

– Ну, если вы подрабатываете в «желтых» газетах, тогда это можно считать информацией. Потому что другие издания такое попросту не станут печатать.

– Если вы о том, что сегодняшний инцидент начальники объявили массовым сумасшествием, то про это я уже знаю.

– Вы зря над этим иронизируете. Это как раз не такая глупость, как вам кажется, – серьезно сказал доктор. – Случаи массового помешательства имели место в Первую мировую войну. Это исторический факт, описанный в литературе. В Австро-Венгрии военные даже Зигмунда Фрейда приглашали для консультации. Другое дело, что на той войне у солдат жизнь была, мягко говоря, посложнее. Посиди три года в сырых вонючих окопах под постоянным артиллерийским обстрелом – тут вполне можно с катушек слететь. Вот и слетали. Но, с другой стороны, и солдаты тогда были покрепче, чем наш нынешний сброд. Так или иначе, версия, которая имеет под собой ссылки на множество аналогичных случаев, – это уже научное объяснение. Или по крайней мере наукообразное. Впрочем, сойдет и такое, если нет другого. Я не об этом. В последнее время появились куда более интересные случаи психических расстройств. Среди наших прекрасных дам.

Джекоб хмыкнул. Все знали, что генерал Адамс был в вопросе феминизации армии непроходимым консерватором и старался женщин под свое командование не брать. Но попробуй не возьми. Феминистки и прочие либерасты съедят без соли. Так что женщин в миротворческом контингенте служило достаточно. Доктор в этом смысле был полностью согласен с генералом. Впрочем, как и Джекоб, полагавший, что на войне от баб в погонах одна головная боль. Особенно от тех, которые засели на офицерских должностях.

– И что же там у вас случилось? – заинтересовал журналист.

– А вот слушайте. Недавно к нам поступила в очень тяжелом состоянии одна фурия в звании капитана. Имя я, понятно, вам не назову по причине врачебной тайны. Я не зря сказал «фурия». Такая она и была. Мало того, что крайняя феминистка, из тех, кто убежден, что все мужчины – козлы, потому что они мужчины. Так, помимо этого, она еще то ли лесбиянка, то ли просто была наглухо фригидная. В общем, вы понимаете. Стерва, каких поискать.

– Видали таких особей, знаем, – кивнул Джекоб. – А почему «была»?

– Так вот слушайте… – Док, видимо из-за своей любви к литературе, строил свои рассказы не по принципам журналистики – сначала факт, а потом подробности, а именно как нормальный литературный рассказ, в котором суть проявляется постепенно.

– Так вот что она рассказала. Шла она, значит, по какой-то улице. По какой, она, естественно, не знает. Город ей знать ни к чему, на это GPS есть. Темно уже было. И тут откуда-то из подворотни выскочил мужик. Именно muzhik. Высокий, костлявый, в высоких сапогах, красной рубахе, с длинной бородой. Глянул он на нее своими пронзительными глазами – и она замерла как кролик перед удавом. А он сказал, она даже слова запомнила: «A horosha devka». Потом облапил ее – и тут она почувствовала то, что в жизни никогда не чувствовала. И сомлела начисто. А он ее куда-то поволок и потом долго прямо во дворе имел по-всякому. А потом исчез.

– Ничего себе психоз для феминистки и лесбиянки – быть оттраханной самим Григорием Распутиным[37], – засмеялся Джекоб.

– Погодите смеяться. Это еще не самое интересное. Самое интересное – это диагноз, с которым она к нам попала. Если перевести с медицинского жаргона на нормальный язык – паталогическая нимфомания.

– То есть…

– То и есть. Ни с того ни с сего стала наша капитан прямо-таки бросаться на окружающих мужиков[38]. В буквальном смысле. К нам ее доставили после того, как от этой дамочки взвод морпехов спасался бегством, позабыв надеть штаны. Она с ними групповушку устроила – и все хотела и хотела… И таких, как она, у нас уже тридцать две особи. За пять дней.

– И все с Распутиным повстречались?

– Все с ним. И что с ними теперь делать? Сексопатологов мы как-то с собой сюда не захватили.

– А психоаналитики? Мы ж их чуть ли не батальон привезли.

– А что они могут? Они могут только здоровым людям мозги пачкать. Больных они лечить не умеют.

– Док, а могут быть реальные причины? Ну, допустим, некий секс-гигант, русский или наш псих, бегает по городу под видом Распутина и трахает военнослужащих теток? Сапоги, борода – это все просто… А маньяков я и не таких видел.

– Маньяки? Может быть. Да только вот… Я, конечно, не специалист. Но чтобы вот так, в один заход, сделать фригидную женщину нимфоманкой… Это, знаете ли, из области чудес.

– Да, конечно, я глупость сказал. Тридцать две бабы за пять дней… Это надо очень постараться. А бригада секс-машин на улицах Петербурга… От такого сюжета даже Голливуд откажется.

– Но, как бы то ни было, факты в нашем госпитале лежат, накачанные транквилизаторами… Впрочем, я уже ничему не удивляюсь. Сумасшедший дом во всех смыслах. Тоже мне армия! На солдат которой не то что какой-то там Распутин, а даже собаки нападают!

– Какие собаки? – не понял Джекоб.

– Обыкновенные. Бродячие. Стаи бродячих собак.

– Что бродячих собак много, оно понятно. В Петербурге, наверное, как и всюду, многие собак держали. А как трудности начались, так в бега подались, да их и побросали. Они одичали и сбились в стаи. Хотя… В Иране и Узбекистане я видел множество бродячих собачьих стай. Там их невпроворот, на каждом углу встречаешь. Но чтобы они на людей нападали…

– Не просто на людей, Джекоб, на солдат! На тебя когда-нибудь на улице нападала собака?

– Да нет…

– Именно. Потому что ты не трус. Был бы трусом, сидел бы в Штатах, а не по войнам болтался. Собака не станет нападать на того, кто ее не боится. Она это великолепно чувствует. А солдат… Солдат, он ведь по определению должен быть агрессивен! Иначе это не солдат, а черт-те что! А тут – один случай за другим! И ведь многие случаи-то смертельные. До смерти грызут. Конечно, те, кто выжил, рассказывают чудеса, дескать, это просто какие-то собаки Баскервилей. Но это, как ты правильно сказал, даже в Голливуд не возьмут. Я ж говорю, черт-те что творится…

Явление кота

Несколько дней ничего особенного не происходило. Правда, продолжали случаться мелкие ЧП. Но причины были в зауряднейшем упадке дисциплины. К примеру, несколько итальянцев решили, видимо, что они в Венеции, прихватили с собой дюжину местных девиц, нашли возле пристани какую-то брошенную посудину, которую с некоторой натяжкой можно было считать катером, – и отправились кататься по рекам и каналам. Когда они вышли в Неву, посудина перевернулась и затонула. Спасти не удалось никого, что, впрочем, не удивительно – как стало известно, раньше выход таких лоханок в Неву был категорически запрещен. Именно из соображений безопасности.

Ну и так далее и тому подобное. Обычное дело. Если армия стоит в большом городе без какой-то конкретной цели, да еще при благожелательном равнодушии населения, солдаты начинают озорничать. Что всегда заканчивается бедой.

В конце концов случилась и куда более неприятная вещь. Пропал патрульный «хаммер». Исчез без следа. Когда военнослужащие гибнут по собственной неосторожности, это воспринимается спокойно. Но когда пропадают без вести… Это действует удручающе – как на солдат, так и на общественность метрополии.

На поиски исчезнувшей машины отправились с раннего утра. Джекоб, сумевший пристроиться в поисковую группу, даже удивился серьезности, с которой раскочегаривалась вся эта затея.

Последней весточкой от патруля было радиосообщение. Командир докладывал, что заметил на том берегу Обводного канала «нечто очень подозрительное» и направляется, чтобы разобраться. Потом связь оборвалась. В момент разговора машина находилась как раз за мостом через этот чертов канал. Вообще-то на тот берег патрули не совались. Если верить карте, места, куда ушла машина, были жуткой глухоманью. Там у русских находились какие-то производства, заводские цеха и склады. Словом, то, что они называли promzona. Все это было по большей части заброшено задолго до появления тут американцев. Нынешние власти и не пытались поставить эти кварталы под свой контроль. Хотя бы потому, что это было ни к чему. Люди в них не обитали. Ни мирные, ни бандиты.

Конечно, можно предположить, что командира патруля потянуло со скуки поискать на задницу приключений. Но…

Было в этой истории что-то непонятное. Уж больно много началось вокруг нее всяческой суеты. Из штаба прибыл какой-то разведывательный хмырь в новенькой майорской форме, которую он явно не привык носить. Судя по тому, как с ним обращался лейтенант Келли, командовавший патрулями этом районе, хмырь был большой шишкой. Сам Келли, между прочим, тоже отправился в поиск – с кислой мордой влез в головной «хаммер» за компанию с разведывательным типом. Что было тоже необычно. В обязанности лейтенанта это не входило, мог бы вполне послать лейтенанта Ричардсона, который в тот день руководил патрулем. Тем более что за Келли, как говорили его сослуживцы, никогда не замечалось особого желания выскакивать из штанов. В корпус, направлявшийся в Россию, он завербовался исключительно из-за экстренной необходимости в наличных – в корпусе платили куда больше, нежели тем, кто служил в Штатах. Этот город, как и заморские путешествия вообще, внушал ему непреодолимое отвращение. По своей воле он бы и носа не высунул с базы.

Отправились таким порядком: впереди шел «хаммер» с крупнокалиберным пулеметом, за ним тяжело лязгал бронетранспортер, следом катился командирский «хаммер», а потом еще два. Вскоре выбрались на Невский проспект, точнее, на ту его часть, которую аборигены называли «Старо-Невский». Улица сохранилась в достаточно приличном виде и была почти безлюдна. Окрестные дома, особенно первые этажи, находились в ужасном состоянии – все витрины носили следы погромов. Говорили, что тут до последней Демократической революции были дорогие магазины и рестораны. Миновали сожженное здание коммерческого банка. Как отметил Джекоб, здание когда-то подверглось серьезному штурму. На окрестных домах виднелись и следы обстрела из гранатометов.

Впереди показалась площадь, за которой виднелась Lavra. Возле ворот был оборудован по всем правилам военной науки блокпост – заграждение из мешков с песком, из-за которых таращился крупнокалиберный пулемет. Охраняли блокпост крепкие бородатые парни в черных рясах, которые в этой стране носят священнослужители. На плечах у парней висели очень даже мирские автоматы Калашникова.

Парни были слушателями располагавшейся в Лавре духовной семинарии и академии. Когда в городе начался хаос, они смогли организоваться, достали оружие, да и инструкторы, по слухам, у них имелись вполне компетентные. Так или иначе, но бандиты предпочитали обходить Лавру стороной. Что же касается новых властей, то с ними у «монахов», как их называли, установились своеобразные отношения. Обитатели Лавры не то чтобы отказывались от сотрудничества. На словах их лидеры были готовы помогать наводить порядок. Но как-то так выходило, что от реальной помощи они очень хитро уклонялись. Генерал Адамс скрежетал зубами, но вынужден был терпеть. Он отдал строжайший приказ, грозивший самыми тяжелыми карами за любое «оскорбление религиозных чувств местного населения». Адамса можно было понять. До экспедиции в Россию он служил в Иране и Узбекистане, где усвоил, что трения с духовенством в отсталых странах могут привести к совершенно непредсказуемым последствиям. При нем случилась знаменитая ферганская резня, когда весь американский гарнизон был уничтожен, а потом три недели в до этого совершенно мирной и спокойной Фергане шли свирепые бои, подорвавшие престиж американской армии в Узбекистане, скорее всего, навсегда. А с чего все началось? Да с того, что какой-то американский солдат, нахлебавшись джина, захотел осмотреть мечеть и не пожелал снять у входа ботинки… Вот потому-то религию старались никоим образом не трогать. Наоборот. Пожелай «монахи» – и генерал Адамс тут же вызвал бы им всевозможную помощь. Кое-кто из священников, кстати, этим уже воспользовался на полную катушку. Но «монахи» не желали. Предпочитали держаться в стороне.

Впрочем, как казалось Джекобу, в Петербурге такие реверансы в сторону духовенства были излишними. Это вам не мусульманский Восток. Русские, если уж говорить честно, были не слишком религиозны. Хотя до смуты и считалось, что подавляющее большинство населения вернулось к православию. Но в это как-то не очень верилось. Хотя бы потому, что множество местных храмов стояли разграбленными и загаженными до неприличия. Оттуда не только вытащили все представлявшее хоть какую-то ценность, но и украсили стены похабной росписью – словом, превратили в свинарники.

Вообще с религией в городе была своеобразная ситуация. Кроме Лавры в городе функционировал еще ряд православных церквей, а еще несколько возобновили свою работу после прихода американцев. Тамошние священники занимали разные позиции по отношению к новой власти – от полного всестороннего признания до такого же, как у «монахов», холодного отчуждения. Зато сильно поднялись старообрядцы. Для них время было вполне подходящее. Как выяснил Джекоб, старообрядцы не жаловали никакую мирскую власть. А защищаться они умели и сами.

По рассказам местных, главный центр старообрядцев находился где-то на берегу Невы в районе новостроек[39]. Как и ребята из Лавры, они превратили место своего обитания в крепость. Вот только были они куда более агрессивны, нежели православные. Как говорили, приближаться к их укреплениям было очень небезопасно. Могли попросту пристрелить и имени не спросить.

Кроме того, развелось множество апокалипсических сект. Что, в общем, понятно. В представлении жителей Санкт-Петербурга, Апокалипсис если еще и не наступил, то мир находился, так сказать, на финишной прямой к этому событию. Правда, в центре их не наблюдалось. Они все ушли из города. Благо в окрестностях было полно брошенных домов, включая громадные и сильно укрепленные виллы. Сектанты тоже не слишком придерживались христианских заповедей и при появлении незнакомцев тут же открывали огонь на поражение.

Еще интереснее вышло с разными подозрительными структурами вроде «Свидетелей Иеговы» и прочих подобных, которых и до хаоса тоже хватало. В Штатах журналисты о них рассказывали всякие ужасы, что они будто бы зомбируют своих адептов насмерть. Там появилась даже профессия «депрограмматор» – эти люди за хорошие деньги приводили сектантов в норму. (Хотя Джекоб полагал, что это очередное мошенничество, нечто вроде психоанализа[40].) Но в Петербурге, по крайней мере, с зомбированием вышло как-то не очень. Все лидеры при первых признаках надвигающегося беспорядка сбежали, прихватив что только могли. А рядовые сектанты тут же разбрелись. Теперь лидеры, вернувшись в обозе корпуса, пытались раскрутить дело по новой. Получалось у них плохо. Какие-то успехи имелись лишь за счет гуманитарной помощи, на которую они прочно «сели».

Но самое смешное получилось с Церковью Сатаны. Ее уже после прибытия американцев легализовала всякая шпана, вроде тех, среди которых Джекоб нашел Ваську. Правда, у этих не наблюдалось уголовных примочек. Генерал Адамс скрежетал зубами, но поделать ничего не мог. Поклонники Антона ЛаВая[41] были правильнее представителей всех конфессий. Они поддерживали американцев руками и ногами и имели с этого неплохую жизнь. Правда, делать все равно ничего не хотели.

…Колонна прижалась к огромному бетонному зданию гостиницы, широко огибая подходы к Лавре и всем видом демонстрируя, что не имеет желания вторгаться на чужую территорию.

Наконец поисковая экспедиция вышла к набережной Обводного канала. Зрелище открылось сильное. На той стороне, словно мрачный сказочный замок, высилась башня мукомольного завода, над которой кружились вороны. Разумеется, там не просматривалось ни одного человека.

На мосту находился блокпост, который охраняли трое солдат и с десяток бойцов полицейских сил. Их, эти силы, продолжали отчаянно набирать чуть ли не с первого дня высадки. Несмотря на рекламу, высокие заработки и непроворотные пайки, русские шли в них не слишком охотно. Точнее, шли все больше какие-то хмыри в очках, явно никогда на пушечный выстрел не приближавшиеся к армии, либо типы с откровенно уголовными рожами. Вот и эти выглядели так, что было понятно: даже монету в двадцать центов возле них без присмотра оставлять не стоит.

Джекоб сидел в головном «хаммере», оглядывая, высунувшись из люка, окрестности. Рядом находилась Васька. Он удивлялся – почему никто из начальства никогда не поинтересовался ни ее личностью, ни документами. Ее свободно всюду пропускали вместе с Джекобом, будто так и надо. А ведь они сейчас шли на боевое задание, куда посторонних стараются не пускать. Джекоб в очередной раз оказался единственным из журналистов, который попал в экспедицию.

Лейтенант Келли подошел к старшему по блокпосту – огромному чернокожему сержанту:

– Как обстановка?

– Нормально. Тихо все. Вроде как…

Парень чего-то недоговаривал – и лейтенант это заметил:

– Что там происходит, сержант?!

– Ничего такого, о чем стоило бы докладывать. Но вы бы лучше туда не ездили…

– Сержант, выражайтесь яснее!

– Я хочу до конца контракта дослужить нормально. Мне беседы с душеведами[42] ни к чему. Да только вон те, – негр кивнул в сторону монастыря, – не советуют… Очень не советуют. А я с Юга, меня с детства приучили верить священникам.

Лейтенант внимательно посмотрел на солдата. Спиртным от него не пахло. На любителя марихуаны тоже не похож. Да и где в этом северном городе достанешь марихуану? И вообще, негр производил впечатление простодушного и честного парня. Лейтенант не стал вдаваться в дальнейшие расспросы, утешив себя тем, что эти черные с Юга все повернуты на бабушкиных сказках. Пожав плечами, он вернулся к своей машине и дал знак продолжать движение.

Как показывали люди с этого блокпоста, пропавшая машина, перебравшись через мост, ушла по узкой улице вправо. В том направлении и двинулись.

Здешние места напоминали декорации к фантастическому фильму про тяжкие последствия экологической катастрофы. Асфальт был разбит вдребезги – причем явно задолго до начала всех бурных событий. В небольшом сквере чуть не в рост человека теснились огромные растения жутковатого вида – с толстыми стеблями и огромными соцветиями в виде зонтиков[43]. О том, что здесь когда-то кипела жизнь, напоминали разве что троллейбусные провода.

На перекрестке колонна остановилась. Лейтенант задумался. Если сопоставить время, когда патрульную машину видели на блокпосту, и время последнего выхода в эфир, получалось, что далеко «хаммер» уйти не мог. Значит, надо было начинать методично прочесывать ближние местные улицы. Двинулись по одной из них, узкой, зажатой между двумя бетонными заборами. Справа громоздился нависающий над дорогой замок мукомольной фабрики – и от этого становилось как-то не по себе. Слева тянулся унылый желтый забор здания казарменного вида, которое по карте значилось как студия «Леннаучфильм». Затем по левую руку открылась улица, но ее перегораживала невесть когда брошенная автомашина-рефрижератор, возле которой валялись какие-то разбитые ящики. Тут явно никто проехать не мог. Так что колонна двинулась прямо. Дальше снова потянулся новый, уже серый забор.

Внезапно улица стала шире – и головная машина вышла к переезду через какую-то Богом забытую железнодорожную ветку. Вот это уже был сюрреализм в полный рост. Ветка уходила в сторону недостроенных заводских корпусов. Метрах в пятидесяти над ней повисла какая-то бетонная кишка – и в сторону от ветки веером расходились заросшие травой запасные пути. Более всего Джекоба поразила одна деталь: возле переезда стояла открытая железнодорожная платформа. На ней росло дерево. Сколько ж тут эта платформа стояла? Судя по тому, что дерево вымахало метра на три, – платформу забыли задолго до того, как в России все пошло под откос. За запасными путями виднелась насквозь ржавая эстакада, тоже заросшая кустами, а дальше – безжизненные бетонные корпуса.

– Дела… – протянул Джекоб.

– Вы ищете ваш пропавший драндулет? – спросила Васька, которая тоже высунулась из люка и с любопытством оглядывалась вокруг. – Так вот он!

Джекоб поглядел туда, куда девица показывала пальцем. Это была куча какого-то мелкого металлолома. Присмотревшись, Джекоб увидел, что эта куча была цвета хаки. На здоровенную машину было не очень похоже. Однако за время знакомства с Васькой Джекоб убедился, что девица редко ошибается. Создавалось впечатление, что в этом городе она знает все. К тому же он увидел висевшие на проводах четыре «хаммеровских» колеса.

* * *

Двое разведчиков выбрались из джипа и со всеми предосторожностями приблизились к куче, осмотрели ее и вскоре принесли лейтенанту два образца. Один – металлический треугольничек со стороной около двух дюймов. Он был цвета хаки – да и невооруженным взглядом было видно, что металл тот же, что и у бортов «хаммера». Другой – такой же треугольничек из бронестекла. Более всего поражало то, что куски были идеально ровные – эдакие равносторонние фигуры из учебника геометрии. Ребра же осколков смотрелись гладкими как зеркало.

– Там полно этих кусков, – доложил один из разведчиков.

– А люди? А следы хоть какие-то остались?

– Ничего.

Все это время Джекоб загорал, высунувшись из люка. В очередной раз оглядев окружающий безрадостный пейзаж, он вдруг заметил на эстакаде нечто странное. Взяв у одного из солдат бинокль, журналист навел его на данный объект – и глаза у него стали больше линз бинокля. Джекоб сильно зажмурился и поглядел снова. Да, похоже, тот парень с блокпоста не зря предпочел помалкивать. Если он видел то же – ему пришлось бы вести беседы даже не с психологом, а с военным психиатром. Это был… В Петербурге Джекобу доводилось видеть многочисленные каменные изображения крылатых львов. Так вот, это был их, если можно так выразиться, младший родственник. Крылатый кот. Только не каменный, а живой. Размером ОНО было с обычного крупного кота серо-полосатой расцветки с мощными лапами и пушистым хвостом – эдакого уличного хулигана. В Бостоне на их улице такой же жил в рыбном магазине. Сидело ОНО, как обычно сидят коты, – кувшинчиком, подняв голову и навострив уши, обернув задние лапы хвостом. И все бы хорошо – но на спине твари торчали крылья, покрытые черно-серыми перьями… Пока Джекоб приходил в себя, создание почесало задней лапой крыло, а потом подпрыгнуло вверх и медленно пошло на бреющем в сторону одной из бетонных коробок.

– Это… Что это? – Джекоб схватил Ваську за руку.

– Да водятся такие у нас… – Девица задумчивым взглядом проводила тварь, скрывшуюся за бетонным сооружением. – Низко полетел, однако.

– К дождю? – задал глупый вопрос Джекоб.

– К какому дождю! К дождю – ласточки низко летают. А этот – к большому кирдыку. Скажи вашим, что валить надо. Сейчас начнутся песни и пляски…

И в самом деле – началось тут же, не успел журналист даже переварить сказанное. Бронетранспортер уже давно как-то хитроумно маневрировал и в этот момент оказался под бетонной кишкой. Раздался мерзкий хруст – на броню посыпались обломки, а потом из кишки хлынул мощный поток горящего бензина. Бронированная машина вспыхнула как факел. Один из «хаммеров» судорожно рванулся с места, врезался в охваченный огнем бронетранспортер и вскоре также запылал. Одновременно оборвались провода, тянувшиеся вдоль железнодорожной ветки. Они упали на командирскую машину, блеснула огромная ослепительно-белая искра, машина тоже заискрила – и стало видно, как по ее бокам течет расплавленный металл. У Джекоба успел мелькнуть идиотский вопрос: откуда в этих проводах ток? Тем более – ТАКОЙ ток, чтобы плавить броню? Они бы просто не перенесли такого напряжения – сгорели бы вмиг…

В следующую секунду водитель их машины, видимо обезумев от развернувшегося перед его глазами триллера, рванул с места и погнал «хаммер» на предельной скорости. Но понесся он не туда, откуда они приехали, а по железнодорожной колее, ведущей в какие-то индустриальные дебри. С одной стороны там виднелся бетонный забор, с другой – котлован, из которого густо торчали бетонные надолбы.

Потом… Джекоб так и не понял, что произошло. «Хаммер» тряхнуло, машина вылетела с железнодорожных путей и плюхнулась в котлован. Джекоб впоследствии так и не вспомнил – то ли он сумел выбраться на автомате, то ли его просто выбросило из люка. В памяти осталась машина, которая погружалась в ядовито-зеленую жидкость, которая растворяла металл на глазах.

И тут над головой прошло три вертолета – причем вертолеты были «свои», с белыми звездами на корпусах, – за спиной стали грохотать взрывы и встала стена огня. Дальше Джекоб все помнил отдельными кусками – с жуткими воплями бежали и падали охваченные пламенем солдаты. Они с Васькой тоже куда-то бежали по этой проклятой железнодорожной ветке между бетонными заборами. Журналист падал, поднимался, бежал дальше.

Затем он запомнил Обводный канал и мост через него – но не тот, через который они переехали, а другой, куда более мрачный, со всех сторон тут были одни угрюмые заводские корпуса, и никакого блокпоста не наблюдалось. Дальше потянулись длинные угрюмые улицы, по которым Васька тащила его за руку.

…Пришел в себя он в каком-то переулке. Огляделся – и увидел, что рядом с ним только Васька, а в двух шагах виднеется Старо-Невский. Васька толкнула его в какой-то двор с двумя деревьями в центре. Во дворе, как ни странно, было довольно людно. В глубине виднелось нечто вроде окна с притороченным к нему железным прилавком, из которого торчала широкая красная морда какого-то мужика. По двору были раскиданы ящики, возле деревьев лежала огромная резиновая шина – видимо, от трактора. Всюду сидели небритые люди с сильно помятыми лицами. Между ними стояли пластиковые бутылки, стаканы, имелась какая-то еда, в том числе американские консервы.

Увидев Джекоба и Ваську, они оторвались от своих занятий и посмотрели на них хоть и равнодушно, но в общем достаточно дружелюбно.

– Привет Америке, – сказал кто-то.

– Привет алконавтам! – бодро ответила девица и направилась к окошку.

Краснорожий мужик без вопросов выставил на металлический прилавок здоровенную пластиковую бутылку и два пластиковых же стакана.

– Чесночная! Не местное палево, эту только вчера с деревни привезли, – сказал он.

– Сколько?

– Фирма угощает! Бери, потом своим расскажешь, где надо брать настоящий продукт. Это тебе не дрянь с Владимирской. Мастер делал.

Васька вернулась к Джекобу и деловито налила жидкость в стаканы.

Журналист мысленно согласился с ней: сейчас самое лучшее было крепко выпить, чтобы прийти в себя. Он машинально глотнул – желудок обожгло, машинально сжевал протянутую Васькой дольку чеснока – и в голове несколько прояснилось. Но не совсем. Мысли крутились в темпе вальса, журналист никак не мог собрать их в кучу.

– Слушай… Что это было? Этот летучий кот… И все остальное? – наконец спросил он Ваську.

– А я знаю что ли? Там такие места… Ну, ты сам видел какие. Не фиг было туда соваться. Вот и попы вас предупреждали.

– Но… Этот кот… Ты ведь знаешь…

– Вот дурной! Что вы все, американцы, такие тупые?! Тебе же русским языком талдычат – тут у нас в городе много чего случается и встречается. Кот… Живет он тут. Мышей, наверное, ловит. Летучих. И не то еще увидишь!

Тут к ним подошел мужчина. Вид он имел достаточно благообразный – русая бородка и очки в позолоченной оправе. Судя по всему, человек уже успел побывать в местах, где солдаты НАТО раздавали гуманитарную помощь, – его цивильный, профессорский вид забавно контрастировал с серой шерстяной немецкой формой. В руках незнакомец держал стакан и был пьян в сосиску.

– Вы, молодой человек, ее послушайте. Она все правильно говорит. Ик… Тут, знаете ли, бывает разное. И чем дальше, тем больше будет этого всякого и разного.

– Но почему?

– Ну, как вам объяснить? Как сказал поэт Уильям Шекспир, распалась связь времен. Доигрались вы, американцы. И теперь… – «Профессор» глотнул из стакана – и, видимо, этот глоток его подкосил. Он сбился с темы и стал бормотать что-то ритмическое.

– Это что, стихи? – спросил Джекоб.

– Это не стихи! Это джаз! – рявкнул «профессор», свалился и захрапел.

– Ладно, пойдем отсюда, – подала голос Васька. – Твои тебя, наверное, уже с собаками ищут.

Паровоз летит, стучит шпалами

Чертом буду, не забуду

Этот паровоз!

Детская народная песня

О летучем коте Джекоб по понятным причинам никому не рассказал. Впрочем, никто его особо и не расспрашивал. Дело в том, что, когда за каналом начались взрывы, кто-то из начальства сильно психанул и направил в ту сторону штурмовые вертолеты. Действовали летчики, как и положено в американской армии, более всего заботясь не о выполнении задания, а о личной безопасности. Они сильно опасались вражеских «Стингеров», поэтому не церемонились, превратили весь тот район в выжженную площадь, где и через двадцать лет даже трава расти не будет, заодно смешав с землей всех, кто еще остался к тому времени живым. В общем, благодаря стараниям Речел и ей подобных журналюг во всем оказались виноваты летчики и их безголовое начальство. Пилотов отстранили от полетов и назначили расследование, которое, разумеется, будет длиться до тех пор, пока об этом деле не позабудется, а потом спустят все на тормозах. Да и полковник, отдавший приказ о посылке вертолетов, давно и упорно копал под Адамса, регулярно писал на него доносы в Вашингтон и вообще был редкой гнидой – такие обычно делают карьеру совсем не там, где стреляют. Теперь же его карьера застопорилась надолго, если не навсегда, что, впрочем, никого в корпусе не огорчило. В общем, версия о «роковой ошибке» всех устраивала. Более всего генералу Адамсу понравилось, что единственный оказавшийся на месте событий журналист не лезет раздувать сенсацию. А что было Джекобу делать? Рассказывать про увиденные им чудеса в решете? Ага, тогда точно заинтересуются: не контузило ли там тебя, парень, на всю голову? И в результате запихнут в клинику на обследование – а потом, когда выпустят, останется лишь сочинять рекламные тексты в газете какого-нибудь Мухосранск-сити. Кому нужен сумасшедший журналист?

Не успело все улечься, как накатили новые события – которые, как полагали боссы в редакции Джекоба, должны были куда более занять американскую общественность, чем какие-то там сожженные джипы.

В Питер прилетел с визитом большой человек из администрации президента. Дело в том, что холдинг, на который работал Джекоб, поддерживал господ, сидевших теперь в Белом доме и упорно не желавших оттуда убираться. Поэтому о возникающих проблемах полагалось говорить вполголоса, а об отеческой заботе правительства – громко и желательно с фанфарами. Кстати, Речел по этой же причине не дали порезвиться на тему произошедшего ЧП. Она тоже работала на друзей Белого дома.

Визит большой шишки обещал многое – фактически он ставил точку на первом этапе операции и открывал второй, на котором предполагалось спешно формировать местную власть и налаживать мирную демократическую жизнь.

В торжественный день в аэропорту Пулково топтался весь журналистский корпус и большое количество солдат. Все наблюдали, как с неба, которое сегодня было на удивление безоблачным, спускается самолет с высоким гостем.

На вид гость был типичным «штатским пердуном». Именно такие отдают приказ переться на другой конец планеты для реализации великих политических идей, а сами предпочитают протирать штаны в Вашингтоне. Сопровождающие были под стать – сытые и самодовольные рожи с приклеенными голливудскими улыбками. Как знал Джекоб из посланий редактора, кое-кто из них уже начал делить город, выкраивая из него что получше.

– Ой, шеф, не в обиду вам, но, когда я на них гляжу, я начинаю понимать антисемитов, – бросил Риккардо.

– Ты знаешь, честно говоря, я испытываю почти те же чувства, – признался Джекоб. – Я уже давно понял: бывают ситуации, когда еврей становится ярым антисемитом.

Васьки с ним на этот раз не было – для того чтобы попасть вовремя на церемонию, пришлось встать ни свет ни заря, а девица не любила рано просыпаться ради подобных глупостей. Да и что ей было тут делать?

– Сам приветствуй своих американских бугров. Меня и собственные начальнички успели достать по самое не могу, – пробормотала она сонным голосом и повернулась на другой бок.

Забавно, что генерал Адамс по каким-то причинам тоже не присутствовал на встрече, хоть это ему было положено по штату. Как шепнули на ухо Джекобу его друзья из штаба, отношения генерала с Вашингтоном резко испортились. Генералу все больше не нравилась затея, которой он руководил. Шептались, что это произошло после того, как один из идущих в Питер транспортов затонул в Финском заливе, напоровшись на черт знает откуда взявшуюся мину времен Второй мировой. В общем, генерал отсутствовал. А в остальном все шло по плану.

Разве что, когда высокие гости спускались по трапу, морды у них стали из сладких кисло-сладкими.

– А! Не нравится жирным гнидам в этом городе! – злорадно протянул Риккардо, разделявший отношение своей «сестрички» к любому высокому начальству.

Когда вся эта компания проходила мимо Джекоба, он услышал, как представитель президента обратился к одному из спутников – типу, который больше всех суетился, пытаясь забежать вперед и заглянуть в глаза боссу, как собака, всеми силами старающаяся выразить свою преданность:

– Как вам первое впечатление от вашей родины, мистер Каверин?

– Это давно уже не моя родина. Я не имею ничего общего с этой страной! Но, поверьте, теперь, когда мы твердо обосновались в Петербурге, мы можем смело утверждать, что Россия скоро войдет в сферу наших интересов. С Российской империей покончено навсегда!

Затем визитеры уселись в машину, и кортеж, состоявший из охраны, авто с начальством и пристроившимися сзади машинами журналистов, двинулся в сторону города.

Приключения начались с того, что внезапно колонна свернула с Московского проспекта на какую-то поперечную улицу. Как оказалось впоследствии, возле станции метро «Elektrosila» ни с того ни с сего рухнул железнодорожный мост, сделав проезд по главной магистрали невозможным. Решение о новом маршруте принял, как это всегда бывает, тот, кто меньше всего разбирался в местных условиях, – какой-то тип из охраны вашингтонских шишек. Он рассудил, что самыми безопасными будут самые безлюдные улицы. И они поехали! Поначалу с одной стороны высились огромные безжизненные жилые дома, как в фильмах о поселениях землян на далеких планетах. А вот потом… Джекобу уже довелось побывать в местах, которые здесь назывались promzona. Но то место, где они очутились, походило на виденное им в предыдущий раз как крокодил – на ящерицу[44]. Вдоль разбитой дороги нескончаемой чередой тянулись бетонные заборы, они сменялись заросшими травой пустырями, на которых стыли покрытые ядовито-зеленой ряской лужи, какими-то полуразрушенными бетонными сооружениями, железными ангарами, на которых красовались загадочные надписи вроде «шиномонтаж», «диски» или совсем непонятное «УНР-36». Все это разнообразилось ржавыми остовами машин, автоприцепов и неизвестных гусеничных механизмов. Понятное дело, вокруг не наблюдалось ни души.

Вдруг Риккардо, беззаботно крутивший баранку, изменился в лице и выдал что-то очень длинное на испанском. Джекоб не знал этого языка, но, услышав слова «мадонна путана»[45], понял, что дело серьезно. Он проследил за взглядом ординарца и поддержал его невесть откуда взявшейся русской тирадой. Над одним из заборов парил тот самый кот. На этот раз он шел низко, на бреющем, раскинув крылья, сильно напоминавшие вороньи. Лапы чудовища были широко расставлены, как у котов, готовящихся к драке. Выражение усатой морды не сулило ничего хорошего. Джекоб даже разглядел, как кот широко раскрыл пасть.

– Тормози! – заорал Джекоб не своим голосом. Приобретенный опыт подсказывал ему, что встреча с этим летающим монстром не сулит ничего хорошего.

Риккардо ударил по тормозам и вырулил на тротуар. Их машина шла прямо за джипом охраны – аккурат так, чтобы журналист оказался в выигрышной для наблюдения позиции и сумел все хорошо разглядеть.

Автомобиль с вашингтонскими гостями выехал на заброшенный железнодорожный переезд через ветку, которая вела от одних железных ворот к другим. Таких веток тут было до черта. На переезде машина застряла – ни туды ни сюды. Охрана, выскочив, направилась к автомобилю босса, но добежать не успела. Откуда-то сбоку раздался низкий, хриплый, душераздирающий гудок – и на переезд, вышибив ворота, вылетел огромный, ржавый до красноты старинный паровоз. Раздался лязг раздираемого в клочья металла – паровоз снес машину, протащил ее и окончательно расплющил о какой-то бетонный столб, а сам, вышибив вторые ворота, исчез. Охранники не нашли ничего умнее, чем выхватить пистолеты и бессмысленно палить вслед паровозу. Более сообразительными оказались ребята на бронетранспортере, который шел в голове колонны. Машина дала задний ход, выехала на железнодорожную полосу и начала неуклюже разворачиваться.

И тут паровоз вылетел снова. Вновь застонало рвущееся железо, бронетранспортер отбросило на джип охраны, придавив заодно и тех, кто суетился вокруг. Локомотив на огромной скорости скрылся за обломками чугунных ворот, из которых вылетел в первый раз. Зрелище было жуткое само по себе, но Джекоба мучило еще что-то. И только когда он вместе с другими журналистами подбежал к груде железа, которое только что было машиной, груженной вашингтонскими чиновниками, до него дошло. И захотелось перекреститься – хотя этого он не делал еще ни разу в жизни. Нет, этого быть не может… Отерев холодный пот, Джекоб, бывший отличным оператором, стал четко, по кадрам, вспоминать произошедшее.

Так, гудок, в воротах показывается паровоз. Столкновение, а затем гибель машины с вашингтонскими начальниками. Локомотив скрывается во вторых воротах. Вот исчезает из глаз его заляпанный нефтью тендер-цистерна. Пауза. Бронетранспортер на рельсах. Снова появляется паровоз… Все точно! Паровоз, мчавшийся на чудовищной скорости, оба раза, с перерывом в пять минут, появился РЫЛОМ ВПЕРЕД! Ошибки быть не могло. Джекоб оба раза четко видел появляющееся из ворот паровозное рыло, украшенное двумя фонарями, кривоватой красной звездой и трубой, из которой клубился жирный черный дым. Но, черт побери, как же такое могло произойти? Паровоз – не автомобиль. Чтобы развернуться, он должен остановиться, кто-то должен перевести стрелку, чтобы он задом зашел на специальный запасный путь, снова перевести стрелку. Перейти на другой путь. Третья стрелка. И ведь все это нужно делать на самом малом ходу. А потом набрать скорость. У Джекоба был приятель, увлекавшийся историей железных дорог в США. Он рассказывал… Да и сам журналист играл в «Железнодорожного магната»[46]. Так что кое-что он понимал. Так вот, чтобы паровозу так разогнаться, нужно по крайней мере полмили! Может, было два паровоза? Но Джекоб готов был заявить под присягой в суде, что во второй раз это была та же самая машина! Он снова припомнил паровозное рыло, и ему показалось, что локомотив ехидно лыбился своими фонарями… И как он вообще мог отбросить тяжеленный, словно тот был из фанеры, бронетранспортер на такой скорости – и не сойти при этом с рельсов?

– Шеф, глядите! – подал вдруг голос Риккардо, дернул Джекоба за плечо и показал на извилистый стальной прут, высовывавшийся из земли и торчащий метра на два вверх.

Джекобу снова захотелось перекреститься. На конец прута, видимо вылетевшая из машины, была аккуратно насажена голова мистера Каверина.

* * *

На этот раз Джекоб рассказал начальству все как было. Слишком уж серьезные люди с ним беседовали. Как оказалось, кота видели только он с Риккардо. Остальные же вообще мало что разглядели. Впрочем, что этим людям было в коте? Такая уж работа у господ из спецслужб, что они решают чисто практические вопросы – их интересовал прежде всего паровоз. В конце концов, кот никого не трогал, а вот паровоз натворил кучу веселых дел. Поэтому особисты с десяток раз заставили Джекоба и Риккардо повторить свой рассказ в мельчайших подробностях.

– Час от часу не легче, – сказал наконец один из допрашивавших. – Судя по вашему описанию, этот паровоз – пассажирский локомотив «Иосиф Сталин», в свое время он являлся самым мощным в мире. Но ведь и любой паровоз, даже самый зачуханный, развернуться там физически не в состоянии. Нет там никаких разворотных путей! Мы все проверили. Там всего одна колея. С одной стороны, она ведет по территории завода в тупик, с другой – выход на насыпь основного пути через милю! Причем стрелка не работает, она давным-давно проржавела насквозь. Там даже паршивой дрезине развернуться негде! Да что там! По этой убогой подъездной ветке «Иосиф Сталин» просто не смог бы пройти. Никак. Даже на черепашьей скорости он тут же слетел бы с пути.

– И главное – он куда исчез? – в сердцах воскликнул один из представителей военной разведки.

– Так от меня-то вам что надо? Чтобы я вам показал, как это произошло, или чтобы я нашел этот чертов механизм? – разозлился Джекоб.

– Не обижайтесь, – успокаивающе произнес другой особист, постарше. – Мы прекрасно знаем, что вы, в отличие от других ваших коллег, не кисейная барышня, прошли четыре войны. Отзывы о вас самые положительные. И чтобы продемонстрировать вам наше доверие, мы готовы кое-что рассказать. Сами понимаете, это информация не для печати. Так вот, в городе творится что-то непонятное. К примеру, еще одно судно вчера подорвалось на мине на подходе к городу… Одна забытая мина – случайность, а две – закономерность. Тем более у русских этот город был огромным портом. Как мы установили, подобное случалось только сразу после Второй мировой войны. Впоследствии суда не подрывались. Да и вообще. Количество погибших солдат идет уже на сотни. Такого у нас не было со времен Вьетнама. До вчерашнего дня все это можно было, пусть и с большой натяжкой, списать на несчастные случаи. Хотя в силу своей профессии мы не верим в такое нагромождение случайностей. Но вчера! Такое случайностью не объяснить! Кто-то этот чертов паровоз запустил! Выходит, мы имеем дело с организованным сопротивлением. Я скажу даже больше – это сопротивление особого рода. Вы своими глазами видели Узбекистан и Иран. Или взять Северную Корею. Там против нас воевало всё… Скажем так, большая часть населения. А тут население, если не считать бандитов и мелких групп русских фашистов, относится к нам в общем лояльно. Но сопротивление имеет место. Причем это не боевики с автоматами. Все происходит на очень серьезном техническим уровне. Таком серьезном, что мы, честно говоря, не в состоянии объяснить: как они это делают?

– И какой же отсюда следует вывод? Русские получили секретные технологии от инопланетян? – усмехнулся Джекоб.

– Инопланетяне – это маловероятно, – совершенно серьезно ответил старший особист. Журналист подумал: а ведь они и эту версию отрабатывали… – А вот секретные лаборатории ФСБ – такое вполне возможно. Не забывайте, что на Волге и Урале сохранились диктаторские националистические режимы. А в Твери сидят коммунисты. Они вполне могли сохранить некие разработки, о которых мы не знаем.

– И эти коммунисты или националисты устраивают тут диверсии? – снова усмехнулся Джекоб.

Особист поколебался:

– Ладно, я вам скажу еще кое-что. Потому что в вас мы уверены. К тому же у вас получаются контакты с местным населением. Вы сможете нам помочь…

Журналист вспомнил один из таких контактов. Несколько дней назад они с Васькой шли по улице, носившей странное название Кирочная. Вдруг из подворотни выскочили человек пятнадцать здоровенных парней в армейских ботинках, с бритыми головами, вооруженные железной арматурой и ножами:

– Американец! С русской подстилкой шляешься! Ладно, дядя Сэм, ты можешь валить, а девку отдай нам. Мы тут с ней проведем воспитательную работу.

Джекоб выхватил пистолет, но применять его не пришлось. Васька шагнула вперед:

– Ты, козел, кого назвал подстилкой? Ты что тут трясешь своим пустым бритым чайником? Тебе что, надоело его носить? Так это можно организовать в два счета. Тоже мне, нашлись тут хранители русской нации!

– Ой, – осекся самый главный, попятился и сразу как-то съежился. Да и остальные стали напоминать нашаливших мальчиков из старшей группы детского сада, на которых наорал строгий воспитатель. – Извиняйте, ребята, ошибочка вышла.

Компания испарилась так же неожиданно, как и появилась.

– Это кто? Русские фашисты? – спросил журналист.

– Ага, фашисты, – с иронией отозвалась подруга. – Это русские охотники за баксами! Хотели на понт тебя взять и денег снять. Сначала повыеживались бы, потом предложили бы отступного. Они со многих девиц, которые с вашими ходят, бабки трясут. Ну, иногда и натурой берут, конечно.

– А почему же они удрали?

– Они же сказали: обознались.

Васька снова чего-то недоговаривала. В самом деле, как эта щуплая невысокая девчонка могла построить толпу здоровенных парней, которые не особо испугались пистолета? Впрочем, вокруг подруги уже было накручено такое количество загадок… И ведь что интересно, про Ваську представители спецслужб не спросили ровным счетом ничего.

Джекоб вернулся к действительности и стал дальше слушать особиста. Журналист понимал: его вовлекают в какие-то игры. Но и это тоже входит в работу журналиста. Тем более что Джекобу самому хотелось разобраться, что происходит в этом городе…

– Так вот, мистер Абрамс, мы перешли к главному. Вы слышали что-нибудь о «свинке»?

– Я не криминальщик, но, насколько мне известно, это новый синтетический наркотик, он входит в моду в Европе и США. Вызывает тяжелые психозы, дает быстрое привыкание, – пожал плечами Джекоб. Это его и в самом деле не интересовало. Мало ли в мире появляется новых наркотиков? На наркомафию работают отличные химики.

– Да, дело обстоит именно так. Причем, в отличие от других синтетиков, до сих пор не установлено, из чего и как его производят. Поясню – неясно, каким образом можно создать условия, чтобы синтезировать такое вещество. Так вот, по нашим сведениям, он идет отсюда, из Петербурга, через финнов и эстонцев.

– То есть где-то в городе…

– Именно. Возможно, где-то есть тайная фабрика по изготовлению этого наркотика. Такие люди могут иметь любые разработки ФСБ. Да и не только ФСБ. Повторяем, мы очень надеемся на вашу помощь…

– Погодите. Но ведь это невероятно! Наука в отдельно взятой стране не может настолько опережать науку в других! Это ж общепризнанный факт!

Особист задумался, закурил, потом долго глядел в упор на Джекоба, вздохнул и снова раскрыл рот:

– Ладно. Раз уж начали… Не всегда общепризнанные факты являются истиной. Мы придерживались мнения, которое вы высказали. Но три года назад из Петербурга стали поступать обрывки каких-то чертежей и расчетов. Это что-то невероятное. Это революция в науке! Разобраться в этом мы пока не сумели. Вот и все, что я могу вам сказать.

Джекоб вышел от разведчиков с несколько перегруженной головой. Идея была диковатой, но если подумать… Новый наркотик, совершенно неизвестный по составу и убойный по действию, в самом деле появился именно тогда, когда в России – и в Питере в частности – начался полный бардак. Никто не мог понять, откуда он взялся и вообще что это такое. Так почему бы ему не идти из России? В конце концов, если в джунглях Латинской Америки устраивали заводы по производству кокаина, крэка и прочих веществ, которые тоже не так просто производить, почему бы в пустом городе, где, кстати, имеется множество брошенных предприятий, в том числе химических, – не наладить изготовление подобного препарата? По крайней мере, это многое бы объяснило.

Войдя к себе в комнату, Джекоб увидел картину, от которой слегка офигел. На кровати сидела Васька, а рядом с ней – вот уж кого не ожидал тут увидеть – Речел. Девицы мирно выпивали, при этом беседовали на каком-то непонятном языке – не русском, не английском, но явно хорошо понимали друг друга.

– Вы чего? – спросил Джекоб, слегка обалдев от удивления.

Главный прикол был не только в том, что Речел в последнее время делала вид, что Джекоба вообще в природе не существует. Она постоянно злословила по адресу его подружки. Как-то, встретив их в коридоре, даже открыла рот, чтобы сказать «русской сопливой шлюшке» какую-то гадость, но Васька так оскалила зубы, что журналистку как ветром сдуло. С тех пор она передвигалась по коридорам Смольного, словно солдат во время боя в помещении, – сперва выглядывала из-за угла и, только убедившись, что сладкой парочки поблизости нет, продолжала движение.

Недоумение разъяснила Васька:

– Да Ритка заглянула! Я так понимаю, ей до смерти хочется под тобой полежать. И она мне предлагает разделить компанию.

– На каком же языке вы общаетесь?

– Я баб про это дело хоть на китайском понимаю. Так вот она и предлагает: почему бы нам с ней не устроить обмен опытом? А в натуре – почему бы и нет? Хоть посмотрю, как там ваши американские девки… В общем, мы добазарились. Вот и сидели, болтали, тебя, ненаглядного, поджидали. Наконец дождались…

Джекоб от такого откровения несколько офонарел, но Васька перешла к решительным действиям:

– Слушай, чего кобенишься? Ну что тебе – жалко? – И начала деловито стаскивать с американки майку.

…Ночь подходила к концу – и Речел демонстрировала свои способности в области французской любви. Васька, привалившись к плечу Джекоба, с интересом следила за процессом.

– Я так скажу: фуфло у вас девки в Америке. Она-то ничего баба, только тупая, как асфальтовый каток, – прокомментировала она. – Думает: если с кем не переспишь, ничего не узнаешь. Сейчас вот она тебя про наркотики будет расспрашивать.

– Откуда ты знаешь? – заинтересовался Джекоб.

– А меня она уже расспрашивала. Уж слово «drug» я и на вашем собачьем языке понимаю. А мне что? Я же говорю, для хорошего человека дерьма не жалко. Надо – пошустрю, помогу достать. У нас тут с этим очень даже просто.

Вскоре выяснилось: все обстояло так, как изложила Васька. Оказывается, страшная тайна про «свинку», которую поведали Джекобу особисты, была не такой уж тайной. Во всяком случае, Речел про нее пронюхала. И завелась. Девица продолжала гореть одной, но пламенной страстью – раскопать какую-нибудь сенсацию. До последнего времени она с настойчивостью идиотки пыталась выехать на чернухе. Ну, там, посмаковать, сколько солдат погибло, поругать начальство… Но только вот со времен Вьетнамской войны, которую, как был убежден Джекоб, во многом проиграли благодаря таким деятельницам, подобные материалы за пределы армии или, на худой конец, кабинетов редаторов старались не выпускать. Особенно эта политика усилилась после Узбекистана. Там-то было полно всего – и террористов-смертников на улицах Ташкента, и душманов в Чимганских горах, и трупов солдат… Но обо всем этом американский обыватель почти ничего так и не узнал.

Видимо, Речел устала долбить башкой стену и переключилась на конструктивную деятельность. Решила первой отыскать подпольный центр по производству этой самой суперновейшей отравы. Она прониклась уверенностью, что Джекоб сумеет ей помочь, – и вывалила перед ним ослепительные перспективы. Мол, все у нее схвачено, и если дело выгорит, можно в четыре руки состряпать книгу и заработать на этом свой миллион. Честно говоря, Джекобу была эта идея не слишком интересна. Нет, от миллиона он бы не отказался. Но журналист понимал, что возможностей оказаться без головы в таких играх куда больше, чем накопать что-нибудь серьезное. Особенно если за этим в самом деле стоят бывшие работники ФСБ. Как и большинство американцев, НКВД – КГБ – ФСБ он представлял жуткой конторой, которая может все. И которая способна на все. Тем не менее, несмотря на свои сомнения, Джекоб кратко передал Ваське, чего хочет Речел.

– Так ей нужен «свинячий кайф»? – спросила Васька как о чем-то совершенно обыденном. Как если бы в Бостоне кого-нибудь спросили, где можно купить бигмак.

Девица с жалостью поглядела на журналистку:

– Ты на нем сидишь, подруга? Тяжелый случай. Ну, да твое дело. Поехали на Сенную…

– А что, это так просто?

– Чего тут сложного-то? Странные какие-то ваши менты, гэбисты или кто там еще… Подошли бы на Сенную да спросили.

– И все об этом знают?

– Ну, не все. Но кому надо, тот знает. Купить эту фигню в городе проще, чем бензин. Тем более что бензин всем нужен, а «свинячий кайф» – никому на хрен не встал… Ладно, мы едем или клювом щелкаем?

Джекоб остановил джип, Васька соскочила и двинулась по улице в сторону Сенной. Джекоб огляделся. Откуда-то доносились звуки разухабистой музыки – под примитивненькую мелодию с долбящим ритмом противный женский голос выводил что-то вроде «я тебя любила, а теперь забыла». Потом не менее противный мужской голос стал вещать что-то про свою зайку… Сначала журналист удивился, а потом вспомнил. Ах да, это же очередная затея отдела пропаганды. Поскольку наладить телевещание оказалось сложнее, чем думали, повсюду установили динамики и к тому же стали бесплатно раздавать населению дешевенькие приемники. Приданный этому самому отделу полевой походный радиоцентр должен был озвучивать действия городского руководства и нести всякую другую агитационную мутотень – а в перерывах передавать разные популярные музыкальные записи. Надо сказать, в других странах эта идея имела весьма ощутимый успех. Соль-то была в том, чтобы проигрывать не американскую музыку, а местную. Понятное дело, не Чайковского или там что-нибудь еще для продвинутых, которых во всех странах раз-два и обчелся, – а то, что народу нравится. Благо с такими фонограммами все здесь оказалось очень даже хорошо. Их нашли в огромном количество в полуразрушенном телецентре и на раскулаченных FM-радиостанциях.

В сторону Сенной прошлепало несколько человек местных, у троих на шее висели черные коробочки подаренных приемников, из которых неслось нечто ритмичное. Только вот… Ну и дерьмо же слушают русские! Впрочем… Джекоб скосил глаза на Речел – она притопывала в такт ногой. Оно, конечно. Попса всюду одинакова. Он-то в колледже общался со всякими интеллектуалами. Они попсу не слушали вообще. Да и из рок-музыки – только заумные и навороченные группы. А телевизора у Джекоба сроду не было. Как профессионал, он слишком хорошо знал, какова цена телевизионным программам.

Появилась Васька.

– Давай десять баксов, – обратилась она к журналистке.

Та вытащила купюру.

– Сейчас подгоню. Блин, ну и дерьмо же крутят по этим матюгальникам!

– А народу нравится…

– Населению. Потому-то вы и тут, что здесь слушали такую музыку…

Девица снова скрылась, вернулась минут через двадцать и протянула Речел грязную тряпку. В ней находился комок какого-то вещества, напоминающего голубую, слегка мерцающую глину.

Журналистка с сомнением поглядела на товар:

– А… Как его употребляют?

– Насколько я слыхал, его растворяют в коньяке, – пояснил Джекоб.

– Мне нужно много… – после некоторой паузы сказала Речел.

– Торговать решила? Хорошее дело. А то ваши сдуру так шуганули бандюганов, что все вспомнили времена, когда еще менты были. Вот и попрятались по щелям. Теперь не могут договориться, сколько отстегивать тем, кто площадь патрулирует.

– А они… берут? – не поверил своим ушам Джекоб.

– Возьмут, куда они денутся! У нас все берут. Даже если ваши дома не брали, то здесь начнут. Да и что не брать, если дают? А тебе, подруга, если много надо этого дерьма, пошли со мной, сама договоришься с человеком. Он по-вашему рассекает.

Когда они вернулись, Речел вся светилась:

– Завтра он принесет больше.

– Слушай, Васька, я все-таки не понял, у вас что, этой «свинкой» так вот свободно торгуют? – спросил Джекоб, когда машина тронулась.

– Не, у нас не торгуют. Только эстонцам и финнам толкают. Ну, тем, которые сюда на катерах приходят и привозят всякие товары. Но кое-кто с Сенной имеет при себе немного – вдруг ваши заинтересуются.

– А почему ваши ребята сами не употребляют? Здоровье берегут, что ли?

– Ой, не смеши мои тапочки! Наши – да здоровье берегут? Питерские мужики стеклоочиститель лакают и посмеиваются. Да и от грибочков здоровья не прибавляется. Просто ты правильную тему продвинул. «Свинячий кайф» нужно коньяком разбавлять. Настоящим. Иначе вообще не прет. А у нас, сколько себя помню, настоящего коньяка в городе никто не видал. Одна паленка… И в ларьках, и в навороченных магазинах, и в ресторанах – все одна малина.

Радиостанция, висевшая на поясе Джекоба, вдруг запищала.

– Да-да.

– Это Анни из пресс-центра. Слушай, подъезжай в штаб, тебя срочно вызывает генерал Адамс. Тут такое началось…

На море и на суше

Пока Джекоб занимался прогулками по Сенному рынку, его случайный приятель Тони из Алабамы смолил сигарету, стоя на краю одного из причалов Торгового порта и глядя, как краны разгружают три прибывших транспорта, извлекая из их недр разнообразные контейнеры.

Судя по количеству грузов, американцы собирались устроиться здесь надолго. Товары гнали исключительно по морю, потому что двести километров от Эстонии преодолеть по суше было совсем непросто. От шоссе осталось одно воспоминание. Все мосты были разрушены. Кроме того, ходили разговоры о многочисленных шатающихся там бандах. Несколько колонн, попытавшихся пробраться, и в самом деле были разграблены неизвестными. В армии по этому поводу ходили разные слухи. Одни говорили, что горячие эстонские парни вошли в контакт с русскими бандитами и сдают им время выхода колонн. Другие утверждали, что еще неизвестно, каких бандитов там околачивается больше – русских или эстонских. Кстати, Финляндия категорически отказалась принимать хоть какое-то участие во всей этой затее с миротворческой миссией. Отказалась – и все тут.

В общем, посчитав, сколько войск и средств придется потратить на охрану дороги, начальство решило, что пока лучше пользоваться Морским портом. Благо сохранился он неплохо. Несколько причалов удалось привести в надлежащий вид, сумели отремонтировать краны и прочее оборудование. Кое-как порт начал функционировать.

Тони скучал. Морской порт по периметру очень сильно охранялся – включая тяжелые пулеметы и бронетехнику. Поэтому в задачу дежурящих на пирсе солдат входило в основном наблюдать, чтобы работающие на разгрузке местные что-нибудь не украли. Что, впрочем, тоже было бессмысленным занятием. Тони успел убедиться: если русские захотят, они все равно украдут. Так, недавно рабочие ухитрились вытащить содержимое трех контейнеров с виски. Оно растворилось бесследно. Вернее, не совсем бесследно – от рабочих шел дух, как от винокуренного завода. Но ведь даже русские не способны столько выпить. Тем более, как рассказывали очевидцы, в тот же день виски появилось на местных толкучках. Но это бы еще ладно. А вот каким образом работяги стащили стационарный дизельный движок весом в полтонны, этого никто не мог понять. Впрочем, как уверяли местные, при коммунистах это не было пределом. И не такое из порта выносили. Обойтись же без русских было никак нельзя. Докер – это не грузчик. Тут необходима квалификация, которая нарабатывается годами[47]. Из США докеров, понятное дело, не прихватили. Да никто бы и не поехал… Докерам и в Штатах неплохо платили.

По причине повального воровства дежурящих на пирсах солдат часто меняли, поскольку русские были добродушными ребятами и учили американцев высокому искусству воровства и те, усвоив науку, подключались. Тем более что американцам куда легче было разузнать, в каких контейнерах лежит что-то ценное. Тони дежурил в порту второй день. И, честно говоря, относился к своей службе без особого рвения.

Он выбросил сигарету, глянул на грязно-серую воду Морского канала и… протер глаза. Нет, не мерещится. Что за чертовщина? Со стороны залива к берегу двигались какие-то странные штуки. Более всего они походили на огромные плавучие цистерны, только с носом и кормой. Никаких мачт, рубок, труб и прочих корабельных причиндалов не было и в помине. Так вот – цистерны числом пять штук шпарили по воде. Причем именно шпарили со скоростью хорошего катера на подводных крыльях. Но при этом никакого шума не издавали. На округлых боках непонятных посудин было намалевано огромными буквами: «ВАСЯ-1», «ВАСЯ-2», «ВАСЯ-3».

Неопознанные плавучие средства заметил не только Тони. Откуда-то сбоку послышались растерянные автоматные очереди. Это называлось – влипли. Самое смешное, что со стороны рейда порт никак не охранялся. Военно-морской флот в петербургской операции вообще не участвовал. Ему хватало работы в других местах. Да и не хотелось адмиралам пихать свои корабли в Маркизову лужу, мелкую, как ванна в муниципальном доме. Так что даже транспорты никто из военных судов не сопровождал.

Не было и береговых постов. Кроме разве что нескольких пикетов с пулеметами. Да и зачем? У русских здесь нет военных судов, которые могли бы двигаться… Но и посты, которые контролировали вход в порт, не стреляли – а ведь чертовы посудины прошли мимо них. У посудин другого пути просто не было.

Тони сорвал с плеча автомат, передернул затвор, но какое-то внутреннее чувство ему подсказало: это бесполезно – и вообще пора уносить ноги, пока цел. У русских рабочих это чувство было развито куда сильнее – они давно уже нарезали прочь от воды с такой скоростью, что ветер вокруг них свистел. А Тони не успел. Пять штуковин почти одновременно ударили в борта транспортов. До неба взвились столбы пламени, а Тони отбросило взрывной волной, и тут он выпал из реального мира…

Когда Тони пришел в себя, то увидел, что на транспортах начался пожар. Огонь бесновался по всему пространству судов, горело как-то слишком уж сильно – пламя поднималось чуть ли не вровень с верхушками мачт. С бортов в воду прыгали люди в горящей одежде. Впрочем, это было бесполезно, потому что горела и вода.

На пирсе лежали тела солдат. А со стороны залива по Морскому каналу неторопливо плюхали рыже-ржавые самоходные баржи, над которыми с хриплым мявканьем парил летучий кот.

Тут на пирс выскочил бронетранспортер и стал поливать баржи пулеметным огнем. Автоматная пальба усилилась – видимо, подоспели солдаты, охранявшие ворота. Раздался выстрел из гранатомета. В одну из барж попали, над ней полыхнуло пламя, но она продолжала упрямо двигаться вперед, оставляя за собой густой шлейф дыма. Тони стрелял до исступления – пока не вышли все патроны. Но толку от этого было ноль целых ноль десятых.

Между тем огонь стал слабеть. Тони видел: некоторые солдаты начали отбегать – видимо, у них не выдержали нервы. Все это походило на кошмарный сон. Медленно, но упорно баржи приближались к горящим транспортам. Приблизились – и ударили в их борта. Некоторое время ничего не происходило – а потом грохнуло! Черт его знает, чем эти баржи были нагружены, но Тони почувствовал, что задрожала земля. Портовый кран начал медленно крениться и наконец рухнул, расплющив бронетранспортер. Потом снова загремели взрывы. Тони побежал в сторону ворот… За спиной творился форменный ад. Мимо него пролетели какие-то горящие обломки, догнавшие нескольких спасавшихся бегством солдат. Потом, судя по жуткому грохоту, повалился еще один кран. В общем, порт на очень долгое время, если не навсегда, был выведен из строя.

На этот раз начальство решило открыть карты. (Об истории с паровозом говорили так путано, что никто не понял, что там случилось. Впрочем, журналистам было понятно – спецслужбы темнят. Обычное дело.)

Но теперь скрывать что-либо не имело смысла – поднимавшийся над портом жирный черный дым был виден отовсюду, да и звуки взрывов были слышны даже на Невском. С журналистами разговаривал сам генерал Адамс. Последние события выдернули его из прострации, в которой, как шептались, генерал пребывал последнее время. Чрезвычайные происшествия внесли какую-то ясность. У американцев существует враг. Враг, который атаковал. А значит – нужно его найти и уничтожить. А кто этот враг и почему он атакует – в этом можно разобраться и потом.

Генерал вышел на трибуну зала, его узкое холеное лицо выражало непреклонную решимость.

– Господа, теперь уже совершенно очевидно, что в этом городе нам противостоит хорошо организованная и подготовленная сила. Они ждали, когда мы успокоимся, и вот теперь начали действия. Первой вылазкой было нападение на правительственный кортеж, которое привело к очень тяжелым последствиям. Сегодня был атакован порт. Последствия еще тяжелее. Специалисты сомневаются, можно ли вообще теперь привести порт в рабочее состояние.

Разумеется, у вас может возникнуть вопрос: кто же это такие? Мы имеем на этот счет определенные сведения. Эти люди не преследуют никаких, я подчеркиваю – никаких политических целей. По сведениям разведки, нашими противниками являются структуры международной наркомафии и связанного с ней международного терроризма. Пользуясь политической нестабильностью, они образовали в Петербурге мощные тайные базы. Террористы заинтересованы в том, чтобы нестабильность продолжалась и они могли продолжать ловить рыбку в мутной воде. Наша задача – ликвидировать их для блага жителей Петербурга и всего демократического человечества. Да, должен признать, наши потери велики. Но мы пойдем до конца! Это распоряжение я получил сегодня из Вашингтона. Мы наведем тут порядок, чего бы это нам ни стоило!

У журналистов, понятное дело, вертелись на языке вопросы: сколько людей погибло, а также хотелось узнать подробности о силах врага. Но генерал Адамс, явно предчувствуя это, заявил, что брифинг окончен. Наверное, зря он так. Если нет информации, то ее заменяют слухи. А слухи ходили разные. Так, откуда-то всплыли сведения, что пулеметы на берегу залива молчали потому, что солдат на постах буквально растерзали. А вокруг обнаружили множество следов собачьих лап…

Когда Джекоб пробирался к выходу, его догнал адъютант:

– Мистер Абрамс, генерал просит вас к себе.

В кабинете, кроме генерала, находились и двое знакомых особистов.

– Мистер Абрамс, вы единственный корреспондент, который имеет опыт военных действий. Поэтому мы приглашаем вас принять участие в завтрашнем рейде. Ваша русская сотрудница с вами?

– Да, она ждет меня в конференц-зале.

– Мы просим вас переночевать в штабе.

– Вы подозреваете только ее или меня тоже?

– Мистер Абрамс, – усмехнулся один из разведчиков, – если бы мы подозревали вас, а тем более ее, мы бы разговаривали с вами по-другому. Мы не новички в шпионских играх. И если бы ваша… сотрудница в самом деле работала на ту сторону, она вела бы себя иначе. Сотрудницы есть не у вас у одного. Если мы всех их начнем дергать, на большее у нас просто времени не останется. Так что спите с ней спокойно. Но… Мы вынуждены изолировать вас до завтра. Сами понимаете, обстоятельства такие. У нас работает множество русских, которые осведомлены куда лучше, чем вы. К тому же эти мафиози наверняка завели себе осведомителей и среди наших военнослужащих. Ни для кого не секрет, что солдаты разлагаются. Я вам скажу больше – в смерти людей из Вашингтона были заинтересованы политические противники президента, те, кто стоит за вывод отсюда наших войск. Так что след может вести и за океан. Но, знаете, если вы будете в штабе, как-то спокойнее…

Рано утром Джекоб и Васька погрузились в джип, который подал вызванный Риккардо. Его, правда, отослали обратно. Двинулись к переезду, где так печально закончил жизнь человек из президентской администрации. Только прибыв на место, Джекоб осознал масштаб операции. Неподалеку стояли несколько танков – обыкновенных и инженерных. Солдат тоже нагнали достаточно. А вот вертолетов в небе почти не было. Маячила всего пара штук. С оставшимися случилось совсем дикая история. На аэродроме крысы перегрызли у них чуть ли не все провода. Теперь они долго не полетят.

– По нашим данным, где-то рядом находится вражеская база, – пояснил сопровождавший журналиста майор Ричардсон. Он часто вынимал платок и вытирал лицо. Судя по взволнованному виду, майор был из тех офицеров, которые пока еще не узнали, что такое свист пуль над головой.

Солдаты медленно продвигались вдоль железнодорожных путей. Метров через пятьсот выяснилось: железнодорожная колея ведет в пруд, в котором не было видно ни ряски, ни вообще каких-либо признаков жизни.

– М-да, хитрая маскировка, – сделал вывод командир немецкой инженерной роты. – Такими были немецкие доки для подводных лодок в Пиллау под Кенигсбергом. Но, черт возьми, паровоз ведь – не подводная лодка… Ну ладно, делать нечего – будем откачивать.

Затея оказалась не только долгой и муторной, но и, как выяснилось, весьма опасной. Один раз трубу, которая отсасывала воду, прорвало и окатило стоявших рядом солдат. Они с воплем повалились на землю – было видно, как с них прямо на глазах облезает кожа… Спасти солдат не удалось. Уж больно едкой оказалась эта дрянь.

В конце концов проклятая жидкость была откачана. И… офицеры тупо смотрели на дно пруда, густо покрытого разнообразным железным хламом. Тут были какие-то металлические конструкции, остов легковой машины и прочая дрянь. Рельсы вели в никуда. Правда, в дальнем конце водоема зияла огромная бетонная труба.

– Приготовиться специальной группе! – раздалась команда начальства.

Группа разведчиков, облаченных в костюмы химзащиты, спустилась в пруд. Связь с ними пропала, как только они скрылись в трубе. Потянулись минуты ожидания. Почему-то Джекобу казалось, что никто назад не вернется. Но вышло иначе.

– Идут! – послышался крик.

Все уставились в пруд, но, как оказалось, разведчики вернулись не по трубе, а преспокойно притащились пешком по суше. Старший подошел в полковнику, командовавшему операцией.

– Что там?

– Через триста двадцать метров труба заканчивается бетонным колодцем, снабженным чугунным люком. Он находится на пустыре вон за тем бетонным забором. Никаких признаков противника в окрестностях не обнаружено.

– А… источник этой чертовой жидкости?

– Ребята, покажите! – обернулся командир к своим.

Один из солдат швырнул на землю уродец-унитаз.

– Вот! Он стоял на мусорной куче рядом с люком!

– Надо же! Кто-то, видимо, хорошо отлил, – шепнула Васька Джекобу.

Что же касается полковника, его можно было лишь пожалеть. Он уже представил, как армейские остряки будут обсуждать «успех» операции. И какую кличку ему могут приклеить на всю жизнь. Тем более что во всем этом он увидел лишь глумление противника. А потому полковник, побагровев, как помидор, рявкнул:

– Прочесать окрестности! Проверить каждое здание! Заглянуть под каждый куст!

– Почему-то мне кажется, это все напрасные усилия, – сказал Джекоб Ваське.

– Ты знаешь, иногда бывает лучше не найти, чем найти. Это именно тот случай.

Самое смешное, что разведывательные группы довольно быстро обнаружили то, что искали. Это был недостроенный заводской корпус метрах в семистах от пруда. Вокруг здания громоздились железные ангары и какие-то дощатые сооружения. Но более всего привлекал внимание огромный ангар, к которому вели следы гусениц – явно чужих. Ничего подобного в ограниченном контингенте не имелось. И что самое главное – на сарае было намалевано гигантскими буквами слово «Вася».

– Ты лучше держись подальше, – сказала Васька.

– А ты знаешь, что там?

– Кто ж его знает. Но, как я врубаюсь, уж точно не гамбургеры с чизбургерами.

…Выстрел танковой пушки разнес ворота ангара. И тут из его недр, из соседних цехов, из-за близлежащих заборов полезли… Джекоб уже кое-чего насмотрелся. Но то, что он увидел, не вмещалось ни в какие рамки. До ТАКОГО не доходила даже фантазия создателей компьютерных игр. Более всего ЭТО напоминало материализовавшийся бред наркомана, наглотавшегося ЛСД. Со всех сторон перли невиданные, жуткие, чудовищные механизмы.

…Приземистая машина на очень широких гусеницах, впереди которой торчал длинный железный штырь, проткнула им один из танков и легко, словно картонную коробку, отбросила прочь. Другой танк был перекушен гигантскими железными ковшами механизма на огромных колесах. Появившийся невесть откуда гибрид асфальтового катка с бензовозом врезался в третий танк, и оба исчезли в пламени. Сметая все на своем пути, пер аппарат, у которого спереди крутились стальные острые диски, крошившие солдат, а над ним, на стреле, вращались три усеянных шипами чугунных ядра. Показалась коробка цвета хаки на восьми колесах, во все стороны из нее торчали короткие толстые трубы, из которых хлестал горящий бензин.

Между большими механизмами сновали маленькие. Гусеничные машины, высотой не более полуметра, разбрасывали из вертевшихся на крыше барабанов стальные диски, которые рассекали солдат насквозь. Метался маленький горбатый легковой автомобиль, весь передок его щетинился стальными пиками, а бока – окровавленными резаками. Толстая труба, торчавшая из очень юркого квадратного монстра, всосала в себя одного из особистов. Трехколесная штука, похожая на железную решетчатую вышку, метала из хобота электрические молнии.

Все это произошло очень быстро. В считаные минуты войска были смяты и рассеяны. Чудовищные машины перли и перли. Сопротивления им почти не оказывали. Точнее, вертолеты с воздуха врезали разок ракетами, но ошалевшие летчики угодили по своим. Как успел сообщить один из пилотов, у них отказали все системы наведения. А стрелять без них американцы не умели.

Что касается солдат на земле, то они метались без цели. Еще бы! Столкнуться с ТАКИМ… В которое даже не знаешь, куда целить. Вскоре солдаты побежали.

Но это было еще не все. Бросив взгляд на небо, Джекоб увидел все того же кота. Но тот был не один. Вслед за ним по небу летели черно-серые и белые клинья. Это были вороны и чайки, которые в Питере мирно сосуществовали возле помоек. Но теперь птицы вели себя отнюдь не мирно. Множество пернатых облепили вертолеты – и те рухнули на землю. Остальные заходили в пике и набрасывались на солдат, норовя попасть клювами в лицо и руки. Более всего поражала слаженность действий этих птиц – им могли позавидовать лучшие пилоты-бомбардировщики. Пернатые твари образовали классическую фигуру «мельница» – это когда кто-то из «пикировщиков» постоянно находится в атаке. Убить птицы не могли, но солдаты теряли ориентацию, падали в какие-то ямы и канавы, а там их настигали наступавшие механизмы.

Без Васьки Джекоб пропал бы. Но, как только началось веселье, она схватила его за руку и потащила прочь. В результате они оказались в стоявшем на отшибе бревенчатом домике, точнее, в обыкновенном деревенском нужнике. Долго еще вокруг слышались предсмертные стоны, беспорядочные выстрелы, жуткий вой механизмов, карканье ворон и крики чаек. Наконец все стихло. Потом снова послышалось гудение дизелей, но оно было каким-то успокаивающим, мирным.

Помедлив еще с час, Васька шепнула:

– Вылезаем.

Они покинули сортир, возле которого оказалась куча кирпичного мусора, на вершине которой росли густые кусты. Рядом лежал лицом вниз молодой особист, своим видом напоминавший ежика. Из спины его торчало множество тонких стальных спиц.

Журналистское любопытство пересилило в Джекобе остальные чувства. Как в том анекдоте: хрен с ним, с хвостом, но на это обязательно надо поглядеть.

Он ползком забрался на кучу мусора и раздвинул кусты. Отсюда отлично была видна вся картина побоища, случившегося на достаточно небольшом участке. Теперь тут деловито трудились уже другие машины. Несколько огромных траншеекопателей рыли рвы, им помогали экскаваторы. Бульдозеры, нормальных размеров и почти игрушечные, сгребали разбросанные обломки и тела. Неподалеку стояли штуки, на ноже которых быстро-быстро клацало множество устройств – нечто вроде гигантских ножниц по металлу, пережевывающих танковую башню. По крайней мере, судьба того пропавшего «хаммера» теперь становилась понятна.

Но было в этих механизмах что-то куда более жуткое, чем их сюрреалистический вид. И только приглядевшись, Джекоб понял, что именно. В кабинах НЕ БЫЛО ЛЮДЕЙ! Машины двигались сами по себе!

Джекоб скатился с кучи – и они с Васькой стали выбираться знакомой дорогой к переезду.

Там тоже лежали тела солдат. Все оставленные здесь машины превратились в то, что делают с автомобилями на «кладбищах», то есть они стали железными лепешками. Кроме… джипа Джекоба. Он был целехонек. Даже запасная пачка сигарет преспокойно лежала на торпеде так, как он ее оставил.

Джекоб закурил и заметил, что у него дрожат руки. Но, к своему удивлению, он обнаружил, что вполне в состоянии нормально мыслить. Возможно, потому, что увиденное было чересчур чудовищным и просто-напросто не умещалось в мозгу. Поэтому Джекоб начал с самого непонятного.

– Слушай, а этими… машинами… Кто ими управляет? – спросил он Ваську.

– А на фиг ими управлять? Да и кто с ними сможет справиться? Сам только что видел, чем такие финты заканчиваются.

– Мать твою так! Да объясни мне, что это такое!

– Вот заладил, как попугай. Ну, живут они тут! А у вас в Бостоне что, таких нет?

– Да нет…

– А у нас есть. Ваши тоже молодцы. Если бы у тебя дома какие-нибудь козлы дверь разнесли и вломились без спроса, ты бы как отреагировал? Вот и эти стали разбираться.

– А вороны с чайками?

– Есть такое правило: наших бьют! Или у вас в Америке о нем не слыхали? У нас его хорошо знают.

Голова у Джекоба шла кругом. Все в общем выходило правильно и логично – таким бывает бред шизофреника. Но это ведь, к сожалению, не было бредом! Трупы вокруг и остатки автомобилей это наглядно демонстрировали.

Не давал покоя совсем уж бессмысленный вопрос: а мою-то машину почему не тронули? Ладно, его могли не заметить в суматохе побоища. А машина-то стояла на самом виду! Но у кого спросишь? От Васьки, как уже понял Джекоб, толку не добьешься. То ли в самом деле не знает, то ли темнит. Не идти же спрашивать в тот ангар!

Журналист взялся за руль и вдруг увидел под ногами книжку. Он нашел ее в штабе, под кроватью в комнате, где они ночевали, – и прихватил с собой, потому что понравились иллюстрации. На обложке значилось: «А. С. Пушкин. Медный всадник»[48].

Мистер Спенсер, первый редактор Джекоба, преподавший ему начальные уроки настоящей, а не университетской журналистики, любил повторять:

– Запомни, парень: нет необъяснимых фактов. Есть бездарные журналисты, которые не умеют докопаться до истины. Если не можешь найти объяснения – значит, ты просто накопал мало фактов. И еще. Если ты закончил колледж и прочел пару десятков книг – это еще не значит, что ты знаешь, как устроен мир. Может быть много такого, о чем мы и понятия не имеем. Болтать языком – работа ведущих ток-шоу. Работа журналиста – смотреть и слушать.

Слова матерого газетного зубра, сделавшего себе имя на журналистских расследованиях, всплыли в памяти очень вовремя. Они внесли некоторую ясность. Выходило, Джекоб пока что просто мало знает. Значит, надо не носиться, как ошпаренная кошка, гоняясь за событиями, а разобраться, что, собственно, тут творится!

Правда, оставался очень серьезный вопрос: какие объяснения давать начальству на этот раз? Пораскинув мозгами, Джекоб решил: самое простое – рассказать, что видел возле того ангара. А разговоры с Васькой к делу не относятся. Тут журналист поймал себя на мысли, что, по большому счету, ему плевать на проблемы генерала Адамса. Зато он очень не хочет, чтобы его подруга вляпалась в неприятности, чтобы ее начали мурыжить в разведке. Там это умеют.

Словно прочитав его мысли, девчонка хлопнула его по плечу:

– Да не парься ты, Яшка! До меня ваши гэбисты не дотянутся. Руки у них коротки.

В конце концов все решилось куда проще, чем он думал. Во-первых, как оказалось, уцелели не они одни. Пока Джекоб отсиживался с Васькой в сортире, десятка полтора солдат сумели – где бодрой рысью, где ползком – достичь Обводного канала. К тому же многие офицеры армейской разведки сопровождали военные части на операцию. Очень уж им хотелось раскрыть страшные тайны международной мафии. Раскрыли, мать их… Теперь эти особисты уже никого никогда спрашивать не будут – сами уже несут ответ перед Господом Богом. А те, кто уцелел, находились в состоянии полного ступора. Как и все армейское начальство. Оно и понятно. ТАКОГО оглушительного разгрома не случалось даже во Вьетнаме.

Что же касается остальных уцелевших, то они пребывали в прострации, какая наблюдается у человека, которому двинут по башке бейсбольной битой, обмотанной мягкими тряпками. То есть это когда на ногах стоять можешь, а соображать – нет.

Все это выяснилось, когда Джекоб сунулся в штаб. На него замахали руками так, что ветер поднялся. Журналист малость опешил, но тут из кабинета вывалился бледный шатающийся солдат. Джекоб его узнал. Это был тот адвентист, который, когда полетели компьютеры, орал о дьяволе. Теперь он бормотал то же самое:

– Господи, прости нас, защити от нечистого…

И, шатаясь, побрел куда-то прочь.

Оказалось, что начальству наговорили уже такого, что оно было не в состоянии что-либо воспринимать. Из показаний свидетелей выходило, что против трех батальонов спецназа, поддержанных танками, вышел из ада если не сам Сатана, то Абадон при поддержке Мерезина[49] – точно. Кстати, у одного из штабистов к вечеру стало совсем плохо с головой. Он забежал в Смольный собор, начертил на полу круг и отказывался оттуда выходить. Стоял себе в круге на коленях и шептал молитвы.

В общем, никому до Джекоба не было дела – даже коллегам, которые, набрав интервью, чесали в затылках, соображая, как все это можно превратить в статьи и репортажи. Ехать же на место и поглядеть самим – такой преданности профессии не обнаружилось ни у кого. Поэтому все решили подождать, что скажет начальство.

С дуры спрос короткий

Джекоб уже как-то привык, что, являясь к себе, обнаруживал, что называется, разнообразные картины маслом. Вот и сейчас так вышло. В его койке лежал Риккардо в компании с Речел.

– Так уж вышло, шеф, – смущенно оправдывался солдат, натягивая мундир, – девушка вернулась сильно расстроенная, надо же было ее утешить.

Журналистка же как была, в костюме Евы, бросилась к Джекобу и со скоростью пулемета затараторила про свои многочисленные печали.

Дело было так. На следующий день после первого визита на Сенную она отправилась туда снова – и достаточно быстро нашла среди тамошних завсегдатаев человека, с которым ее накануне познакомила Васька, – длинного угрюмого мужика в видавшем виды кожаном плаще. Он находился в состоянии, которое называется невыносимым похмельем.

– Извини, подруга, – выдавил он на плохом английском, – не смог я вчера смотаться за товаром. Но мы могли бы прямо сейчас вместе двинуть. Пятьсот баксов за наколку дашь? Только вот…

Он мог не продолжать. Речел во время ее музыкально-журналистской карьеры приходилось работать с оператором, который был беспросветным пьяницей. Поэтому она имела представление, как решаются такие проблемы. Журналистка порадовалась, что захватила с собой бутылку виски, и накапала в стаканчик пару дринков[50]. Тот жадно глотнул и вожделенно посмотрел на сосуд. Но Речел знала, что будет, если продолжать наливать клиенту. Тогда уж точно никто никуда не поедет.

– Едем! Пить будем потом! – скомандовала она безапелляционным тоном.

Есть люди, отчаянная смелость которых является следствием полного отсутствия мозгов. Речел была именно из таких. Она никогда раньше не работала в военной журналистике и не имела дела с криминалом. Поэтому даже представить себе не могла, чем могут кончиться такие поездки. Девица была твердо убеждена, что, поскольку она является гражданкой США, с ней ничего и нигде не может случиться. Лишить ее этой святой уверенности не смогли даже трупы американских солдат, на которые она здесь успела наглядеться. Вид многочисленных убитых соотечественников на ее мировоззрение никак не повлиял. По ее мнению, все было правильно – у солдат работа такая. Они пошли служить в армию, а в армии убивают. А она журналистка, поэтому ей бояться нечего. Поэтому Речел без лишних слов запихала мужика на сиденье джипа и села за руль. Вот уж в чем ей невозможно было отказать, так это в энергии.

– Показывай дорогу, – бросила она спутнику и завела мотор.

Проехали они довольно далеко. Миновали Невский проспект, название которого даже Речел сумела запомнить, переехали одну из бесчисленных речек, свернули на какую-то длинную улицу, а потом зарулили во двор.

– Теперь вылезаем, и двигай за мной, – сказал ее спутник.

Мужик пошел куда-то в угол, где виднелась дверь парадной. Ступени вели вниз. Они спустились по ним и оказались в подвале, в полной тьме. Впрочем, мужик тут же вытащил из угла какую-то штуковину, оказавшуюся допотопным керосиновым фонарем. На родине Речел, в Новой Англии, такими штуками любили украшать кабачки в стиле ретро. Чиркнула спичка, вспыхнул свет – и журналистка увидела, что находится в довольно обширном сводчатом подвале. В углу стоял стол, на котором лежала какая-то донельзя грязная стеганая одежда и резиновые сапоги. Мужик скинул плащ и натянул все это на себя.

Потом он оглядел Речел:

– Одежка у тебя не для этих мест, но что делать. Спецодежды тут больше нет.

Посередине подвала в полу обнаружился люк. Мужик залез в него, из тьмы донесся его голос:

– Валяй спускайся, я тебя подстрахую.

Спуск был коротким, метра три. Внизу оказалось небольшое помещение, откуда вел проход, наполовину прикрывавшийся железной дверью невероятной толщины, снабженной чем-то вроде рулевого колеса. У Речел под ложечкой засосало от сладкого предчувствия – она шла в тайные бункеры международной наркомафии. Девица уже представляла себе бестселлер, который появится на прилавках Америки и сделает ее известной всему свету. И тут раздался большой «плюх!». Замечтавшись, Речел ступила не туда и провалилась по колено в какую-то дурно пахнущую жидкость.

– Осторожнее, подруга.

Миновав дверь, они оказались в огромном помещении, сплошь занятом двухэтажными нарами. Миновав его, снова вошли в такую же железную дверь.

– Теперь снова осторожнее.

Опять последовал спуск по вертикальной лестнице. Теперь они находились в узкой кишке, с полтолка которой свешивались мерзкого вида наросты. Тут Речел снова не повезло. На этот раз она грохнулась уже во весь рост – вся одежда и лицо оказались в липкой грязи.

– Я же говорил, осторожнее… Тут тебе не Невский проспект.

Кое-как вытерев грязь, журналистка поспешила вслед за мужиком. Некоторое время они шли по узкому и низкому коридору, по стенам которого тянулись толстые кабели. Снова куда-то поднялись – и оказались в круглом колодце, посредине которого находилось некое сооружение из ржавого железа.

– Ну, давай бабки.

– А… товар? – спросила Речел, подражая крутым персонажам боевиков.

– Не боись, я никого не кидаю.

Получив деньги, мужик показал на сооружение, возле которого они стояли, – это было нечто вроде бочки или выпирающей из пола обрезанной трубы.

– Вот тебе товар. Бери.

Речел по кинофильмам как-то иначе представляла себе процесс продажи крупных партий наркотиков. А тут… Не было ни дорогих машин с тонированными стеклами, ни элегантных людей с мрачными лицами, ни громил с автоматами. А была труба или бочка, заглянув в которую журналистка убедилась, что та до отказа набита этой самой мерцающей синей «глиной».

– И… сколько?

– Сколько тут? Полтонны, наверное. Не парься, тебе хватит.

– Да нет… Сколько стоит грамм?

– Не понял. Какой грамм? Почему он должен что-то стоить? Смешная ты, право слово. Ты мне деньги заплатила – я тебе место показал. Чего тебе еще? Бери сколько хочешь. Если мешка нет, вон держи, у меня пакет с собой. Да ты не жадничай, если еще понадобится, снова придешь. А если дорогу не запомнила – давай еще десятку, когда выйдем на свет, я тебе схемку нарисую. Только у меня такая просьба – не показывай это место кому попало. А то начнется тут проходной двор… Набегут всякие дураки. Особенно из ваших, которые без понятия.

– И что, многие про это место знают? – пролепетала Речел, ничего не понимая.

– Про это место – я, Сева, Пархатый и Дымок. Ты пятая будешь. Но ты не парься – здесь на всех хватит. А если не хватит – найдем другое место.

– А… оно не одно?

– Нет, ты все-таки какая-то странная. Да полно таких мест! Вопрос ведь не в том, чтобы эти места найти. Если пошаришься по подземельям – так при желании найдешь. Вопрос в том, как эту лабуду загнать. Для этого надо иметь нужные контакты с финиками или чухонцами. Вот это каждый бережет как зеницу ока. Ладно, бери сколько надо – и пошли.

– Я потом…

– Как хочешь, твое дело. И вот еще что. Если будешь приходить, можешь брать мою одежду и сапоги. Только клади на место. И фонарь если возьмешь, пополняй в нем керосин. Лады?

– А… мафия?

– Какая мафия? Мафия раньше у нас была. А как начался бардак, так все и свалили. Что здесь мафии делать? И бизнесмены свалили. Только такие, как мы, раздолбаи и остались.

– Я не о том. – Речел наконец смогла собраться с мыслями. – Кто это все сделал?

– Да никто не делал, я так полагаю! Само собой как-то вышло. Как нефть в земле образовалась? Ее ж никто специально не делал. Так и тут. Экология плохая, стоки канализационные из прохудившихся труб просачивались, пока работала канализация. Плюс еще химия всякая, разные там кислотные дожди. И еще такая штука. Ведь, ну, ты видела – это бомбоубежище. Может, здесь какая-нибудь фигня страшная была запрятана на случай войны… Рассказывают, еще когда коммунисты только-только грохнулись, так люди тоже под землю полезли, подломили склады, там лежали на случай войны какие-то аптечки – то ли против радиации, то ли против химии, то ли еще против чего… В общем, наркоманы тогда этой дрянью долбились и очень даже были довольны. Вот и тут что-то такое образовалось… А я что, химик или геолог, чтобы в этом разбираться?

* * *

…Рыдать Речел начала еще в машине. Рыдала всю дорогу, а потом, даже не почистившись, побежала за утешением к Джекобу. А утешать ее пришлось Риккардо.

– Шеф, а я вот одного не понял: чего она так расстраивается? Что отдалась простому солдату? Говорят, до этого ниже офицера она не опускалась, – удивлялся латинос. – Ведь, как я соображаю, тайну-то этой дряни она раскрыла все-таки? Так в чем проблема? Накатает про это дело статейку или там фильм снимет – и все будет в лучшем виде.

Джекоб только засмеялся:

– Риккардо, сразу видно, что ты не читаешь газет. Знаешь, куда можно засунуть такую тайну? То, что она раскопала, – совершенно не в тему. Никто эту информацию не купит. Читателя ведь что волнует? Жуткие тайны и глобальные заговоры. Всякие там могущественные мафии или агенты спецслужб. Вон, вспомни, в кино каждый второй герой спасает человечество, никак не меньше. А тут что? Страшный наркотик оказался дерьмом из петербургской канализации? К тому же такую публикацию просто не пропустят. Хотя бы как рецепт изготовления наркотиков. Представь, что по всем городам люди в подземелья полезут.

Речел зарыдала снова. Обхватив журналистку за задницу, Риккардо потащил ее к кровати.

– Чего она так рыдает? – спросила Васька.

– Наркомафию не нашла, такая у нее беда случилась.

Джекоб вкратце рассказал о приключениях Речел. Васька только хмыкнула:

– Я ж говорю, дура она набитая. Спросила бы меня, и лазить в дерьмо не пришлось бы.

– А ты что, знала, где эту «свинку» берут?

– Точно не знала. Что я, все питерские помойки знаю, что ли? А про наши подземелья вообще никто ничего точно не знает. Но вот то, что этот «свинячий кайф» можно лопатой добывать, – кто ж про это не слыхал? Это ж как грибы в лесу. Их там мало что ли? Но грибные места кому попало не показывают. Разве что за бабки, особенно если похмелье давит. А вообще там, в промзоне, есть вещи и покруче.

Джекоб и раньше чувствовал, что вся эта теория про страшную наркомафию шита белыми нитками. А точнее, придумана, потому что нет другой. Что-то в ней не клеилось с самого начала. Теперь все решилось однозначно. Если эту «свинку» добывают все кому не лень и главная проблема – ее продать, значит, никаких жутких структур нет. Да и, честно говоря, то, что он видел сегодня во время боя возле ангара, как-то не походило на страшные секретные разработки. Хотя бы потому, что вели себя эти механические монстры как толпа хулиганов. Не устроили засаду, а просто поперли толпой. Конечно, они всех победили, но все равно это странно. В памяти всплыл какой-то фантастический роман про «цивилизацию машин». Нет, чушь, конечно.

Видимо, на лице Джекоба отразилась зашедшая в тупик работа мысли. Васька вывела его из этого тупика, она прижалась к журналисту и кивнула на Риккардо и Речел:

– Тебе не кажется, что эти ребята занимаются не самым глупым делом? Может, мы тоже, а?

Трамвай из ниоткуда

– Нет, вы прекратите разговоры о какой-то там национальной специфике! Пора забыть все эти пережитки имперского сознания. Наша задача – пропагандировать демократические ценности. Вы поймите – на месте так называемой культурной столицы России будет создан, по сути, новый европейский город. Который к России никакого отношения иметь не будет. Вот мы и должны воспитать достойных граждан этого города.

– Но наши культурные традиции… Питерская интеллигенция всегда была хранительницей духовных ценностей…

– А кто нам мешает их хранить? Эрмитаж под охраной. Русский музей под охраной. Охраняют, заметьте, американские солдаты. Охраняют то, что не успел разворовать наш, с позволения сказать, народ. Да, мы – духовная элита. И новая власть со свойственной ей мудростью, – лысый человек с лицом стареющего педофила почтительно наклонился в сторону Джекоба, – так вот, новая власть взяла нас под свое покровительство. И мы готовы оправдать ее доверие!

Джекоб зашел сюда от скуки. Это было заседание общественного совета. Генерал Адамс получил инструкции сотрудничать со всеми демократическими силами. Вот он и сотрудничал. Несмотря на их нежелание заниматься практическими делами. Тем не менее множеству людей, гордо именовавших себя «демократической интеллигенцией», дали хорошие зарплаты и назначили на разные должности. В числе прочего создали и этот самый совет. Джекоб так и не понял, чем он конкретно занимался, но головной боли армейскому руководству этот общественный совет принес немало. С самого начала члены совета стали заваливать все начальственные структуры доносами друг на друга. Главной темой была нелояльность к США, которая замечалась за тем или иным деятелем в те или иные времена. Писали анонимно, за подписью, за многими подписями. Причем обвинения были в основном такого мелкого плана, что им, наверное, даже при Ежове не дали б ходу. Все сводилось к тому, что некий господин не всегда визжал от восторга при виде звездно-полосатого флага.

Поначалу доносы даже пытались читать, но быстро поняли бессмысленность этого занятия. В итоге, рассвирепев, генерал Адамс запретил принимать доносы, но их все равно слали. Более всего страдал отдел пропаганды. Наивные люди там полагали, что найдут в лице этих господ консультантов, которые позволят действовать в соответствии с местной спецификой. Ага, разбежались. Представители «духовной элиты» лишь преданно глядели в глаза, ожидая руководящих идей, чтобы их озвучить. А если видели хоть какой-то намек на руководящие пожелания, озвучивали их так, что глаза бы не глядели. К примеру, после побоища за Обводным каналом от демократической общественности поступило ровно двенадцать бумаг, в которых говорилось, что все жители Санкт-Петербурга, как один, гневно осуждают подлые вылазки коммуно-фашистов.

Джекоб даже поинтересовался у одного из этих господ:

– А кто из них кто? Вороны – коммунисты, а чайки – фашисты? Или наоборот?

В ответ демократ подхалимски захихикал и понес нечто вроде того, что все россияне, кроме представителей духовной элиты, рождаются с криком «Хайль Сталин!». А потом попытался подсунуть сразу три доноса.

Как понял Джекоб, при всех властях эти господа занимались только подобной фигней. Да и занимались как-то хреново. Недавно он видел в какой-то книге советские плакаты времен Второй мировой войны. Вот это пропагандисты работали! Те ребята умели поднимать людей в бой. А эти… Им явно была не по зубам поставленная задача: зажечь энтузиазмом население, которое равнодушно прожирало гуманитарную помощь и, похоже, было вполне довольно своей жизнью.

А еще «духовная элита» любила болтать. Сегодня, к примеру, они обсуждали концепцию городского телевидения. Телевидения, правда, еще не было – не хватало мощностей. Впрочем, в большинстве городских домов не было электричества и воды. А тут еще начался дурдом за Обводным… Но эти люди сидели и увлеченно дискутировали ни о чем. Они почему-то совершенно искренне полагали, что именно за это им платят деньги и дают пайки.

* * *

Джекоб зевнул и подался с Васькой на выход.

– Слушай, хоть ты мне объясни: что это за работа такая – хранитель духовных ценностей? – спросил он у подруги.

– А-а, так это очень просто. Это значит – у всех просить бабки, потом их красть и кричать, что дают мало.

Они вышли из здания, которое отдали под работу всем этим общественникам. Оно носило странное название «дом политпросвета», хотя до полного бардака там был банк или что-то вроде этого. Как пояснила Васька, очень давно, еще при коммунистах, в этом доме занимались примерно тем же, что и теперь. И примерно те же самые люди.

На пороге стояла мощная фигура в позе горниста – приставившего к горлу бутылку виски. При виде Джекоба фигура обернулась:

– О! Журналист! Привет! И ты, девчонка, тут… Я ж так и думал, что ты не пропадешь.

Джекоб узнал Тони, с которым они «конвоировали» Ваську.

– Ну, ребята, давайте за встречу, – предложил солдат и протянул сосуд журналисту.

Глотнув и передав бутылку Ваське, Джекоб пригляделся к солдату. Что-то в нем изменилось. Он не мог сказать, что именно, но это был не тот простой парень из Техаса, а уже иной человек.

Приняв от Васьки емкость и глотнув снова, Тони достал сигарету и обратился к журналисту:

– Слушай, вот ты образованный и вообще к начальству и ко всем таким делам ближе, вот ты мне скажи: на кой черт мы тут?

– А ты что, домой уже захотел?

– Домой? – Тони пьяно ухмыльнулся. – Нет уж. Мне домой никак нельзя. Я, если хочешь знать, почему в армию двинул? Потому что у меня иного выхода не было. Я, видишь ли, одному черномазому морду в кашу превратил. Он первый начал, стал, сука, девчонку мою лапать на дискотеке. Вот я ему и приложил. Но у нас ведь политкорректность! Если бы я белому рожу начистил – вышло бы хулиганство. Пара месяцев тюрьмы, не больше. А если черному – это уже получается расизм. Будь у меня хороший адвокат – еще ладно бы. Но откуда у меня на него деньги? А еще газеты вопль подняли. У них получилось, что я чуть ли не в балахоне ку-клукс-клана на эту дискотеку ворвался и давай всех крушить. Вот я и свалил по-быстрому, завербовавшись в армию. Теперь они ждут, когда я вернусь, чтобы меня посадить всерьез и надолго. А в тюрьме те же черномазые давно свои порядки навели. Мрак, в общем. Да и вообще, мне этот город нравится. Я б хотел в нем жить.

– Даже в таком, в развалинах?

– Вот испугал! – Тони засучил рукав и показал свою здоровенную руку. – Это видел? У меня четырнадцать профессий, и все рабочие. Быстро отстроили бы! В лучшем виде! Вот только, знаешь, я бы на их месте всех бы нас давно перебил на хрен.

– Так ведь они хотят, чтобы было как в Америке.

– Вот дурачье-то! – заржал Тони. – Что там хорошего? Была у нас когда-то страна… Мои предки ее построили на пустом месте. Вот это была страна! А теперь… Одна тоска, политкорректность и права пидорасов.

Бутылка снова перешла к Тони, он глотнул и вдруг задумался:

– А ведь знаешь, ОНИ ведь нас все-таки перебьют…

– Кто ОНИ?

– Понятное дело, не мафия, о которой нам все уши прожужжали пропагандисты. Нет тут никакой мафии.

Джекоб аж вздрогнул:

– Откуда ты знаешь?

– Да уж знаю, кое-что повидал. Я ж там, в порту, был. Ты вот слушай…

Джекоб не успел выяснить подробности. Мимо пронеслись две грузовые машины, потом проскочил джип, затем пробежали люди.

– Похоже, снова какая-то внештатная ситуация, – убежденно изрек Тони.

Так оно и было. На этот раз неприятность случилась с временной городской радиостанцией. Она помещалась в нескольких щитовых домиках, неподалеку – на месте, которое, видимо, раньше было парком, но теперь там остались лишь пни – наверное, деревья спилили зимой на дрова. Так вот, мачта станции покосилась, а на месте домиков бушевало пламя. Вокруг суетились люди, не давая огню распространяться. К троице, остановившейся возле пруда, откуда-то выскочил Риккардо.

– Все, шеф, радиостанция накрылась, – сообщил он. – Горят бараки, где находится вся основная аппаратура. Теперь в любом случае местным долго мозги полоскать не будут.

– Само загорелось?

– Как же, загорится оно само! Немцы подожгли. Человек десять из ихнего батальона. Грибов, видно, объелись. Не одна же Речел такая хитрая. Наверняка и другие до сути дела докопались. Или этой новой дряни… или тоже с ума посходили, как те у цирка…

В армии никто не верил в историю с переодетыми бандитами. До последних событий среди солдат была популярна «внутренняя» версия начальства (о которой, понятное дело, все знали). После же разгрома порта поползли слухи о психотронном оружии, которым также был нанесен удар и солдатам в Федерации хоккея. Благо байками о таком оружии «желтые» газеты пачкали мозги читателям уже много лет[51].

– Ну так и что случилось дальше? – продолжал добывать информацию Джекоб.

– Так вот, ворвались немцы, совершенно не в себе, все погромили и подожгли. Орали какие-то песни. На русском, как я понимаю. Попробую исполнить.

– Ты ж не знаешь русского!

– Уже немного знаю. От девочек. Не все ж трахаться, как швейная машинка. Надо и поговорить… Да у меня к тому же память на песни хорошая. И вообще, что не сделаешь для любимого шефа!

Риккардо напрягся и с жутким акцентом процитировал: «Пожелай мне удачи в бою».

– Зигфридами себя, что ли, вообразили под грибами? Берсерки хреновы. Но почему они пели на русском? Если б они «Рамштайн» горланили – или какие-нибудь нацистские песни вроде «Хорста Весселя», я бы понял…

– Не все так просто, шеф, – понизил голос Риккардо. – Я ж говорю, неспроста все это. Как и тот паровоз, и все остальное… Я рядом был, когда все началось, – клеился к одной русской, которая на радио диски меняет и треплется в перерывах. Повел ее для употребления – и тут увидел… И про девчонку совсем забыл, до того обалдел. Это я-то, можете представить? Вы слушайте, шеф… Там, напротив радиостанции, в парадной стоял один парень – и явно не зря стоял.

– Кто такой? – заинтересовался Джекоб. Впервые во все эти истории вроде бы оказался замешанным человек.

– Парень был весь в черном и вроде как азиат. Но не китаец и не японец. Это точно. Уж их-то я в Нью-Мехико нагляделся. Этот и ростом выше, чем они бывают, и морда не такая. Так вот. Стоял себе этот парень и наблюдал. С такой каменной рожей, ну, знаете, как обычно у азитов. Но видно было – следил за пожаром очень внимательно.

– А почему ты на него внимание обратил? В Штатах тоже зеваки всегда на пожар сбегаются.

– Почему я на него внимание обратил? Понимаете, что-то в нем было такое… Слов не могу подобрать… В общем, не человек это!

– То есть?

– Не знаю! Не человек – и все тут. Нежить явная!

Час от часу не легче! Только понадеялся Джекоб, что в этой истории появились живые люди, как снова поперла чертовщина!

– О чем это он базарит? – спросила Васька. Джекоб перевел.

Девица заржала:

– В черном, говоришь? Косоглазый? Ну, тогда все понятно. Нет, какие же вы все-таки дураки! На пустом месте сами себе врагов создаете. Надо ж было такую попсу крутить на всех углах! Вот Последний Герой и не выдержал. А он-то, наверное, до того был не против вас… Эти все старые рокеры вроде бы Америку очень даже уважали.

Джекоб, обладавший хорошей журналистской памятью, вспомнил надписи, которые неоднократно видал на заборах: «Виктор Цой – последний герой». Тогда он еще заинтересовался, потому что слово «Цой» на стенах Петербурга попадалось не реже, чем созвучное с ним другое слово из трех букв. И узнал кое-что. А память журналиста – как компьютер. Что туда попало – остается там навсегда.

– Ты имеешь в виду Виктора Цоя, знаменитого русского рок-музыканта?

– При чем здесь Цой? Цой давно умер.

– Что ж это, призрак?

– Ну, ты как маленький! Призраков не бывает. То есть, конечно, бывают, такие, как в Эрмитаже, но они так просто, за здорово живешь, по улицам не болтаются. Говорят же тебе русским языком: это – Последний Герой!

– Тоже здесь живет? – обреченно спросил Джекоб, предвидя ответ.

Но услышал нечто новое!

– В том-то и дело, что нет. То есть типа живет… Но не так, как те железки – или, скажем, кот-летун. Последнего Героя вроде как не было. Долго не было. Говорят, когда-то его видели возле «Камчатки»[52]. Но потом он исчез. Наверное, фанаты достали. А вот теперь снова появился. Я сама в это не врубаюсь. Но радиостанцию поджег Последний Герой. Больше некому.

– Почему же ему так не нравится музыка, которую по радио гоняли?

– А тебе она нравится?

– Да как-то не очень.

– И мне не нравится. Вот и ему не нравится.

Джекоб почувствовал странную симпатию к этому Последнему Герою. Потому что, честно говоря, он бы и сам с удовольствием заткнул этот радиофонтан…

Васька помолчала и снова выдала перл:

– Ну, Последний Герой – это ладно. Но если он появился, могут и другие…

– Кто?

– Такие, как он. Только побольше калибром.

– Какие?

– Ну, не могу я объяснить. Ж…пой чувствую, а сказать не могу. Потому как не понимаю.

* * *

Джекоб обозрел окрестности и изрек:

– Умеют все же немцы устраиваться!

В самом деле, германская танковая часть, расквартированная на Петроградской, заняла строение возле огромного концертного зала. В свете последних событий место было лучше некуда – все подходы издали просматривались. Кроме того, капитан Шанц выставил на подступах танки и приказал танкистам держать ухо востро.

Тут был полный порядок. Джекоб с утра навестил несколько частей союзников США по НАТО. На эту тему ему заказал статью редактор, как обычно, цинично хмыкая в трубку.

Причины хмыканья были понятны. Ни для кого не было секретом, что союзнички, мягко говоря, не слишком-то рвались в горячие точки помогать «старшему брату». А если честно – то совсем не рвались. Доходило до полного маразма. Американские части ехали на войну – а их место в Штатах занимали союзники[53]. Правда, поскольку никто не предполагал, что в Петербурге будут неприятности, союзников тут собралось больше, чем в других местах. Но, как убедился Джекоб, дисциплина у них была отвратительная. Даже по сравнению с американцами. Особенно этим отличались грузины и западные украинцы[54], которые вообще не просыхали и в боевом отношении представляли из себя пустое место. А вот в немецкой части все было не так. Джекоб и высказал это капитану, заодно помянув и об удачном выборе места. Они стояли возле подземного перехода – капитан и Джекоб с Васькой – и беседовали на отвлеченные темы.

– Место хорошее. И что ценно – вот это рядом. – Капитан кивнул на красивую церковь, стоявшую неподалеку, а потом на часовню на противоположной стороне улицы.

– Вы серьезно? – удивился журналист. Капитан не производил впечатления религиозного человека.

– Да нет, это у меня просто такой кладбищенский юмор. А если серьезно… Видите ли, Джекоб, ваши начальники, по-моему, просто не поняли, куда полезли. Как, впрочем, и те дураки, которые завербовались в этот корпус. А я-то знаю. Я, в отличие от ваших начальников, изучал историю. Да что там история! Мой дедушка, крепкий был старик, прожил чуть ли не до ста лет. На Второй мировой он получил Железный крест с дубовыми листьями. Такие награды Гитлер кому попало не давал. Воевал он на Восточном фронте, в группе армий «Север». То есть в том числе и под этим городом. Который, кстати, они так и не смогли взять. Так вот. Знаете ли, мой дед до конца своих дней иногда просыпался по ночам с жутким криком «Партизаны!». Вы и представить себе не можете, какая тут шла война. По сравнению с ней даже Вьетнам и Иран – просто детские игры.

– Но ведь то, что происходит, это не русские против нас действуют, а что-то неопознанное…

– А кто это? Китайцы? Я вас уверяю – от русских можно ожидать абсолютно всего. Абсолютно! Для моего деда и его камрадов танки Т-34 и КВ тоже поначалу были чем-то совершенно запредельным. Я уж не говорю о «сталинских оргáнах»[55]. Эти чудовища были для них куда более страшными, чем монстры с городских помоек. Что касается партизан… Сначала тоже ведь было тихо. А потом они полезли отовсюду… Когда этот город обложили части вермахта, жители, по всем расчетам, должны были вымереть. Все. Поголовно. Но они не вымерли. Вы знаете, один из наших лучших полководцев, Фридрих Великий, сказал: «На русского солдата нужны две пули. Одна, чтобы его повалить, другая – чтобы его убить». Вы с вашей пропагандой их повалили. Но, видно, убить-то и не смогли. А теперь нам всем придется за это отдуваться.

– Но ведь мы пришли с добрыми намерениями…

– Эти глупости говорите своим читателям, – желчно усмехнулся капитан. – Вы еще про демократию речь заведите. Россия нам мешала. Мы сделали все, чтобы ее повалить. И пришли закрепляться на завоеванной территории. Вот и все. Мой дедушка, знаете ли, тоже долго был уверен, что идет спасать Россию от ига коммунистов и еврейских комиссаров. Что его тут будут с цветами встречать. А встречали, бросаясь под танки с гранатами и стреляя из-за каждого куста.

– А вы сами что же в это ввязались? Насколько я знаю, в бундесвере в экспедиционный корпус направляли только добровольцев.

– По глупости, конечно. Из любви к военной истории. Хотелось въехать на танке в город, до которого мой дедушка не доехал десять километров. Взять, так сказать, реванш. Вот я и въехал. Теперь бы еще обратно выехать… Доннерветтер!

Откуда-то из боковой улицы на набережную Карповки выскочил трамвай. Что было дико само по себе – никакого тока в проводах не было и быть не могло. К тому же нормальный трамвай на такой скорости не мог бы преодолеть столь крутой вираж и не слететь с рельсов к чертовой матери. Да и вид у этого трамвая… Это был старинный длинный вагон – такие Джекоб видел на фотографиях американских городов тридцатых годов. Он был ярко-алого цвета, с окнами, плотно завешенными занавесками. Но что самое жуткое – позади трамвая оставалась ослепительная огненная дорожка. Стоящий на перекрестке танк рявкнул пулеметом, но никакого эффекта это не оказало. Потом пулемет замолчал – и больше танк не подавал признаков жизни. Трамвай летел прямо на бронированную машину. Джекоб, уже всякого насмотревшийся, подумал, что сейчас произойдет столкновение, а затем последует взрыв. Но вышло иначе. Не доехав до танка метров двадцать, трамвай внезапно взмыл в воздух. Ослепительная вспышка – и вагон полетел по наклонной траектории вверх, чуть ли не над самыми люками, потом – над казармами части, снова полыхнуло – и вагон растворился в воздухе, в завертевшейся в небе воронке темно-синего смерча.

Танк стоял там, где и стоял. Только из башни больше уже не торчала голова танкиста. Капитан и Джекоб с Васькой подбежали к машине – и обнаружили, что она пуста. Они кинулись к жилому комплексу. Часовых на входе не оказалось. Капитан ворвался внутрь. В нескольких помещениях были разбросаны книги и журналы, в курилке на пепельнице дымилось несколько сигарет. А вот тех, кто курил, – не было. В конце концов удалось обнаружить нескольких ошалелых солдат.

– Все на месте? – спросил капитан.

– Никак нет… Вон тут Ленц сидел, мы с ним играли в шашки. Полыхнуло что-то, я гляжу – а его и нет… А вон там Штраус и Мюллер сидели, они смотрели на нашу игру. Они тоже исчезли.

А в остальных помещениях солдаты были в целости и сохранности, но вели себя как напуганные овцы, оставшиеся без вожака.

Впрочем, капитан и стал тем самым вожаком. Заставить солдат прийти в себя было непросто, но Шанц был вполне достоин своего дедушки – он оказался настоящим командиром и не потерял голову даже в такой дикой ситуации. Через некоторое время, потраченное на многосложную немецкую брань и стучание кулаком по солдатским зубам, личный состав был построен на площадке перед зданием. Перекличка показала, что отсутствуют шестьдесят четыре человека.

– Уехали, наверное, – меланхолично подвела итог Васька. – Все правильно, больше в трамвай просто не влезет. И так там, наверное, толкучка, как в часы пик.

– И часто он тут ездит? – спросил Джекоб.

– Да не очень. Говорят, лет пятьдесят назад его видели, а раньше – и вовсе задолго до войны, еще в двадцатые годы.

Джекоб поймал себя на мысли, что происходящий абсурд он уже воспринимает как нечто само собой разумеющееся. А впрочем, что было еще делать? Трамвай в самом деле летал – и солдаты действительно исчезли.

– А обратно-то его пассажиры приезжают? – решил он уточнить.

– Кто как. Рассказывают, один крендель вернулся. А другой опоздал на посадку, сильно затосковал да вскоре потом с тоски и помер.

Капитан нервно закурил:

– И что мне теперь писать в рапорте? Шестьдесят четыре человека из вверенного мне подразделения ушли в самоволку в тонкий мир и не вернулись?

Кажется, Васька его поняла:

– Слушай, мужик, так и пиши! Мне кажется, ты не слишком ошибешься…

И тут чертов трамвай появился снова – в том же самом месте на небе, где исчез, вынырнув из вскипевшей среди облаков воронки. Алый вагон пошел по крутой траектории вниз. У Джекоба успела мелькнуть мысль, что история с паровозом, кажется, повторяется. Что же касается доблестных солдат бундесвера, то они кинулись врассыпную, как цыплята, над которыми появился коршун, бросая оружие и снаряжение. Только Шанц не тронулся с места, хрипло изрыгая нечто, что по драйву могло составить конкуренцию лучшим вещам группы «Рамштайн».

Трамвай плавно зашел по дуге со стороны проспекта Добролюбова и снизился сразу за обезлюдевшим танком. Снова сверкнуло – на этот раз оранжевым. Трамвай преспокойно встал на рельсы, весело звякнул и на огромной скорости скрылся за поворотом.

И тут Джекоб увидел на месте вспышки толпу людей.

– Вот видишь, мужик, а ты парился. Твои ребята покатались и вернулись, – обратилась Васька к капитану.

Однако… Это были не солдаты!

– Дела, – присвистнула Васька, обладавшая исключительным, не испорченным книгами зрением, – а все же мне очень интересно, где на этом маршруте конечная остановка?

В самом деле, толпа мужчин, на первый взгляд примерно соответствующая количеству исчезнувших солдат, напоминала отнюдь не военнослужащих, а совсем иных персонажей. Такую публику Джекоб видел и в Америке, и в Европе чуть ли не в каждом крупном городе. Здоровенные парни были одеты в оранжевые индийские сари, из-под которых высовывались волосатые ноги в сандалиях. Они держали в руках бубны, колокольчики и прочую звуковую дребедень. Потоптавшись, вернувшиеся бойцы вдруг грянули бессмертное:

Хари Кришна, Хари Кришна!

Кришна, Кришна! Хари, Хари!

Хари Рама, Хари Рама!

Рама, Рама! Хари, Хари!

По-дурацки приплясывая, они двинулись в сторону Тучкова моста.

– Грасс! Хольман! Мюллер! – орал капитан Шанц, бегая вдоль толпы. – Стоять! Молчать! Смирно! Вы солдаты, мать вашу, или кто!

– Мы больше не солдаты, – выкрикнул кто-то, не переставая колотить в бубен и приплясывать. – Держать в руках оружие грешно. Мы этим себе карму попортим… – И присоединился к хору:

Хари Рама! Хари Рама!

Рама, Рама! Хари, Хари!

– Все ясно. Мама мыла раму, рама мыла харю, – подвела итог Васька. – Как говорил один мой любовник-психиатр, тяжелый случай. Кстати, у вас там в госпитале есть дурдом? Если нет, создавайте, да побольше.

– Но ведь кришнаиты вроде бы не отрицают службу в армии, – брякнул Джекоб очередную глупость[56].

– У вас в Штатах, может, и не отрицают. А у нас – отрицают. У нас в армию шли только те, кто откосить не сумели.

Тем временем к толпе, распевавшей славословия Харе, Раме и Кришне, начали присоединяться и другие солдаты части. Срывая каски и погоны, они смешивались с теми, кто покатался на трамвае. В строю осталось человек десять. Остальные побрели по Тучкову мосту на Васильевский остров. Там им удалось увлечь за собой еще несколько патрулей. Как впоследствии стало известно, в конце концов с помощью прикладов и кулаков подоспевшего спецназа всех удалось успокоить, загнать в машины и отправить в госпиталь. Новообращенные кришнаиты пополнили психиатрическое отделение. Попытки их успокоить ни к чему не привели, они почти непрерывно славили Кришну и решительно отказывались от мясных и молочных продуктов. Медики махнули на них рукой. По крайней мере, они не буянили.

* * *

– Шеф, тут к вам какой-то русский притащился, – заявил Риккардо.

Рожа у него в последнее время светилась, как начищенная сковородка. Он продолжал изучать город, общаясь с местным женским полом, – и Петербург ему все больше нравился. Как он сказал, до местных жительниц не дошли еще дурные американские приколы, которые в Штатах переняли даже латиноамериканки. Там девицы или сводят все к чисто техническим делам, что романтичного Риккардо несколько коробило, или путают любовные отношения с посещением психоаналитика, рассказывая любовнику всю свою жизнь, начиная с пеленок. А тут все нормально. И переспишь, и в меру пообщаешься. При этом Риккардо научился ловко уходить от вопроса: «А возьмешь ли ты меня с собой в Америку?»

В комнату вошел узкоплечий, но жилистый парень лет тридцати, роста чуть ниже среднего. Его лицо украшали усы, свисающие вдоль уголков губ, придающие их обладателю несколько старомодный вид. Волосы у парня были не то чтобы особо длинные, но все-таки длиннее, чем обычно носят мужчины. Парень был облачен в потрепанный, как и у всех в Питере, но когда-то очень элегантный клетчатый пиджак, дополненный пестрым шейным платком. Претензии на эдакую богемность противоречили руки – большие, мозолистые, явно принадлежащие представителю рабочего класса.

– Здорово! Я слышал, что ты по-русски балакаешь. Вот и решил к тебе обратиться. Может, договоримся.

– А в чем дело?

– Тут по Петроградке один трамвайчик весело покатался. Так вот, я знаю, где его искать. Я думаю, тебе, как журналюге, такая тема понравится.

Джекоб недоверчиво оглядел гостя. За время пребывания в Петербурга к нему приходило множество людей – и чего только они не предлагали. Один, к примеру, точно знал, где находятся ценности, которые спрятали аристократы и купцы во время революции. Особенно часто мусолили имя великого князя Феликса Юсупова, не забывая многозначительно напомнить: «Тот самый, убийца Распутина», а потом как бы вскользь бросали, что Юсуповы были одной из самых богатых фамилий в России. Впрочем, Воронцовых, Демидовых и прочих известных личностей тоже поминали. Рассказывали и про клады более поздних времен. Два потасканных типа, к примеру, один за другим приперли дурно нарисованную схему парка в Ораниенбауме, где советские якобы закопали в землю при немецком наступлении некие предметы искусства, а потом почему-то забыли откопать. Один говорил: все свидетели умерли в блокаду, другой вообще нес какой-то вздор.

Целый взвод можно было собрать из визитеров, которые обещали показать бункер, где спрятаны секретные документы НКВД (КГБ, ФСБ), публикация которых вызовет мировую сенсацию. И так далее – в том же духе. Не говоря уже о том, что предлагали купить автографы обоих Петров и Екатерин, Николая II (этих было больше всего) и картины Казимира Малевича. Один тип за умеренную цену толкал даже рукопись «Братьев Карамазовых»[57].

Обычно Васька не давала подобным посетителям высказаться до конца, а кричала:

– Вали отсюда, разводчик хренов, нашел, кого разводить! Ищи лохов в другом ауле!

Посетители, впрочем, не обижались и шли в другой аул, где такие, как Васька, не водились. В итоге почти все журналисты потратили бездну редакционных денег на финансирование питерских мошенников.

Но на этот раз подруга журналиста молчала.

– Почему вы не обратились в штаб? – спросил визитера Джекоб, решив прощупать гостя.

– Потому что я не дурак. Если даже они и согласятся дать деньги, к ним потом умрешь ходить за премией. Я думаю, власти, они и в Америке власти. Такая же бюрократия. А могут и ваши гэбисты привязаться. Подобная публика тоже всюду одинаковая. А с работниками пера всегда можно договориться. Они не жмоты и вообще честные ребята. У меня много было друзей-журналистов, я ваши обычаи знаю.

– А вы, простите, кто?

– Зовут меня Сергей Кукушкин, в прошлом я – водитель трамвая. Нет, не того, о котором ты подумал. С тем хрен кто управится. Да и не нужен ему водитель. Просто до того, как все развалилось, я трамвай водил по улицам Питера. Может, слышал – у нас был самый трамвайный город в мире.

В представлении Джекоба трамвай был эдакой игрушкой для туристов, вроде как в Сан-Франциско, где трамваи использовались для экскурсий. Но журналисту приходилось слышать, что в Петербурге эти электрические вагоны до последнего времени оставались обычным видом городского транспорта. Да и многочисленные трамвайные пути говорили сами за себя.

Тут с дивана поднялась Васька. Дело было утром – и она не нашла нужным сразу подниматься с кровати ради очередного визитера. Выглядела она колоритно – в одной длинной майке, с заспанной похмельной физиономией, выглядевшей совершенно по-азиатски.

Увидев ее, Кукушкин вздрогнул и подался на стуле назад. Девица же смотрела на него спокойно.

– Яшка, этот парень точно не разводчик. Трамвайщики, они, знаешь, такие… С понятием ребята, короче.

Такое Джекоб слышал от своей подруги впервые. Поэтому он отнесся к визитеру серьезно:

– Так чего вы хотите, Сергей?

– Штуку американских рублей. Я вам показываю место, где этот самый трамвай стоит, и могу кое-что про него рассказать.

– Трамвай и сейчас там? – удивился Джекоб.

– А куда он денется? Разве что снова отправится погулять, да ведь все равно в родное гнездо возвратится.

– А живыми-то мы оттуда вернемся? – спросил Джекоб, вспомнив, что подобную фразу он слышал про очень небезобидных созданий.

– Не боись, я вчера там был. И вообще, что может быть опасного в трамвайном парке? К тому же заброшенном.

– И где этот парк находится?

– На Выборгской. Это на той стороне Невы. Так что тачка нужна, пешком шлепать долго и нудно.

Джекоб знал по опыту горячих точек, чем могут закончиться поездки в места, которые войска не контролируют. Мало приятного оказаться заложником, за которого похитители требуют десять миллионов баксов, вывода войск и луну с неба, и ждать, когда они, сбавив цену до пятисот долларов, утомившись переговорами, отрежут тебе голову и пришлют в штаб. Случаев таких полным-полно.

Но тут вроде журналистов пока не похищали. Да и то сказать: решил разбираться – надо разбираться. А трусы не работают военными корреспондентами. Так что имело смысл рискнуть. В конце концов, живем один раз.

Редакция вручила Джекобу толстую пачку денег на непредвиденные расходы. А если все-таки обманут – так Джекоб был единственным журналистом, которого в этом городе еще не развели. Пора когда-то начинать. Да и в любом случае их медиахолдинг не обеднеет от потери тысячи долларов.

– Поехали! – принял решение Джекоб.

Риккардо сел за руль, Сергей рядом, Джекоб с Васькой поместились на заднем сиденье. Кукушкин несколько опасливо косился на девчонку, пока она не хлопнула его по плечу:

– Парень, не парься! Я тебя сегодня есть не буду!

Как ни странно, после этого трамвайщик несколько успокоился.

Риккардо выехал на набережную Робеспьера, и тут у Джекоба отвисла челюсть. Здесь на набережной, напротив городской тюрьмы, еще вчера стояли две безобразные скульптуры. Журналист слыхал, что их запузырил какой-то шибко известный – и здесь, и в Америке – русский служитель муз. Он изваял их в память о жертвах сталинского тоталитаризма. По мнению Джекоба, конечно, Сталин был чудовищем, и все же не стоило в память о его жертвах ставить на всеобщее обозрение такую бездарную гнусь. Особенно в городе, где было с чем сравнивать.

А теперь скульптуры были разрушены. Это был не взрыв – да и какой может быть взрыв! В двух шагах от штаба он не остался бы незамеченным. Тут было нечто другое. Головы у статуй, которые в цельном виде претендовали на сходство с египетскими сфинксами, отсутствовали. Казалось, что их откусила какая-то чудовищная пасть. Да и бока у скульптур были истерзаны в клочья.

– Добрались до этих выродков, – злорадно хмыкнул Кукушкин.

– Кто? – спросил журналист.

– Да уж нашелся кто-то. Тебя как зовут-то?

– Джекоб. Можно – Яков.

– Ты вот, Яша, в горы ходил? Знаешь, как там бывает – маленький комочек снега кинешь, а в результате идет такая лавина, что сметает города. Я вот боюсь, лавина-то и пошла. А в нашем городе найдется кому разобраться с этой мерзостью. Эти ублюдки тут чужие. Понимаешь? Их навязал нам скульптор, Шемякин, во время очередного своего приезда из Америки. А они нам нужны?

Помолчав, Кукушкин продолжил:

– Тебя, наверное, интересует, кто я такой, шибко умный для работяги? Я вообще-то Педагогический университет закончил, факультет истории. А там очень неплохо учили, не хуже, чем в Универе. Но учителем работать в России – дело дохлое. Зарплата копеечная, а кушать-то хочется. А тут увидел я объявление: набор на курсы водителей трамвая. Стипендия – в два раза выше учительской зарплаты. Да и зарплату после окончания курсов обещали нормальную, гарантированное трудоустройство и все такое прочее. Как при социализме. Я и пошел. Прикольно вышло, кстати. Когда в парк на работу явился, так думал – увижу суровый рабочий класс. Ага. Там такой пролетариат… Маркс с Энгельсом увидели бы – в обморок бы упали. А Ленин с Троцким вообще бы повесились. Такая солянка! Рокеры, байкеры, панки, хиппи с гитарами, какие-то там буддисты… В общем, было весело, пока весь этот бардак не начался. Да и я втянулся. Работа, конечно, трудная, но мне нравилось. Да и насчет зарплаты не обманули. Нормальная зарплата. И больничные оплачивали. А где еще в России оплачивали больничные?

– А почему ты не уехал, когда тут все полетело к черту? – спросил Джекоб.

– Уехать? А куда? Да и на кой хрен? Это мой город. Мне от него деваться некуда.

Машина, миновав Литейный мост, катила по узкой улице, посередине которой были проложены трамвайные рельсы.

– Видишь эту колею? Я тут знаю каждый метр. Сколько раз по ней на своей колымаге мотался. Вон на том углу я с «мерседесом» поцеловался.

– И что?

– А ничего! Трамвай – он ведь как танк. Одним «мерсом» на белом свете стало меньше. А связываться с нами никто не рисковал. А нас ведь был свой, трамвайный ОМОН. Вот этот, в «мерседесе», неученый был, полез качать права. Ну и что? Подлетели эти орлы, провели воспитательную работу с помощью дубинок и ботинок. Жлоб признал, что был неправ.

Солдаты миротворческого контингента сюда не совались. По сторонам тянулись бетонные заборы, за которыми виднелись заводские здания из красного кирпича. В воздухе чувствовалась не то чтобы опасность, но какое-то странное напряжение. Недобрые были места. Очень недобрые. И Кукушкин подтвердил это ощущение:

– Знаете, что это за район? Это так называемая «красная Выборгская сторона». Про нашу Октябрьскую революцию доводилось слышать? Тут большевиков и анархистов на каждом заводе было как грязи. Вот с этих-то заводов и шли рабочие колонны на штурм Зимнего. А городские камни все помнят…

Проехав под железнодорожным мостом, машина свернула в какую-то боковую улицу.

– А вон тот дом видишь? – кивнул их проводник на грязно-розовое здание между двумя помпезными темно-серыми корпусами с башнями по углам. – Оттуда Ленин в Смольный и дернул. А эти пристройки в стиле «довоенный сталинский ампир» уже потом возвели, при Вожде и Учителе. Кстати, квартиры там, особенно в башнях, по советским меркам были просто супер.

* * *

Они въехали в открытые ворота и оказались в обширном дворе с низкими стенами из красного кирпича.

– Нам туда, – скомандовал Кукушкин.

Вся честная компания вылезла из машины и вошла в одно из зданий, в которое вело множество трамвайных путей. Депо, надо полагать. Но это было не просто депо. Внутри здания оказалось нечто вроде музея. На путях стояли разнообразные трамвайные вагоны. Джекоб, конечно, не был специалистом в трамвайном деле, но кое-какие из представленных образцов он узнал. Вон вагончик, очень похожий на те, которые развозят туристов в Сан-Франциско, – небольшой, с открытыми входными площадками по краям. И вот еще знакомый экспонат. Такие же вагоны журналист видел на старых фотографиях американских городов. А один вагон… Алый, вырви глаз. Ну точно он!

– Я вижу, ты узнал знакомого? – спросил Кукушкин.

Честно говоря, Джекоб не верил, что им удастся обнаружить загадочный трамвай. А то, что он будет вот так просто стоять себе среди депо, – такое просто в голове не умещалось.

– Теперь убедился, что я тебя не обманул? – продолжал Сергей. – Я-то раньше и сам ничего не знал. Но вчера пришел сюда… Не в это здание, а в соседнее.

– Зачем? – удивился журналист.

Ведь даже если у парня имелся велосипед, ехать сюда из центра было неблизко. Как пояснил Кукушкин еще по дороге, трамвайщики, продолжавшие держаться сплоченно, захватили дом на Петроградской.

– Ну, люблю я их. Это ж трамваи! Им бегать надо, а они стоят тут… Им ведь грустно. Вот я их и навещаю. Сюда многие наши приходят. Правда, вчера я был один. Тут ведь в чем дело? Я-то думал, когда шел сюда работать: иду просто денег подмолотить. Ну, одеться хотелось по-человечески, аппаратуру нормальную купить… А оказалось – тут есть кое-что, кроме денег. Тут своя жизнь. Особенно когда едешь на первом утреннем трамвае, а еще чище – когда ночью на дежурке. Есть такой трамвай, который ночь напролет катался по городу. Такого насмотришься…

Кукушкин снова покосился на Ваську и продолжал:

– Ну вот, вчера пришел я свой трамвай проведать, на котором работал… Потом сюда заглянул, так, заодно. И увидел, значит, что этот-то, алый, бегал. Я такие дела понимаю. Определил, что трамвай допер до ворот и двинул в сторону Ушаковского моста.

– Ушаковского… А куда он ведет?

– На Каменный остров, а дальше пути идут на Петроградскую.

– То есть до Тучкова моста таким путем можно на трамвае доехать?

– Легко. Правда, крюк придется сделать. Слышь, Яша, хочешь войдем внутрь него, посмотрим? Не парься, он сейчас с тобой не улетит.

Журналист залез вслед за Кукушкиным внутрь машины. Трамвай как трамвай. Просторный салон с деревянными скамейками вдоль бортов. Но – витал в салоне еле уловимый запах каких-то экзотических благовоний, которыми пахнут лавки индийских и псевдоиндийских товаров.

– Ну что, убедился? – спросил Сергей.

– Ты обещал еще кое-что рассказать.

– В главном-то я тебя не обманул? Ну, и тут не обману. Так что можешь смело давать деньги.

Джекоб выдал Кукушкину обещанную штуку баксов. Журналист уже усвоил некоторые обычаи этой страны – поэтому, когда вернулись к джипу, он достал прихваченную с собой бутылку виски.

– Теперь приступим к теоретической части, – сказал Сергей лекторским тоном, сделал большой глоток, сунул руку в карман своего видавшего виды пиджака и вытащил две тоненькие книжки.

– Вот, ознакомься. Тут все сказано.

Одна книжка была ксерокопией какого-то старого тонкого стихотворного сборника – об этом говорил хотя бы непривычный шрифт. Каждая эпоха имеет свой почерк в книгоиздании. Но орфография была уже советской. Джекоб взглянул на низ титульной страницы. Ага, 1922-й. Перевел взгляд на заглавие: «Николай Гумилев. Огненный столп».

Журналист стал листать страницы.

– Дай сюда, я тебе покажу то, что нас интересует.

Сергей быстро перелистал книжку и протянул журналисту:

– Вот.

Стихотворение называлось «Заблудившийся трамвай». Начав читать, Джекоб ошеломленно поднял голову. Все точно. Он самый.

– А вот еще.

Джекоб взял другой материал. Это тоже был ксерокс, сделанный с какого-то журнала.

– «В звездную изморозь ночи выброшен алый трамвай», – прочел журналист.

– Это уже конец пятидесятых. Забытый поэт Роальд Мандельштам[58]. А жаль, кстати, что его забыли. Хорошо писал мужик. Но вот беда, умер в своей постели, а не в сталинском лагере. И в эмиграцию не свалил. Поэтому либерастам он был неинтересен.

Что-то не сходилось. Джекоб напряг память. Опять вспомнились фотки тридцатых…

– Погоди, но ведь этот трамвай – не двадцатых годов.

– Конечно нет. Это «американка». У нас такие ходили в тридцатые-сороковые годы прошлого века. Гумилев – тот, конечно, в другом вагоне катался. Вроде вон того, видишь, что в углу стоит. А вон тот, да, десятых-двадцатых годов. Да и этот трамвай ведь тоже не так уж давно восстановили из состояния полураспада. Но он вполне на ходу. Видишь, даже занавески на окнах. У нас на нем тоже, как и во Фриско, туристов катали. Ну, и на разные городские праздники выводили вместе с остальными антикварными вагонами. Да только какая разница-то? Может этот вагон поехать, а может и тот. А может – вон тот, совсем современный. Главное – что поехал куда надо. Да и разве в вагоне дело? Трамвай – он без электричества двигаться не может. А этот – мог…

– Ну да. И пер он так, что нормальный вагон с рельсов бы слетел…

– Я о том и говорю. Вопрос в другом: кто сел за контроллер.

– А кто сел?

– Ха! Если б я знал, я бы с тебя десять штук запросил. Но я сам бы хотел это знать. Но вот ты прикинь: а кто бошки шемякинским сфинксам оттяпал? Ты знаешь? Вот и я не знаю. Проснулась какая-то сила. То есть она была и раньше, но особо не проявлялась. А вот теперь началось. Может, это вы ее сдуру разбудили?

Как и в разговорах с Васькой, Джекоб почувствовал себя маленьким ребенком, которому рассказывают сказки. Но не потому, что хотят обмануть, а потому, что иначе он не поймет. Ну, ладно, поймем… Он решил задать еще один актуальный вопрос:

– Так почему уехали солдаты, а возвратились какие-то кришнаиты?

– Вот ведь в натуре! Глядишь в книгу, а видишь фигу! Тяжело с вами, американцами. Читай вот тут.

Журналист прочел:

«Старый вокзал, на котором можно

В Индию Духа купить билет».

– Понял? Вот они добрались до вокзала и купили билеты в ту сторону. А чего там они в этой самой Индии Духа набрались – так, знаешь ли, каждому дается по его уму.

– Так быстро?

– Кто тебе сказал, что быстро? Может, они там несколько лет валандались. Время – понятие относительное, как говаривал старик Альберт Эйнштейн.

Бутылка показывала дно, когда Джекоб задал еще один коварный вопрос:

– Слушай, а ты вот сказал, что любишь эти трамваи. А ведь ты его выдал?

– Ну, во-первых, голод не тетка. Жрать-то что-то надо. А во-вторых, ты ведь к своим офицерам не побежишь докладывать… Я же не дурак, соображаю.

Прав ведь был, гад. Джекоб никому ничего докладывать не собирался. И даже не потому, что опасался попасть в психиатрическое отделение – в компанию к тем самым немцам. Как-то получалось, что он уже играл в некую совсем свою игру. Тут – как в том же трамвайном движении. Раз уж поехал по колее – то придется двигаться до конца, куда бы тебя эта колея ни завела. А вела она куда-то совсем в непонятную сторону – в глухие питерские улицы.

«Интересно, как они отреагируют на эту трамвайную историю?» – подумал Джекоб и поймал себя на мысли – миротворческий корпус был для него уже «они»…

На обратном пути подвыпивший Джекоб спросил трамвайщика:

– Сергей, а вот ты сказал «либерасты»… Я вот наших, американских, тоже терпеть не могу. А ты за что? Ты сочувствуешь коммунистам или национал-патриотам?

– Да никому я не сочувствую и не сочувствовал. Все они – болтливые лохотронщики, которым только бабки нужны. Но ты рожи этих наших либерастов видел?

– Да уж нагляделся. Тут я согласен – сволочь первостатейная.

– Ну вот. А ты б послушал, что они нам по телевизору втирали. Я ведь все-таки историю знаю. И как можно назвать людей, которые глумятся над историей Великой войны? Гадят на солдатские могилы?

– Я как военный журналист тебя понимаю. Людьми такую мразь назвать нельзя…

* * *

На пресс-конференции царила тихая паника, местами переходившая в громкую. Где была теперь горластая и зубастая журналистская братия? Акулы пера превратились в маринованных килек. Они бы, возможно, улетели домой, но со дня неудачного штурма промзоны установилась беспросветно нелетная погода – и улетевшие самолеты обратно не возвращались. Причем многие пропадали бесследно. Теперь все с надеждой смотрели на генерала Адамса, ожидая: может быть, он скажет что-либо дельное?

И старый вояка, прошедший через множество горячих точек, побывавший в плену у ваххабитов и умудрившийся вернуться оттуда живым, оправдал надежды. Генерал вышел, пожелтевший после бессонной ночи, но решительный, и демонстративно скомкал бумажку с текстом, подготовленным пресс-центром:

– Господа! Возможно, вы ждете от меня объяснения тому, что происходит. Так вот, я вам совершенно честно заявляю: объяснений у меня нет! Если вы можете сами придумать какую-нибудь версию, чтобы, как вы выражаетесь, успокоить общественность, – валяйте придумывайте! Я не возражаю. Но! Сказанное мной не означает, что мы складываем оружие и расписываемся в собственном бессилии. Нет и еще раз нет! Да, мы понесли крупные потери. Я скажу вам больше – очень крупные. Но без потерь войны не бывает. Необходимо признать – тут идет война. В настоящее время мы планируем новую большую операцию в промзоне, чтобы уничтожить засевших там экстремистов.

При этих словах Джекоб усмехнулся. Он-то знал: ни черта на самом деле не планируется. В промзону сунули три разведывательные танковые группы. Две исчезли бесследно. Третью удалось обнаружить – танки напоминали обглоданные яблоки. Экипажей не нашли.

Генерал тем временем продолжал:

– Но при этом я вынужден честно признать, что, кроме объективных факторов, налицо и субъективные. Планируя эту операцию, мы рассчитывали на мирное развитие событий. Поэтому не уделили должного внимания боевой, а главное – моральной подготовке солдат. Мы много сил потратили, чтобы объяснить им гуманный смысл нашей миссии. Слишком много, но мы забыли упомянуть о том, что они находятся в армии. Где – так уж случается – и убивают. Не секрет, что дисциплина расшаталась. Возмутительный случай с радиостанцией – лучший тому пример. Среди солдат замечено употребление некоего наркотика, так называемой «свинки», который увеличивает число небоеспособных бойцов… Но я вам обещаю, дисциплина будет подтянута в кратчайшее время. Строжайшими мерами. Пора наконец вспомнить подлинный смысл термина «законы военного времени». Порядок будет наведен, и приказ будет выполнен. А пока… Через три дня, как известно, мы празднуем День независимости. В этот день мы проведем парад, как и намечали, а потом устроим праздник для местных жителей. Никакие трудности не помешают нам отметить наш праздник! Это будет хорошая встряска для солдат и демонстрация нашей готовности выполнить порученное нам дело до конца!

После окончания пресс-конференции пришло сразу два сообщения: одно плохое, другое очень плохое. Поздно вечером три проржавевшие насквозь землечерпалки вышли из района острова Бычий и благополучно затонули, загромоздив намертво фарватер. Средств для подъема судов в армии, конечно же, не имелось.

Вторая неприятность заключалась в том, что в Нарве эстонцы по какой-то непонятной причине взорвали мост через Нарову и спешно стали возводить бетонные заграждения. На все вопросы господ из НАТО нарвское руководство отвечало туманно:

– Мы много веков живем рядом с русскими. Мы знаем, что делаем.

С ума посходили, чертовы союзники.

Часть 2

Формула атаки

Кто хочет жить, кто весел, кто не тля —

Готовьте ваши руки к рукопашной!

А крысы – пусть уходят с корабля!

Они мешают схватке бесшабашной.

Владимир Высоцкий

Такой вот праздничек сложился

Итак, положение было хуже некуда. Но генерал Адамс, видимо, решил действовать по старому принципу эстрадников «show must go on»[59]. Четвертого июля над Зимним дворцом взвился американский флаг. Трибун сооружать не стали, генерал и почетные гости стояли на грузовиках. Настроение у солдат было кислое. Все предыдущие дни их упорно тренировали в строевой подготовке. Объясняя им цель мероприятия, сержанты говорили, что русские варвары любят массовые зрелища. К тому же необходимо показать врагу, что мы его не боимся. Но их речи бодрости солдатам не прибавляли. Бодро выглядели лишь представители петербургской общественности. Эти люди свято верили, что Америка всегда и всюду будет впереди и что они за ней – как за каменной стеной.

В параде участвовало всего десять батальонов, которых подготовили через пень-колоду. Те, кто не стоял в оцеплении, сдерживая толпу местных, торчали теперь возле Мойки и ждали очереди шлепать через площадь. На той стороне, в промзоне, было тихо как в гробу.

Что же касается местного населения, то его явилось довольно много. После парада был обещан концерт, подготовленный силами армейской самодеятельности, и, что самое главное, бесплатная раздача виски. Васька, услышав о последнем, только хмыкнула:

– Большого ума у вас начальники. Вот увидите: праздничек ознаменуется русской народной забавой под названием «пьяный дебош». У нас на таких мероприятиях и пиво-то боялись продавать.

Однако отдел пропаганды считал иначе. Он полагал, что все пройдет хорошо, если нагнать побольше солдат для охраны.

Парад прошел без особых волнений. Батальоны тут же стали рассредоточиваться вокруг, чтобы обеспечить порядок на народном мероприятии. Звуковка начала пробовать голос, посылая в эфир фрагменты музыки, к Александровскому саду выехали машины с виски.

Толпа, скопившаяся на Невском, в саду и в Адмиралтейском проезде, стала напирать и теснить тройную цепь солдат. Джекоб, стоявший с Васькой на одном из грузовиков-«трибун», убедился: девчонка была права. Мудрецы из отдела пропаганды как-то не рассчитали пламенной любви российских граждан к халяве, особенно – к халявной выпивке. Как любила повторять Васька, «на халяву пьют даже трезвенники и язвенники». Причем даже издали было видно, что многие уже хорошо употребили своего, а ломились за догонкой. Так что дебош обещал состояться в любом случае.

Напряжение нарастало, люди возле машин копошились, торопясь распаковать и выставить ящики, из которых со скоростью света вынимали бутылки – по двухсотграммовой емкости на человека. Но было видно, что многие, отойдя, спешили за выпивкой по второму заходу.

Солдаты выстраивались в цепочку, пытаясь образовать коридор к грузовикам, чтобы их не смели. Но ведь солдаты – это не спецчасти полиции, которые обучены обращаться с толпой. Было понятно, что они продержатся недолго. Или с перепугу начнут стрелять – а вот это было бы совсем неприятно.

В общем, идиотизм ситуации стал полностью проясняться. И тут где-то неподалеку глухо бухнул выстрел. Послышался свист снаряда, потом взрыв – и на месте, где стояли машины с виски, взлетели в воздух обломки.

– …Мать!!! – пролетело над скопившейся толпой.

Джекобу никогда не доводилось слышать, чтобы это выражение произносилось таким большим и слаженным хором. К генералу Адамсу подбежал бледный как смерть офицер и что-то ему сказал. Загадочным образом через секунду новость знали все. Памятник судостроения начала прошлого века, крейсер, торчавший у Невки, вышел в Неву, подняв на мачте красный флаг. А на вершине колонны, стоявшей посреди площади, ангел взмахнул крестом… Послышался топот тысяч ног – это солдаты разбегались наперегонки с местными жителями. Площадь мигом опустела. Джекоб тоже, честно говоря, собирался сделать ноги, но Васька его удержала:

– Куда рвешься? Все, концерт окончен.

Действительно, снаряды больше не летели. Но зато мосты вверх по реке стали вдруг самопроизвольно разводиться. Никто из представителей миротворческих сил никогда не пробовал разобраться в хитром механизме мостов. Ни к чему это было. Мосты были сведены, то есть обеспечивали проезд через реку – и на данный момент только это от них и требовалось. А теперь их крылья сами по себе поперли вверх… «Аврора» мирно проплюхала по Неве и пропала из виду. После долгой возни и суеты удалось свести назад только Троицкий и Дворцовый. Впрочем, об остальных никто особо не горевал. Скорее наоборот. Даже лучше, что другие мосты, ведущие в безлюдные кварталы, остались разведенными. Так оно спокойнее.

Вернувшись в Смольный, Джекоб услышал, что праздничек все-таки продолжается. Как шептались, генерал Адамс связался с Вашингтоном и получил странный ответ: продолжайте выполнять приказ любой ценой. После этого связь со Штатами прервалась. Хотя внутренняя работала нормально.

Надо сказать, в этой ситуации генерал Адамс проявил настоящий характер:

– Что, собственно, случилось? В реку вышел ржавый крейсер. И что? Да, мы не понимаем природы этих явлений. Но! Мы контролируем центр города! И будем контролировать. Нет связи? Будет! Помощь придет. В конце концов, что такое этот город перед мощью Соединенных Штатов? Далее. О наших действиях. Я глубоко убежден: все эти враждебные акции исходят из промзоны. Мы должны подготовить полноценное наступление и начать его, дождавшись подкрепления. А пока в нашу задачу входит удерживать рубеж Обводного канала. Все печальные инциденты внутри наших войск – это следствие нашей же беспечности. Взять тот же чертов трамвай. Я не знаю, куда он исчез. Но пришел он – по Каменноостровскому мосту! Выставленный там патруль его видел – и пропустил! Испугались, видите ли! Автоматы у них, понимаете ли, заклинило! Так лучше надо следить за личным оружием! Запомните, я больше не намерен принимать никаких ссылок на паранормальность оружия наших противников! Просто русские конструкторы оказались лучше, чем мы думали. Солдаты, видевшие бой в промзоне, рассказывают: некоторые вражеские машины были уничтожены нашим огнем. Значит, с ними можно сражаться. И мы будем сражаться. Во вражеских машинах не было людей? Чушь. У страха глаза велики. А у США неизмеримо больше ресурсов. Так что в любом случае против нас они не потянут. Мы в последние десятилетия, скажем честно, расслабились. Привыкли побеждать легко. Но это были слабые противники. Что же, теперь перед нами противник сильный. Настоящий. Достойный. И мы должны доказать: его тоже можно победить! И мы это докажем!

И еще. Важный положительный фактор – народ не поддерживает экстремистов. Поэтому наша политика по отношению к населению должна остаться прежней. Поверьте мне, господа, никакие повстанцы, никакие партизаны никогда не победят, если у них нет поддержки в народе. А жители Петербурга – за нас! Или, во всяком случае, не с ними.

Словно в подтверждение слов генерала, связь заработала. Вашингтон сообщил, что в Петербург направляются корабли с подкреплением, а также эсминцы и ракетные крейсеры. Правда, потом связь исчезла снова. Но это уже никого не волновало.

Когда пошлет нас в бой товарищ Сталин

Ненависть в почках набухших томится.

Ненависть вышла из берегов.

Ненависть жаждет! И хочет напиться

Теплою кровью врагов!

Владимир Высоцкий

Капитан Шанц, бледный как бумага, лежал на санитарных носилках и едва шевелил губами. Он был очень плох и, скорее всего, нуждался уже не во враче, а в священнике. Но капитана мучила какая-то мысль. Каким-то образом он узнал, что Джекоб здесь, и попросил его позвать.

Расталкивая мечущихся без особого толка солдат, журналист пробрался к санитарным машинам и склонился над танкистом:

– Капитан, это я.

– Вот, журналист, видишь… – прохрипел Шанц, – я ж тебе говорил. Мы их только повалили. А они начинают возвращаться. Те самые. Которые нас тогда… А вермахт – он был не нам чета… Все повторяется. И это только начало… – Капитан замолчал и закрыл глаза.

– Долго ему не протянуть, – шепотом сказал санитар. – Вряд ли сумеют хотя бы довезти до госпиталя.

Джекоб вздохнул и огляделся. Площадь представляла собой жуткое зрелище. Повсюду валялись обломки домиков вперемешку с мертвыми телами. Алели лужи крови, смешиваясь с лужами дождевыми. Вопили раненые, умирающие и искалеченные так, что на них и глядеть-то было жутко. Потерянно бродили уцелевшие. Метались санитары с носилками. А посреди всего этого кошмара неподвижно стояли его авторы – четыре гусеничные железные коробки с торчащими впереди мощными длинными пушками. Боя тут не было. Тут было побоище.

Как рассказали те немногие, кому повезло остаться в живых, дело было так. Германская военная часть стояла на большой площадке, которая на карте значилась как Славянская площадь. Сюда же переместили и остатки части Шанца. Правда, без танков. Его машины после визита трамвая работать решительно отказывались. Все в танках было на месте, никаких повреждений не обнаружили – но ни один механизм не действовал, хоть ты тресни. А тут, на Славянской площади, и напротив – там, где стоял памятник какому-то бородатому типу, расположился саперный батальон бундесвера.

До сегодняшнего вечера все шло просто отлично. Около трех часов ночи часовые услышали звуки дизельных моторов. Звуки были незнакомые – но во многонациональных силах солдаты не слишком разбирались в технике своих союзников. Машины шли со стороны центра – а там, в трехстах метрах ближе к мосту, располагалась французская часть. У французов все было тихо.

К тому же полил жуткий дождь. Честно говоря, часовые думали только о том, чтобы поскорее смениться и добраться до коек. И тут из проливного дождя появилось несколько этих странных угловатых гусеничных машин с торчащими пушками. Сколько их было – точно не установлено. Машины перли в атаку с включенными фарами и в дождливой тьме казались огромными и непонятными чудовищами. Вылетев на площадь, незваные пришельцы ринулись к домикам… Тревогу подняли слишком поздно. Гусеничные машины крушили все подряд, вертелись между обломками и давили мечущихся людей. Потом бросались крушить снова… Они не стреляли, но одних гусениц было достаточно, чтобы устроить хаос. А он был полный. В свете фар люди метались как бараны… Потом началась беспорядочная стрельба, которая более всего ущерба нанесла своим же – потому что со страха лупили наобум и наугад. К тому же если все-таки стреляли по врагу, то автоматные пули рикошетили от брони во все стороны. А машины-убийцы молчали. Они деловито крушили и давили, не спеша разворачивались, гонялись за отдельными солдатами, снесли штаб и радиостанцию – и давили, давили, давили…

Черт знает, чем бы это все закончилось. Потому что несколько панических сообщений в штаб вызвали панику и там. Из них получалось, что на Славянскую площадь то ли высадился вражеский десант с бронетехникой, то ли неизвестные машины появились из-под земли.

Но положение спас капитан Шанц. Он первый пришел в себя и сумел организовать оборону. По врагам ударили гранатометы. Капитан и его люди подбили три машины – правда, Шанц заплатил за это жизнью. Одну сожгли французы, которые, прибежав на шум, долгое время только жевали сопли, не понимая, что делать, но потом все-таки начали воевать. Оставшаяся вражеская техника – точно не известно, сколько ее там было, – ушла на север по Каменноостровскому проспекту. На мосту они передавили блокпост, где находились солдаты из той же части, и отправились куда-то в направлении Черной речки. Их не стали преследовать. Наверное, это и правильно. Потому что никто не знал, что творится на территориях, не занятых силами миротворческого корпуса. Судя по карте, там простирались бесконечные жилые районы вперемешку с парками размером со средний европейский лес. Убийцы могли в них раствориться без следа.

Джекоб осмотрел подбитые машины. Это были уже не фантастические механизмы из промзоны, он быстро опознал смертельных гусеничных гостей. Такую технику он помнил по компьютерным играм. Да-да, перед ним стояли советские самоходные орудия времен Второй мировой. Причем разных моделей. Но, если верить играм, машины мощные. Да и по нынешним временам – ничего. А если у противника мало противотанковых средств, да он еще и находится в состоянии паники… Особенное уважение внушали вот эти две… От них, как помнил Джекоб из книг, немецкие танки полыхали как факелы.

– Черт побери, да откуда они взялись? – ругался рядом какой-то офицер с перевязанной головой.

– Действительно, откуда? – подумал вслух Джекоб.

– Откуда-откуда? – передразнила Васька. – От верблюда! Из Артиллерийского музея – вот откуда!

Вашу мать! Это называется – слона-то мы и не приметили. И в самом деле! Джекоб вспомнил мрачный кронверк из красного кирпича возле Петропавловской крепости, во дворе которого стояли русские пушки и самоходные установки разных времен. Журналист даже как-то остановился поглядеть на них. Правда, мельком. Подробный осмотр он решил отложить до лучших времен. И вот посмотрел. Результаты их деятельности.

Вся эта техника как стояла, так и стояла. Никому не приходило в голову, что эта бронированная фигня может двигаться, а уж тем более – представлять какую-то опасность. Обычные музейные экспонаты. Ошарашивал еще и тот факт, что внутри подбитых машин снова никого не оказалось! Вот тут-то никакой ошибки быть не могло. Скрыться экипажи никуда не смогли бы. Да и на сиденьях лежал толстый слой пыли.

Джекоб первым делом спросил Ваську:

– Послушай, самоходки могли поехать сами по себе?

На этот раз девчонка не выказала своей обычной насмешливости. Она выглядела озадаченной и даже несколько испуганной.

– Эти? Как же они могли поехать? Стояли себе железяки во дворе, никого не трогали, пацаны по ним лазали. Они ж неживые! Чтоб они такое творили… Никогда не слыхала.

– Не понял. А те, с промзоны, – живые?

– Ну не мертвые же! То есть они живые не как люди… Блин, запуталась. В общем, так. Те, что возле музея, сами по себе ни воевать, ни вообще двигаться не могут! Это просто консервные банки, и не более того!

Журналист задумался. Это было что-то новенькое. Ведь что уже встречалось американцам и их союзникам? То, что как-то, по словам Васьки, тут «живет». Жуткие монстры, которые, видите ли, обитают в промзоне. Вместе с крылатым котом. Атаковавшие порт железные твари, которые, видимо, представляют собой водоплавающую разновидность все тех же обитателей индустриальных джунглей. Последний Герой, обитающий неизвестно где непонятно как, тоже вдруг появился и натворил дел. И вовсе непонятная чертовщина вроде трамвая, являющегося время от времени. Крейсер… Ну, он не в счет. Пальнул, наделал шухера и отвалил вверх по Неве… Стоп! Джекоб стал вспоминать какие-то эпизоды из русской истории. В памяти всплыл анекдот, который он слышал от одного из мамочкиных знакомых: «Какое самое мощное в мире орудие?» – «Носовая пушка „Авроры“. Один раз пальнула – а мир до сих пор в себя прийти не может».

Точно, с выстрела этого крейсера и начался Октябрьский переворот. Так, может, это и теперь был сигнал?

Далее. Вернемся к Артиллерийскому музею. Насколько Джекоб помнил, там были и машины более поздних времен. Более сильные и совершенные. Он хоть и бегло, но все-таки их рассматривал. Но пошли только эти. Или не только? И вот еще странность. На том берегу Невы, за Марсовым полем, стояли англичане. Туда самоходки не пошли. Мало того, они на полном ходу прошли мимо французов. А пошли бить… Ну да, а кого должны были бить советские самоходки времен Второй мировой! Но опять незадача… Нет, для выводов мало фактов.

Джекоб связался с Речел, которая по его просьбе, а точнее, приказу заехала в Артиллерийский музей. В последнее время девица бегала за ним как собачка и делала, что он велит.

– Речел? Слушай, там стоит во дворе бронетехника?

– Стоит. Пушки стоят, машины всякие, танки… Ракеты еще какие-то…

– Точно стоят?

– Кроме тех, которые уехали…

Танков не было в этом музее никогда. Но покажите бабу, которая сможет объяснить, чем танк отличается от самоходного орудия. Для них это все едино. Однако получалось так, что остальные находившиеся там самоходки с места не двинулись. В чем разница между ними? Почему одни машины пошли в бой, а другие нет?

А… остальные машины, те, которые остались, были, видимо, произведены после Второй мировой войны. Но все-таки… По идее, послевоенные машины производились для того, чтобы победно двинуться на все станы НАТО. А потому, раз уж случай подвернулся, могли бы с удовольствием рвануть вперед и подавить англичан и французов. Так ведь нет – стоят себе смирно и не дергаются. Значит, ключ ко всему – Великая война…

Джекоб слез с сиденья джипа и потащился к ближайшей самоходке, стоявшей с перебитой гусеницей, – бронированному сооружению с мощной, внушавшей уважение пушкой. Он даже вспомнил, как зовут этого монстра – СУ-152. Ах да, в описании к компьютерной игре было сказано, что эту штуку советские танкисты прозвали «зверобоем». За дело, должно быть.

Васька поплелась следом за ним.

Журналист залез на машину, заглянул внутрь…

– Неживые и есть, – подала над ухом голос Васька, – я ж говорила… Хотя…

Голос ее изменился, в нем снова пропала обычная ленивая насмешливость.

– Ты хочешь разобраться? Я, кажется, начинаю врубаться. Залазь, это будет тебе полезно.

Он спустился внутрь. Следом за ним втиснулась девчонка.

– Дай мне одну руку. А другую положи… ну хоть на этот рычаг.

Джекоб коснулся холодной рукоятки. И тут он вдруг увидел!

…Впереди было снежное поле, все в черных дырках воронок. Вдалеке виднелись печные трубы и покосившийся гриб водокачки. На поле взлетали в воздух комья земли, стояли, понуро уткнув дула в землю, дымящиеся танковые коробки грязно-белого цвета. Воздух дрожал от непрерывного надрывного лязга, воя и грохота. Другие, еще целые, белые бронированные коробки перли вперед, а между ними бежали люди в серо-зеленых шинелях.

В самоходке было дымно, едко пахло порохом. Наводчик, молодой парень, у которого к потному лбу из-под сдвинутого набок шлема прилипли мокрые русые пряди, оскалив зубы, прильнул к прицелу и бешено крутил маховик. И Джекоб чувствовал, что ствол калибром сто двадцать два миллиметра медленно, но неуклонно полз в сторону длинноствольного «тигра», который неосторожно подставил свой борт. Оскал танкиста был оскалом смерти – для тех, в «тигре».

Но главное было даже не это. Джекоб почувствовал ненависть, кипевшую в этом парне, – бешеную черную ненависть. Когда уже все равно – умрешь ты минутой позже или раньше. Когда главное – уничтожить вот этого, с крестами…

И вот оно!

– Короткая!

Грохнул выстрел – над мотором «тигра» метнулось рыжее пламя. Потянулся в небо черный дым, и из башни стали вылезать люди в черной форме. Тут затявкал пулемет «зверобоя». Двое из тех, кто вылез, свалились сразу. Третий сумел отбежать немного, но и его догнали пули. Еще один сумел забиться в какую-то складку местности, но пулемет упорно сандалил туда, где он укрылся. Судя по всему, от немецкого танкиста осталась лишь кровавая каша…

– Вперед! – послышался приказ. Кажется, это командовал тот, с чьей точки зрения Джекоб наблюдал бой.

Машина дернулась и, набирая ход, выломилась, словно медведь, из зарослей кустарника, в котором укрывалась. Впереди виднелись четыре цели.

– Давай того, что слева!

Машина, а вместе с ней и ствол стали поворачиваться в сторону «пантеры», перед которой метрах в трехстах дымили три «тридцатьчетверки». Заряжающий, здоровенный детина, торопливо запихивал в орудие снаряд. «Пантера» тоже поворачивала башню.

– Короткая!

Жахнул выстрел. Снаряд рванул рядом с немецким танком, но ему, видимо, хватило – башня прекратила свое движение. Заклинило, должно быть. Тут самоходка содрогнулась, получив болванку. Но ничего, кроме встряски, не случилось.

– Давай вон того!

Теперь на поле боя оставались две «трешки». Это был уже не враг, это была добыча. Они это тоже поняли и начали медленно отползать.

– Короткая!

…С третьего выстрела одну из «трешек» накрыли, 152-миллиметровый снаряд разнес ее буквально на куски. Оставшийся немец, плюнув на все, развернулся и припустил прочь. Но ему не повезло – приходилось подниматься по пологому тягунку, видимо сильно перекопанному, потому как полз он, как параличная черепаха.

– Свободный огонь по этому гаду! Он не должен уйти!

Попасть в танк не удалось, но один из взрывов заставил его буквально подпрыгнуть в воздухе. После этого он уже не двигался. Из него вылезали черные фигурки…

…Джекоб выбрался из самоходки и вытер холодный пот. Понятно, почему этого монстра называли «зверобоем». Да и экипажи для них подбирались что надо. Если бы сегодняшние русские были такими, как те парни, – хрен бы силы НАТО тут прохлаждались. Теперь журналист понимал капитана Шанца. ТАКОЙ войны Джекобу видеть не приходилось.

Васька извлекла откуда-то бутылку виски, сделала глоток и передала Джекобу:

– Прими. Сейчас полезно.

– Ты… видела?

– Да уж. Воевали наши конкретно. Я, конечно, догадывалась, что они там на войне не цветочки собирали, кое-что про партизан слыхала. Но ведь увидеть – это другое дело.

Журналист удивился – Васька, кажется, была и сама ошарашена тем, что увидела.

Ну что ж, теперь хоть это становилось ясно. Мертвые машины. Простые железные механизмы. Как и те, что стояли рядом. Но что делали на тех, послевоенных? Веселые русские парни получили большие игрушки и гоняли на них по полигонам. Как и другие парни – в Европе и по ту сторону океана. Конечно, предполагалось, что придется и повоевать. Но это все было, так сказать, в теории. Может, будет война, а может, и не будет. А вечером солдат ждал ужин, а потом они отправлялись в самоволку, к бабам. А вот на этих самоходках шли иные люди. Шли убивать и умирать. Да и те, кто их делал на заводах, вероятно, тоже не только за зарплату работали. Наверное, тоже вкладывали в эти машины свою порцию ненависти к врагу.

Получается, самоходки это запомнили. И когда кто-то дал команду «Фас!» – машины рванули. Они были неживые, но помнили, кто их враг. Нашли его, почуяли. И уничтожили – всех, до кого сумели дотянуться.

От размышлений Джекоба оторвал голос Васьки, к которой снова вернулась ее насмешливость:

– Знаешь, я тут подумала: а вы, ребята, сдается мне, очень круто попали…

Облизнулись каменные львы

В Смольном Васька заявила, что хочет спать, а Джекоба беспокоили разные мысли. В таких случаях журналист предпочитал шататься по коридорам – благо они здесь были длинные. Он перемещался по ним, пытаясь разобраться в хаосе, который царил в его мозгах. Правда, на этот раз прогулка по коридорам не помогла. Как был хаос, так он никуда и не делся.

Джекоб сам не заметил, как оказался возле помещения пресс-центра. Сюда в последнее время мало кто заглядывал. Связи не было, информацией работники армейской пресс-службы делились сквозь зубы – да и кому нужна информация, если нет связи, а следовательно – ценных указаний от редакторов? Да и, честно говоря, подавляющее большинство работников прессы мечтало лишь об одном – рвануть отсюда любыми способами. Да вот как рвануть? Самолеты больше не прилетали, несмотря на то что погода была прекрасной. А пытаться пробраться по суше было очень страшно. Всем уже было понятно, что тут не голливудский фильм, в котором любые приключения заканчиваются хорошо. То есть если и голливудский фильм, то в жанре «хоррор», где чем дальше, тем страшнее.

Так что делать в пресс-центре было совсем нечего. Когда туда заглянул Джекоб, то в углу возле компьютера сидела одна Анни – в обществе бутылки «Джонни Уокера» с черной этикеткой. Сосуд был наполовину пуст – и, судя по тому, что на столе не наблюдалось сока или тоника, пропагандистка-феминистка глушила шестидесятиградусное ячменное пойло по-русски – в чистом виде. Правда, вроде бы у русских пить, как они говорят, «в одну харю» считается последним делом. Так поступают только уж совсем горькие пьяницы.

– Привет, Джекоб, – ухмыльнулась она. – Будешь?

Не дожидаясь ответа, она достала второй стакан.

Журналист налил себе.

– Какие новости? – задал он ненужный вопрос.

– Какие? – Анни горько усмехнулась. – Не покладая рук выполняем приказ. Втюхиваем солдатам про страшные тайные разработки русских, про фанатичных генералов КГБ, которые не смирились с поражением в холодной войне и вынашивали планы реванша…

– А ты в это не веришь?

– Слушай, я что, похожа на полную дуру? Я, между прочим, по образованию социолог. И в колледже занималась глобальными тенденциями развития общества. У меня даже статьи по этому поводу выходили в серьезных журналах. Так что я прекрасно понимаю – подобных технологических разрывов быть не может ни при каких раскладах. В конце Второй мировой мы создали атомную бомбу – вскоре русские ее создали тоже. Ну, пусть даже украли у нас секрет. Неважно. А тут что получается – в стране с развалившейся экономикой русские придумали нечто, принцип чего мы даже понять не можем. На черта тогда мы вбухали столько денег в ЦРУ и прочих многочисленных шпионов? Чем они занимались все эти годы? И ведь это все понимают, кроме самых тупых. Солдаты нам чуть ли в лицо не смеются. А иногда и смеются.

– Ну да, я слышал, что они прозвали пропагандистов «сказочниками». А что, генерал этого не понимает?

– Кто ж его знает? Я думаю, понимает. Но сам знаешь… Военные – люди конкретные. Куда проще полагать, что все находится в пределах известного. Генералы не любят задумываться над глобальными проблемами. Потому что иначе-то что делать? Идти и вешаться? Вот генерал Адамс вбил в себе в голову, что это просто новые технологии. Мол, возможно, такое есть и у нас, просто строго засекречено. Хотя секреты могли быть только у коммунистов. Или у нацистов. А при демократии кто-нибудь в любом случае решит сделать бизнес на торговле этими секретами.

Анни глотнула еще. Она была в том состоянии, когда человеку хочется поговорить. Американцы в таких случаях идут к психоаналитику. Но Анни для этого была слишком умной. Видимо, методом проб и ошибок она пришла к русскому варианту решения подобных проблем.

Как оказалось, отдыхала Анни в полный рост – и спиртным ее отдых не ограничивался. Она достала из портсигара два джойнта[60] старинного вида и протянула один Джекобу.

Журналист вообще-то не любил марихуану. По чисто профессиональным причинам: он не мог работать в укуренном виде – мысли разбегались, как тараканы. А журналисты, как известно, не отдыхают. Как-то Джекоб, курнув «травки» в каком-то нью-йоркском клубе, вернулся домой и сел за компьютер – к утру нужно было сдать материал. Написав два абзаца, он стал править стиль… Эстет тоже нашелся. До утра правил. А статью в итоге так и не написал. В общем, с марихуаной Джекоб не дружил. Однако сейчас он с готовностью поджег джойнт и втянул в себя пряный дым. Травка была что надо – очень скоро мир вокруг изменился и мозги закрутились по-другому.

Тут к нему обратилась Анни:

– Джекоб, вот ты, как я заметила, самый сообразительный из всей банды представителей массмедиа. Вот что ты обо всем этом думаешь?

Хиппи говорили, что марихуана расширяет сознание, и в чем-то они были правы. «Травка» расшибает некие перегородки в мозгах, позволяет мысли гулять в таких местах, куда в трезвом сознании она забрести не осмелится. Неудивительно, что знаменитый писатель Эдгар По баловался наркотиками. Как и один хороший приятель Джекоба, разбогатевший на разработке дизайна компьютерных игр. Он сочинял всю эту лабуду по укурке – и такое в них наворачивал, что геймеры визжали от восторга и расхватывали эти самые игры как бигмаки.

Вот и у Джекоба фантазия пошла галопом. Все необъяснимое, случившееся в последнее время, как-то очень хорошо улеглось в общую картину.

– Если рассуждать логически… Местной технологией это не пахнет, ты права. Но тогда что остается предположить? Что это не наша, не земная технология. Кстати, ребята из разведки вроде бы эту тему отрабатывали. Но им она по какой-то причине не понравилась.

Джекоб глотнул «Джонни Уокера». Виски, наложенное сверху на марихуану, дало интересный эффект. Мысли стали необычно четкими, приобрели чуть ли не осязаемый вид. Казалось, их можно было потрогать.

– А если вот так разобраться, – продолжал он. – Город, по сути, стоит бесхозный. Но, с другой стороны, это не пустыня, где все нужно создавать заново. Тут много чего валяется… Ценного. Допустим, некие пришельцы создали здесь свою базу. А тут мы явились. Им это нужно? Им это не нужно. Они решили нас выкурить.

Анни посмотрела на Джекоба с интересом. Поскольку она тоже покурила, идея не казалась ей бредом. С «травки» ничего бредом не кажется.

– Забавно. Но почему они действуют так странно?

Фантазия у журналиста уже неслась на всех парах.

– А как? Они должны, как в голливудских фильмах, летать на тарелках и жечь нас какими-то лучами? А… Я вот читал в юности фантастическую книжку. Там наши прилетели на Марс. А местные жители изводили пришельцев куда заковыристее, причем разными способами, каждый раз новыми. Наши даже не могли сообразить, что вообще происходит[61]. Тарелки с лучами – это для публики. Они хитрее. А в нашем случае пришельцы собрали оружие из, так сказать, подручных материалов… Разве не может быть таких технологий?

Анни слушала с возрастающим интересом. Судя по всему, этот джойнт у нее был не первый. Да и выпила она куда больше.

Она подумала и выдала:

– Все логично. Кроме некоторых деталей. Ты, наверное, еще о них не слыхал. А мне рассказал это один парень. Он, кстати, тебя знает. Я тебе скажу – он из тех ребят, у которых шкура, как у быка. Таких всякими глупостями не проймешь. Они даже если черта встретят, то и ему морду начистят. Наверное, такие шли на Дальний Запад с фургонами.

* * *

…Тони находился в патруле, они контролировали улицу в центре города, рядом с огромным собором, купол которого виден отовсюду. Все было тихо. Огромные дома, в которых лишь изредка в окнах был виден тусклый отблеск свечки, черные улицы. С наступлением темноты местные жители предпочитали не высовываться из нор. Раньше боялись бандитов. Теперь, когда от уголовников город немного очистили, опасались уже патрулей. Оно и понятно. Солдаты стали какие-то малость дерганые. Днем еще туда-сюда, а ночью стреляли по всему, что движется. Сколько раз поднималась тревога, мчались на подмогу соседние патрули – а все потому, что какой-то придурок открыл огонь на поражение по пробегавшей мимо крысе… Тони и сам постоянно чувствовал какой-то холодок в затылке. Будто за тобой все время наблюдает множество не слишком-то дружелюбных глаз. И не просто наблюдают, а как бы оценивают – когда сподручнее ударить в спину. Но местные-то продолжали относиться к войскам НАТО нормально! Это не Иран, о котором Тони рассказывал сержант, там побывавший. В Иране особо рьяные мусульмане глядели волками и при свете дня. А в темноте, если зазеваешься, могли и пальнуть в спину из «калашникова», и скинуть на голову что-нибудь тяжелое, и кинуть откуда-нибудь гранату под ноги. И девка могла повести с собой, а потом ткнуть ножиком или подсыпать в выпивку отраву. Там на стенах чуть ли не каждую ночь появлялись надписи: «Янки, убирайтесь вон!» и «Аллах покарает американцев». Здесь же было все тихо. Вроде как. Но, по словам того же сержанта, так паскудно он не чувствовал себя нигде. И все это чувствовали. Недаром давно уже стало нормой выходить на патрулирование пьяными. А офицеры старательно делали вид, что этого не замечают. Обещание генерала Адамса навести дисциплину так и осталось заявлением для прессы. Никто и не пытался ее наводить. Все понимали, что на особо ярого сторонника дисциплины мог и кирпич свалиться. При таком количестве несчастных случаев в городе никто и разбираться не станет.

Тишину разорвала очередь из американской штурмовой винтовки. Потом раздалась еще одна – короткая, захлебнувшаяся. И – крик, в котором слышался запредельный смертный ужас.

– Туда! – скомандовал сержант.

Джип развернулся, проскочил по какому-то узкому переулку и вылетел на проезд возле парка – с другой стороны, как помнил Тони, находилось большое и очень красивое здание с корабликом на шпиле башни. Фары джипа высветили три окровавленных тела в камуфляже. Это, судя по всему, был пеший патруль – они ходили по главным улицам и площадям города. А теперь на асфальте лежали три обезображенных трупа. Тут же валялось оружие.

– Матерь Божья! – пробормотал сержант. – Кто ж их так?

Тела бойцов были буквально разодраны в клочья. И как разодраны! Тони вырос в прерии и кое-что понимал в таких ранах. Он мог бы поклясться на Библии – ребят успокоил какой-то крупный хищник. Тони вспомнил слухи про растерзанных собаками солдат возле порта – и про многочисленные случаи нападений бродячих собак. Но – тут поработал зверь куда крупнее волка. Да к тому же волки так не нападают. Одичавшие собаки? Но они ведь те же волки, атакуют по той же схеме.

Нет, тут было все иначе. Одного… ударила в спину огромная тяжелая лапа. Да такая, что прорвала бронежилет. Но получается, что горло перегрызли уже потом… Дела… Какой зверь способен прорвать с одного удара бронежилет? Нет таких в природе!

Тони посветил фонариком, рассматривая след в луже крови. Вроде как кошачий. Только вот кошечка должна быть такого размера… И чудовищного веса… Это не те коты, задравшие патруль. Солдат оглянулся – и вдруг увидел совсем рядом два звериных силуэта. Статуи, которых до черта в этом городе. Два льва стояли, положив лапы на каменные шары, будто котята, гоняющие шарик. У Тони мелькнула дикая мысль… Впрочем, все вокруг было запредельное дикое.

– Прикройте, сержант, я хочу кое-что выяснить.

Сержант взял винтовку на изготовку, а солдат подбежал к каменным зверям. Они были, как и положено скульптурам, холодны и неподвижны. Луч фонарика осветил морду одного из них… Точно такая же была у кота Томаса, который жил у Тони на ранчо. Так Томас глядел на мир, только что слопав пойманную мышь, – эдакое самодовольное спокойствие. Солдат осветил лапы зверя – и почувствовал, что вот-вот заорет благим матом. Когти были заляпаны кровью…

* * *

– Вот такую историю он мне рассказал… – закончила Анни.

Бутылку они уже прикончили, но девушка достала еще одну.

Джекоб внезапно вспомнил уничтоженные скульптуры на берегу Невы. Они ведь тоже были вроде как обкусаны… каменными клыками? Джекоб в юности хотел стать программистом. В журналисты он двинул… Ну, так получилось. Но логические цепочки выстраивать умел с детства. По информатике у него были только отличные оценки. Потому-то он и не мог смотреть голливудские фильмы – раздражала вопиющая нелогичность происходящего на экране. Вот и здесь в поведении «гостей со звезд» никакой логики не наблюдалось. А она должна быть! Она есть всегда. Пусть и такая, которую понять сложно. К примеру, логика талибов и прочих ваххабитов чужда западному человеку. Но поймешь ее – и все кажущиеся бессмысленными поступки исламских экстремистов становятся понятными. Должна она быть и тут. Он спросил:

– А что ты думаешь обо все этом?

Анни поглядела на него очень внимательно:

– Ты будешь смеяться. Или решишь, что мне пора к психиатру.

– Ничего. Мой первый редактор учил: если нет другого объяснения, бери какое есть, пусть и самое дикое.

Анни снова помолчала и отхлебнула еще.

– Магия. Черная магия, – наконец сказала она.

Джекоб ждал чего угодно, но только не такого ответа.

– Ты что… серьезно?

Анни уже находилась в таком состоянии, когда из человека прет подсознание. Джекоб не раз в своей работе применял и алкоголь, и наркотики, потому что с их помощью из клиента проще вытащить нужную информацию. Опыт показывал: можно услышать много интересного.

– Ты не смейся, ты послушай. Да, все мы рационалисты и ни в какую магию не верим. Но, когда я училась в колледже, я общалась с ребятами, которые увлекались учением Алистера Кроули. Точнее, я увлекалась одним мальчиком, а он увлекался Кроули. А мальчик на меня смотреть не хотел. Вот я и хотела быть к нему поближе… Но не в этом суть. Алистер Кроули – это такой черный маг. Можно сказать, родоначальник современного сатанизма. Он давно умер, но у него много последователей по всему миру. Так вот, из-за мальчика, которого мне очень хотелось затащить в постель, я стала изучать эту философию…

Джекоб вспомнил, что он подался в журналисты примерно по той же причине. Была одна девочка, которая считала, что самые лучшие люди в мире – это акулы пера. А программисты – так, грязь под ногами… Впрочем, сейчас не вечер воспоминаний. Вот она, опасность марихуаны. Мысли постоянно уползают в сторону. Он снова вывернул на тему:

– А у любителей Кроули и философия есть? Я-то думал, все эти сатанисты и черные маги – просто любители групповушек.

– Это, конечно, тоже… Но не все так просто. Сатанизм – целое мировоззрение. Которое в принципе отличается от нашего. Люди по-другому видят мир. Вот ты… – Анни еще глотнула. – Знаешь, что за нацистами стояли черные маги? Что СС – это магический орден? Не слышал?

– Слышал. Но я считал, что это мои коллеги выдумали, чтобы денег срубить по-легкому на обывательской глупости.

– Да, вранья вокруг СС и общества «Аненербе»[62] накрутили много. И правда, там хватало бреда, но было много и серьезных разработок! Которые пропали. И где они теперь? В Антарктиде, как пишут самые глупые из твоих коллег? А может, все гораздо проще? Когда Германию победили… Наши-то умники старались заполучить немецкие ракетные и ядерные секреты. А русские, видать, нашли кое-что другое. Между прочим, поклонники Кроули уверяли меня, что и русский НКВД занимался всякой магией[63].

– Ты серьезно?

– А что тут такого особенного? Мы привыкли, что только наука является правдой. А вот древние египтяне думали иначе. Магическое видение мира… Там тоже все по-своему логично. Мы просто не видели, как магия работает, и потому считали ее пустым делом. А вот тут – видим. И если предположить, что магия – это не бред, то все сходится… Кроме того, у русских все не так, как у нас. Вот и представь – в той же промзоне сидят не специалисты по секретным сверхтехнологиям, а специалисты по черной магии. Кстати, для магии никакие технологии не нужны.

– Но почему… только сейчас…

– А кто знает? Я тут слышала замечательную русскую пословицу: «Рак на горе свистнул». Планеты встали нужным образом. Или мы, сами не зная того, нарушили какое-то равновесие.

Джекоб вспомнил слова пьяного мужика, цитировавшего Шекспира: «Распалась связь времен…»

А ведь в самом деле, все одно к одному. «Монахи» из Лавры не советовали соваться за Обводный канал – всплыло в мозгу. Все логично. Нас эти монахи явно недолюбливают. Но и черную магию приветствовать не могут. А уж священники в подобных делах должны знать толк. Выходила вовсе дичь. Где-то сидят черные маги – и своей силой направляют на войска НАТО всяких жутких монстров? Это как-то чересчур. Джекоб поглядел на Анни и увидел, что она спит, положив голову на стол. Он вышел из пресс-центра.

По дороге Джекоб услышал доносившийся из какого-то кабинета разговор. Говорили двое. Беседа шла на русском, но один из собеседников, хоть и хорошо владел языком, явно был американцем. Диалог шел на повышенных тонах, причем у того, который говорил с акцентом, слышались в голосе властные интонации.

– Что это у вас, у русских, за привычка: требовать деньги за работу, которую вы еще не сделали! Это у вас называется халява, так кажется? Вы принимаете нас за простачков, которых можно легко обмануть? Я знаю, что вы любите как это… «кидать». Это у вас вроде как национальный спорт – надуть глупого иностранца и потом над ним посмеяться. Но не на того напали! Я много общался с вашими, как вы их называете, деятелями культуры. И прекрасно знаю ваши повадки. Наобещать с три короба, взять деньги – а потом ровно ничего не сделать, сославшись на непредвиденные обстоятельства. Я очень хорошо вижу, что будет дальше. Затем вы заключите сделку с кем-нибудь другим. Так вот, со мной такие штучки не пройдут! Вы что нам обещали? Что начнете проверять запасники Эрмитажа. А вы? Вы не делаете ровным счетом ничего. И я ведь не какой-нибудь варвар, покушающийся на ваши культурные ценности. Мне не нужна какая-нибудь «Мадонна Литта». Пусть висит где висит, радует туристов. Мы люди скромные. Возьмем кое-что, что нам требуется. Из запасников. Ну объясните, кому они нужны, эти запасники? Их никто никогда не видит. Лежат, пылятся вещи, которые можно выгодно продать. А вы получите свой процент.

– Но ведь нет связи ни со Штатами, ни с Европой… – пролепетал голос, явно принадлежащий интеллигенту.

– И хорошо, что пока ее нет. Будет, никуда не денется. И самолеты прилетят, и корабли придут. Вы небось надеетесь, что с ними прибудут наши конкуренты, чтобы начать торговаться и взвинтить цену? Все ваши увертки видны невооруженным глазом. Но мы вам уже заплатили. Так, черт возьми, отрабатывайте свои деньги! Идите к генералу, говорите с ним как хотите, умоляйте, требуйте, да хоть что! Но – получите от него разрешение на работу в запасниках. Придумайте что-нибудь. Давите на то, что это ваше право. Можно подумать, он что-нибудь понимает в искусстве. Я не желаю ждать, когда тут посадят какое-нибудь демократически избранное правительство. Общался я с вашими демократическими политиками. И знаю, что расходы сразу взлетят на порядок, потому что появится на порядок больше желающих нагреть на этом руки. Нет уж. Откровенно говоря, город грабят сразу, когда армия в него входит. А не потом, когда оккупанты поставят своего коменданта. Тогда грабить будут уже те, кто летает повыше меня.

– Но мы не грабим… – забормотал интеллигент.

– Ну, спасаем произведения искусства от уничтожения. Слова не важны. Важно одно – я хочу, чтобы деньги, вложенные в вас, обернулись выгодой. А не то – можно и на вас найти управу. Думаю, если поспрашивать ваших коллег, они много вспомнят такого, что вы навсегда останетесь в этой дыре – и не видать вам никакой Америки.

Угроза, видать, была страшной. Во всяком случае, послышалось торопливое бормотание:

– Не беспокойтесь, я завтра же пойду к генералу. Мы обо всем договоримся…

Вот она, миротворческая миссия в полный рост, ухмыльнулся Джекоб, двинувшись дальше. И ведь это только мелкие хищники. Смелые шакалы, прибывшие в обозе армии. А потом пойдут покрупнее. Начнут скупать дворцы и все прочее.

Джекобу стало грустно. Да, город восстановят. И превратят его в большой аттракцион. Ну, почему его соотечественники, к чему только ни прикоснутся, все превращают в балаган для придурков? Прекрасное место – Большой каньон. Но ездить туда противно. Потому что такое впечатление – там проданы даже скалы. А уж Ниагарский водопад… Совсем тоскливо.

Джекоб вспомнил историю, рассказанную работницей Эрмитажа. Тогда он не придал ей значения. В каждом большом городе свои легенды. Но теперь, посмотрев на разную местную экзотику, он взглянул на происходящее несколько по-иному. Не то чтобы Анни его убедила. Но все же в ее словах был какой-то смысл.

А у себя в комнате Джекоб увидел милую картину. На кровати сидела Васька, рядом с ней дрыхла без задних ног Речел. На полу стояли пустые бутылки.

– Она тут, что ли, поселилась?

– Да ломилась в дверь, скулила как собачка. Мол, страшно ей. Риккардо нет, он по местным девкам бегает. А эту мне почему-то жалко. Если б ей нормального мужика – чтобы дурь из башки выбил. Мы с ней выпили. Она все плакалась. Жаловалась типа. Что-то там у нее в Америке не сложилось.

– Точно. Все мудаки, – пробормотала Речел, перевернулась на другой бок и снова затихла.

– Слушай, Васька, а что ты знаешь про Эрмитаж?

– Да ни фига не знаю. Там у них свои расклады. Я вообще там никогда не была. То есть с тобой – в первый раз.

– А почему?

– Что мне там делать?

И в самом деле. Джекоб вспомнил, как он увидел Ваську в первый раз. Многие ли из нью-йоркских панков или байкеров были в Метрополитен-музее? Они и слов-то таких не слыхали. Правда, Васька знала побольше, чем какая-нибудь американская байкерша. Но может, это русская специфика.

Джекоб решил все-таки снова подъехать к подруге:

– Слушай, а почему ты никогда о себе не рассказываешь?

– А чего рассказывать-то? Трудное детство, деревянные игрушки. Мама спала с половиной питерской трэш-тусовки, так что папу мне есть из кого выбирать. Из всей длинноволосой сволочи, играющей металл… Впрочем, давненько я маму не видела. Меня бабка в основном растила. Я как кошка – где хочу, там гуляю. Вот и все.

– Но ты многое знаешь… У нас такие девчонки тупые, дальше некуда.

– Так это у вас. А у нас по-иному. Поговорить-то утром надо. Вот один что-нибудь расскажет, другой. Это те, кто в уютной квартире живет, кроме ящика и дебильного Интернета, ничего не знают. А ты по улицам погуляй – ума-разума наберешься.

– А магов ты не встречала?

– До фига и больше. Один такой меня все звал в свой гарем. У него в квартире жил целый девичник. Он их типа магии учил. Но мне такие дела ни к чему.

– А он… серьезный маг?

– А я знаю? Но девки с ним жили, хотя этот парень был толстый и противный. Может, он их чем и приворожил. А меня вот не сумел. Он, кстати, любил поболтать о какой-то там сексуальной магии. Может, мы тоже займемся? Пока эта спит. А то ведь и с ней придется делиться.

За вход – пятак. За выход – рубль

Колонна, состоявшая из трех «хаммеров» и семи бронетранспортеров с солдатами, стояла на Марсовом поле и готовилась к выходу. Солдаты в последний раз проверяли оружие и снаряжение.

Тони с мрачным видом занял свое место возле пулемета в замыкающем «хаммере». Честно говоря, он никак не мог понять – рад он, что его назначили в колонну, или нет. С одной стороны, в свете последних событий все были рады вырваться из города. С другой – что-то подсказывало Тони: не так-то просто это будет.

А суть дела была в следующем. Уже прошла неделя с тех пор, как пропала связь с внешним миром. Похоже, больше она возвращаться и не собиралось, что современного человека, а уж тем более современных американских офицеров, сильно нервировало. Воздушное, равно как и прочее сообщение также не восстанавливалось. Продолжались и множились разные мелкие несчастные случаи (или не случаи). На солдат это действовало крайне угнетающе. Пили все больше. Попытка ограничить продажу спиртного внутри армии, понятное дело, ни к чему не привела. Солдаты уже прекрасно знали, где огненная жидкость продается в городе. Кое-кто из военнослужащих уже чуть ли не в открытую менял на этих рынках армейское имущество на самогон. А прибавьте сюда грибочки и «свинку», которые проложили дорогу в армию…

И что самое главное, начали ухудшаться отношения с местным населениям. Причина проста и банальна – сокращение выдачи гуманитарной помощи. Разумеется, это сделали не со зла. Запасы продовольствия сокращались с непостижимой скоростью. Потому что воровали все. Поэтому солдаты миротворческого контингента слышали вопрос: «А на хрена вы вообще сюда приперлись?»

Тем более что и генерал Адамс, и прочее начальство тоже все меньше это понимали. Раз наверху про них забыли.

Продолжали доставлять головную боль и работнички из местных. Один тип из руководства полиции с настойчивостью идиота пробивал идею создания «цивилизованного рынка» – особых торговых мест, где торговля должна происходить как у людей, разумеется под надежной охраной полиции. А все другие рынки ликвидировать, поскольку на них торгуют наркотиками. Тут все было понятно даже американцам. Правда, не в меру активного полицая и пару его дружков очень быстро пристрелили из пулемета Дегтярева. В свете последних событий разобраться, кто это сделал, было невозможно.

А еще хуже было то, что вконец обалдевшие патрульные стреляли при каждом шорохе – появились жертвы среди мирного населения. То есть на подобные мелочи можно наплевать с высокой колокольни, если ты ощущаешь за своей спиной мощь Соединенных Штатов. Но вот когда ты сидишь в центре города, как в осажденной крепости, это становилось совсем неприятно.

Генерал Адамс, однако, как настоящий солдат, не упал духом и не стал ждать у моря погоды. Он руководствовался простым правилом: если связи с метрополией нет, то ее необходимо восстановить. Любыми средствами. Его отец в качестве капитана морской пехоты воевал во Вьетнаме. А там и не такое случалось. Так что генерал Адамс приказал сформировать боевую группу, в задачу которой входило прорваться до Нарвы. Впрочем, группа, которая теперь готовилась к выступлению, была уже второй. Радиосвязь с первой пропала где-то в районе Нарвских ворот. Оттуда никто не вернулся. Теперь уже никто не рисковал идти на поиски пропавших. Пропадать вслед за ними никому не хотелось.

Новую колонну решили послать не напрямую, то есть через Фонтанку, а в обход. Благо, как сообщили наблюдатели, забравшиеся на самый верх Исаакиевского собора, мост Кольцевой дороги был вроде бы цел.

Тони со своего пулеметного насеста видел, как пятнадцать бронетранспортеров и три «хаммера» пересекли Неву по Троицкому мосту, проползли по набережной до Железнодорожного моста, а затем углубились в дебри жилых массивов по направлению к югу. Двигаться дальше по набережной побоялись – вдруг где-то поблизости болтается этот проклятый крейсер?

Да, двигались с большой опаской. Ведь что самое гнусное? Никто не понимал, откуда и от чего здесь ждать худого. Солдата, даже самого лучшего, готовят сражаться с конкретным противником, а не к войне с неведомым. Тем более что враг постоянно появлялся в новом обличии.

К примеру, над колонной кружились многочисленные вороны. Но вот поди пойми – это просто вороны или информаторы врагов? И вот еще что: в борьбе с воронами зенитный пулемет бесполезен. А дробовиков с собой как-то не захватили. То же и с котами, которые время от времени проносились вдоль колонны с вызывающе-наглым видом. Пару раз нервы у командира «хаммера» не выдержали – и он приказал открыть огонь. По котам! Тони, чтобы успокоить командира, дал пару очередей. Правда, старался брать выше. На всякий случай. Don’t trouble trouble till trouble trouble troubles you[64].

Наконец колонна выползла на почти достроенный мост Кольцевой дороги. И вот тут-то газанули на максимально возможной скорости. Успели. Точнее, почти успели. Крейсер, сволочь такая, все-таки показался из-за поворота Невы – и в сторону колонны полетели крупнокалиберные снаряды. Но пристреляться крейсер не успел. Видимо, те, кто заправлял на вражеской стороне, все же не обладали абсолютным могуществом. Так что американцы отделались малой кровью. Разрыв скинул на обочину два бронетранспортера. Их бросили на произвол судьбы и на полной скорости двинулись дальше. Конечно, законы военного братства – это хорошо, но никому не хотелось оставаться под шквалом снарядов[65], которые посылались почти в упор. Тем более у колонны было особое задание…

Дальше двигались по недостроенному Кольцевому шоссе. Некоторое время все было тихо. Но вот от разведывательного «хаммера», шедшего на милю впереди колонны, поступило донесение:

– Проезд загораживает скопление крупногабаритной автодорожной техники. Выглядит все вполне обычно, правдоподобно.

– А не подает ли она признаков жизни? – спросил командир колонны, лейтенант-колонель[66] Форсайт.

– Вроде нет. На первый взгляд – обычные брошенные машины.

– Нет, все равно сворачиваем с дороги. Такое мы уже видели. Пока они тихие – а как приблизишься, так накинутся… Нет, рисковать мы не имеем права, – принял решение командир.

Колонна взяла влево и стала пробираться среди каких-то полей и разных сооружений сельскохозяйственного типа. Пересекли Московское шоссе, но на него сворачивать не стали. Командир не захотел делать большой крюк. Да и с горючим было неважно. Фактически горючего было в обрез. А цель похода была – как можно быстрее достигнуть Таллинского шоссе и двинуться прямиком на Нарву. Но для этого требовалось обогнуть этот огромный город. На Окружную Форсайт выбираться больше не рискнул, предпочел двигаться по пересеченной местности. Вскоре справа показалась башня обсерватории.

От разведывательного «хаммера» поступило новое донесение:

– Впереди видим странный объект. Судя по карте, это городская свалка. Над ней летает множество чаек и ворон. Черт! Они нас заметили!

И все пошло по старой схеме. Связь прервалась.

Лишь через час вдали показался разведывательный «хаммер». Он петлял, как пьяный, и был словно покрыт белой коркой… Не доехав метров двухсот, он свалился в канаву… Солдаты бросились к машине. Как оказалось, она была сплошь облеплена толстым слоем птичьего помета. Птички, понятное дело, не могли раздолбать бронированную машину, но зато вывели из строя средства связи и полностью лишили возможности ориентироваться в пространстве. Разведчики, неслабые ребята, все равно в итоге почти выбрались, но при падении в канаву водитель сломал себе шею…

– Сэр, я вижу множество птиц, они идут на нас! – заорал пулеметчик.

Начальник колонны не так чтобы боялся этих самых птиц, но он знал, что следом может появиться что-нибудь и похуже. Поэтому он крикнул в радио:

– Быстро уходим вправо!

Что было дальше и куда они попали, мало кто смог бы объяснить. Птицы не особо атаковали, но они постоянно кружили сверху, время от времени сбрасывая свой «боезапас». Потом, правда, отстали. Видимо, они просто отгоняли чужаков от своих мест.

Зато бронетранспортеры шли теперь по какому-то бескрайнему кладбищу, подминая под себя кресты. Потом Форсайту показалось, что он видит перед собой порт. Потому что вдали чернели портовые краны. Но какой к черту порт, когда до моря ехать и ехать! Да и стояли эти краны слишком уж густо. В порту так не бывает. Но другого пути не было. Преодолев хлипкий бетонный забор, голова колонны вломилась на обширную территорию промышленного вида. Тут имелись цеха, ангары – а также теснились те самые краны. Видимо, тут их то ли изготавливали, то ли ремонтировали. Хотя эта территория все-таки более походила на нормальный промышленный объект, а не на декорацию к триллеру, Форсайт решил дать задний ход, но не успел…

Грубое вторжение бронетехники, видимо, потревожило покой этих гребаных кранов. Один из них медленно накренился, а потом начал элементарно падать, причем зацепил своего соседа. Следом, как кегли, стали валиться остальные… Вся эта груда железа со страшным грохотом подмяла под себя несколько бронетранспортеров.

Нервы у американцев не выдержали – и они стали лупить из всех калибров по всем направлениям. Как говорится, кто ищет, тот всегда найдет. Если они хотели добиться какого-то эффекта этой пальбой, то просчитались. Очередь из крупнокалиберного пулемета попала в здоровенную металлическую емкость неизвестного назначения. Она будто бы шумно выдохнула – и над ней поднялось ядовито-желтое облако…

Тони по жизни обладал неплохим чутьем на опасность. К тому же в Петербурге он уже всякого насмотрелся – и всегда действовал сообразно обстановке. Так, при пересечении моста он не торчал без толку на своем посту у пулемета. Когда по ним стал садить крейсер, тут же укрылся в машине. Точно так же поступил и во время атаки птиц. Зато все остальное время он честно выполнял свой долг. Хотя бы потому, что сверху больше видно.

Вот это его и спасло. Когда рванула емкость, Тони инстинктивно понял, что надо делать. Не зря ведь он работал дальнобойщиком. Он подвозил в своей жизни множество людей – и многие из этих людей ему кое-что рассказывали. Может, с точки зрения продвинутого интеллектуала, соображал Тони туго, но то, что ему приходилось слышать, он запоминал хорошо.

Так вот, когда поднялось облако дыма, у Тони в каком-то уголке мозга вспыхнуло спасительное указание: «Если хочешь жить – вали отсюда со всех ног и как можно дальше». Видимо, кто-то из его попутчиков рассказывал ему про аварии на химических предприятиях…

Так или иначе, Тони кубарем скатился с крыши машины и двинул с этого чертового места, не шибко разбирая куда. Как оказалось, таких умных нашлось еще четверо. Двое, правда, бегали плохо и в итоге свалились, корчась в приступе жестокого кашля. Еще один ушел. Больше не уцелел никто.

…Они смотрели, как вдалеке медленно рассеивается ядовитое облако. На месте бронетранспортеров не было заметно никакого шевеления. Доехали, мать вашу, до Нарвы…

– Ну что, пойдем, что ли? – обратился Тони к уцелевшему товарищу по оружию.

– Куда? – тупо спросил тот.

– Не в Эстонию, понятное дело. Туда, я чувствую, никого из наших ЭТИ пускать не хотят. Назад надо пробиваться.

– А куда назад? Как пробиваться?

– Можно подумать, я знаю. Вот, гляди, виднеется какая-то возвышенность. Давай на нее заберемся и поглядим.

Они взобрались на небольшой холмик – и оказалось, что дело обстоит куда лучше, чем им представлялось. Потому что с другой стороны холмик оказался частью гряды, под которой, в низине, как на тарелке, лежал Петербург. Впрочем, все равно без бинокля было мало что понятно. Тони долго разглядывал местность, наконец различил знакомый купол собора. Правда, находился этот собор самое малое в паре десятков километров. Но что делать? Иного выхода не было. Пришлось понадеяться на Бога и двигать по кратчайшему пути.

– Тебя как зовут? – спросил Тони своего случайного спутника.

– Джозеф.

– Ну вот, Джозеф, придется нам переть пешком во-о-он туда…

– А спасатели? – Парень, как видно, был законченный придурок, до сих пор всерьез воспринимал глупости типа фильма «Спасение рядового Райана». Он все еще верил, что генералу Адамсу больше делать нечего, как посылать солдат невесть куда ради поиска пропавшего невесть где очередного подразделения. Мало их, что ли, в последнее время пропадало!

– Ты что, дурак? – рявкнул Тони. – Никто нам тут не поможет, кроме нас самих. Понял? Или ты хочешь тут сдохнуть? Потопали, я тебе сказал!

С холмистой гряды они спустились довольно легко. Но перед ними теперь простирался раздолбанный аэропорт, где уже давно не было американцев. Торчать здесь в ожидании самолетов, которые все равно не прилетят, солдаты решительно отказывались. Ни за какие блага. Более того, американские офицеры столкнулись даже с таким, казалось бы, давно забытым явлением под названием «самострел». Про вульгарную симуляцию всего, что только можно, – от поноса до шизофрении – и говорить нечего.

Пришлось долго и упорно обходить аэродром стороной.

Спутник Тони попался гнилой. Блин, откуда вообще берут таких солдат? Уж лучше бы брали уголовников. Как оказалось, этот придурок поперся в армию, чтобы получить льготы для поступления в университет. Нет, ради этого погоны надевали многие, в том числе и отличные ребята. Но вот Джозеф совершенно не представлял, во что ввязывался. Ему было неведомо, что служба в армии – это прежде всего дисциплина, серьезные физические нагрузки и некоторые, не слишком приятные неожиданности. В миротворческий контингент он попросился именно потому, что тут льгот давали больше. Пасся он где-то возле начальства. В общем, от Смольного далеко не отходил. В колонну он просочился лишь потому, что сообразил: в городе стало опасно. Вот и решил сматываться из Петербурга любыми средствами.

Сейчас Джозеф плелся вслед за Тони и скулил. Не нравилось ему, понимаете ли, что пить и жрать нечего, и что дорога длинная, и местность пересеченная… И вообще все вокруг было плохо.

Обойдя аэродром, солдаты оказались в чистом поле. Правда, вдали виднелось нечто вроде шоссе. Только вот путь к нему преграждал продолговатый пруд, покрытый ядовитой зеленью. Точнее, два пруда, соединенные узкой перемычкой, через которую был перекинут хлипкий дощатый мостик. Чувство опасности у Тони было развито очень хорошо. Недаром сержант в учебном центре говорил ему: «Тебя, парень, на войне убьют последним. Ты всегда будешь знать, когда не стоит высовывать башку». Вот и теперь Тони въехал, что по этому мостику идти не следует.

– Слышь, Джозеф, что-то не нравится мне эта дощатая фигня. Давай-ка обойдем эту лужу.

– И еще четверть мили тащиться по гребаному полю, когда шоссе в двух шагах. Да пошел ты! И вообще, что ты тут раскомандовался?

Парень двинулся к мосткам, и Тони не успел его остановить. Все случилось в одну секунду. Из пруда высунулось нечто. Более всего ОНО было похоже на толстый медный кабель, на конце которого извивалась железная штуковина неправильной формы. Она мгновенно обвила ноги парня и сдернула его в воду. Тот даже квакнуть не успел. И все. Лишь пузыри поднялись на поверхность.

– Ни хрена ж себе… – только и смог сказать Тони.

Он аккуратно обошел пруд, держась от него подальше, и в конце концов вышел на шоссе. Как раз неподалеку на столбе болтался облупленный синий указатель, где говорилось, что отсюда идет путь на Таллин. Что ж, по крайней мере это ориентир.

Понятное дело, Тони не стал шлепать прямо по трассе, а перемещался, прячась за кустами, хотя вокруг не наблюдалось ни людей, ни птиц, ни металлических тварей.

Когда Тони добрался до города в сумерках, он, продолжая сторониться больших улиц, пересекал бесконечно однообразные квадраты дворов, а поперечные улицы перебегал резвой рысью. Ему уже стало казаться, что он движется по замкнутому кругу – выходит из одного квартала и входит в тот же самый.

Уже совсем стемнело. Правда, в небе, как фонарь, висела огромная луна какого-то нездорово-желтого цвета.

В очередном дворе Тони ждал сюрприз. Только лишь он сунулся в проход между домами, как увидел, что впереди шевелятся какие-то люди. Он слился со стеной, решив, что сдавать назад опасно. Могут засечь. В том, что в этих местах ему не будут рады, он не сомневался. К тому же имело смысл разобраться, кто это такие и что они намерены делать – хотя бы для того, чтобы скорректировать свои действия. Хуже всего, что никакого оружия у солдата не было. Винтовка осталась внутри «хаммера». Впрочем, как показывал опыт, оружие в Петербурге мало кого выручало в критических ситуациях.

…В свете полной луны все было неплохо видно. В центре двора собралось человек двадцать разного калибра – от рослых и плечистых то ли парней, то ли мужиков, ростом и габаритами не меньше Тони, до щуплых субъектов подросткового вида. Поблескивали заклепками кожаные куртки. Вся эта публика двигалась по кругу в каком-то ритмическом осмысленном движении, издавая опять-таки ритмические возгласы.

«Сектанты какие-то, что ли? Вот уж вляпался так вляпался», – подумал солдат. С местными сектантами он еще не сталкивался, но слухи про них ходили разные. И Тони верил этим слухам. Потому что насмотрелся на американских сектантов, среди которых полно законченных отморозков. Многим из них только дай возможность делать то, что они считают правильным, – они такое натворили бы… Кстати, некоторые и творили.

Между тем движения неизвестных все ускорялись, и тут… Тони даже не заметил, как это произошло – но на месте людей оказались… собаки. Страшного, явно беспородно-бродячего вида. Но не жалкие тощие попрошайки, а очень даже серьезные псы. Имелись совсем здоровенные, размером с мастифа, имелись и поменьше, с овчарку. Самые мелкие были не больше лайки.

Вся эта стая упорядочилась в строй – примерно такой же, каким байкеры движутся по шоссе, – и легкой трусцой двинулась в направлении центра.

Тони вытер холодный пот. Это да! Теперь все ясно. Ведь сколько ходило среди солдат историй про нападения собак. От их клыков гибли не только отдельные солдаты, но и целые группы. А те, кому посчастливилось выжить, отмечали редкую слаженность в нападении четвероногих.

Тони, кстати, все виденное не особенно-то поразило. Про волков-оборотней он слыхал с детства. В Техасе, где много людей из поколения в поколение занимается скотоводством, о волках, главных врагах скотоводов, рассказывают разные страшные легенды, в том числе и привезенные эмигрантами со всей Европы и переделанные под местный колорит. Тони всегда очень прикалывался над голливудскими фильмами на эту тему, авторы которых чаще всего ни во что не врубались.

Оно, конечно, все так. Да, но почему не волки, а собаки? Про собак-оборотней Тони никогда не слыхал. Хотя… Если пораскинуть мозгами, волки-то где водятся? В прерии, в лесу, в тундре. А в городе – тут как раз водятся именно бродячие собаки.

– Да уж, тому, кто попадется на пути этой банды, не позавидуешь. Ребята явно двинули на исходную, – пробормотал Тони и продолжил движение.

Идти пришлось еще долго. Как ни странно, больше ничего примечательного среди пустых кварталов ему не повстречалось. Да и жуткую промзону ему, видимо, удалось миновать стороной. На площади, в центре которой высилась огромная арка, он издалека увидел обгорелые остатки бронетехники. Видимо, это было все, что осталось от первой колонны. Тони отошел назад и сделал большой крюк. Пришлось долго блуждать среди огромного массива однообразных двухэтажных домов, потом он через мост вылез в какой-то парк… Это было муторно, но по крайней мере на него никто не нападал. Уже вставало солнце, когда Тони наконец увидел перед собой грязно-серую воду Обводного канала.

О методах художественной критики

Джекоб обошел вокруг постамента, на котором еще недавно находился памятник, и хмыкнул. Да уж. Петропавловскую крепость он посетил в самом начале своего пребывания в Петербурге – с чисто экскурсионными целями. Журналист прекрасно помнил эту авангардистскую скульптуру. Она произвела на него отвратительное впечатление. Надо сказать, что в колледже Джекоб плотно общался с компанией ребят, считавших себя продвинутыми интеллектуалами. Они демонстративно презирали «современное искусство», этот «балаган для жлобов», предпочитая классику. Джекоб перенял их воззрения, в частности стойкую нелюбовь к разнообразным авангардным вывертам. Да и с классикой он в результате познакомился куда лучше, чем средний выпускник Гарварда. Потому-то Петербург и производил на него такое сильное впечатление. По этой же причине паскудная скульптура с крохотной башкой и ногами-ластами с первого взгляда вызвала у Джекоба отвращение. Он, понятное дело, не много знал о Петре Великом. Но он, этот Петр, по крайней мере построил ТАКОЙ город. И выставить на всеобщее обозрение изваяние основателя в виде эдакого уродца – это был все-таки перебор. Так, во всяком случае, думал Джекоб.

Но теперь памятника больше не было. Вообще. Остался лишь постамент, из которого торчали две ноги-ласты. Остальное было выдрано каким-то совершенно зверским образом. Произошло это ночью и особого шума не произвело. У всех были дела поважнее. Джекоб узнал о происшествии лишь потому, что приплачивал кое-кому из военнослужащих, дабы те сообщали ему о всяких необычных событиях.

– Лейтенант, как это могло случиться? – спросил Джекоб лейтенанта, командовавшего охраной Петропавловкой крепости.

– Я не знаю. Есть, правда, свидетель, первый сержант[67] Уэйтс. Но… Он говорит очень странные вещи…

– Ерунда, лейтенант. В этом городе, скажу вам по секрету, творится много чего весьма странного. Меня уже ничем удивить невозможно. Разрешите с ним побеседовать?

Сержант Уэйтс оказался добродушным афроамериканцем. Он сидел на стене, мирно покуривал и смотрел на стальную воду Невы.

– Хорошая река, только холодная, наверное, – обратился он к журналисту вместо приветствия. – И город какой-то тоже холодный. И твари в нем всякие водятся…

– Я хочу с вами поговорить вот о чем. Лейтенант сказал: вы видели, что произошло со скульптурой… Ну, той, которая стояла возле собора. А теперь не стоит.

– С этим страшилищем-то? А как же, все видел своими глазами. Я ночью вот тут и находился, на посту. Заступил в два ноль-ноль. Мне хоть по должности это и не положено, да я сам… Пусть уж парни спят. А я все равно уснуть не могу, когда тут не ночь, а сплошное безобразие. Так вот, это случилось в два ноль пять. Как раз тогда на часы поглядел. Как чувствовал, что отчитываться придется… Так вот, раздался жуткий треск – а потом оттуда, где стояло это чучело, пролетела крылатая тварь…

– Кот крылатый?

– Ну, в каком-то смысле, конечно, и кот. Вроде как большой кошачий родственник. То ли львица, то ли ягуар или леопард. Я в этом не разбираюсь. Словом, большая кошка. И вроде бы – не живая, а металлическая. Луна светила, так тело этой твари блестело… Но летела она бодро, крыльями махала бодро. А в лапах она держала это самое чучело. Вылетела на середину реки, лапы разжала – и скульптура плюхнулась в воду. Хорошо так плюхнулась. Брызги до неба. А тварь ушла на бреющем в том направлении. – Сержант Уэйтс показал в сторону Дворцового моста.

– А вы что делали?

– А ничего! Мне что? У меня приказ – никого не пускать в крепость. А тварь не заходила, а выходила. Точнее – вылетела. На этот случай у меня никаких инструкций нет. Так что мне – больше всех надо? Она ж меня не трогала. Вот и я ее не стал. Да и то сказать, что мне с ней было делать? Я не священник. Да и священника она бы вряд ли испугалась. Потом, конечно, доложил о происшествии. Но я гляжу, начальство этот факт не очень-то и взволновал. Оно и понятно. И не такое видели. Странный город. То самоходки сами по себе ездят. То всякая хренотень по небу летает.

В отличие от лейтенанта, сержант Уэйтс был спокоен, как статуя Свободы. О произошедшем он говорил, не забывая скалить зубы в добродушной улыбке.

– И вас это… не удивляет?

– А что меня должно удивлять? Вы, сэр, в Гарлем ночью не заглядывали? Впрочем, если бы заглянули, то я бы с вами тут не разговаривал. Там по ночам такое творится. Трудно сказать, что хуже – взбесившиеся старинные самоходки или пятьдесят обдолбанных подростков на скутерах. А что касается этой крылатой твари… Знаете, сэр, мне бабушка рассказывала – мой прапрадедушка, когда мы еще на Юге жили, был большой знаток вуду. Колдун, значит. Он, говорят, мертвых оживлял – и те разгуливали по округе живее всех живых. Потом его пристрелили какие-то особо ретивые христиане… Но я вот о чем. Если мой прапрадедушка умел мертвых поднимать – то здешние колдуны, видать, покруче будут, чем наши. Этих крылатых тварей – вон сколько на домах. Вот какую-нибудь из них местные колдуны и заставили летать. Что ж тут удивительного? Просто неслабые в этом городе живут колдуны, вот и все.

– Что ж они, по-вашему, вудуисты?

– Зачем? Вуду – это у нашего народа. А у русских что-нибудь свое. Сэр, ну вы сами посудите, в таком-то городе – и чтобы колдунов не было? Да их тут наверняка как собак нерезаных! Вон и этот шевелился… Ну, который в том садике за рекой, прямо напротив, на коне, с бородой.

– А он что?

– Да так, ничего особенного. По двору шатался. Я видел в ночной бинокль. Но это ладно. Вон тот страшный – который с мечом и в каске. Я даже поинтересовался: кто такой? Мне объяснили, что это большой русский генерал, вроде нашего генерала Гранта[68]. Он пока тихий. Но чует мое сердце – уж если он начнет своим мечом махать, то будет не до смеха.

– Яша, а что такое вуду? – спросила Васька на обратном пути.

– Ну, это вроде религии такой у американских чернокожих. Всякое-разное колдовство. О зомби слыхала? Это от них пошло.

– Зомби? Дело известное. Этого добра у нас сколько угодно. Утром выйдешь на улицу – так они возле каждого ларька стоят. Только у нас, для того чтобы их оживить, колдовство было ни к чему. Пары бутылок «Балтики» хватало.

– А железные кошки у вас летали?

– Какие железные? Медные, наверное. Это те, которые на Васильевском возле сфинксов стоят. Нет, они не летали. Сидели смирно. Наоборот, считалось: если их погладить, это принесет счастье. Я тоже удивляюсь, чего это одна из них так взбеленилась. Стоял себе в крепости этот урод и стоял. Делов-то.

Джекоб размышлял. Это что же получается! Чернокожий сержант, не отягощенный образованием, бил в ту же точку, что и образованная Анни. Опять магия и колдовство. Джекоб, в отличие от многих своих коллег и друзей, никогда не увлекался паранормальщиной и прочей эзотерикой. Слишком уж сильно от всего этого разило шарлатанством пополам с шизофренией. Но с другой стороны… Ученому XVI века мобильный телефон тоже показался бы колдовством. «Что это за волны, которые летают по воздуху? – спросил бы он. – Науке о таких волнах ничего не известно». А в нашем случае, как говорится, факты на лице – как после хорошего удара кастетом.

Смущало другое. Даже если есть в городе какие-то враждебные американцам маги, то на кой черт они тратят силы на борьбу с городской скульптурой? Сфинксов разнесли, теперь человека-амфибию… Пусть это плохая скульптура – но неужели дел других нет? Или в этом кроется какой-то мистический смысл? Джекоб решил разобраться – что же это за произведения авангарда, с которыми так жестоко расправляются местные маги?

На Литейном он лицом к лицу столкнулся с Тони. Тот снова был несколько нетрезв. Журналист притормозил:

– Здорово!

– А, журналист. Ну, привет. Привет, подруга.

– Хорошо же ты, братила, служишь! – ехидно вставила Васька.

Тони, как ни странно, смутился и стал вроде как оправдываться – обращаясь к Джекобу, но поглядывая на Ваську:

– Тут такое дело… Я, понимаешь, в госпитале на лечении. А там у нас полный праздник – санитары грибочками обожрались, док еще вчера исчез с концами. Все, кому ни лень, подались гулять. А если правду сказать, закосил я. Мне диагноз нарисовали – типа нервное истощение. Потому что надоело мне все это. Я тут в такие переделки вляпался, что вообще хоть стой, хоть падай. Со мной вот что случилось.

Джекоб с интересом выслушал истории Тони – со всеми веселыми подробностями вроде собак-оборотней. Про последних он счел благоразумным начальству не рассказывать. Тони хотел полежать в госпитале, но не в дурдоме.

Разумеется, про сам провал экспедиции Джекоб знал. Но даже ему сообщили, что не вернулся никто. Это был нехороший знак. Начальство начало шифроваться ото всех. Значит, дела идут не плохо, а очень плохо.

Между тем Тони продолжал:

– После такого дела, сам понимаешь, стоило мне начать разговор, что мне нездоровится, как меня мигом спихнули в госпиталь отдохнуть.

– И что ты сам об этом думаешь? Не о госпитале, а том, что видел?

– А что тут думать? Я парень простой, но понимаю – тут нас сильно невзлюбило нечто, что мы и понять не можем. Я бы, может, хотел понять. Да только чувствую – понималка не отросла.

Джекоб в ответ рассказал Тони о том, что произошло сегодня ночью. Чувствовал он симпатию к этому парню. Так бывает – встречаешься с человеком и понимаешь, что жизнь ваши дорожки надолго завязала, нравится вам это или нет.

– И это еще не все. Две скульптуры у Невы тоже раскурочены непонятно кем и непонятно как.

Про колдовство Джекоб не упоминал, но Тони, похоже, сам сделал выводы:

– Ты знаешь, у нас в Техасе есть такой анекдот. Заходит в салун ковбой и заказывает стакан виски и наперсток виски. Потом садится к стойке и вынимает из кармана маленького ковбоя, ростом в два дюйма. И говорит: а теперь, Джо, расскажи, как ты послал к черту индейского шамана… А если серьезно, то у нас ходили легенды об индейском колдовстве. Но это были так, сказки. Индейцам оно не особо помогло. Ну, про такое-то, как тут, никто не слыхал. А вот что люди гибли в прерии непонятно почему возле проклятых мест – это я знаю. У нас есть одна долина, там не то что никто не селится, туда и ездить не любят. А этот город… Вот мне мужик рассказывал, как они тут воевали… А кстати, поехали к нему! Он умный, книжек много читал, может, что и расскажет.

– Про магию?

– Да, нет, про это лучше не надо. А то пойдет слушок, что американцы совсем с катушек съехали. Но про эти чертовы статуи он ведь должен знать. Только жратвы надо захватить…

– Куда он предлагает? – поинтересовалась Васька.

– Да заскочить к одному местному, поболтать.

– О, он тут уже и дружками обзавелся. Я тебе, Яша, вот что скажу – не упускай из виду этого парня. Мы вместе вроде как надолго повязаны.

– То есть?

– А я знаю? Кажется мне так.

Анатолий Степанович был дома. Что поразило Джекоба – человек сидел на кухне и читал какую-то толстую книгу. Вроде бы совсем не те были условия. А на тебе! Журналист вспомнил, что большинство знакомых американцев чтением книг, ну, кроме разве что бестселлеров, не занимались вообще. Странный город.

– Проф, это мой друг, журналист Джекоб. А это его помощница. Джекоб пытается разобраться с некоторыми странными вещами.

Анатолий Степанович усмехнулся:

– Скажу честно, вам надолго хватит. В этом городе всегда происходит что-нибудь странное. Что вас интересует конкретно?

Услышав про печальный конец сфинксов и скульптуры из Петропавловской крепости, Анатолий Степанович удовлетворенно ухмыльнулся и потер руки:

– Так им и надо. Я ни в какую мистику не верю и, как это все случилось, не понимаю. Но в любом случае – туда им и дорога.

– А что в них такого? Я и сам вижу, что в этот город они не влезают…

– А вы, простите, не из наших? Я имею в виду – из петербуржцев?

– Да… – опешил Джекоб. – Но меня увезли отсюда совсем маленьким. А как вы догадались?

– Ну, раз вы все поняли про эти, извиняюсь, шедевры. Вы знаете, я много видел ваших соотечественников. У большинства из них, вы уж извините, с художественном вкусом очень плохо.

– Да что тут извиняться! Я и сам знаю, что им неизвестно, что такое художественный вкус. Но я общался в колледже с эстетами. Они и в Америке есть. От них я кое-чего и набрался.

– Я думаю, все обстояло наоборот. Вы стали общаться не с кем-нибудь, а с ними потому, что здесь родились. Ну а если о скульптурах… Эти чудовищные изваяния – сфинксы напротив «Крестов» и «человек-амфибия» – тот самый памятник так и у нас зовут – имеют очень много общего. У них один автор – бывший житель нашего города, а теперь гражданин Соединенных Штатов Михаил Шемякин. Это был такой служитель муз, которого советская власть, скажем так, не слишком любила. Глядя на его творения, честно говоря, становится понятным, что не любила она его за дело. Как и многие, он еще при советской власти уехал в Штаты. А потом, когда советская власть рухнула, зачастил сюда учить нас, варваров, жизни. В те времена ведь как было? Считалось, что абсолютно все, что из-за океана, – хорошо. Вам бы стоило тогда прийти – вас на руках бы носили. Ну, вот этот служитель муз под шумок и пролез всюду, куда только можно. А заодно поставил свои творения. Считалось – это самое что ни на есть прогрессивное искусство. Тем более что сфинксы – еще и памятник жертвам незаконных политических репрессий. Уже получалось – политика. Тогда ведь Сталина не ругали только из кофеварки. Хотя, я вам как историк скажу, далеко не все эти жертвы были такими уж невинными. У многих жертв руки тоже были по локоть в крови. Так уж всегда бывает в революции. Сначала они убивают – а потом приходят их убивать. Но дело не в том. Кроме этих двух, Шемякин установил еще один памятник. Погодите минутку…

Анатолий Степанович ушел в комнату, слышно было, как он там роется в каких-то закромах. Наконец он появился и положил на стол фотографию:

– Вот, полюбуйтесь.

– Это что, закусочная под открытым небом? – спросил Тони, который в искусстве совсем не разбирался.

Где-то он был прав. Композиция представляла собой некую арку, возле которой стояли стол и кресло. На столе высился сосуд и лежала еще какая-то фигня.

– Нет, молодой человек, это памятник основателям Петербурга.

– М-да, – почесал Тони в затылке. – Что-то я таких наворотов не понимаю. Вот у вас на площади памятник, который скачет по змее… Это ж тот царь, который город основал? Вот это сильно! Сразу видно – крутой был мужик. Настоящий ковбой, как у нас в Техасе говорят. А это… Мне-то рассказывали, как города основывают. Если бы в Остине моим предкам, которые тот город основали, такой памятник поставили, наши ребята вспомнили бы про старый добрый обычай – суд Линча.

– Да, мы тоже были не в восторге. Только он-то стоял в закутке, куда почти никто не ходит. Ну вот, поставили памятник, а потом кресло исчезло. Милиция его нашла. Некоторое время кресло стояло в отделении милиции – это вроде вашего полицейского участка, – потому что никто не знал, как его обратно приделать. Затем все-таки приделали. Но ненадолго воцарился порядок. Снова исчезли – и кресло, и штоф. Снова нашли и вернули на место. А затем – все снова пропало[69]. Правда, в этой истории нет ничего загадочного, эти предметы ведь были из бронзы изготовлены. Вот местные алкоголики их и тащили, чтобы сдать на лом. У нас шутили, что место для памятника выбрали неудачно. Нехорошее это место. Там когда-то, еще в восемнадцатом веке, находился знаменитый разбойничий трактир. Чтобы его ликвидировать, пришлось посылать целую воинскую команду. Штурмом трактир пришлось брать. Но вот, оказывается, дело совсем не в месте. Получается – работы Шемякина не приживаются на наших берегах.

Ясности беседа не принесла. Журналист понял только, что уничтоженные скульптуры как-то связаны – по автору – с Америкой. Но мало ли что в Петербурге связано с Америкой! После возвращения в Смольный Джекоб отправился за советом к подкованной в мистике Анни. Девушку он застал в гамлетовском раздумье. Она снова мучилась жестоким похмельем и размышляла: похмеляться – или не стоит? Визит журналиста решил вопрос в положительном ключе. После проведения опохмелочных работ Анни приобрела способность слушать, а выслушав, выдала:

– Вот ведь как смешно получается. Сболтнешь что-нибудь, перебрав лишнего, – а глядишь, все оказывается верным. Если рассуждать с точки зрения магии… Выходит, эти скульптуры имели какой-то магический смысл. Мешали кому-то.

– Но тогда, по логике, этот Шемякин тоже не простой художник.

– Не обязательно. Он мог сам не понимать, что делает. А вот те, кто ему позволил поставить эти вещи в центре города… Мы ж с тобой профессионалы, нам лицемерить ни к чему. Мы отлично знаем, что руководители России в тот момент, когда рухнул коммунизм, были, по сути, нашими людьми. Нам надо было повалить Советы – мы их и валили, как могли.

– Что… И магией?

– Это вряд ли. Тут все было сложнее. Они же не были нашими платными агентами, вроде агентов влияния. Они искренне верили в то, что делали, им просто исподволь наши люди внушили нужные идеи и мысли. Но! При этом они были все-таки местными! И, возможно, знали то, чего мы не знаем. Или, по крайней мере, догадывались о каких-то внутренних местных закономерностях.

– Как-то все это сложно. Слушай, если мы начали погружаться в безумие, то надо идти до конца. Я тут повстречал одного парня… Давай-ка попробуем его найти.

Джекоб имел в виду адвентиста, который все беды американцев приписывал козням дьявола. Его нашли довольно легко – казармы части, в которой он служил, располагались неподалеку от Смольного.

– Странный он, – сказал командир роты, провожая визитеров. – Все время ходит с Библией и непрерывно что-то бормочет. Молитвы, наверное. И это бы ладно, но в последнее время от него и другие заразились. Теперь тут у нас не военная часть, а какое-то молитвенное собрание. Мы уж думали – может, его в госпиталь? Там уже есть люди, которые Кришну призывают. Вот пусть он и составит им компанию.

Парень и в самом деле производил удручающее впечатление. Бледный и изможденный, он сидел на койке и, шевеля губами, читал Библию. Долго расспрашивать его не пришлось. Он с полуслова понял, с чем к нему пришли, и очень обрадовался. Еще бы! Вот уж чего не переносят военные – так это разговоров о нечистой силе. Хотя бы потому, что если она реально существует, чего стоит тогда вся их техника и все их навыки? А вот в чем военные расписываться не любят, так это в собственном бессилии.

Поэтому парня никто и не хотел слушать. Но тут явились с расспросами понимающие люди, глаза его нехорошо загорелись, и он с жаром стал вещать:

– Никто не замечает! Против нас – дьявольские силы! Я знаю! Мой отец был проповедником! Мой дед был проповедником! Мой прадед был проповедником! Я чувствую демонов! Это страшный город. Черный город! Дьявольский город!

– Но ведь в Петербурге множество церквей… – осторожно вставил Джекоб.

– Это не церкви! Вы не понимаете! Это языческие капища! Потому-то дьявол тут и силен. В этом городе он очень силен!

Больше ничего путного от парня не добились. У него и в самом деле было не в порядке с головой. Он стал окончательно сбиваться на проповедь – его покинули, когда солдат стал призывать сровнять город с землей.

– Что это он про язычество? Русские ведь вроде христиане? – поинтересовался журналист у Анни.

Она лишь рукой махнула:

– Не бери в голову. С точки зрения адвентистов, православные, как, впрочем, и католики, – идолопоклонники, поскольку поклоняются иконам. Адвентисты икон не признают, считают это язычеством. А значит, все православные и католики – язычники.

– Я никогда ничего такого не слыхал, – удивился Джекоб.

– Еще бы! У нас ведь политкорректность. Такое публично скажешь – устанешь потом судиться с теми же католиками и православными. Среди них есть знатные сутяги. Да что там адвентисты! Я в Штатах встречала христианские секты, для которых все, кто не с ними, – вообще не люди. Они, конечно, публично этого не скажут, но между своими…

Джекоб вспомнил Тони, который был непроходимым расистом, и впервые задумался: а что там есть еще под этим глянцем политкорректности и всеобщего примирения? Вот, мир его праху, гауптман Шанц. Он из страны, где хорошо отзываться о нацизме – социальное самоубийство. Попробуйте такое ляпнуть – и на работу возьмут разве что уборщиком туалета на вокзале. А ведь Шанц так гордился своим дедушкой, который когда-то завоевал пол-Европы. Джекоб вспомнил, с какой ненавистью мчались старые машины на германские части. А ведь немцы испытывали точно такую же, если все же сумели забраться столь далеко в Россию. И если все это когда-нибудь рванет… Мало никому не покажется.

Голос Анни отвлек Джекоба от размышлений:

– Но с точки зрения магии этот парень в чем-то прав. В смысле концентрации зла. Ты знаешь, как строился этот город?

– Знаю, что его основали в тысяча семьсот третьем году. А как строили… Что-то так, мельком. От матери и ее друзей слышал, что он построен «на костях».

– Вот именно. Я тоже не очень хорошо знаю русскую историю, но вроде бы Петр Великий…

– Как говорит один мой друг, настоящий ковбой.

– Твой друг прав. Петр не останавливался ни перед чем. Для строительства города он силой согнал сюда огромное количество людей. Раньше тут было пустое болото. Так вот, очень многие в этом болоте остались навсегда.

– И что? – не понял Джекоб.

– Понимаешь, маг берет необходимую ему энергию оттуда, где ближе. Считается, что огромное количество энергии выделяется при смерти. Особенно при смерти насильственной. И она, эта энергия, остается. Именно потому в древности черные маги использовали разные предметы, связанные с насильственной смертью. Скажем, веревку, на которой вешали преступника. Или гвозди из его гроба. Совершали всяческие ритуалы на кладбищах. Так вот, здесь в болоте строители города умирали с проклятиями на устах. Потому-то здесь черной энергетики больше, чем в других местах. И теоретически маги вполне могут ею пользоваться. Как видишь, все очень логично объясняется.

– Раз уж зашел разговор о таких материях, мне вот что непонятно: в городе полно церквей, но люди туда не ходят. Ну, разве что Лавра. И еще есть несколько…

– Я интересовалась этим вопросом, когда мы сюда собирались. Видишь ли, здешняя церковь слишком быстро попыталась снова стать государственной. И стала чересчур много командовать. Ну, люди-то в церковь ходили, пока власть была… А потом перестали, когда все рухнуло. Вот ты, прости за неприличный вопрос[70], в какой вере воспитан?

– Ты будешь смеяться, но моя мама ходила не в синагогу, а в православный храм. Правда, она одновременно бегала и по каким-то трансцендентным медитаторам или что-то вроде того. В общем – кто ее знает, во что она верила… А я, до того как впервые попал под минометный обстрел, вообще ни во что не верил. Да и теперь как-то не очень.

– Вот видишь! Так и тут было.

– Ну что ж, остается найти этих самых магов, – подвел итог журналист.

Он давно уже испытывал ощущение, что провел в Петербурге невесть сколько времени. Никакого желания вернуться не возникало. Только в Питере журналист осознал, что, всю жизнь стремясь быть американцем, так и не стал им. Да и стремился-то больше потому, что уж очень грустно смотрелись мамочка и ее дружки, которые, подобно некоему веществу, отплыли от одного берега, но упорно не хотели причалить к другому. Журналист и по войнам-то болтался, потому что вдали от статуи Свободы чувствовал себя как-то уютнее. Джекоб решил, что в любом случае попытается остаться работать здесь, где, конечно, страшновато, зато интересно.

Сны о чем-то большем

Странный был сон. Нечто похожее с Джекобом случалось в колледже, когда он с приятелями-снобами баловался хашем. То есть все очень четко, и ярко, и последовательно, без нагромождения нелепостей, характерных для обычного сна. И одновременно – сон напоминал компьютерную игру «на уровне глаз». Эдакая экскурсия в неведомый мир. Только вот «графика» в этой игре была такая, какая и присниться не может геймерам.

Впрочем, почему этот мир был неведомым? В чем-то он был очень даже знакомым.

Джекоб находился на Невском проспекте, возле Дворцовой площади. Только она была какая-то не такая – покрытая булыжной мостовой. Но самое интересное произошло с Зимним дворцом. Он был почему-то красного цвета – и в нем светилось некоторое количество окон. Возле колонны тусклый электрический фонарь, отчаянно раскачиваясь на ветру, с трудом разгонял мокрую темноту. Было сыро и холодно. Там, где Невский проспект вливается в площадь, горел костер, вокруг которого топтались разнообразно одетые люди с винтовками. На большинстве были длиннополые шинели и высокие папахи. Впрочем, попадались и штатские – в коротких то ли пальто, то ли в чем-то подобном и головных уборах необычного фасона – нечто вроде фуражек с узкой тульей. На рукавах у штатских виднелись красные повязки.

Эти люди напоминали пассажиров, ожидающих опаздывающий поезд. В том смысле, что они напряженно ждали. Только если на станции понятно, откуда этот самый поезд придет, то тут все беспокойно озирались в поисках того, кого-нибудь, кто может им указать, куда идти и что делать.

Джекоб стоял у огня, затягиваясь крепчайшим и жутко противным на вкус табаком. Его вкус он различал отчетливо – и мог поклясться, что в реальной жизни такого никогда не курил. Прикид на Джекобе был, можно сказать, стильный, словно у какого-нибудь байкера – кожаная тужурка, такие же штаны и высокие хромовые сапоги. Даже фуражка, прикрывавшая башку от сыплющейся с небес мороси, и та была кожаной.

– Эй, самокатчик[71], поделись-ка табачком! – раздался громкий хриплый голос.

Сквозь толпу протиснулся здоровенный парень. На фоне топтавшихся вокруг огня меланхоличных мокрых фигур он смотрелся орлом – как и положено моряку. Бескозырка лихо заломлена на ухо, клеши почище, чем у хиппарей шестидесятых. Обветренная рожа круглая и наглая. Вооружен матросик был до зубов. Кроме драгунского карабина на плече, он имел еще изрядный арсенал на поясе: маузер, две ручные гранаты и страшноватого вида кавказский кинжал. Это если не считать двух пулеметных лент, крест-накрест перекинутых через плечо. Погон на бушлате у матроса не было, зато на груди красовался здоровенный черный бант.

– Поверь, браток, – доверительно обратился он к Джекобу, – буржуйскими папиросами полны карманы, да только дерьмо это не могу курить. Слабоваты они для моряка.

Джекоб достал кисет и спросил:

– Бумага у тебя есть?

Морячок полез в карман и вытащил какой-то листок с печатным текстом. Прежде чем начать сворачивать самокрутку, он его просмотрел:

– Эх, якорь им в задницу! Пролетарии всех стран! Мать их всех! Все поднимайтесь. И что? Мы-то давно поднялись и стоим, ждем у моря погоды. Надоели, мать их туда и обратно! Писать бумажки все могут. А дело стоит.

От морского волка разило спиртным. Причем запах был какой-то непривычный. Не водкой пахло – это точно. Джекоб выразительно повел носом. Еще бы! Не так-то просто в этом городе было достать выпить. Морячок его понял и тут же извлек откуда-то из бушлата большую четырехугольную бутылку с темной жидкостью. На этикетке был изображен корабль с надутыми от ветра парусами.

– На, браток, глотни. Ром это. Я такой пил, когда мы, еще до войны, в Англию ходили. Забористая штука. Настоящий морской напиток. Англичане моряки что надо, да и в выпивке они толк знают.

Головы стоявших рядом, понятное дело, повернулись в сторону моряка, но тот не обратил на это внимания. Судя по всему, общаться с «крупой», сиволапой пехтурой морской волк полагал ниже своего достоинства. Не говоря уже о каких-то там штатских. А самокатчик – это пусть и не моряк, но все-таки… Видимо, матросу самому хотелось выпить. Но одному хлебать – это как-то не по-русски.

Джекоб глотнул обжигающей сладковатой жидкости. Окружающий мир сразу стал лучше. Да и общество моряка, его прущая через край энергия повышала настроение.

– Откуда такое? – спросил он, возвращая бутылку матросу.

Тот сделал добрый глоток и снова передал сосуд Джекобу. Впрочем, здесь он был кем-то совсем другим. Уж точно не американским журналистом.

– А… Ресторацию одну малость потормошили, – ответил моряк. – Вот ведь гады буржуйские! Для нас, значит, «сухой закон», а сами пили как лошади в своих кабаках! А вы что глядите? – снизошел он до того, чтобы заметить окружающих. – Дай им тоже. Но вообще-то, братва, что, мало тут ресторанов в округе? Идите и берите! Пора им немного поделиться с трудовым народом. Слушай, самокатчик, а что тут у вас слышно-то? – обратился он снова к Джекобу.

– А кто его знает. Стоим. Наши вроде должны подойти, да что-то не подходят, – услышал Джекоб свой голос.

– Да и нам, на Выборгской, в штабе Красной гвардии, тоже сказали выдвинуться к площади. И все тут. Что дальше делать, не знаем, – подал голос один из штатских.

– Во дела! Все как всегда. Командиров полно, а командовать некому. Как на митингах орать, так пожалуйста. Как приказ дать – так все куда-то разбежались. А эти, в Смольном, они что, только заседать и могут?

Внезапно в свете фонаря появились три фигуры, идущие через площадь от Зимнего дворца. Двое были в солдатских шинелях, третий в кожанке. На ремне у «кожаного» тоже висел маузер, человек двигался весьма энергично, но, судя по тому, что он придерживал правой рукой бьющую по ноге деревянную кобуру, можно было заключить, что он еще не привык носить этот надежный, но тяжелый пистолет. Штатский, в общем.

– Тот, в кожанке, из этих… Из большевиков. Он во дворец ходил на переговоры, – пояснил кто-то из солдат.

Моряк пригляделся:

– Э, нет, я этого знаю. Это наш, анархист. Он-то как раз наш экипаж агитировал, после его приезда в Кронштадт мы и приняли решение присоединяться к тем, кто на Питер двинул.

Троица приблизилась к костру.

– Ну что? – послышалось несколько голосов.

– Да вот ведь какая незадача, товарищи. Мы юнкеров почти уже уговорили, – ответил анархист, оказавшийся вблизи молодым парнем, явно из образованных. – Юнкера, понимаете, уже почти согласились убраться. У них тоже нет особенного желания защищать Временное правительство. Да и понимают они, что отбиться не смогут. И все вроде шло хорошо, да тут вдруг какой-то офицер выскочил, испортил все. Сказал, что, если мы не уберемся, они нас пристрелят. Мы и убрались.

* * *

Между тем у костра стало людно. Из темноты подходили все новые и новые вооруженные люди, желающие послушать новости и обсудить их.

– Так что? Двинем на них? А, братва? – подначивал всех матрос. Ему было наплевать на торчавшие из баррикад у Зимнего пулеметы. Да и на все ему было наплевать.

– Пожалуй, другого выхода нет, – согласился анархист.

Однако солдаты явно не горели желанием идти на штурм. В ответ на призывы анархиста и присоединившегося к нему матроса они переходили с места на место, высказывались в том смысле, что, может, еще раз кого-нибудь послать переговорить… Красногвардейцы были активнее, но тоже как-то больше на словах. В общем, лезть под пулеметы никто не хотел.

– Слышь, браток, а что в Смольном-то думают? – спросил матрос анархиста.

– Что думают? Военно-революционный комитет принял решение штурмовать Зимний. А ты вон им прикажи! Они в окопах настрелялись. А там, у дворца, пулеметы. Я своими глазами две штуки точно видел.

Раздался шум моторов, и со стороны Невского показались три грузовика «рено». Их кузова были набиты вооруженными штатскими с красными повязками на рукавах.

Увидев их, анархист оживился:

– Во! Красная гвардия с Невской заставы. Это боевые ребята. Попробуем начать с ними.

Штатские и в самом деле оказались воинственно настроенными. Решение о штурме им было известно, и они рвались в бой. Осталось только навести среди них хоть какой-нибудь порядок. Потому что с дисциплиной у красногвардейцев были нелады. За наведение порядка взялся матрос, который оказался не таким уж и раздолбаем.

Через некоторое время народ, скопившийся вокруг дворца, зашевелился. Первыми двинулись через площадь красногвардейцы, за ними потянулись остальные. Успели беспрепятственно протопать половину пути, когда от дворца ударил пулемет. Джекоб ткнулся мордой в камни, рядом бухнулся матрос. Залегший в двух шагах солдатик стал палить по дворцу, как в белый свет – не поднимая головы, судорожно передергивая затвор винтовки. Над головами весело посвистывали пули.

– Фонарь грохните! – послышался хриплый голос.

То ли его услышали, то ли кто-то своим умом дошел – но бухнуло несколько выстрелов, и свет погас. Штурмующие стали пятиться. Хотя, судя по всему, из пулемета били всего лишь для острастки, поверх голов.

Вернулись на исходные позиции.

– Что за чертовщина! – бормотал матрос, отряхивая бушлат. – Так мы до зимы тут будем торчать.

– А там ведь, говорят, в подвалах вина полно… – подал голос невесть откуда взявшийся скользкий тип, при виде которого возникало желание поберечь карманы. – И вот что я скажу, ребята. Что вы, как дурни, ломитесь через майдан? Вон там улица узкая.

В самом деле, почему-то никому в голову не пришла эта простая мысль. Зачем переть через площадь, если с той стороны дворцового комплекса находится узенькая Миллионная? Отряд под командованием анархиста и примкнувшего к нему матроса двинулся в обход.

…Прошли по набережной Мойки, пересекли Миллионную. И тут обнаружилось, что в зданиях дворца, кроме главных подъездов, имеется еще множество дверей. В одну из них и вломились, благо ее никто не охранял, и оказались в каких-то непонятных помещениях, состоявших из узких длинных коридоров и множества комнат и комнаток[72].

Эта часть дворца была погружена во мрак. Проникшие во дворец люди переходили из помещения в помещение. Их, этих самых помещений, было множество, а потому вскорости все потеряли представление, где они находятся и куда им теперь идти. Народ постепенно разбрелся по огромному зданию, вокруг анархиста осталось лишь человек двадцать. И вдруг откуда-то грохнул орудийный выстрел. И еще несколько – значительно ближе. Потом начали стрелять из винтовок со стороны площади.

– Спасайся кто может! – завопили из темноты. – Это казаки из Гатчины подошли!

Откуда этот тип узнал, кто и откуда подходит, если и соседа было плохо видно, никто выяснить не удосужился. Паника охватила людей, затерявшихся в недрах огромного здания. Красногвардейцы ринулись к выходу. Вернее, туда, где, как они думали, был выход. Или ничего не думали – но все равно побежали. Джекоб, матрос и анархист оказались увлечены общим течением, некоторое время метались по коридорам и комнатам, пока наконец не выскочили в какую-то дверь и не оказались снова на Миллионной.

Вокруг все снова было тихо.

– Да что там происходит! – воскликнул матрос и выдал малый петровский загиб. – Что делать-то будем?

Тут со стороны Мойки показалась группа матросов. Они были так же увешаны с головы до ног оружием, но двигались не беспорядочной толпой, а более-менее организованно.

– Эй, братки, что там? – спросил их матрос-анархист.

– А ничего такого! Это «Аврора», ну крейсер, что за мостом стоит, с какой-то дури бабахнул. И с крепости вдарили несколько раз, чтобы там, во дворце, не рыпались.

– А на площади что палить начали?

– Да, наверное, так, с испугу.

– Так что, нет никаких казаков?

– Какие на хрен казаки? Тут один из Смольного примчался на моторе[73], говорит: давайте быстрей, берите этот чертов дворец, мы, дескать, все уже устали ждать.

– Легко им там приказывать… Они решения принимают, а мы отдувайся… – проворчал матрос-анархист. – Ладно, черт с ними. Пошли, что ли, братва?

Всем стало стыдно за свой беспричинный испуг – а потому красногвардейцы, при поддержке подошедших матросов, поспешно ринулись в дверь, откуда недавно так стремительно вываливались. На этот раз двигались более умно. Нашли лестницу наверх – и вскоре оказались в парадных залах на втором этаже. Шли вдоль окон, выходивших на Неву. Чтобы снова не заблудиться. Первых юнкеров они встретили, продвинувшись уже достаточно далеко. Их было трое. Увидев революционную братву, они не стали проявлять героизм, а мигом побросали винтовки. Тем временем во дворце стало шумно. Дверей было множество, и почти ни одна из них не охранялась. Да и те, что охранялись… Никто из юнкеров не хотел умирать. Так что штурмующие вскоре заполнили дворец. Где-то бахнул выстрел. За окнами грохнула граната… Но серьезного сопротивления штурмующие нигде не встретили. Вообще никакого. Сопляки в юнкерской форме бросали винтовки и старательно тянули руки вверх. Их даже особо не били.

– Кажись, все сделали, – подвел итог матрос. – И дел-то было! Стоило столько времени топтаться.

– Это верно. Теперь бы всех их еще как-нибудь обратно выпихнуть, – вздохнул «образованный» анархист.

…Через два часа все было кончено. Организованного сопротивления никто так и не оказал. Хотя где-то и постреливали. Гораздо труднее было выталкивать обратно тех, кто успел проникнуть во дворец. Анархист бегал по залам и что-то кричал о «народном достоянии». Самое смешное, что его даже слушались. Матрос, проникнувшись похожим настроением, подталкивал солдат и прочую публику к выходу:

– Ребята, нечего тут… Богатых домов полно. Но про дворец – пусть в Смольном решают, что и как. Мы ж не вяземцы[74] какие.

На выходах стояли суровые латыши и не менее суровые солдаты бронедивизиона, затянутые в черную кожу. Они деловито изымали то, что по ходу дела прихватили революционные массы. Возле выхода на Дворцовую уже выросла высокая куча всякой всячины – шкатулок, портьер, часов и прочей мелочи.

А на площади уже шло представление. Толпа, состоящая по большей части из солдат и матросов, образовала узкий проход, по которому под конвоем выталкивали каких-то перепуганных интеллигентов. Наверное, это и было то самое Временное правительство. Матрос, таща «самокатчика» за собой, протиснулся в первые ряды – как раз когда мимо семенил какой-то нервный господин в пенсне.

– У-у! – Матрос скорчил жуткую рожу.

Господинчик отшатнулся.

– Мы… Мы требуем гарантии безопасности от этой толпы! – запищал он.

– Все нормально, ничего они плохого не хотят, – не без юмора ответил невесть откуда возникший анархист. Теперь он достал из кобуры свой маузер и имел очень боевой и самоуверенный вид. – Вы, наверное, господа, просто никогда близко не видели народа. А ведь туда же – править вздумали…

Собравшиеся, хоть и в самом деле корчили разные рожи, были настроены добродушно, им хотелось скорее повеселиться, чем причинить кому-то вред.

Потом стало интереснее.

– Гляди! Бабы! – вскрикнул матрос.

И в самом деле, из дворца потянулись тетки и девицы, одетые в военную форму – и даже с погонами. Одни из них были явно напуганы происходящим, а другие строили глазки направо и налево.

– Ребята, а это чё такое? – спросил кто-то в толпе.

И тут же услышал пояснение:

– А это вроде как женский ударный батальон Бочкаревой, они тоже Зимний охраняли.

– Флот всегда впереди! – рявкнул матрос и, метнувшись вперед, выдернул из-под носа конвойных двух весьма симпатичных девиц.

– Эй, ты тут насилие не разводи! – попытался встрять солдат бронедивизона, из конвоиров.

– Какое насилие? Правда, девчонки?

Те и в самом деле, разглядев удалого морского волка, улыбались отнюдь не испуганно, а совсем даже наоборот.

– Ну что, девчонки, как вы относитесь к тому, что анархия – мать порядка? – спросил матрос.

– А у вас все такие? – ухмыльнулась одна.

– А вы думали! Эй, самокатчик, айда, погуляем за счет буржуев. В том ресторане, где я утром был, много еще чего осталось. Революция до утра подождет…

– Эй, шеф, посыпайтесь. – Над Джекобом склонился Риккардо. – Тут интересные дела. Вроде как в первый раз в качестве врагов с людьми столкнулись, а не черт-те с чем.

Направляясь к месту происшествия, Джекоб испытывал не то чтобы радость, но некоторое облегчение. Люди – это все-таки понятно, пусть даже они и в самом деле используют какую-то чертовщину. Появление людей дает шанс добраться до какого-то их центра. Магической башни или что там у них.

Но дело оказалось не таким простым.

Случилось происшествие возле все той же Сенной площади. В семь утра патруль услышал крики, доносившиеся от одного из домов на берегу канала. Кричали по-английски – и в крике слышалась смертная мука. Солдаты ринулись во двор. Под низкой аркой в луже крови лежали три человека в американской военной форме. Их головы были разрублены мощными ударами. Один из солдат был жив.

– Этот парень стоял в арке, – хрипел умирающий. – Он на плохом английском предложил нам что-то купить, нечто очень ценное. Мы зашли. Он протянул нам сверток. Джек стал его разворачивать – и тут этот парень выхватил топор и с жуткой скоростью повалил нас всех. Я стоял в стороне и попытался уклониться… А парень ушел вон в ту арку…

– Вот что он говорил, слово в слово, – пояснил Джекобу сержант, командующий патрулем. – Еще он успел сказать, что парень по виду – типичный ботаник. Длинный, тощий, плохо одетый, в поношенном пальто неопределенного цвета. Но дело-то вот в чем. Парень и в самом деле ушел туда, куда показал солдат. В грязи следы остались. Но там… Впрочем, пойдемте, сами увидите.

Трупы уже убрали, но лужа крови осталась. Двор был абсолютно пуст, в нем никто не жил. А вот за аркой… Но за аркой был маленький прямоугольный двор, который запирала глухая стена высотой метра в четыре. Имелось несколько окон, но все они были забраны решетками. Уйти отсюда было просто некуда.

Джекоб недоуменно покрутил головой. Еще одна загадка, впрочем, их накопилось столько, что одной больше, одной меньше… Дело было в другом. В памяти шевелилось что-то мучительно знакомое. Что-то такое он где-то встречал… Подсказка пришла от Васьки.

– Интересно, это был тот самый перец, который старушку барыгу грохнул? – жизнерадостно спросила она.

Вашу мать! А ведь все идеально подходит. Плохо одетый «ботаник» с топором. Живущий где-то возле Сенной площади. Знакомое дело. Благо «Преступление и наказание» в Америке те, кто полагал себя интеллектуальной элитой, знали чуть ли не наизусть, а незнакомого с данной книгой за человека не держали.

– А ты… читала Достоевского? – спросил Ваську журналист.

– Ничего я не читала. На хрена мне сдался этот Достоевский. Я анекдот слыхала. Идет, значит, этот тип по Сенной, пьяный в стельку и с окровавленным топором. Его мент спрашивает: «Что, Раскольников, опять бабушку порешил?» – «Ага», – тот отвечает. «И много взял?» – «Пять рублей». – «И не стыдно тебе – за пятерку бабушку жизни лишать?» – «А что? Между прочим, шесть бабушек – это бутылка портвейна!»

– Погоди. Но ведь это все писатель выдумал… – только и мог сказать на это Джекоб.

– Так я разве что говорю? Я тебе просто анекдот рассказала. Но анекдот этот я раз сто слыхала. Любят его в нашем городе.

* * *

В своем «номере» кроме Риккардо Джекоб застал еще и Тони.

– Все косишь? – поприветствовал его журналист.

– Ага. Кошу. Слушай, у меня к тебе вот какое дело. Ты не можешь меня пристроить к себе, а? Ну, там, шофером, что ли? Или еще кем. Ты не беспокойся – в госпитале таких, как я, рады спихнуть. Которым и в строй вроде как не положено, и там оставлять сильно напряжно.

Как оказалось, лежащие в госпитале солдаты сделали сенсационное открытие: медицинский спирт можно пить! После этого спирт стал испаряться с чудовищной скоростью. Его пытались прятать. Но если учесть, что контингент в корпусе был тот еще, прятать от них спирт было пустым делом. Все равно находили. К тому же ведь именно самые «те еще» и оказались в первую очередь на госпитальных койках, едва выяснилось, что быть солдатом миротворческого корпуса в этом городе чревато серьезными неприятностями… В общем, никакие запреты не помогали – спирт продолжал исчезать. Но это оказалось только началом.

За первым открытием последовали и другие. К примеру, что спирт содержится и во многих лекарствах. А потом какие-то парни из Гарлема дотумкали и до вовсе гениальной штуки: если спирт развести наполовину водой и шандарахнуть эту смесь шприцом по вене, то с пяти кубиков ходишь целый день пьяный в дымину.

– Ну вы, ребята, даете! – прокомментировала Васька. – У нас даже последние алкаши до этого не доходят. Хотя способ, конечно, давно всем известен. Это называется – в деле синячества догнали и перегнали Россию!

Госпиталь просто не был рассчитан на такое количество раненых. Он давно уже напоминал оборудованные на скорую руку лазареты времен Первой мировой войны. Лекарств пока еще хватало, но вот с медицинским персоналом было плохо. Пытались набирать из местных, и в медсестры поначалу ломанулись многочисленные девицы. Но они ни черта не умели, зато разводили совершенно непотребный разврат.

В общем, госпитальное начальство было радо избавиться от всех, от кого только могло. Дело утряслось довольно быстро. Тони приписали шофером к Джекобу. Так что выходило, что вокруг журналиста сформировалась уже чуть ли не целая бригада.

…К русским традициям приобщались не только косари в госпитале. Новое назначение Джекоб с Тони и Риккардо, а также примкнувшая к ним Васька отметили пьянкой. В России, видимо, иначе жить невозможно.

– Слушай, журналист, а тебе не кажется, что в городе происходит откровенная чертовщина? – спросил Тони после того, как они приняли по очередной порции виски.

– Вообще-то, скажу тебе по секрету, очень даже кажется. Да и одна моя знакомая девица в пресс-центре утверждает, что тут все дело в черной магии. А она в этом вроде бы разбирается.

– Вот и мне тоже кажется. И вдобавок сны какие-то снятся странные. А я по жизни снов-то почти никогда и не видел. Ну, разве еще в школе бабы снились. Да и то прошло, когда стал по шлюхам бегать. А теперь вот такое кино по ночам крутится. Ну, знаешь, вроде компьютерной игры «на уровне глаз»…

Сон приснился Тони и в самом деле необычный. Во тьме с неба садил беспросветный проливной дождь. В лесу водой пропиталось все – под ногами хлюпала трава, и лило с деревьев. Утешала лишь надежда, что, может быть, в эту погоду немцы будут менее внимательны. Но не тут-то было! По сведениям, доставленным вечером в партизанский отряд, по ветке должен был пройти какой-то шибко важный эшелон.

Вообще-то ветка была глухая, по ней фрицы ничего такого особенного не гоняли. Но, возможно, состав из непривычного вида трехосных платформ с «тиграми» двинули по этой именно по причине ее захолустности. Тут было меньше шансов нарваться на партизан, от которых просто продыху не было на главных магистралях.

Но суть-то не в этом. Как оказалось, командиры недооценили трудность задачи. И все пошло через то самое место. Сперва очень долго возились с охраной моста, которая упорно сопротивлялась. Так все и дальше пошло. Взрыв не получился – что-то в этих адских машинках, заложенных под фермами моста, не заладилось. Самоделки – что с них взять… Эшелон застрял на мосту. Пути впереди грохнули – и казалось, что-то еще можно успеть сделать.

Но сзади, черт его поймет откуда, подоспел немецкий бронепоезд. Впрочем, понятно откуда – такой груз, да без охраны! В общем, в самый ненужный момент нарисовалась эта бронированная скотина, у которой из грузных железных башен торчали орудия и, что самое гнусное, на переднем вагоне оказались зенитные счетверенные двадцатимиллиметровки. И как начали садить… Плотный огонь мигом отогнал отряд от полотна.

Бойцы залегли кто где, а Тони видел себя схоронившимся за каким-то бугром. Рядом с ним спасался от огня Славка – худой парень в замызганном ватнике. Метрах в двадцати впереди лежал труп командира, еще двое убитых, а также взрывная машинка.

Уткнувшись носом в грязь, Тони прикидывал, как добраться до спасительной опушки. А вот Славка, как выяснилось, думал совсем о других вещах. Это правда, что он был хлипким и совершенно не приспособленным к войне, а уж тем более – к лесной войне. Ну не давалась ему военное дело! Но зато Славка отлично разбирался во всякой электрической технике. Собственно, поэтому его и взяли на операцию.

Так вот, Славка двинулся вперед.

– Куда? – прохрипел Тони.

– Машинка… Может, дело в ней. Тогда попробую исправить.

Он пополз через простреливаемое пространство. Через то самое, которое пахали четыре зенитные двадцатимиллиметровки. Огонь которых сметает все. Но, как выяснилось, все-таки не все. Славка сумел доползти до ямы, в которой находилась машинка.

А потом… Потом грохнуло. Мост грузно осел, и с него повалился эшелон. Огонь был вполнеба. В реку, которая уже пылала от рухнувших туда цистерн с горючим, падали платформы с танками.

А вот Слава так там и остался. Никто не знал, что с ним произошло, – бронепоезд все еще торчал возле моста. Пришлось быстро убираться, пока эти поганые пушки не оставили от отряда одно воспоминание.

– Ого! Ну, просто кино про войну! – восхитилась Васька.

– Подожди. Ты что, понимаешь по-английски? – удивился Джекоб.

– Что я, совсем дура что ли? Послушала вас, послушала, вот и стала кое-что соображать… Делов-то. Говорить пока что не выходит, а вот понимать получается.

Журналист не стал размышлять над лингвистическими талантами своей подружки. Он-то толком не смог выучить ни одного иностранного языка, хоть и упорно пытался овладеть немецким. Тем более что стало не до отвлеченных размышлений. Тони выдал вдобавок ко всему рассказанному еще нечто более интересное:

– Но это все фигня. Я ведь тебе еще самого главного не сказал. В госпитале делать нечего, так вот я долго ломал башку – откуда мне это может сниться? Какой-то лес, какие-то русские. Представляешь, там, во сне, я отлично понимал русский. И вообще, все так явственно… Так вот, думал я, думал, а потом сообразил. Я в каком-то фильме похожее видел. Получается, что у меня эта, ну, как ее… Типа, когда ты помнишь то, что видели твои предки.

– Генетическая память, что ли? Это из области научной фантастики.

– А тут не фантастика вокруг? Только совсем ненаучная. Почему бы и нет?

– Вообще-то ты прав. В этом городе все может случиться. Но погоди… Если ты говоришь о генетической памяти, то, получается, кто-то из твоих бывал в России? И не просто бывал, но и воевал в партизанском отряде?

– В том-то и дело! Только я об этом как-то напрочь забыл. А тут вдруг, как стал голову ломать над этими снами, так и всплыло… В детстве слыхал от матери. Дед ее, говорят, был жутким типом, угрюмым, злым на весь мир. Сидел на своей ферме, ни с кем не общался, всех на фиг посылал, только и делал, что садил виски до одурения. А вот что про него соседи говорили: во время Второй мировой он был бортстрелком на «летающей крепости», летал бомбить немцев. Немцы его сбили, попал он в плен. Ну, там, лагерь, все дела. А он был беспокойным мужиком. В лагере ему не понравилось, и он сбежал. Газет им, понятное дело, в лагере не давали. Точнее, давали, пока немцы побеждали. А потом, как все наоборот пошло, снабжать их газетами прекратили. Так вот, прадед, когда сбежал – он тупо рванул на восток. Что на войне происходит, он не знал, географии Европы тоже. Знал только одно – где-то там, на востоке, воюют русские. Как он пробрался – черт его поймет, но, видать, до каких-то русских добрался. До диверсантов каких-то, которые в немецком тылу воевали.

– До партизан, дурила, – встряла Васька.

– Может, и так. Мать говорила, у него и орден был русский. Такая темно-красная звезда. Он вроде бы из всех своих наград, а у него их было много, больше всего гордился именно ею. Вот такие дела. И еще я вот о чем подумал. О том, что в том сне было. И о парне, который полез чинить машинку. Вот ты прикинь, кто из наших, из сегодняшних, полез бы на верную смерть? Хотя когда-то наши предки могли… А вот теперь – нет.

Джекоб усмехнулся. Да уж. До сих пор среди циников-журналистов гуляла байка о старой-престарой истории, случившейся где-то в Латинской Америке еще в прошлом веке. Тогда американские войска тоже где-то устанавливали демократию[75]. Все шло хорошо, но в глухих джунглях рота американских солдат наткнулась на аэродром, который строили кубинцы. У этих парней было несколько автоматов и зенитная пушка времен Второй мировой. Кубинцы по своей природной безбашенности сдаваться проклятым гринго не пожелали и открыли по приближавшимся американцам огонь из того, что имели. Доблестные американские солдаты, столкнувшись со столь массированным сопротивлением, быстро прекратили атаку, перешли к обороне и стали вызывать на подмогу авиацию. С той что-то не срослось. То ли погода подкачала, то ли она была более нужна в другом месте. В общем, боевые действия перешли в позиционную фазу. Великое противостояние длилось с неделю. Потом военные действия в других местах закончились – подоспело начальство, и американцев без лишнего шума отправили на родину. Как говорили, армейское руководство сочло действия солдат совершенно правильными. Подставлять башку под пули американскому солдату не положено.

Да, а в этой стране какие-то иные правила игры. Но… Во сне Джекоба революционные массы тоже совсем не лезли на пулеметы. Журналист, услышав рассказ солдата, как-то сразу уверился, что с ним произошло то же, что с Тони, – взыграла таинственная «память предков». Он ничего не знал о том, чем занимались его предки в России. Но говорят, в русской революции участвовало много евреев. Да и в армию при царе их призывали так же, как и всех остальных. Почему бы какой-то его родственник не мог принимать участие в штурме Зимнего?

Но на Дворцовой повстанцы – как и их противники – вели себя как люди, которые без особой нужды не хотят рисковать жизнью. Вывод напрашивался не очень веселый – поведение русских логическому анализу не поддается. Сегодня они так, а завтра – по-другому… А значит, если сегодня они были мирные и пассивные, то кто знает, какими они станут завтра?

В этот поход Джекоб пригласил с собой Анни – она вроде бы специалистка по истории религии. Да и нужно было девушку отвлечь, ибо она в последнее время настолько прониклась русским духом, что вообще не просыхала. Васька же идти отказалась категорически.

Путь их лежал к одной из петербургских церквей, которая после высадки войск НАТО возобновила свою деятельность. Правда, священник, как сказала Анни, был какой-то сомнительный. То ли его в России лишили сана, то ли запретили проповедовать… В любом случае оккупационным властям выбирать было особо не из кого. Тем более что этот отец прибежал сам и поведал, что подвергался гонениям из-за того, что выступал против сползания Православной церкви в русский шовинизм. В общем, свой был человек. Впрочем, Джекоба не интересовали религиозные тонкости. Ему хотелось выслушать мнение священника насчет происходящего в городе.

Народу в храме было немного – и он, этот народ, четко делился на две части. Имелись тут женщины среднего возраста и старше, которые истово молились, а рядом с ними околачивались типы весьма подозрительные. Эти явно пришли сюда не с Богом общаться, а получать гуманитарную помощь. Теперь, когда с гуманитарной помощью начали возникать проблемы, американское начальство стало выделять ее более адресно – через тех, кто активно сотрудничал с новой властью.

Батюшка производил довольно приятное впечатление – но что-то в нем было от протестантских проповедников, которые Джекоба утомили еще в Штатах. Гостей он встретил очень почтительно, однако, когда журналист изложил цель своего визита, лицо священника приобрело весьма кислое выражение.

– Вопрос этот сложен, дети мои. Много тут непонятного. Могу сказать одно – это все коммунистическая бесовщина…

– Позвольте, но ведь коммунизм в России рухнул тридцать лет назад…

– Запад так ничего и не понял. Коммунистами были разбужены страшные силы, угрожающие всему цивилизованному миру. Тридцать лет назад дело не было доведено до конца. Ленина не выкинули из Мавзолея. Коммунистическая зараза не была искоренена. Народ не покаялся во всем, что произошло во времена советской власти. Вот и наша Церковь, вместо того чтобы перестраиваться, возродившись после коммунистического безвременья, тут же стала сползать в оголтелый коммуно-фашизм…

Дальше батюшка понес что-то и вовсе малопонятное, все время выворачивая на то, что надо только попрочнее наладить здесь демократию – и ни в коем случае не допустить возрождения русских имперских амбиций. А уж обновленная Церковь будет всегда за… Джекоб едва сдержался, чтобы из свойственного всем журналистам ехидства не спросить: а должен ли русский народ за то, что он победил немцев в Второй мировой войне?

– Фигня какая-то, – подытожил Джекоб, когда они распрощались с батюшкой и покинули храм. – При чем тут коммуно-фашизм? Вряд ли при Сталине в этом городе творилась такая же чертовщина. Очередная порция болтовни ни о чем. Этот священник – такой же представитель их демократической интеллигенции. Разве что в рясе. Но… Все же мне кажется, он чего-то недоговаривал. Он знает куда больше, чем нам сказал.

– Еще бы! Он смертельно боится, – хмыкнула Анни.

– Чего боится? Что придут эти самые русские фашисты и поставят его к стенке за сотрудничество с нами?

– Возможно. Но ты знаешь, я общалась с представителями разных конфессий и мистических школ. И мне сдается, причина его страха куда серьезней, чем боязнь, что власть снова переменится. Он лучше понимает, что тут происходит. И, грубо говоря, боится, что за сотрудничество с нами он будет гореть в аду!

Мать порядка

Демократия в разных странах осуществляется по-разному. В Штатах, к примеру, всякие там выборы и подготовка к ним – это нечто вроде гибрида бизнеса и шоу, которое движется по дорогам, накатанным за десятки избирательных кампаний. В Америке простые граждане – то есть те, кто не имеет непосредственного доступа к демократическому пирогу, для кого политика не является бизнесом, делятся на три категории. Одни на выборы не ходят никогда. У других, особенно в глубинке, политические пристрастия передаются вместе с семейной Библией. Третьи увлеченно слушают, кто из кандидатов им больше наврет и покруче обложит противника. За победителя и голосуют. И все довольны.

В странах Востока и Африки, куда демократические ценности приехали на американских танках, перед выборами сторонники наиболее авторитетных банд, простите, партий объезжают электорат, соревнуясь в числе тех, кого они успеют подкупить и запугать. В общем, побеждает тот абрек, у кого за спиной больше вооруженных кунаков. Как рассказывали коллеги, африканские вожди, которых нужда заставила выучиться без ошибок произносить слова «демократические ценности», являются на участки для голосования, ведя все племя под контролем местного шамана, который следит, чтобы соплеменники ничего не перепутали.

Что же касается России, то Джекоб все лучше понимал, почему местные жители полагают демократию какой-то особо изощренной формой сексуального извращения. Здесь демократия является чем-то напоминающим абсурдный спектакль, поставленный режиссером, находящимся в состоянии белой горячки.

Однажды поутру вдруг внезапно прорезалась связь со Штатами. Правда, прорезалась как-то странно. В американском далеке выслушали жалобы генерала Адамса на тяжелую обстановку, на просьбу о присылке подкрепления, пробурчали, что вопрос решается. И в категорической форме велели срочно проводить выборы местной власти. Будто не было более важных задач. Но вступить в дискуссию и объяснить, что здесь не до выборов, никто из питерского начальства не успел. Связь снова ушла. Кстати, во время недолгих переговоров там, за океаном, не проявили особого беспокойства по поводу того, что все многочисленные современные средства коммуникации не работают. Будто так все и было нужно.

Итак, задача генералу была поставлена, а тот озадачил ею демократическую интеллигенцию. Наконец-то ей нашлась хоть какая-то работа по непосредственной специальности.

Общественный совет уже третий день рассматривал вопрос подготовки к выборам. По какой-то причине его перевели из Дома пролитпросвета в Таврический дворец – и по случаю предстоящей кампании в здание подтянулись дополнительные силы местной общественности – все, кого только удалось еще найти. Для представительства сумели отловить в городских дебрях даже каких-то коммунистов. Правда, эти товарищи не очень хорошо помнили, кто такой Ленин, но это было уже без разницы.

И теперь Анни сидела в зале Таврического дворца и с любопытством психиатра наблюдала за бушующей здесь третий день бурей в стакане воды. По ее мнению, дело-то, если подумать, выеденного яйца не стоило. Никаких политических сил в городе не имелось. Точное количество оставшихся жителей было никому не известно. Все попытки провести хоть какую-то регистрацию с треском провалились.

В таком варианте с демократией никаких проблем возникнуть не должно было. Казалось, чего проще: договориться обо всем заранее, а затем открыть несколько избирательных участков, на которых соберутся журналисты, дабы засвидетельствовать, что все идет по правилам. Что касается электората, то народ придет, куда он денется. Генерал Адамс специально выделил для ведения предвыборной агитации большое количество виски, консервов и всякой прочей гуманитарной помощи. И все бы были довольны.

Но, как оказалось, подобный путь был не для тех, кто называл себя «русской демократической интеллигенцией». Третий день с раннего утра до поздней ночи в Таврическом дворце бушевали страсти. Иногда доходило до драк. Главные идеологические расхождения, конечно же, заключались в том, кто и как будет делить предвыборные фонды и посты в новом правительстве. Причем первое интересовало большинство собравшихся куда больше, чем второе. Увы, генерал и его штаб, наученные горьким опытом, решительно бросали доносы и прочие исходящие от враждующих группировок документы в мусорную корзину, спихнув всю работу на отдел пропаганды. Мол, сами, ребята, разбирайтесь, кто из этой сволочи более выгоден для Соединенных Штатов. Вам за это деньги платят.

А попробуй разберись, кто из них более выгоден. Идейные аргументы у дискутирующих сторон исчерпались довольно быстро, и дальше все пошло по уже до тошноты знакомой Анни схеме. Все клялись в истинной и глубокой любви к демократическим ценностям, а потом каждый начинал с визгом обличать остальных в глубокой личной непорядочности и вороватости. В насыщенном взаимной злобой воздухе звучали названия каких-то фондов, чьи гранты ушли совсем не туда. Потом начинались крики о неких украденных акциях предприятий, приватизированных исторических объектах и всем таком прочем. И неважно, что эти фонды давно уже канули в Лету, предприятия обанкротились, а деньги были потрачены. Громко кричать и обличать друг друга это никому не мешало.

В общем, вначале циничная Анни полагала, что наиболее приемлемыми представителями новой власти будут те, кто меньше всего украдет. Однако чем дальше шло дело, тем яснее становились для нее особенности местной демократии. Очевидно было: кто бы ни дорвался до руководящих постов, украдут в любом случае все, до чего дотянутся. Впрочем, об этой особенности местных друзей Америки Анни предупреждали ее старшие коллеги еще до командировки в Петербург: в России нормой деловой этики местной интеллигенции было взять деньги и не выполнить работу, за которую было заплачено. Что блестяще подтвердилось. За то время, пока ограниченный контингент находился в городе, никто из этой шараги не проявил ровно никаких деловых качеств. Все только путались под ногами.

Первоначально генеральной идеей американских друзей из отдела пропаганды было дать материальные средства двум или трем более-менее сплотившимся тусовкам, которые, если к ним, конечно, пристально не приглядываться, прокатят за общественно-политические организации. Только вот ни черта из этого не вышло. Третьи сутки они, эти самые тусовки, так и не складывались, хоть ты тресни. Это напоминало строительство многоэтажного домика из игральных карт. Сколько раз за это время казалось – дело пошло на лад. Еще немного, и все договорятся. И вдруг снова – раз, и все рассыпалось…

И хорошо бы, если б эти люди были просто мошенниками и халявщиками. Так ведь нет, все было сложнее. Они были мошенниками и дармоедами, наделенными высокими идеями. Говорить спокойно и деловито эти люди просто не умели. Дискуссии тут же перерастали в обезьянью перебранку, в которой имена философов древности перемешивались с какими-то муторными взаимными расчетами и воспоминаниями про разные некрасивые истории. Причем, как выяснилось, кроме прошлых дурнопахнущих историй, которых за каждым числилось множество, за недолгое время пребывания в городе американцев все уже успели вляпаться в новые. То есть это руководство миротворческих сил полагало, что они ничего не делают. Но, как оказалось, шустрили-то ребята очень даже активно. Правда, несколько не в том направлении. Хотя почему не в том? Именно в том, в котором они и шустрили все свою жизнь при всех властях.

– И вы меня еще смеете упрекать! Когда вы на американском грузовике вывезли себе целую кучу документов из Исторического архива, – надрывался джентльмен с лицом стареющего педофила. Впрочем, как уже знала Анни, он таковым и являлся. За это дело его в свое время поперли из двух правозащитных организаций и одного демократического предвыборного объединения. То есть поперли, конечно, не за это, а за то, что засветился свой педофилией в ненужный момент.

– А вы… вы уже положили глаз на Гостиный двор! Я-то знаю, о чем вы договаривались с американским командованием.

– Да? А кто вошел в долю с командиром итальянской роты и «приватизировал» все, что не успели растащить в Строгановском дворце?

– А вы уже договорились о покупке трех домов на Малой Морской…

Вот так и шло дело. Для разнообразия иногда без какого-то плавного перехода грызня сбивалась на философскую дискуссию о судьбах России. Спорили, впрочем, с совершенно такими же интонациями. Человек, не знающий русского языка, разницы бы просто не заметил.

Как догадывалась Анни, первое, что сделают все эти люди после того, как «жизнь наладится», – схватят все, что успели натащить в свои норы за смутное время, и поспешно двинут подальше от этой страны. И при этом до конца жизни будут продолжать считать себя совестью русской нации. Теперь Анни стало многое понятно из того бреда, который писали в США русские интеллигенты-эмигранты. Это были такие же типажи, которым просто немного больше повезло – и они сумели пристроиться за бугром.

«Предложить начальству, чтобы жребий среди них бросили, что ли?» – уныло размышляла Анни. Может, в самом деле, пойти сейчас в свой кабинет, расписать списки по алфавиту – и поставить их перед фактом? Возражать американцам они все равно не посмеют. Они им никогда не возражают. Забавно, что именно эти люди, готовые прогибаться под кого угодно, так любят рассуждать о «рабской психологии русского народа».

В коридоре вдруг раздались сдавленные крики, затем послышалось несколько сочных ударов по хлебальникам – там, в кулуарах, где, как всегда, народу было больше, чем в зале, кого-то били уже не по-интеллигентски, а всерьез. Потом кто-то испуганно заорал…

В дверях появились фигуры, при виде которых у Анни отвалилась челюсть. Это были не какие-нибудь жуткие механизмы, не старые самоходки и даже не каменные зверюги. Это были вроде бы живые люди, одетые в матросские костюмы, которые во всем мире достаточно похожи друг на друга. Но это были именно русские матросы – в лихо сдвинутых набекрень бескозырках, в бушлатах, из-под которых виднелись тельняшки, в черных расклешенных брюках. Все они были вооружены.

Внезапные визитеры неспешно топали по центральному проходу. Впереди шел весьма широкоплечий парень среднего роста, совсем молодой, на вид чуть больше двадцати, с открытым симпатичным лицом. Смотрел он вокруг с эдаким бесшабашным добродушием, но, взглянув попристальнее на этого парня, шутить с ним не хотелось. Одет он был в аккуратно застегнутый бушлат, пуговицы которого пускали желтые блики. На ремне болтался огромный маузер, а на голове красовалась лихо заломленная бескозырка, из-под которой выбивался чуб. За ним топали другие – тоже матросы. Один, чуть ли не на голову выше лидера, такой комплекции, что Шварценеггер по сравнению с ним выглядел бы хиляком, глазел на все очень свирепо. Оружия у вломившейся компании хватило бы на небольшой магазин в каком-нибудь захолустном американском городке. Только вот оружие это было все, можно сказать, музейное.

Гремя по проходу огромными грубыми ботинками, первый парень вышел к кафедре, остановился и огляделся вокруг.

– Во дела, я гляжу, тут творятся-то! – изрек он наконец в нависшей тишине.

А тишина повисла абсолютно могильная. Как заметила Анни, кто-то из собравшихся неумело, но искренне перекрестился. Собравшаяся общественность глазела на появившегося перед ними типа, как кролики на удава.

– Что ж это делается-то, говорю! – снова заговорил парень, выдержав изрядную, но очень точно рассчитанную паузу. Незнакомец явно хорошо знал ораторские приемы. Потом он продолжил эдаким псевдодобродушным тоном, от которого бросало в дрожь: – А делаются-то паскудные дела. Ведь разгонял я вас, сволочей, один раз? Разгонял. И поди ж ты – снова наползли, сволочи. И рожи даже, кажется, те же самые. Что ж, снова придется вам указать ваше место. Вот так всегда – пока Балтика не притопает, ничего ни у кого сделать не получится. Что ж это вы, граждане интеллигенты? Снова народ продаете?

– Толя, да что ты тут с ними разговоры разговариваешь? Были б они люди… С ними разговаривать – только время тратить, – сиплым голосом пролаял «Шварценеггер».

– И то верно. А ну-ка…

Толя начал обходить застывший в ужасе зал и время от времени показывал на того или иного общественного деятеля. Его дружки тут же подхватывали жертву под белы руки и начинали, слегка подталкивая прикладами, подгонять к выходу. И ведь, между прочим, знал Толя, кого выбирать. Можно было подумать, что он все три дня сидел тут и вникал в ситуацию. Потому что забирал он самых омерзительных из этой омерзительной кодлы. Поравнявшись с Анни, главарь замедлил шаг.

– Кто такая? – спросил он, глядя на нее в упор немигающим взглядом.

– Журналистка…

– Газетчица, что ли? Вот ведь симпатичная вроде девка, а каким паскудным делом занимаешься. И связалась вдобавок со всякой сволочью… – сплюнул матрос. – В другой раз выбирай себе компанию поаккуратнее. А у нас и без тебя забот хватает.

Человек пятнадцать вытолкали за двери. Последним уходил тот самый Толя. В проходе он обернулся:

– А вы все – кыш отсюда! Чтобы духу вашего не было рядом! А то ведь… я человек добрый, но если в третий раз прийти доведется, то глядите у меня…

Тут со двора послышались винтовочные залпы. В зале кто-то истошно заорал. Очнувшись от столбняка, Анни вылетела во двор – и увидела аккуратно лежащие трупы только что выведенных из зала граждан.

Буквально через несколько минут возле ограды тормознул армейский джип, из которого выскочили солдаты с автоматами. Потом с другой стороны появился бронетранспортер. Ко дворцу бежали со всех сторон солдаты.

– Что тут произошло? – спросил Анни запыхавшийся сержант, командующий патрулем.

Девушка, еще не отойдя от ужаса, несвязно, перескакивая с одного на другое, пересказала случившееся.

– А где… эти… матросы… Куда они делись? – в заключение спросила она.

– Кто? Какие матросы? Все было тихо, ничего подозрительного мы не видели. Когда стрелять начали, мы сюда и примчались. А тут вот какие дела. – Он кивнул на тела расстрелянных.

– А куда они делись, те, которые стреляли?

В самом деле – куда? Анни огляделась. Отступить эти люди могли только на улицу. Но куда? Солдаты примчались через несколько минут. Да ведь и вокруг – полно постов и патрулей! До Смольного – два шага! А кстати, как они сюда попали? Они просто не смогли бы проникнуть незаметно. В таких кричащих нарядах, с длиннющими винтовками за плечами. И приехать на транспорте не сумели бы. Незнакомый грузовик тормознули бы еще на подъезде. А вон ведь как. Проникли. И исчезли.

И тут вдруг Анни сообразила, что ей показалось странным в облике этих взявшихся из ниоткуда и пропавших в никуда матросов. Девушку прошиб холодный пот. Да уж, одно дело – рассуждать о мистике и магии, сидя в тихом кабинете под надежной охраной, другое – нос к носу столкнуться с паранормальным явлением и даже услышать от него в некотором роде комплимент. Явление было хорошо вооружено и стреляло без особых раздумий. Причем стреляло вполне реальными пулями.

Теперь-то, слегка придя в себя, Анни ясно поняла – это не люди! Или – не совсем люди. Хотя… Как казалось Анни, выходцы из инфернального мира должны вести себя по-иному. Эти матросы отбрасывали тень, грохотали ботинками и бряцали винтовками, от них пахло крепким табаком и водкой. Но… как-то было все в них чересчур… Анни интересовалась советским искусством. Так вот, эти люди будто только что сошли с экрана какого-нибудь классического советского фильма типа «Мы из Кронштадта».

Между тем питерская демократическая общественность – те, кому повезло остаться в живых, – ломила через двор к выходу. Попытки двух командиров патрулей и примчавшегося офицера из военной полиции задержать хоть кого-то и расспросить успехом не увенчались. Толпа неслась со скоростью хорошего лошадиного табуна. Интеллигенты выскакивали на улицу и пропадали из виду на совершенно прямой улице, – казалось, они тоже владеют каким-то магическими приемами. А вот матросы далеко не ушли. Глядя им вслед, Анни подумала, что демократический процесс в Санкт-Петербурге остановлен надолго, если не навсегда. Теперь всех этих деятелей можно будет собрать только под конвоем. И ведь причина явно не только в том, что кого-то расстреляли. Слишком уж быстро улепетывала демократическая интеллигенция. Слишком уж быстро. Анни не знала, кто такой был этот матрос Толя и его друзья, но местные явно все очень хорошо понимали. А потому и драпали с такой невероятной скоростью.

* * *

Главный штаб полиции, состоявшей из собранных с бору по сосенке местных жителей, которых в городе называли «полицаями», располагался в одном из шикарных отелей на Невском. Разграбить этот отель в смутные времена почему-то не успели. К тому же добровольные помощники ограниченного контингента натащили в него мебели отовсюду, откуда только могли. Они выцыганили у американцев армейский движок для подачи электричества и жили в этом отеле в общем-то неплохо. Столь удаленное расстояние от американских хозяев объяснялось, скорее всего, тем, что главари полиции придерживались старого русского армейского принципа «поближе к кухне – подальше от начальства». Если, конечно, под кухней понимать оставшиеся неразграбленными квартиры и склады магазинов.

Пользы от полицаев было не слишком много. Патрулировать улицы, особенно в темное время суток, они особо не рвались. А если говорить точно, то принудить их к этому так и не удалось. Даже вместе с американскими солдатами. Впрочем, и солдаты без восторга воспринимали совместное патрулирование. Толку от полицаев все равно не было, зато неприятностей – выше крыши. Ну скажите, кому нужны бойцы, которые к концу патрулирования обязательно напьются до поросячьего визга? Никто не знал, как это им удавалось, но так неизменно получалось. К тому же полицаи чуть не в открытую занимались вымогательством у местных коммерсантов. И сделать с этим также ничего было нельзя.

Доверять полицаям распределять питание и гуманитарную помощь тоже приходилось с осторожностью – слишком много уходило «налево», хотя руководство, выслуживаясь, старалось вовсю, то и дело таская «для выяснения» жителей, заподозренных в антиамериканской деятельности. Результат был, правда, не очень. Так, недавно поймали человек десять парней старшесопливого возраста, которые на домах писали с орфографическими ошибками «Янки, го хоум». Ну, и остальные «враги новой власти», задержанные доблестными работниками петербургской вспомогательной полиции, были примерно такого же калибра.

Зато процветал так называемый расположенный в отеле «юридический отдел». Сюда затесалось несколько юристов, которые почему-то не успели вовремя сбежать, а также человек пять бывших работников городского хозяйства. Работники юридического отдела оказывали всестороннюю помощь различным заокеанским коммерсантам, сумевшим пролезть в город вместе с армией. Да и среди журналистов и офицеров миротворческих сил нашлось немало тех, кто, наслушавшись о блестящем коммерческом будущем Петербурга, предполагал поспеть на намечающийся праздник жизни. Или, как говорили золотоискатели на Аляске, спешили застолбить участок. Благо тут, как и на Аляске, это практически ничего не стоило. Ушлые деятели за небольшие деньги заключали договоры на сдачу в аренду на 99 лет всего, что только можно. Кто спорит, ценность этих документов была весьма сомнительна. Но ведь печати на них стояли, а отдел был признан американским начальством. Так что впоследствии, как бы там дела ни повернулись, этой бумажкой можно будет махать. В основном же новые арендаторы надеялись на то, что с американскими и европейскими сагибами никто спорить не осмелится.

В общем, местные юристы готовили плацдарм, чтобы ко времени, когда жизнь наладится, их клиенты имели преимущества при дележе питерского пирога.

Потому-то, несмотря на поздний час, в нескольких номерах «люкс», где жили и работали эти граждане, горел свет и продолжалась напряженная работа.

Яков Ильич Каплин как раз обсуждал с одним французским офицером из службы снабжения вариант «приватизации» некоего симпатичного шестиэтажного домика на Каменноостровском проспекте. В этом доме квартировали девицы, обслуживающие французскую часть. Так что в общем-то, как рассчитывал француз, в дальнейшем даже особо ничего менять не придется. Останется лишь сделать ремонт и повесить красивую вывеску. И доходное предприятие успешно заработает.

Собственно, сейчас шел торг о том, сколько новый хозяин должен заплатить. Так сказать, арендную плату вперед. Француз был не дурак и, разумеется, понимал, куда именно пойдет эта арендная плата. Так что торговались как на восточном базаре.

В самый напряженный момент обсуждения сделки дверь распахнулась от сильного пинка. На пороге стоял матрос Толя. Он обвел офис взглядом, в котором было доброты и ласки столько же, сколько в амбразуре дота.

– Ну, здорово, буржуйские прихвостни! Что, народное достояние растаскиваем? Дорвались, суки! А не пора ли уже и ответ держать?

Француз, почувствовав неладное, попытался схватиться за кобуру, но тут же был отправлен в нокаут.

– А… вы кто? – пробормотал юрист, с трудом преодолевая заикание.

– А то не видишь. Анатолий Железняков, конфедерация анархо-коммунистов. Слыхал о таком? Но, впрочем, оно теперь для тебя уже и неважно. Пойдем.

В коридорах царила деловитая суета. Как выяснилось позже, матросы-анархисты проникли со стороны Стремянной улицы. Охрана там вроде бы имелась, но тревогу поднять никто не успел, даже если б там стоял кто-нибудь посерьезнее, нежели местные полицаи. Штыками и ножами матросы владели очень даже умело. Да и большинство нынешних обитателей гостиницы пребывали в этот час в пьяно-расслабленном состоянии. Они так и не сообразили, что происходит, до самого своего бесславного конца. Все было закончено за какие-то полчаса. Тех, кого не пристрелили и не прикололи сразу, выталкивали в коридоры и прикладами гнали вниз.

– Я не хотел! Я не виноват! – орал кто-то.

– Все не хотели. Все не виноваты, – меланхолично отвечал матрос. – На том свете разберутся, кто виноват, а кто не очень. Двигай давай, буржуйский подпевала.

– Эй, Семен, быстро найди мне трех человек, которые умеют водить эти машины! – скомандовал Железняков, пихнув Каплина в общую кучу. – Там в них еда и водка, она кое-кому пригодится.

– Ерунда! Найдем!

Из трясущейся толпы вытащили троих и погнали заводить транспортные средства. Основную же массу незадачливых полицаев погнали на выход.

…Патрули на этот раз, услышав пулеметные очереди, успели подскочить вовремя и даже разглядеть визитеров. Но те без лишних слов открыли стрельбу. Оружие у них было то еще. Винтовки и пара древних ручных пулеметов. Но, нарвавшись на плотный огонь, встреченные ручными гранатами патрули, как это принято в армиях стран НАТО, отступили и вызвали помощь. Когда та прибыла, то сражаться было уже не с кем. Нападавшие бесследно исчезли вместе с грузовиками. Тут уже никакой мистики не было. Просто матросы отлично знали город. А во дворике на углу Стремянной улицы и Дмитровского переулка остались тела тех, кто поспешил пойти на службу к новой власти. Машины потом нашли в районе Технологического института. Откуда-то местным стало известно, что они туда придут. Собравшейся толпе анархисты раздали груз, потом коротким, но решительным ударом разогнали блокпост на мосту у Обводного канала и ушли по набережной в промзону.

Генералу Адамсу пришлось отложить мысль о выборах, да и вообще осознать, что дальше придется обходиться без демократической общественности. Потому что немногие из тех, кто выбежал из Таврического дворца, добежали до Смольного в надежде спрятаться за американскими танками. Большинство же как навернули по Шпалерной, так и растворились без остатка, предпочтя, видимо, лечь на дно. Еще хуже вышло с полицией, ряды которой стремительно поредели чуть ли не на следующее утро. Единственное, что всплыло, так это уведенные от гостиницы грузовики с гуманитарной помощью. Вернее, всплыли лишь грузовики. Что же касается содержимого, то, если верить слухам, какие-то парни в бушлатах раздали его населению где-то в районе Обводного канала. Правда, никого, кто это видел своими глазами, найти не удалось.

А через день случилось и вовсе запредельное ЧП. На воздух взлетел один из складов боеприпасов, несмотря на то что он охранялся одной из самых надежных частей. Но часовые были сняты мастерски, американские солдаты оказались совершенно беспомощными. Те, кто остался жив, очень хорошо запомнили атакующих. Это были разнообразно одетые бородатые люди – одни в гражданской одежде, другие в советской или немецкой форме без знаков различия. Да только вот форма была времен Второй мировой войны. Как и оружие.

Когда Васька об этом узнала, она очень развеселилась и заявила Джекобу:

– А вот теперь, ребята, тушите свет. Про этих-то мне знающие люди много рассказывали. Как говорил один мой приятель, «Че Гевара вернется». Если уж они вернулись… С ними даже фрицы ничего поделать не смогли.

– Так это… – догадался Джекоб.

– Вот именно это. Лучше вашим сразу вешаться.

По городу Киров идет

В шинели армейской, походной,

Как будто колонн впереди

Идет он тем шагом свободным,

Каким он в сраженья ходил.

Н. Тихонов

Генерала Адамса отговаривали от этой операции по той причине, что с воздуха не было никакого прикрытия. Вертолеты, сволочи такие, упорно не желали взлетать. Черт его знает почему. Их чинили, чинили. Двигатели разобрали чуть не по винтику. Тем не менее чертовы машинки взлетать отказывались, хоть ты тресни. В итоге генерал снова повел крупную операцию без поддержки с воздуха, что с точки зрения тактики американской армии являлось совершенно немыслимой вещью. Но причины такого грубого нарушения всех мыслимых правил имелись. И причины серьезные. Потому что последний вертолет, который все-таки согласился подняться в воздух, доложил: с севера прибывают товарные составы, которые везут устаревшие локомотивы. Те, которые русские называют «паровозами». Вертолет так и пропал где-то.

Были причины и, так сказать, внутреннего характера. Дело в том, что внезапно обострились отношения с местными. То есть они уже давно портились – все чаще американцам задавали вопросы прямо на улицах: «А зачем вы, ребята, собственно, суда приперлись? Кто вас сюда звал?» Объявление о предстоящих выборах популярности новой власти не добавило. Похоже, у русских отвращение к демократии было вбито предыдущими годами уже навсегда. А после «анархистского погрома», о котором стало широко известно чуть ли не на следующее утро, все резко пошло по нарастающей. Солдаты, и до этого чувствовавшие себя в Санкт-Петербурге неуютно, начали ощущать нарастающую враждебность населения.

Но самый неприятный эпизод произошел за два дня до того, как генерал Адамс принял решение о новом наступлении на промзону. Все началось с мелочи. На Сенной площади решили устроить облаву на торговцев наркотиками. Причину проведения этой акции можно было понять. Потребление наркотиков в миротворческом контингенте представляло собой уже серьезную проблему, грозящую перерасти в катастрофу. Вот и решили принять меры. В окружении генерала Адамса не нашлось ни одного человека с полицейским опытом, такого, кто сумел бы ему объяснить, что эффективность подобных операций равна нулю. Полиция время от времени проводит их лишь для того, чтобы успокоить налогоплательщиков и отчитаться о проделанной работе. Но здесь-то были военные, а не работники криминальной полиции.

Все могло бы закончиться обычным нулевым результатом. То есть кого-нибудь бы, конечно, поймали, что-нибудь бы изъяли, а назавтра на место повязанных драгдилеров пришли бы новые. Но и хуже никому от этого не стало бы.

Однако все пошло наперекосяк. Когда рота солдат стала оцеплять площадь, то торговцы довольно быстро сориентировались в обстановке и стали разбегаться и прятаться по щелям. Поскольку американцы складок местности не знали, торговцев в этих щелях никто бы и не нашел. Но тут в события вмешался какой-то придурок, личность которого так и не установили. Как выяснилось позже, к наркотиками он никакого отношения не имел. Точнее, имел, но как потребитель. Из тех, кто без особой цели болтался целыми днями по Сенной, горланил песни под гитару – словом, тусовался и оттягивался.

Так вот, когда началась облава, этот придурок с криками: «Менты! Гады! Волки позорные!» – выхватил из кармана ржавый револьвер системы «наган» и сделал в сторону американцев два выстрела. Хотел выстрелить третий раз, но револьвер переклинило. И тут его пристрелили.

И вот тут-то русские в полной мере продемонстрировали свою загадочную душу. Совсем недавно американцы пачками ликвидировали бандитов и хулиганов, и если кто из местных что и говорил, то исключительно слова благодарности за наведение порядка. А тут из-за какого-то обдолбанного ублюдка (которого, как выяснилось позже, толком никто и не знал) мигом собралась возмущенная толпа. Удивительно было не только то, откуда оказалось поблизости столько народа. Загадочной была и скорость, с какой эта толпа сформировалась. Все случилось даже быстрее, чем в мусульманских странах, которые в деле создания стихийного уличного недовольства впереди планеты всей. Но там-то оно совсем не стихийное. Там для того, чтобы вывести на улицу возмущенные массы, существуют веками отработанные механизмы. В Санкт-Петербурге подобное невозможно. И тем не менее…

Толпа стала надвигаться на американцев с очень недружественными намерениями. А вот солдаты оказались в положении буриданова осла. С одной стороны, было строжайше запрещено применять насилие к мирному населению. Все вопросы предписывалось разруливать мирно и не поддаваться на провокации. Но, с другой стороны, солдатам НАТО внушали, что их драгоценная жизнь и безопасность – это самое важное. А потому предписывалось при малейшей опасности открывать огонь на поражение по всему, что движется.

К тому же толпа напирала, а ведь, как известно, в подобной ситуации лучше принять неправильное решение, чем не принимать никакого. В общем, все закончилось очень плохо. Питерские народные массы попросту набили солдатикам морды и отобрали оружие. Которое тут же растворилось в городе без следа.

Физически никто из американских солдат особо не пострадал, если не считать синяков, шишек и нескольких выбитых зубов. А вот престиж миротворческого контингента рухнул со скоростью летящего с крыши кирпича. Тоже непонятно почему. Ведь это был хоть и неприятный, но все же проходной эпизод. И тем не менее, американским патрулям теперь местные смеялись в лицо. По городу пошли гулять откуда-то взявшиеся анекдоты про американскую армию. Причем, кроме местного творчества, откуда-то всплыли американские армейские анекдоты времен Вьетнамской войны[76]. Черт знает, откуда они были известны русским.

Так что генерал Адамс оказался в сложном положении. Переходить к жестким формам общения с местным населением он решительно не хотел. И дело было не в распоряжениях из Вашингтона – никаких распоряжений давно не поступало. Но ему не хотелось, кроме врага за Обводным каналом, получить еще и недоброжелателей в самом городе. Тем более что это американцам путь за канал был заказан, а местные-то шлялись как ни в чем не бывало. Жизнь-то продолжалась. Из деревень привозили продовольствие. Как бы то ни было, генерал решил атаковать. Рано утром несколько десятков танков, три батальона десантников и еще кое-какие части двинулись через Обводный канал по мосту, который идет от сооружения, называемого Витебским вокзалом.

Вот на этом-то вокзале и находился штаб наступления.

Наступление, как и положено, сопровождалось артиллерийской подготовкой. Хотя это делалось скорее для поднятия духа солдат. Стреляли-то, по сути, в белый свет. Но тем не менее второе наступление на промзону началось.

С самого начала все пошло как-то не так. Высланная разведка доложила, что с эшелонов на Сортировочной сгружается черт-те что. А потом разведка замолчала. Три следующие разведгруппы, посланные через канал, пропали без следа. Но генерал Адамс уперся рогом и все-таки решил наступать. И через мост пошли танки.

Джекоб наблюдал происходящее с большого расстояния. Поэтому четко рассказать, что там случилось, он бы не смог. Но, судя по всему, дела творились жуткие. Монстры, которых журналист видел прежде, были ничто по сравнению с тем, с чем пришлось столкнуться теперь.

На этот раз на американцев двигалось что-то уже совершенно невероятное. Ну, представьте себе эдакие пятиметровые сооружения, состоящие из восьми пятисуставчатых ног, а наверху каждой бревенчатая избушка, из которой льется горящий бензин. Их прикрывали приземистые машины на широких гусеницах, которые отчаянно перли вперед, сметая все на своем пути. По железнодорожному пути двигался вроде бы бронепоезд. Но именно «вроде бы». Груда ржавого железа, из недр которой плевались орудия, лупили огнеметы и били электрические молнии. В конце концов железнодорожную тварь сожгли, но бед она наделала много.

Хуже всего было то, что появились рои черных железных мух. Они облепляли антенны – и связь летела к чертовой матери. Они лезли в моторы – и танки глохли.

Но и это бы ладно. Громоздкие сооружения разносили прицельным огнем. От мух кое-как отбились. Но тут началось новое веселье…

– Мочи пидоров! – раздался крик, и на членов штаба откуда-то поперли жуткие люди.

Они были одеты в черные ватники, из множества прорех которых видна была серая вата. Эти люди, небритые и грязные, перли вперед, размахивая разнообразными железками. Они перли вперед, не обращая внимания, что их крошат из автоматов. Своим примитивным холодным оружием нападающие владели великолепно, они успевали достать кого-то из солдат. Или просто вцеплялись в горло – и, даже будучи убитыми, рук не разжимали.

В конце концов и от этих отбились. Морские пехотинцы, охранявшие генерала Адамса, все-таки были парнями не слабыми и не такое видали. Они сумели собраться и отразить атаку невиданных пришельцев.

Но наступление на тот берег провалилось. Дымили танки, перешедшие через мост. (Не вернулась ни одна машина. Теперь с танками у миротворческого контингента стало очень напряженно. Точнее, их просто больше не осталось.) Отстреливаясь, отступали немногочисленные уцелевшие солдаты. А на той стороне моста, когда снесло дым от двух горевших танков, возник непонятно откуда взявшийся гранитный памятник – крепкий человек среднего роста в фуражке и солдатской шинели…

– Ну, и что ты об этом скажешь? – спросил Джекоб Ваську.

– Эти, которые на вас перли, они у нас никогда не жили. Такого точно у нас не водится. Да я бы со страху померла, если б в городе таких увидела. Зато видела я вроде этого типа, который на той стороне стоял, но не знаю где, – огрызнулась девица.

– Ребята, пойдем к профессору. Он, наверное, разберется, – подал голос Тони.

Честно говоря, Джекоб не рассчитывал, что визит к профессору даст какой-то успех. Но тем не менее…

* * *

Анатолию Степановичу рассказали все с самого начала. Он, хлебнув принесенного виски, задумался, а потом выдал:

– Честно говоря, я думал, что это сказки. Я полагал, что какие-нибудь националисты пытаются сопротивляться, а все это обрастает баснями. А оказалась совершенно невероятная ситуация. На самом деле все обстоит еще более невероятно, чем то, о чем рассказывают на базаре. Там, кстати, еще рассказывают, что в лесах возле города видели партизан времен Второй мировой войны… А еще ступы с ведьмами над лесами летают.

Мне это понять трудно. Я все-таки воспитан материалистом и рационалистом, а тут сплошная паранормальщина. Но… Если проанализировать все, что вы рассказали, то можно сделать кое-какие выводы. Давайте для удобства начнем с конца. С сегодняшнего, гм… сражения. А точнее, с этого движущегося памятника. Я догадываюсь, кто это был. Погодите…

Он ушел в другую комнату и вернулся с какой-то толстой книжкой. Это был фотоальбом для туристов с видами Петербурга. Альбом был старый, на обложке город еще назывался Ленинградом. Пролистав несколько страниц, Анатолий Степанович показал снимок:

– Этот?

– Вроде похож. Ну, да, это точно он. Но тот, что возле моста стоял, был ростом меньше. И поза у него была другая, – подал голос Тони.

– Правильно. Потому что этот памятник, который я вам показал, – он с Кировской площади, которая находится в Петербурге. Но есть и другие его скульптурные изображения.

– Так кто он? – не выдержал Джекоб.

– Он? Сергей Миронович Киров. Соратник и близкий друг Сталина. Самый любимый народом ленинградский начальник. Но дело, наверное, в другом. Киров был инициатором освоения Кольского полуострова. По его инициативе там построили города. Например, Мурманск из маленького поселка стал большим городом. Киров был энтузиастом горного дела. Множество шахт, построенных на Севере, – его заслуга. Но все это строили жутковатыми методами. Силами заключенных…

– О! Вот откуда эти ребята в бушлатах! – радостно сообщила Васька.

– Ничего я не понял. Если они были заключенными и, наверное, погибли на Севере, зачем им защищать эту страну? – засомневался Джекоб.

– А думается, ваша девушка права, – заговорил профессор. – Да, это заключенные, которых послали на Север строить города. Но… вам-то эти города не нужны? Значит, получается, они погибли зря. Но дело даже не в этом. Вы думали, Петербург – только здесь?

Профессор достал атлас мира, открыл его на карте России и обвел рукой невероятные северные просторы:

– Петербург – вот там! Всюду на севере, куда доходили наши моряки, там наш город! Мурманск – это, по сути, удаленный район Петербурга. Как и Кировск[77], и Мончегорск. А если уж Север на вас пошел… Я-то бывал в молодости на Севере. Когда в институте учился, ездил в стройотряды. Там встречаются вещи и пострашнее того, что вы видали. Там, знаете ли, наша русская широта и наше русское раздолбайство достигают невероятных размеров. Что по сравнению с Севером какая-то наша промозона за Обводным! Если сравнивать с Воркутой, то это вообще ничто. Там масштабы на два порядка побольше. Во всем.

– Профессор, но все-таки что это?

– Вы так и не поняли… Про механизмы я ничего сказать не могу. Тут у меня версий нет. А вот про матроса Железнякова, Виктора Цоя и прочих… Знаете, у русско-еврейского поэта Александра Галича есть слова: «Если зовет своих мертвых Россия, значит – беда!» Этот город никогда не сдавался врагу. Мы, люди, стали слабыми, не смогли его защитить. На вас пошла в атаку его история. Так вот случилось – его призраки материализовались и сильно вас не любят. Кстати, вы знаете, что крейсер «Аврора» просто физически не мог никуда выйти? Это ведь муляж корабля. Верхняя часть корпуса, которая стоит на бетонном основании.

– По вам бы, проф, этот муляж лупил из своих орудий, – проворчал Тони.

Джекоб вдруг вспомнил слова Сергея, трамвайщика: «Камни все помнят». Журналист поежился. Город, как говорили, возведен на костях его первых строителей. А если и они полезут из-под земли?

– Ну, что думаешь? – спросил Джекоб техасца, когда они вышли от профессора.

– Я вот что думаю – валить надо отсюда, – ответил Тони. – Янки, кретины, влезли не в свое дело. Судя по тому, что связи нет и никто к нам на помощь не идет, там, в мире, тоже что-то случилось, и про нас просто забыли. В городе нечисть, в лесу партизаны. Теперь всем нам кранты. Они нас отсюда живыми не выпустят. А мне помирать за их идиотизм неохота.

– И куда ты свалишь?

– Я думаю так: отсидеться где-нибудь. А там поглядим.

И тут подала голос Васька:

– А он правду говорит. Валить вам надо от этих америкосов. Куда – я обеспечу. Только заберите эту, как ее… Речел, что ли… она без вас пропадет.

Тони внимательно поглядел на нее:

– Только вот что, подруга, – давай-ка все начистоту. Кто ты такая, откуда ты такая. Ты можешь Джекобу мозги полоскать. Он из образованных, к тому же городской. Я мне-то не надо, я ведь почему в день нашей первой встречи предложил тебя отпустить? Потому что я в прерии вырос. И кое-что понимаю. Так что давай колись.

– А что колоться? Особо нечего. Я Яшке все честно говорила, только не все рассказывала. Ну, теперь, если вы от своих решили сдернуть, то можно кое-что еще рассказать. Я же ему говорила – меня бабка растила, поскольку мамаше было на меня наплевать. А бабка у меня непростая, она из этих… Ну, в общем, как она мне рассказывала, дело так было. Очень давно, еще до прихода попов, было двое из Старых. Яшка-то небось про них слыхал. Одного звали Кощей Бессмертный, другую – Яга.

– Баба? – спросил Джекоб, вспомнив что-то знакомое с детства.

– Потом баба, а когда-то была и девкой. Да, кстати, она и в старости добрым молодцам отнюдь не за так помогала… Но это потом было. А когда Яга была молодая, то очень даже была ничего. Кощей, кстати, тоже. Это он потом на жадности съехал. А до того был правильным пацаном. В общем, был у них роман. Потом, правда, они круто поссорились и друг друга сильно не любили. Но у Яги родилась дочь. Василиса Премудрая. Вот оттуда пошли такие, как я. Так что мы кое-что умеем и кое-что знаем.

Джекоб внезапно вспомнил русские сказки, которые он знал когда-то в детстве. Он поглядел на Ваську с некоторым сомнением:

– Как-то я продолжателей дела Василисы Премудрой не так представлял…

– А что делать? Городские условия, трудное детство. Где-нибудь в деревне – там, наверное, все по-иному.

– Раз уж такой разговор пошел, так кто же все-таки эти механические монстры?

– Ну, ты все же тормоз! Я ведь тебе все честно говорила. Они здесь. А те, что сегодня были… Этот профессор, наверное, прав, они на Севере живут. Все правильно, в лесу лешие, водяницы, болотники всякие. А в городе… Сам понимаешь, кто в промзоне может жить? Не русалки же. Вот и все дела.

Черный прилив

И в этом городе идет война.

Война без особых причин.

Война – дело молодых.

Средство против морщин.

Красная, красная кровь.

Через час она просто земля.

Через два – на ней цветы и трава,

Через три она снова жива.

Согретая лучами звезды по имени Солнце.

Виктор Цой

Речел обнаружилась в комнате Джекоба. Она сидела и, судя по горе бычков в пепельнице, беспрерывно курила.

– Джекоб, что с нами будет? Мы все погибнем? – тоскливо спросила она.

– Зачем нам погибать, подруга? – сказал Тони и решительно взял девицу за руку. – Со мной не пропадешь! Мы и тут неплохо проживем.

Речел поглядела на техасца и прильнула к его плечу.

– Что такое ты говоришь? – не понял Джекоб.

– Все правильно, шеф, – подал голос ввалившийся в помещение Риккардо. – Нам деваться некуда. Придется приспосабливаться к местным условиям. Пора дезертировать, пока не поздно.

Приспособились они очень даже неплохо. Васька привела их на какую-то квартиру на Васильевском острове. Здесь имелся даже свет. Хозяин, колоритный алкаш, торговал чем-то на рынке. Коммерция у него, видимо, шла неплохо – поэтому у него не переводились автомобильные аккумуляторы, от которых работала пара чахлых лампочек. Кроме аккумуляторов хозяин откуда-то постоянно приносил самогонку, которой угощал гостей, не забывая, разумеется, и себя.

– Не грустите, ребята! Все будет в лучшем виде. И не такое переживали, – говаривал он. – Отсидитесь немножко, пока вся эта война не окончится, а там, глядишь, каким-нибудь делом займетесь. Америке вашей, судя по всему, кирдык.

Тони, похоже, был согласен. Речел, та вообще была готова заниматься чем угодно, лишь бы рядом с Тони. Остальная компания маялась дурью из-за вынужденного безделья. В конце-то концов, отсидеться так отсидеться.

Свалили они очень вовремя. Недовольство населения натовцами нарастало стремительно. Но хуже было другое. В войсках стало заканчиваться продовольствие. Речь шла уже не о гуманитарной помощи, не хватало солдатам. Рано было говорить о реальной нехватке, но меню явно оскудело. Американцы, как известно, так служить не привыкли. Солдаты стали покупать еду у местных. Но доллары вдруг решительно перестали брать. Поэтому солдаты начали грабить. Потихоньку, с оглядкой, но тем не менее. Кое-кто стал менять предметы снаряжения на продукты. В общем, уважения к миротворческим силам становилось все меньше. Началось и повальное дезертирство. Причем бежавших солдат принимали вполне охотно. К ним никаких претензий не было.

Однако Джекобу и компании отсидеться не пришлось. Через несколько дней в дверь раздался отчаянный стук. На пороге стоял сержант Уэйтс. Он был в гражданской одежде, в какой-то гнусного вида джинсовой паре и разношенных кроссовках. Черное лицо сержанта перекосил ужас.

– Как ты нас нашел? – спросил Джекоб.

– Да уж нашел… В этом городе все про всех знают. Не в том дело. Тут такое творится… Кажется, и в самом деле всем трындец настает.

Из сбивчивого рассказа сержанта выяснилось следующее. Насмотревшись на творящиеся возле крепости чудеса, он тоже дезертировал – и обитал неподалеку, пристроившись к какой-то доброй женщине. Нашел себе работу – что-то там ремонтировал и вроде бы вполне вписался в местный пейзаж, несмотря на, скажем так, необычную для русского внешность. Но тут это как-то никого особо не волновало. Сегодня Уэйтс зашел в большое красивое здание на берегу Невы, возле которого сидели египетские чудовища. Там отсиживались какие-то то ли художники, то ли скульпторы – были с ними у Уэйтса кое-какие дела бытового плана. Так вот, когда он, будучи после завершения работы в некотором подпитии, вышел на набережную, случилось ЭТО.

Над Зимним дворцом вспыхнуло ослепительно-белое холодное пламя. Продолжалось это всего секунду, потом здание снова погрузилось во тьму. Но сфинксы вдруг взмахнули крыльями и взмыли в небо. А потом вдали показался тот самый крейсер, на мачте которого развевался красный флаг. Грохнула пушка.

– Доигрались, дебилы, – пробормотала сонная Васька. – Вот теперь-то начнется… Если эти, с набережной, проснулись, значит, началось настоящее веселье. Кто-то их сильно достал.

– Уже начинается! – заорал сержант. – Я никогда не думал, что в городе столько людей!

В Джекобе проснулся журналист. Он-то догадывался, что случилось. Видимо, деляги, мечтавшие залезть в Эрмитаж, все-таки решились пошерстить его под шумок. Благо теперь американцам было уже не до музея. Ну, и получили по полной программе. Но, судя по всему, началась цепная реакция.

– Я пошел, – бросил он товарищам.

Васька без слов тут же поднялась.

– Я с тобой, – встал с койки Тони. – Эй, Риккардо, присмотри за девкой! Башкой за нее отвечаешь.

Латинос был рад остаться в доме, а вот сержант Уэйтс направился вслед за парнями.

– А ты чего? Сидел бы вон с этими, – ухмыльнулся техасец.

– Нет уж. А то ты потом, расист поганый, будешь говорить, что чернокожие в кустах отсиживаются.

На улице стояла кромешная тьма, но в ней чувствовалось движение. В самом деле – сколько, оказывается, в Питере людей! Причем люди все были какие-то странные. Мелькали молнии драных косух, длинные сальные патлы или, наоборот, бритые черепа. Были, впрочем, и просто до синевы пропитые морды. В руках люди держали разнообразное оружие. Имелись автоматы Калашникова, но были видны и раритеты времен Великой войны. Кто-то тащил даже немецкий ручной пулемет. Кое-кто был с топором, некоторые – просто с тяжелым колом. Но все это были отнюдь не призраки и не мифологические персонажи, а живые люди, от которых разило водкой и чесноком.

Один, в тяжелых ботинках, с бритой головой, даже окликнул сержанта:

– Эй, шоколад, ты с нами? Правильно. Давно пора мочить этих козлов!

– Этого парня я видал на рынке. Хороший парень, хоть, конечно, расист, – пояснил Уэйтс.

Возле рынка люди строились. Беспорядочная толпа превращалась во что-то осмысленное. Между людьми двигались туда-сюда мужчины, явно знакомые с военным делом. Они наводили порядок. Впрочем, было весело. По рукам ходили бутылки с самогоном.

– Давай-давай! Заканчивай праздник! Сейчас двинемся, – покрикивали старшие.

Внезапно вдалеке послышалась громкая музыка. Джекоб знал эту песню. Это была тема старенькой шотландской группы Nazareth, исполненная бешеной похмельной ненависти ко всему миру. В перспективе Восьмой линии показалось несколько тяжелых мотоциклов. Это были не здешние развалюхи, собранные черт знает из чего, это были чопперы[78] вполне цивилизованного вида. Машины слепили мощными фарами, посверкивали в темноте хромом. Да и ребята, на них сидевшие, одеты были не по здешней моде – хотя в тех же самых косухах.

За мотоциклами двигались два грузовика, набитые вооруженными людьми. Над машинами развевались черные флаги с черепами.

Один из мотоциклистов заметил Джекоба и товарищей, скромно стоявших возле подворотни.

– Янкесы! – заорал он.

– Разуй глаза, придурок! – рявкнула на него Васька.

Только тут до журналиста дошло, что все остальные воспринимали их как своих. Впрочем, видимо, они уже и были своими.

Мотоциклист подрулил к ним.

– Ох, извиняйте, братаны, не врубился, – покачал головой сидевший на «Харлее» бородатый парень. – Хотите глотнуть?

Он протянул им здоровенную бутыль джина.

– Откуда вы, парни? – спросил Джекоб, глотнув пахнущий шишками напиток.

– Кто откуда. Я вот в Стокгольме жил последние десять лет. А так-то я с Лиговки, там родился. Но у нас там, в Европе, черт-те что началось… Фигня всякая. И вот просыпаюсь я в этом долбаном Стокгольме с похмелья – и мысль мне такая приходит. Что я, как дурак, сижу в Европе? В России повеселее будет. Потянуло просто неудержимо. Да и не меня одного. Откуда-то все знали, что в России самое веселье должно начаться. Двинул я в Амстердам. Там много таких, как я, собралось. Транспорта никакого сюда, понятно, не ходит, да и вообще, я ж говорю, там полный дурдом творится. Так вот, пришлось нам захватить паром.

– Погоди, когда это случилось? – спросил Джекоб.

– Вчера вроде. Впрочем, не помню, мы всю дорогу квасили.

– То есть вы за несколько часов дошли от Амстердама?

– Кто его знает как? Дошли так дошли. Ладно, пойду поищу какого-нибудь главного. Пусть скажет – куда идти и куда стрелять.

Атака на американских солдат была долгой, кровавой и жестокой. Главным центром сопротивления на Васильевском острове было большое желтое здание, служившее в прошлые времена местной управой. Кое-как собранное воинство, конечно, в подметки не годилось подготовленным штатовским солдатам. Но русские все-таки перли вперед! Подход к управе прикрывал бронетранспортер. Многие из тех, кто пытался к нему подобраться, легли под пулеметным огнем. Но все дело решил тот самый бородатый парень с мотоцикла. Он метко метнул «коктейль Молотова». Бронетранспортер зачадил. Одновременно ребята попытались подойти по крышам. Но там их встретили плотным пулеметным огнем. И тут вдруг из окон здания стали вылетать орущие американские солдаты.

– Низко летят. К дождю, наверное, – прокомментировала Васька.

Они стояли в подворотне неподалеку. Джекоб решил ни во что активно не вмешиваться – а вот Тони с Уэйтсом не утерпели. Увидев, как строят невесть из кого собранное воинство, они полезли поучаствовать и покомандовать.

Из окна вылетел очередной защитник демократии.

– Джекоб, ты жив? А я уж думал, на этом свете уже не повстречаемся…

Перед журналистом стоял Тони. Он был весь ободран, покрыт грязью, на морде виднелись свежие ссадины, под мышкой Тони держал автомат Калашникова. Он возбужденно рассказывал:

– Слушай, как все весело вышло. По крыше мы не прошли. Ну, так ребята подсказали ход под землей – какие-то там коммуникации. Мы прошли, вылезли из подвала. Так наши ребята их всех сделали.

– Наши… Это которые?

– Которые? Да вот эти! – кивнул Тони на здание, над которым взвился «веселый Роджер». – Ну, ты бывай, потом встретимся. А то у меня теперь взвод под началом, я за этих придурков отвечаю.

Техасец скрылся в ночи. «А ведь сержант Уэйтс, возможно, и до ротного командира дослужится», – мелькнула мысль у Джекоба.

Впрочем, долго размышлять не пришлось. После некоторого затишья снова началась пальба. Повстанцы, не считаясь с потерями, теснили американцев к Стрелке. Пленных они не брали. И не просто не брали. Двигаясь вслед за продвигающимися отрядами повстанцев, Джекоб видел чудовищно искалеченные трупы американских солдат.

– Ну и что ты страдаешь? Мы их сюда не звали! – сказала Васька, когда Джекоб осматривал подбитый американский джип.

Девушка-сержант, которая там ехала, была изнасилована ну в очень извращенной форме, а потом убита выстрелом в голову. Но, с другой стороны, их в самом деле кто-нибудь сюда звал?

Наступление между тем захлебнулось. Повстанцы выкинули американцев с Васильевского острова. На Петроградке тоже шла стрельба. Джекобу тут как раз нашлась работа – сгонять на трофейном джипе и разузнать, что там и как. Рванув по Тучкову мосту, журналист долгое время никого не встречал – только тела растерзанных солдат НАТО. Наконец, вывернув на Каменноостровский, он увидел команду – на глаз, примерно до батальона. Команда состояла из тех же личностей, каких журналист уже видел, – длинноволосых и наголо бритых парней в кожаных куртках, а в большинстве просто синемордых типов.

Они шли нестройными рядами и горланили:

А наш притончик гонит самогончик.

Никто на свете не поставит нам заслончик!

И пусть шмонают опера, мы пьем с утра и до утра,

Вагончик жизни покатился под уклончик.

Но на ту сторону перейти не вышло. Генерал Адамс вывел на набережные всю оставшуюся бронетехнику. Американцев в упор бил болтающийся по Неве крейсер, по которому танки почему-то не могли попасть, – но все-таки повстанцев отметало с мостов огнем. Проход на тот берег был закрыт. И тут… С колонны сорвался ангел. Он, держа крест в руке, завис над крейсером с поднятым на мачте красным флагом. Между тем крейсер мочил из всех калибров. И ведь их танки и бронетранспортеры – все-таки, сволочи, горели! Но продвинуться на ту сторону Невы не выходило.

Русский – это судьба

В Александро-Невской лавре монахи и послушники сидели в трапезной и поглощали скудный завтрак, время от времени прислушиваясь к доносившейся с Невы стрельбе. И тут в зал вошли двое незнакомцев. Как они прошли через сторожевые посты – непонятно, Лавра охранялась очень тщательно, а в свете последних событий бдительность была усилена, никого чужих и близко не подпускали. Тем не менее незнакомцы прошли. Оба были одеты в черные подрясники, из-под которых виднелись запыленные тяжелые сапоги – такие, которых нынче уже не делают. Один из визитеров был плотным мужиком и держал в руке здоровенный боевой топор. Другой был похлипче – он смотрел на всех очень умными глазами.

– Что ж это, делается, братья! – заговорил тот, что с топором. – На нашу новгородскую землю налезла всякая сволочь, а вы тут сидите? Война уже идет… Отсидеться думаете?

– Так ведь это бесовские слуги… Нечисть и ее слуги, – подал голос кто-то из угла.

– С ними мы разберемся. Но Господин Великий Новгород должен постоять за себя. А ну выходи!

Тем временем среди монахов уже успела распространиться весть – кто такие эти гости. Это были новгородские митрополиты, жившие давно – еще в Средние века. Тот, который с топором, имел в свое время собственный митрополичий полк и сам водил его в бой. И когда нужда подпирала, он, подоткнув рясу, лез вперед своего полка по штурмовой лестнице на вражеские стены. В те суровые времена такое поведение владыки не считалось чем-то необычным. В конце-то концов, укрепленными форпостами вокруг Пскова и Новгорода были именно монастыри.

Второй митрополит был тоже выдающейся личностью. Он не прославился военными победами. Славу себе владыка заслужил на ином поприще. Как-то в его келью заглянул бес. Под видом женщины. Нечистый хотел таким образом опорочить митрополита. Да только не вышло! Митрополит оседлал беса – вроде как гоголевский Вакула. Но если гоголевский кузнец по молодой глупости рванул в Питер добывать своей девице модную обувь, то монах был уже зрелым мужем, серьезно занимающимся политикой. Он использовал подвернувшееся транспортное средство с большим толком – верхом на черте отправился к константинопольскому патриарху, дабы выбить себе подтверждение своих митрополичьих прав. Дело-то в следующем: в те времена у Новгорода шла крутая разборка с Москвой. Поэтому подтверждение данных прав значило очень многое – это уравнивало Новгород с Белокаменной и Киевом по духовному статусу. В Средние века это было очень большим делом.

Вот такие люди выгоняли монахов и послушников из трапезной. Те, впрочем, и сами были рады. Тут же откуда-то нашлись автоматы. Притащили даже несколько РПК.

Митрополит с топором грамотно строил монахов в колонну. Они вышли на улицу. И тут, когда колонна вышла на Невский, по всем городским церквям вдруг сами собой зазвонили колокола…

Почти одновременно со стороны Обводного канала появились грузовики. С них тоже стали сгружаться вооруженные люди в подрясниках. Но влиться в монашескую колонну они не спешили, формируя свою. Эти ребята крестились двумя перстами…

Монахи знали, куда идут. Дело в том, что в Аничковом дворце окопалась Церковь Сатаны. Ну, и рядом с ней – Центр Сайентологии, и Свидетели Иеговы, и прочая подобная сволочь. Митрополит с топором вел монахов именно туда. Но их помощи не потребовалось. Повсюду, на улицах и переулках, люди нападали на американских солдат. Конечно, солдаты были крутые и навороченные, запакованные в бронежилеты и все такое прочее. Но если нападают десять на одного – то все равно не отвертишься. Впрочем, американские солдаты и не рвались сражаться – они сразу поднимали руки. На этой стороне их даже не слишком били. Отбирали автоматы – и оставляли с Богом.

Тем временем колонна монахов двигалась по Невскому. Навстречу им с Садовой выдвинулась другая колонна. Это были ободранные и окровавленные люди с Петроградской и Васильевского. Им все-таки удалось прорваться через мосты. Они шли и горланили:

Кто живет по законам другим,

И кому умирать молодым…

Впереди вышагивали Тони и Уэйтс, а также присоединившиеся к ним Джекоб с Васькой. Тони тащил на плече РПК.

Две колонны встретились на углу Невского и Садовой, долго смотрели друг на друга. Наконец, на первый план вышел митрополит с топором:

– Ну что, ребята? Вы из наших? Тогда пора порядок наводить.

* * *

Но от Чудских берегов и до ледяной Колымы

Все это – наша земля. Все это – мы!

К. Кинчев

Дозор стоял возле памятника на Московском проспекте. Тони, поставив на землю ручной пулемет, прикуривал. Джекоб с Васькой маялись дурью. Им сказали, что нужно кого-то встретить, но вот уже три часа, как никого не наблюдалось.

– Гляди, чтой-то там движется, – подала голос Васька. – Да не туда, на небо гляди. Кажись, наши.

И в самом деле, на бреющем прошли две ступы. Они шли так низко, что даже были видны сидящие в них девицы, помахивающие метлами. Именно девицы, а не какие-то там бабки. Покружившись, ступы убрались на юг. Зато примерно через час на шоссе показалась колонна бронетехники. Впереди шел «хаммер». А вот за ним… Джекоб, увидев, слегка обалдел. Это было куда необычнее, чем какие-то там летающие ступы. По шоссе пылил немецкий королевский «тигр». Насколько он знал из Интернета, таких танков сохранились буквально считаные единицы. В России их было всего два – в Калининграде и в Кубинке под Москвой. Удивительным же являлось то, как было известно любому интересующемуся танковой техникой, этот продукт сумрачного германского гения был чрезвычайно ненадежной машиной, с мизерным моторесурсом. Добраться своим ходом от Москвы ему могло помочь исключительно вмешательство сверхъестественных сил.

Заметив вооруженных людей, передовая машина остановилась. Из нее вышли четверо. Один был небольшого роста, невероятно широкоплечий, обросший длинной седой бородой. Несмотря на летний сезон, этот мужик был одет в валенки. Остальную его одежду составлял камуфляж. В руках человек (или не совсем человек) имел ручной пулемет, причем держал его так легко, как будто это был обычный АК. Трое других… Ну ладно, двое из них были рослыми крепкими ребятами, которые встречаются в любых специальных войсках по всему миру. Но третий… Он был черным. Как сапог. Эдакий здоровенный негр, который перся с автоматом наперевес.

– Вы кто? – спросил Тони.

– Мы? Русские. – Улыбнулся белыми зубами чернокожий.

– Ну, тогда и мы, выходит, русские, – озадаченно протянул Тони.

– Мы из Москвы идем, да еще в Твери коммуняки присоединились, еще по дороге кое-кто из лесов вышел… А тут что у вас? Янки в городе есть?

– Вот так всегда! – заорала Васька. – Как порядок наводить, так вас, москвичей, нету. Где-то болтались. А потом вы вечно рисуетесь. Приходите к нам со своими делами и начинаете руководить.

– Тихо, девушка. У нас тоже все не слишком просто сложилось. Так есть янки в городе или нет?

– Да всех уж построили и злостно поимели. Те, кто остался, все на нашу сторону перешли.

Чернокожий боец опустил автомат и закурил. По его словам, в Москве дела были тоже невеселые. Там некоторое время назад обосновалось некое шибко демократическое правительство. Оно правило до тех пор… Ну, до тех пор, пока всех не достало. А потом вот поднялись все, кто мог. Ну а затем, по дороге в Питер, присоединились разные ребята.

– А у вас тоже разная чертовщина творилась? – спросил Джекоб. – У нас вон «Аврора» по Неве плавает.

– У нас тоже чего только не творилось! Вот видишь, братан, – немецкая железяка ездит. Ни одной поломки за семьсот верст. Хотя на войне эти фрицевские коробки через пятьдесят километров гарантированно ломались. А над Кремлем что было… Полыхнуло красным до неба! Мы уж боялись, что Ленин встанет. Или из кремлевской стены полезут всякие товарищи… Хорошо, что хоть до этого не дошло. А по дороге что было! Под Вышним Волочком целая эскадрилья ведьм на ступах вылетела из одной деревни. Деревня там была такая своеобразная.

* * *

Джекоб и Тони стояли на берегу залива. К причалу подплыл потрепанный катер средних размеров, на корме которого болтался финский флаг. Это был Тойво – горячий финский парень, который подрабатывал тем, что доставлял кое-какие грузы в брошенный город. Ну, и увозил кое-что ценное.

Но на этот раз вышло несколько иначе, чем обычно. Когда ящики сгрузили, Тони протянул Тойво пачку долларов.

Тот принял их, не считая.

– Последний раз беру эту зелень, – сказал финн.

– А что такое?

– Да то… Это уже не деньги. Да и вообще… Скоро все к вам полезут. Полный беспредел начался в Америке и Европе. Меня к себе возьмете на работу?

– А почему же нет? У нас на всех работы хватит…

– Это ты о чем? – вмешался Джекоб. – Чуяло мое сердце, что что-то там случилось. А что?

– Берите почитайте. – Финн протянул журналисту толстую пачку разнообразных газет. – Это в подарок. Просвещайтесь, ребята. Много интересного узнаете.

Тони и Риккардо остались перегружать привезенные товары в грузовик, а Джекоб с Васькой погрузились в джип и двинулись в сторону Смольного.

На улицах царил относительный порядок. За две недели, прошедшие после появления москвичей, все пришло в относительную норму. По улицам двигались патрули, а на стенах были расклеены листовки Временного комитета, в которых подробно объяснялось, кто теперь главный и что будет с теми, кто чего-то еще не понял.

В самом же Смольном обстановка была такой же, как, наверное, в ноябре 1917 года. По коридорам сновали люди в подрясниках и драных косухах, а также какие-то товарищи, явно вылезшие из окрестных лесов и болот. Нашлись и вожди. Городом рулил отец Николай, который в мирской жизни был полковником и начальником крупной военной базы на Дальнем Востоке. Ему помогал майор в отставке Зинченко, в прошлом интендант, то есть специалист по снабжению. Два последних года Зинченко занимался изготовлением самогона, который большей частью сам и потреблял. Но вся эта чертовщина, поднявшая народ, что-то перемкнула и в его мозгах. С тех он вообще не пил и неплохо работал.

Вообще, как это ни странно, в городе нашлось множество людей, которые, засучив рукава, начали восстанавливать то, что можно было восстановить. Джекоб как-то поделился изумлением с Васькой:

– А что ж они раньше-то все сидели на заднице?

– Ха, знаешь, есть такой анекдот. Повели фашисты в концлагере расстреливать русского, американца и француза. Говорят: мы, мол, типа, гуманисты, каждый может сказать свое последнее желание. Ну, француз спросил коньяка, америкос – виски. А русский говорит: «А дайте мне пинок под задницу». Фашисты удивились, но дали. Тут русский выхватывает автомат у ближайшего фрица и кладет всех немцев. И говорит: все, ребята, пошли отсюда. Его спрашивают: «А что ж ты раньше этого не сделал?» – «А мы, русские, такие, пока нам под жопу не дашь, мы ничего не можем». Понял? Ваши доблестные козлы и оказались тем самым пинком…

Кстати, в городе осталось много американцев. Одни, как Тони и Риккардо, дезертировали и слились с городом, другие, сообразив, что из Питера в ближайшее время выбраться не удастся, устраивались, как могли. А работать американцы умели…

Джекобу, судя по всему, тоже предстояло много дел. Радиостанцию уже почти починили, газеты тоже начали печатать. Как сказала Васька, «ты будешь у нас кем-то типа Геббельса».

Вернувшись в свой старый кабинет, журналист стал просматривать доставленную прессу. Первый вопрос был, конечно, о том, что пишут о них. Должны же в Европе озаботиться судьбой своего миротворческого корпуса! И вообще было интересно – сумел ли кто-нибудь из американцев выбраться.

Дело в том, что на третий день штурма, когда стало ясно, что американцам не отбиться, оставшиеся оккупанты пошли на прорыв. Генерала Адамса с ними уже не было. В первую ночь, когда полыхнуло над Эрмитажем, он был убит в собственном кабинете влетевшей в окно бронзовой кепкой, на которой было выцарапано «Вася». Но остальные ломанулись через Охтинский мост, который с грехом пополам удалось свести. Впрочем, никто бегущим американцем особо и не мешал.

…На следующий день к центру стали подтягиваться безоружные американские солдаты. Некоторые находились в невменяемом состоянии. Те же, кто что-то соображал, были согласны на все. Как сказал один сержант-морпех:

– Пусть уж лучше меня живые люди расстреляют, а не эта чертовщина в могилу загонит…

Как выяснилось, произошло следующее.

Отступающие войска прорвались на Охту. Целью их было – попытаться допереть до финской границы. Но, вместо того чтобы двинуть прямиком на Приозерск или Выборг, их за каким-то чертом понесло на Приморское шоссе. Впрочем, Джекоб догадывался о причинах. Спутниковые навигаторы, как и прочая связь, не работали. А бумажных карт Карельского перешейка американцы то ли с собой не захватили, то ли, избалованные техникой, разучились их читать… А если идти вдоль моря – всяко не заблудишься.

В итоге передовые отряды очутились в месте, которое горожане называли «на семи ветрах». С одной стороны шоссе и примыкающий к нему микрорайон ограждал залив, с другой – Лахтинский разлив и болото. Мостик через узкую протоку оказался уничтоженным – и на той стороне стояли уже знакомые самоходки, поддерживаемые парой десятков танков времен Второй мировой войны. Как догадался Джекоб, машины сошли с каких-то постаментов, которых было вокруг города множество. Теперь они где-то пополнили боезапас и стреляли очень метко.

У американцев тяжелой техники уже не имелось. А от огня гранатометов русские танки и самоходки уворачивались с невероятной ловкостью. И тут из болота полезли… Никто толком не мог объяснить, кто это был, но, как понял Джекоб, прочитавший к тому же найденную в какой-то из библиотек книгу о русском фольклоре, это была какая-то болотная нечисть, мутировавшая от соседства с мегаполисом. В довершение всего в тыл из буддийского дацана полезло и вовсе нечто запредельное. Видимо, представители бурятской чертовщины решили включиться в общее дело. А у бурятов, у которых буддизм органично сочетался с шаманизмом, с чертовщиной дело обстояло неслабо.

В общем, спаслись только те, кто сразу же сообразил, что дело плохо, и рванул в дебри новостроек.

Джекоб для начала хотел проверить, не прорвался ли кто-нибудь обходными путями. Впрочем, шансов на это было немного, если дело так пошло. Даже по дороге до старой финской границы имелось множество лесов, болот и промышленных объектов. Что в них водилось – об этом не хотелось и думать… Но все-таки проверить было надо.

Журналист проглядывал газеты и убеждался, что о судьбе сгинувшего миротворческого корпуса не было никаких упоминаний. Вообще. Как почти ничего не писалось и о России. Хотя в какой-то газете упоминалось о вышедшем из Мавзолея вожде мирового пролетариата. Видимо, газетчики пользовались информаций по методу испорченного телефона. Но смысл заметки был в том: а если и Сталин воскреснет?

Впрочем, такое отсутствие интереса к далекой России и сгинувшим американцам было понятно. Как говорится, своя рубашка ближе к телу, свои проблемы важнее. А в «цивилизованном мире» творилось черт-те что. Одни заголовки чего стоили.

«В Париже идут баррикадные бои. Арабские мятежники теснят полицию».

«Массовые выступления неонацистов в Берлине перешли в вооруженное противостояние с антифа».

«ИРА переходит в наступление: серия взрывов в Лондоне».

«Столкновения на расовой почве в Калифорнии».

«Антиглобалисты взяли на себя ответственность за серию терактов».

«Сектанты-фанатики взорвали атомную станцию в штате Нью-Йорк. В городе царит паника».

Более всего Джекоба заинтересовала статья в «Newsweek». Эта чрезвычайно солидная газета, отнюдь не склонная повторять непроверенные слухи и тиражировать сплетни, описывала нападение индейцев на городок Санта-Моника в штате Невада. Напали индейцы-навахо из недалекой резервации. Которые, как известно, всегда очень плохо относились к бледнолицым, а в последнее время заметного активизировали выступления по поводу возвращения своих исконных земель. А вот теперь, видимо, перешли к резким действиям. И это бы ладно, на фоне грохнувшей атомной станции это смотрелось бледно. Но вот что заинтересовало журналиста. Немногие свидетели, которым удалось сохранить скальп, утверждали, что нападавшие выглядели странно: одни, одетые в камуфляж, были вооружены обычным автоматическим оружием, зато другие выглядели как герои вестернов – с винчестерами и томагавками. Да и руководили ими вожди в традиционных военных костюмах. Джекобу это показалось чем-то очень знакомым по Санкт-Петербургу…

Джекоб решил обратиться за консультацией к Ваське, кратко изложив ей то, что прочитал.

– Доигрались! – радостно заржала его подруга. – Теперь всюду пошло! Теперь ваши Чингачгуки и Виннету покажут класс. Вы их вроде немножко истребляли. А у них много чего должно быть. Вот ваш сериал показывали, «Твин Пикс». Какие там очаровательные ребята.

– Так в чем дело-то? Все было тихо и хорошо, а тут грохнуло.

– А я знаю? Помнишь, тот тип, в тот день, когда ты еще первый раз кота увидел, сказал: «Распалась связь времен». Точнее, ваши дебилы ее развалили. Да и то сказать, наверное, в этом городке, который индейцы разнесли, жил кто-то из Питера. Теперь все наши – это вроде как бомба. От них будет полный трындец, даже если они этого сами не подозревают.

Джекоб вспомнил читанную когда-то книгу по истории войн с индейцами. Там было сказано, что одно из восстаний апачей возглавлял великий вождь Савелий Прохоров. Видимо, русские и в самом деле опасны.

А Васька продолжала:

– А ведь дальше еще веселее. Я вот представляю, что будет в Англии, когда там выйдут на свет эти… Ихние колдуны. Как их… Друиды.

– Друиды? Это да. У них счет к англосаксам должен накопиться изрядный. Да уж. Видимо, ни Европе, ни Америке скоро будет не до нас.

– Да ты попомни мое слово – еще нам придется ехать им помогать. Наши-то к трудностям привычные. А эти? Кстати, сегодня первый поезд приходит из Москвы. Встречать пойдем?

Примечания

1

Высадка в союзников в Нормандии началась с выброски парашютных десантов. Проходило это тяжело, десантники понесли очень серьезные потери.

2

Понятное дело, имеется в виду американская Гражданская война.

3

Такое отношение было связано с тем, что на континенте у США никогда не имелось серьезных врагов.

4

На телевидении режиссер – это человек, отвечающий за передачу в целом. К примеру, во время трансляции футбольного матча режиссер выбирает, изображение с какой из нескольких снимающих камер должно идти в данный момент в эфир.

5

Комитеты самообороны – типичная форма организации американских поселенцев во время освоения Дальнего Запада. В случае опасности все граждане знали, куда являться с оружием. Впоследствии эти комитеты были вытеснены институтом шерифов.

6

В середине 10-х гг. XXI в. движение антиглобалистов превратилось в мощную экстремистскую силу. Наиболее радикально настроенные группы антиглобалистов перешли к террористическим методам.

7

Джорджо де Кирико (1888–1978) – итальянский художник. Представитель так называемой метафизической живописи. Один из предшественников сюрреализма.

8

Трип – наркотическое путешествие в инфернальный мир.

9

Такой лозунг я видел недавно в подземном переходе. Патриоты, блин…

10

Наверное, это была противотанковая граната времен Второй мировой.

11

Это не фантастика. Такие бомбы обнаруживали в Питере через много лет после войны.

12

Это ироническое выражение времен нэпа. В те времена существовало множество кооперативов (артелей, как они тогда назывались), которые в соответствии с советской идеологией имели в названии слово «труд». Например, «Артель „Свободный труд“».

13

Нечто вроде наших «суток». Осужденных обычно ставят на какие-нибудь работы, на которые других работников не найти.

14

Имеются в виду жители не южных штатов. Тони – кондовый южанин, там в провинции типажи с подобной психологией попадаются нередко, несмотря на всю «политкорректность».

15

В США 12 крупных разведывательных служб, не считая всякой мелочи. Тамошние журналисты не меньше наших любят обсуждать, кто из коллег связан с «органами».

16

Массачусетский технологический институт считается лучшим техническим вузом США.

17

Загрузочный модуль. Без него компьютер – просто груда микросхем.

18

Совсем дешево.

19

В английском языке слово «панк» имеет значение «шпана». Представители движения панков сознательно взяли себе такое название.

20

В США любой преподаватель в вузе называется профессором.

21

Слова А. Макаревича.

22

Стетсон – знаменитая ковбойская шляпа.

23

В резервациях запрещена продажа спиртного, поскольку индейцы склонны к алкоголизму и спиваются со скоростью света.

24

Эта башня находится на Пяти углах, дом на углу Загородного проспекта и улицы Рубинштейна. В народе ее называют «башней любви».

25

На Капитолийском холме в Вашингтоне находится Белый дом.

26

Вайоминг – захолустный штат в США. Это как по-русски сказать «из Урюпинска».

27

Восковая фигура Петра Великого, одетая в подлинную одежду императора.

28

На самом деле мумию работники Эрмитажа зовут Гошей.

29

Лохотрон существует всюду, где есть дураки. А значит, повсеместно.

30

Современное основное боевое пехотное оружие, что русское, что американское, которое мы называем автоматом (к примеру, автомат Калашникова), «по-научному» называется штурмовой винтовкой.

31

MP – Military police, военная полиция. В Российской армии аналогов такой службы нет.

32

Уоррент-офицер – что-то вроде нашего прапорщика.

33

При длительной стрельбе из автомата из-за отдачи оружия на плече стрелка образуется характерный синяк от приклада.

34

Мастер-диск – оригинал аудио– или видеозаписи, с которой идет тиражирование.

35

Этнической музыкой или этникой называют традиционную, нестилизованную музыку разных народов.

36

Дед Мороз в качестве рождественского персонажа появился только в конце XIX в. Снегурочка же вообще была «назначена» ему во внучки только в 1937 г., когда в СССР «реабилитировали» новогодние елки. (Они с 1924 г. были запрещены с подачи Н. К. Крупской.)

37

Распутин на Западе – одна из самых известных фигур русской истории. Причем известен он именно в таком вот ключе.

38

Чтобы полностью была понятна ситуация, надо пояснить, что в американской армии сексуальные контакты между военнослужащими являются серьезнейшим нарушением дисциплины. Вплоть до трибунала.

39

Старообрядческий монастырь находится в Рыбацком.

40

В США сомневаться в истинности психоанализа как-то не принято. Но герой является типичным интеллектуалом-нонконформистом. Такие и в Америке есть.

41

Антон Шандор ЛаВай (1930–1997) – американский авантюрист, основатель Церкви Сатаны, автор «Сатанинской Библии», которая, по сути, является ницшеанством, переписанным на уровне понимания американских подростков. Есть мнение, что он был большим приколистом по жизни, делавшим деньги на идиотах.

42

Конечно, на американском солдатском жаргоне военные психологи называются по-другому. Но иронический смысл тот же. К ним относятся так же, как при СССР относились к замполитам.

43

Борщевик.

44

В данной реальности Митрофаньевское шоссе не было перестроено.

45

Реальная испанская матерщина. Значение, наверное, понятно.

46

Компьютерная игра, по жанру – экономическая стратегия с элементами симулятора.

47

Разница между грузчиком и докером примерно такая же, как между плотником и столяром-краснодеревщиком.

48

Роскошное подарочное издание «Медного всадника» с иллюстрациями А. Бенуа.

49

В средневековой западноевропейской демонологии – «заместители» Сатаны. Первый отвечает за войны, второй – за стихийные бедствия.

50

Около 60 граммов. Не надо верить сказкам, что американцы не опохмеляются. Как раз наоборот – куда чаще, чем русские.

51

На самом-то деле на сегодняшнем техническом уровне создание такого оружия невозможно.

52

«Камчатка» – кочегарка на Петроградской стороне, в которой работал Виктор Цой. Место паломничества для его фанатов.

53

Это реальный факт. Во время вторжения в Ирак немецкие части охраняли склады на территории США.

54

Напоминаю, что ко времени действия романа Украина распалась на несколько частей.

55

Так немцы называли катюши.

56

Кришнаиты вообще-то против любого насилия, но полагают, что, если призвали, служить нужно, «спокойно исполняя свой долг».

57

Эта рукопись была в 1909 г. отдана вдовой Достоевского на хранение в банк, где пропала при невыясненных обстоятельствах. До сих пор рукопись не найдена.

58

К Осипу Мандельштаму этот поэт не имеет никакого отношения.

59

Фредди Меркюри в своей знаменитой песне употребил это выражение, которое ходит среди американских эстрадников по крайней мере сто лет.

60

То же, что и «косяк», сигарета с «травкой».

61

Рэй Бредбери. «Марсианские хроники».

62

Общество «Аненербе» – сеть институтов, входивших в структуру СС. Занимались научными и паранаучными исследованиями, а также всяческой чертовщиной. К примеру, именно этому обществу приписывают изобретение «летающих тарелок», которые якобы имелись у вермахта.

63

Среди высокопоставленных работников НКВД в 20–30-е гг. и в самом деле было много оккультистов. Но потом товарищ Сталин их всех немножко расстрелял.

64

Английский аналог русской поговорки «Не буди лихо, пока оно тихо».

65

Крейсер «Аврора» имел на вооружении 8 152-миллиметровых орудий плюс 24 75-миллиметровки. В данной ситуации огонь могли вести только с одного борта – но это тоже не слабо.

66

Подполковник.

67

Аналог в родной армии подобрать сложно. Дело в том, что в армии США 6 сержантских званий и 5 уоррент-офицерских («прапорщицких»). Первый сержант – это на три ступени выше простого сержанта.

68

Генерал Грант – командующий армией северян во время Гражданской войны в США. Вообще-то полководцем он был, мягко говоря, средненьким. Но за неимением лучшего в американской исторической мифологии он занимает то же место, что у нас Суворов.

69

Это совершенно подлинная история.

70

В США вопрос о конфессиональной принадлежности считается неполиткорректным.

71

В Первую мировую войну – солдат связи. Они передвигались на велосипедах («самокатах») или, реже, на мотоциклах.

72

До революции все первые этажи зданий дворцового комплекса были заняты различными служебными помещениями, комнатами для обслуги и т. д. Теперь это все полностью перестроено. Излагаемая тут версия «штурма» Зимнего взята из воспоминаний одного из участников.

73

Мотором в те времена называли автомобиль.

74

Обитатели «Вяземской лавры», скопления ночлежных домов возле Сенной площади. В дореволюционном Питере это слово соответствовало понятию «шпана».

75

Речь идет о случае, произошедшем в 1984 г. в Гренаде, где американцы тоже наводили демократию.

76

Во время Вьетнамской войны в США существовало очень мощное пацифистское движение. Так что в Америке имелся целый пласт анекдотов, высмеивающих армию.

77

Историк имеет в виду тот Кировск, который на Кольском полуострове.

78

Чоппер – тяжелый дорожный мотоцикл. Эталоном считается «Харлей Дэвидсон».

Content

Алексей Щербаков
Интервенция

Часть 1 В Петербурге жить – точно спать в гробу

Пролог Дым над бетоном

Город собачьих глаз

Хроника летающих балконов

Здесь веселые встречи случаются

Добро пожаловать в резервацию!

Проклятие академика Орбели

Роу, роу, Распутин!

Явление кота

Паровоз летит, стучит шпалами

На море и на суше

С дуры спрос короткий

Трамвай из ниоткуда

Часть 2 Формула атаки

Такой вот праздничек сложился

Когда пошлет нас в бой товарищ Сталин

Облизнулись каменные львы

За вход – пятак. За выход – рубль

О методах художественной критики

Сны о чем-то большем

Мать порядка

По городу Киров идет

Черный прилив

Русский – это судьба

Примечания