Хорстман Хуберт

Загадка серебряной луны

Хуберт Хорстман

Загадка серебряной луны

Утопический роман

I

— Если Вы ждете разрешения на посадку — здесь нет никого, кто мог бы его дать! — воскликнул Фрол Веккер.

Уже десять минут он торчал в тесной камере шлюза и вздыхал от нетерпения. Его спина болела, руки едва не онемели, а древко ледоруба, который он предусмотрительно засунул за пояс, давило на живот. Когда он вышел из кабины пилотов, лунная равнина была уже совсем близко; серая как свинец и гладкая словно зеркало она раскинулась под ракетой. Почему, черт возьми, Далберг медлил?

Они стартовали вдвоем на вспомогательной ракете, чтобы найти место посадки для космического корабля «Пацифика», который в ожидании двигался по орбите спутника вокруг луны Сатурна. Веккер добился, чтобы ему поручили это задание, потому что жизнь на борту уже давно нервировала его. Теперь казалось, словно пилот снова хочет проверить его терпение.

Веккер прижал ухо к внешней стене камеры. В монотонное жужжание тормозных турбин теперь примешались странные скребущие и дребезжащие звуки. Сначала он подумал, что Далберг, наконец, решил пойти на посадку и ракета скользила по застывшему аммиачному снегу. Но звуки вдруг начали доноситься и из верхней половины корпуса. Это звучало так, словно ракета попала в облако тончайших осколков стекла.

Покачивая головой, Веккер поднялся. Он попытался взглянуть в единственный иллюминатор, который немного освещал шлюз, но он находился в конце шахты, по которой проходили топливопроводы и был наклонно расположен в ее дальней третьей части. Веккер снял со спины кислородный прибор, забрался в воронкообразное отверстие и протиснулся вперед сантиметр за сантиметром. Он был худощавым, и скафандр плотно прилегал к его телу; все же он постоянно зацеплялся за кабель или проводку, и когда он почти добрался до иллюминатора, он ударился шлемом о металлический болт. Откинутый «визир», фильтр из специального стекла для защиты от коротковолнового света, соскочил и лег словно черная повязка перед глазами.

Восемь месяцев на борту «Пацифики» обточили его врожденный темперамент; теперь он констатировал со злорадством, что его запас настоящих ташкентских ругательств был неисчерпаем, как и прежде. Ничего не помогало, шахта была слишком узкой для того, чтобы ему удалось согнуть руки и убрать фильтр.

Фрол Веккер был геологом. За первые занятия вопросами геологии ему здорово влетело. Это было в то утро, когда милиционер Геннадий Веккер целый час искал его в развалинах обрушившегося частного дома. Во время первых земных толчков, которые сотрясали в этот день Ташкент, десятилетний Фрол выбежал из спальни в сад и, испугавшись до смерти, сидел на корточках на клумбе с розами. Но ему уже тогда пришлось понять толк в привлекательности природных явлений, потому что его страх быстро прошел, и в то время, как вокруг него растрескивались стены, загорались световые вспышки и поднимались облака из серой пыли стройматериалов, он с благоговением прислушивался к шуму и грохоту под клумбой с розами. Его интерес к таинственным процессам в глубинах земли был таким сильным, что он не слышал отчаянные крики матери; лишь отцовские оплеухи положили конец этому исследованию.

Он продолжил это позднее, тем временем стал специалистом в области геодинамики, располагал некоторыми знаниями в геодезии, минералогии и геохимии — и он не жаждал закончить свою карьеру в тесной шлюзовой камере вспомогательной ракеты. Веккер с трудом вернулся в кабину пилотов.

Он застал Далберга, как и оставил его: сидящим выпрямившись за пультом управления, сконцентрировавшегося, выпятившего атлетическую грудь, держащего упругие руки на приборах.

— Проблемы, Гарри? Может быть дефект?

Далберг был отличным пилотом. Наряду с этим у него все же были свойства характера, которые всегда снова и снова поражали Веккера. Например, он, казалось, фанатично расслаблял свои голосовые связки. И теперь он дал понять ответ лишь кивком головы.

Веккер нерешительно застыл на месте. После того, как он посмотрел во фронтальные иллюминаторы, ему стало ясно, откуда исходили странные звуки. Ракета почти соприкоснулась с землей; под давлением тормозных сопл осколки льда были сорваны с поверхности, они рассеивались словно пена перед носовой частью корабля, образуя прямоидущую волну.

Лед! Из чего он мог состоять? Из кристаллизованного аммиака? Или из обычного H_2O? Тогда он должен быть твердым как сталь и хрупким словно фарфор. Но, возможно, они столкнулись с неизвестным химическим соединением? Нетерпение Веккера росло. На борту он должен был сдерживать его. Бесполезно долго, потому что время полета восемь месяцев было на счету коменданта Бронстайна. Он педантично придерживался предписанной программы, вместо того, чтобы проявить собственную инициативу и использовать двигатели «Пацифики» на полную нагрузку.

— Собственно говоря, чего мы ждем?

— Анализов, конечно же, — голос Далберга прозвучал удивленно.

— Ага! И каких анализов, если будет позволено спросить?

— Инструкция по посадке, параграф четыре.

Веккер покопался в своей памяти. НА НЕИЗВЕСТНЫХ НЕБЕСНЫХ ТЕЛАХ ПЕРЕД ПОСАДКОЙ, НО ОСОБЕННО ПЕРЕД ТЕМ, КАК БУДУТ ОТКРЫТЫ ШЛЮЗОВЫЕ КАМЕРЫ, НЕОБХОДИМО ПРОВЕСТИ ИССЛЕДОВАНИЯ… Он озадаченно уставился на пилота. Гигиенический параграф! Освидетельствование и идентификация живой материи, в особенности всех свободно парящих в атмосфере кокки, бактериофагов, микромизетов и всего такого прочего. И это на аммиачном спутнике с невероятной температурой минус сто восемьдесят градусов! С таким же успехом, как здесь кокки, можно было бы искать квакш обыкновенных в Сахаре.

Но существовали предписания, и Далберг придерживался их исполнения. Веккер со злость покинул кабину пилота. Это был не первый раз, когда он проклинал ту телеграмму, которая вызывала его теперь уже более чем два года назад с Чукотского полуострова на Байконур, в звездный городок. Он был счастлив за полярным кругом, во время строительства первого термального города на вечной мерзлоте. Он чувствовал себя вольготно среди геодезистов, гидрологов и специалистов по подземному строительству. Потом он даже сам руководил бригадой: комсомольцами, которые прибыли из всех союзных республик, потому что им пообещали работу первопроходцев. И полярную надбавку. Пара чудаков было среди них: Володя, «морж», которые при тридцати градусах ниже нуля нырял в прорубь; рыжеволосый Сергей, которого местные порядком мутузили два раза в месяц молотили, потому что он увивался их девушками; Костя и его трюк с ножами; Герман, Павлик… Они все работали, не разгибая спины; порой просто удовольствия ради, но чаще всего, потому что было делом чести, что они превышали нормы. Вечерами курсы повышения квалификации и пару часов в столовой: «Эй, станцуем твист, Нонка?» — «Бригаду Веккера в Полинезию!» — «Сливовую водку честной компании!»

В Звездном городке все сразу же началось по-другому: дыхательные упражнения вместо сигарет, томатный сок вместо алкогольных напитков; медицинские обследования, психологические тесты, барокамера, катапультируемое сиденье. Его руки стали такими мягкими, что он краснел от стыда каждый вечер, когда смотрел на них. Но он позволил уговорить себя.

— Нас прежде всего интересует Ваша интеллектуальная приспособляемость, товарищ Веккер.

Заверение в том, что он примет участие в экспедиции, которая не будет привязана к жесткой программе, как прежние группы космонавтов, решило исход дела. И обоснование показалось ему убедительным: В то время, как исследование космоса было ограничено относительно близкими объектами, такими как Марс и Венера, было возможно предписывать конкретные, с разбивкой до мельчайших деталей программы, каждое действие, определять заранее каждый шаг. Но этот этап уже был уже делом прошлого. Знания о дальних планетах — Юпитере, Сатурне, Нептуне и Плутоне — были еще неполными. Необходимо было принимать в расчет неожиданные трудности, принимать во внимание инциденты. Это предполагало мобильные исследовательские группы, которые были в состоянии, быстро сориентироваться, приспособиться, распознать важные задачи на месте и самостоятельно принимать решения. Именно поэтому выбор пал в пользу него, Фрола Веккера. Потому что у него был высокий уровень интеллектуальной приспособляемости, что уже было известно из его личного дела.

Веккер вздохнул. Очевидно отборочная комиссия забыла просмотреть личные дела других участников экспедиции. Комендант Бронстайн и астрохимик Роберт Вестинг, который собирал принципы как другие люди собирают марки или бабочек, во всяком случае не страдали избытком силы принятия решения, а Гарри Далберг искал кокку, потому что это значилось в инструкции. Лучше всего можно было поладить с врачом Анне Месме. Правда, факт в том, что однажды она ответила на его попытки скрасить долгое путешествие флиртом довольно неквалифицированно: «Неделя растительной диеты успокоит Вас, мисье Веккер, n'est-ce pas?[1]»

Когда тормозные агрегаты взвыли в последний раз и ракета приземлилась с легким толчком, уныние Веккера словно рукой сняло. Он надел на плечи дыхательный аппарат, отрегулировал подачу кислорода и взял в руки Альпеншток. Внешние перегородки бесшумно открылись, после того как он передвинул переключатель.

Он чувствовал себя словно хомяк после зимней спячки, когда высунул голову из отверстия. Поначалу у него даже закружилась голова. Он привык к тесноте: к каютам и машинным отделениям, нескольким метрам в квадрате, набитым лабораториями и складским помещениям, узким винтовым лестницам и крошечным коридорам. Теперь равнина была перед ним: зеленоватая, стекловидная, полупрозрачная, безграничная, пустынная, словно по ней Мамай прошел. Над далеким горизонтом висел громадный диск Сатурна. Его блеклый, мертвецки бледный глянец показался ему в тот момент самым теплым солнечным светом. Когда он повернул голову, он обнаружил коричневые возвышенности. Они были разбросаны по всей западной части поверхности, за дымной завесой, но с ясно различимой формой конуса. Может быть вулканы? В нем проснулся интерес геолога.

Первый шаг в новый мир! Веккер согнулся над люком, намереваясь спрыгнуть на стекловидную равнину, однако вдруг почувствовал, как его держат за ремень.

— Только не без страховочного фала!

— Ладно.

Он повернулся и закрепил конец кабеля, который протянул ему Далберг, согласно инструкции, на петле скафандра.

Затем он оттолкнулся, согнув ноги, чтобы избежать удара. Но он приложил слишком много усилий. Через шесть, восемь метров от люка он поднялся и пружинистыми шагами вернулся обратно к ракете. Боль в плече напомнило ему о том, что он весил едва пятнадцать килограмм в условиях силы тяжести спутника и должен был бережливо применять мускулы.

Первый анализ показал, что зеленоватая стекловидная масса состояла из обычного загрязненного льда. Равнина, казалось, лучше не придумаешь для посадки, «Пацифика» могла бы приземлилась без проблем, и было излишним маркировать особенную посадочную полосу.

Пилот был другого мнения.

— Мы здесь только за этим, — сказал он и пошел в грузовой отсек ракеты за резервуарами с краской.

Они начали разбрасывать кроваво-красный фосфоресцирующий порошок, а Далберг следил за тем, чтобы был израсходован весь запас. Затем они вынесли переносные многоцелевые передатчики. Как только космический корабль покинет орбиту спутника и преодолеет ионизированный слой атмосферы, он будет принимать вызывные сигналы.

Веккер сел на перевернутое ведро из-под краски и таращился на солнце. Оно было не больше копеечной монеты и мерцало словно видавшая виды неоновая трубка. Вместе с отражением Сатурна они образовывали весьма необычные сумерки. Веккер зевал. Его взгляд коснулся гор на западе. Они совершенно точно не состояли изо льда, а из горных пород вулканического происхождения. Эта мысль потрясла его. Держать в руках магматическую породу — это означало взглянуть внутрь спутника.

Он поднялся и сделал несколько длинных, пружинистых шагов из стороны в сторону. Должен ли он был ждать до тех пор, пока прибудет «Пацифика»? Это продлится примерно пару часов. А отроги горного хребта находились на небольшом расстоянии; примерно от четырех до пяти километров — рукой подать при малой силе тяжести.

Но был приказ, который гласил: ИСКАТЬ ВЗЛЕТНО-ПОСУДОЧНУЮ ПОЛОСУ, ОТМЕТИТЬ ЕЕ И ЖДАТЬ, ПОКА ПРИБУДЕТ «ПАЦИФИКА»! Веккер нахмурился. Куда бы он ни пошел, он везде наталкивался на инструкции. Так было с первого дня экспедиции. «Пацифика» был не только лучше всего оснащенным космическим кораблем, который когда-либо существовал — настоящим чудом техники, но и самым быстрым. У него были самые мощные двигатели — и все же ему потребовалось восемь полных месяцев, чтобы достигнуть своей цели.

— Нам остается сто двадцать дней на исследовательские работы на спутнике, — достаточно часто напирал Веккер на коменданта. — Могло бы быть и на тридцать дней больше, если бы Вы увеличили скорость. Двигатели достигли далеко не полной нагрузки!

— Конечно, нет. Потому что мы летим по заданной программе.

— Программа вещь переменная, и если я правильно помню, у нас есть свобода действий по всем важным пунктам.

— Исключено, если речь идет о безопасности!

Безопасность! Веккер догадывался еще тогда, что еще очень часто столкнется с таким аргументом, и именно при странных обстоятельствах. Например, сейчас. Кого он подвергнул бы сейчас риску, если бы немного занялся кратером вулкана?

Он не спеша побродил по ракете и угрюмый забрался в камеру шлюза. Далберг снова сидел в кабине пилота. Он открыл записную книжку.

— Вы уже пишите свои мемуары?

— Протокол!

Веккер вытаращил глаза.

— О посадке?

— Совершенно верно.

— И маркировке взлетно-посадочной полосы?

— Конечно.

— С точными данными о положении, длине и ширине?

— Как дело пойдет.

Веккер прикусил губу.

— Не забудьте указать количество маркировочного порошка в граммах на квадратный сантиметр!

Когда он снова находился снаружи, он пнул ведро с краской.

Значит, ты летишь, летишь, целую вечность ютишься в тесных кабинах, откармливаешь себя домашней птицей и печеночным паштетом, глотаешь томатный сок и витаминный концентрат, считаешься со всем, что только может быть, наконец достиг своей цели — и садись составлять протоколы! Веккеру хотелось выть. Он мог представить себе, как все пойдет дальше. «Пацифика» совершит посадку, затем сначала предстояла проверка атомных двигателей и приводных механизмов, систем управления и ускорителя. На этом Далберг не успокоится. Он возьмет в руки списки инвентаря и захочет убедить в том, что каждый винтик, каждый проводок и каждый спай еще на своем месте. Затем последует план, организационные моменты: специальность Бронстайна и Вестинга. Они будут разрабатывать программы, подпрограммы и минипрограммы. И, наконец, врач потребует провести медицинские обследования: рутинные тесты, контрольные тесты, дополнительные тесты — о влиянии гравитации спутника на кровообращение, пищеварение и гормоны; Исследования о влиянии сумерек на эпифиз мозга и слепую кишку… Веккер застыл на месте. В этом занудстве он не будет принимать участие! Тридцать дней были безвозвратно потеряны. Теперь ему никто не помешает использовать оставшееся время!

— Вы хотите к горам, собирать магматические породы?

Пилот удивленно поднял взгляд от своих записей.

— Приказ требует…

— … чтобы мы установили траекторию приземления.

— … и ждали прибытия «Пацифики»! — с убеждением процитировал Далберг.

Веккер улыбнулся.

— Имеется в виду то, что мы должны заботиться прежде всего о траектории посадки. Потому что никто не мог догадываться, что попадем прямиком на зеркальную равнину. Нам сильно повезло, что случай дал нам выигрыш во времени в два часа. Никто не будет на нас в обиде, если мы теперь используем эти два часа продуктивно.

— Гм. — Далберг казался нерешительным. — Зачем Вам вообще эти… магматические горные породы?

— Это могло бы дать нам первые сведения об оболочечной структуре Титана.

— Ага! — Далберг откинулся в кресле. Понимающая улыбка заиграла на его губах.

— Могу себе представить, что Вы сейчас чувствуете, Веккер, — сказал он. — Вы только что проделали свой первый космический полет и впервые стоите перед абсолютно неисследованной землей. Как геолог Вы сгораете от нетерпения, ознакомиться со всем как можно быстрее — с равниной, горами. И это известная и, хочу сказать, совершенно естественная реакция…

К чему это снова? Далберг пытался затянуть дискуссию?

— Совершенно естественная, но не самая лучшая реакция, — продолжил пилот. — Дело в том, что она подбивает к бесплановости. Нужны ли нам прямо сейчас сведения об оболочечной структуре? Конечно нет! Что нам необходимо прежде всего, — так общее обозрение, так сказать, с высоты птичьего полета. А затем концепция о более точных направлениях исследований и соответствующих им методах. Бесцельное снование туда сюда было бы куда интереснее, но ни к чему не привело бы и… — теперь Далберг повысил голос — поэтому не допускается. Это принципиальный вопрос — и сразу же мой ответ на Ваше предложение.

На мгновение Веккер был озадачен. Он правда не ожидал бурных аплодисментов, но то что Далберг просто отклонил это, лишило его дара речи. Что этот пилот был за человек! Довольный протоколом посадки и анализом кокки он лежал в своем кресле и мудро улыбался. Горы его не интересовали. И если бы они вдруг выросли в небо или пропали в четвертом измерении, его это не беспокоило. Потому что они не были предусмотрены ни в каком плане, и точка!

Это была логика бюрократа, который нес свои принципы словно шоры. Опасная логика! Если она найдет много последователей, то конкретная исследовательская работа погрязнет в суматохе принципиальных соображений, ограничений и оговорок, точно так же, как он, Веккер, уже смутно догадывался раньше. Но он позаботится о том, чтобы это не зашло слишком далеко! Чем раньше, тем лучше.

— Ну, я пошел.

Далберг должно быть был очень уверен в успехе своей необычайно длинной фразы, потому что он, кажется, не сразу понял.

— Куда Вы идете?

Веккер не ответил. Он уже достаточно задержался из-за тщетных дискуссий.

Когда он стоял перед ракетой, он вздохнул свободно. Равнина раскинулась перед ним во всем своем сиянии и дружелюбии. Туманная завеса рассеялась, теперь она осталась в виде маленьких серебристых облачков над горами. Диск Сатурна светился цветом слоновой кости, от его западного края тянулась желтая полоса и шла наискосок наверх в небо и становилась бледнее рядом с зенитом: система колец.

Веккер начал двигаться длинными мягкими прыжками. Он не успел пройти и пару сотен метров, как услышал голос Далберга вплотную рядом с собой.

— Вы упрямец, Веккер. Я не могу удерживать Вас, но я глаз с Вас не спущу. И чтобы было ясно: Вы несете полную ответственность!

Веккер почувствовал, как кровь ударила ему в виски. Достаточно было того, что Далберг совершенно безвкусно начал выпячивать себя как опытного пилота, теперь он еще строил из себя няню-кормилицу. Но Веккер воздержался от ответа. Он слишком долго позволял назойливо опекать себя. Теперь все будет по-другому.

Они и в самом деле летели в сторону гор. Низкая гравитация позволяла прыгать по причудливым сугробам и ледяным блокам, которые постепенно изменяли характер поверхности. Пилот, казалось, неожиданно охватило тщеславие быть самым быстрым; скоро он значительно выдался вперед.

Но Веккер не принял вызов. Он предложил не соревнование, а научную экскурсию. И он бы нес за нее ответственность. Его настроение сразу же улучшилось, когда он нашел первые осколки минералов. Они были темно-зеленого цвета. Он засунул их в карманы скафандра. Затем он нашел красновато-зеленый обломок с вкраплениями, которые напоминали кварц и полевой шпат. Липарит? Он взвесил обломок на ладони и сразу же усмехнулся над этим жестом. Он был не на Земле. Здесь у любого предмета другой вес, от привычных масштабов теперь было мало толку. Все же, этот обломок определенно мог быть липаритом. Если это подтвердится, тогда должны были случаться извержения вулкана, и было бы нетрудно установить состав более глубоких слоев поверхности. Веккер посмотрел на горы, которые уже были прямо перед ним. Там наверху он должен был найти ответ: камни, которые обычно находятся поблизости с настоящим липаритом.

Далберг уже забрался на гору, прислонился к выступу и напряженно смотрел на восток.

— Это могло бы означать? Там, слева от ракеты…, — прокричал он по радио.

Веккер прищурился. Ракету было едва видно, но посадочная полоса выделялась хорошо. Пару километров южнее выделялись белые как молоко образования огромных размеров. Они были похожи на колонны, плоская капитель которых касалась неба. Черт знает, откуда они вдруг появились. Подпрыгивая, они двигались на север и кружили вихрем аммиачный снег. Теперь они проходили мимо ракеты, стянулись, превратились во вращающиеся цилиндры — и мчались с большой скоростью дальше на север. Горизонт поглотил их.

— Загадка номер один.

Веккер даже и не думал о том, чтобы отвлекаться из-за пары подпрыгивающих колонн. Было важно сконцентрироваться прежде всего на одной вещи, потом уже он возьмется за другую. На этот счет Далберг был совершенно прав: метания из стороны в стороны, лишенные всякого плана, ни к чему не приведут.

Пилот настаивал на возвращении, и он попросил его, прихватить с собой хотя бы пару проб грунта с возвышенности, и тем временем осматривался в поисках других обломков липарита. Он забрался в трещину, которая была глубоко вырезана в ледяном склоне, и у него невольно вырвался возглас радости. Перед ним лежала груда гальки: тысячи, десятки тысяч носочек и тесаных штучных камней величиной с кулак; пузыристых, пористых как губка, легче, чем дерево. Вне сомнений, это была пемза.

— Липарит и пемза — молодые вулканические породы, — объяснил он пилоту на обратном пути. — Меня не удивит, если мы найдем в избытке и тяжелый гранит, базальт и руду. Вестинг, конечно же, склонится к тому, чтобы подвергнуть сомнению эту возможность. Собственно, он предполагает все тяжелые вещества под мощным слоем из легких соединений и замерзших газов. Он исходит из того, что…

— Минутку, там же что-то прошмыгнуло?

Далберг остановился. Веккер удивленно посмотрел на него.

— Снова колонна?

Он видел, как Далберг растерянно протер ладонью шлем, и услышал, как он смущенно прокашлял.

— Нет, ничего, наверное это была иллюзия. Я думал, что только что видел гигантскую черепаху!

— Прошмыгнуло при температуре минус сто восемьдесят градусов? — Веккер украдкой улыбнулся. Все окружение было совершенно пустым, укатанным снежным ковром, на котором не могла скрыться даже булавка. Пилот должно быть снова углубился в какой-нибудь параграф. Долгое время даже самый терпимый мозг не будет довольствоваться таким заунывным занятием. Следовательно, не удивительно, что это сыграло над ним с ним злую шутку.

— Скажем: загадка номер два, если не обман зрения… Что тогда?

Далберг оттолкнулся сильным толчком, согнув колени и подлетел вперед практически перпендикулярно. Затем он поспешил длинными прыжками к ракете.

Веккер последовал за ним, покачивая головой — спустя несколько мгновений растерянно уставился туда, где он еще тридцать минут назад видел посадочную маркировку. Она исчезла! Но ему сразу же пришли на ум подпрыгивающие колонны, и он звучно рассмеялся.

— Вихрь, понимаете? Здесь прошел смерч! Они разнесут наш алый порошочек как факел по всему спутнику.

Он похлопал по плечу Далберга, который стоял рядом с ним словно изваяние.

— Давайте честно, не было ли это так и так излишне? «Пацифика» найдет нас и без посадочной полосы, я прав?

Пилот бросил на него странный взгляд.

— Без посадочной полосы — может быть. Но не без передатчика!

Передатчик, установленный перед шлюзовой камерой, в двух метрах от люка, тоже пропал. Должно быть смерч смел его с его места и швырнул в воздух. Вероятно он пронесся вместе с циклоном на север, возможно разбился где-нибудь там на равнине. Во всяком случае было бесполезно искать его.

Не было связи с «Пацификой», это означало…

— На сколько хватит наших запасов кислорода? — спросил Веккер.

— Самое большее на двенадцать часов, — сказал Далберг.

II

Леонид Бронстайн мерил мостик «Пацифики» длинными, спокойными шагами. Он скрестил руки за спиной и немного склонил массивную голову. Его лицо с мясистыми щеками и седыми усами было расслаблено, кристально чистые глаза были наполовину закрыты веками.

Он был доволен. Десять минут назад бортовой приемник принял первые сигналы посадочной команды; с этого момента зеленые синусоидальные колебания танцевали на матовом диске оптического индикатора. Космический корабль все еще двигался на орбите спутника. Но скоро он, Бронстайн, отключит автопилот и настроится на источник передачи. Менее чем через два часа «Пацифика» совершит посадку на поверхности луны.

Итак, первый этап экспедиции был почти завершен, и то что он прошел без всяких инцидентов, показалось ему хорошим знаком для следующего, собственно этапа исследования. Все же он принимал в расчет некоторые трудности, правда не технического, а личного характера. Он прекрасно помнил: когда ему был задан вопрос, готов ли он руководить первой интернациональной группой космонавтов, он не решался.

Возглавлять команду, которая состояла из ученых из разных стран? Это было нелегкой задачей. Он выпросил время на раздумья и прежде всего ознакомился с личными делами. Результат не совсем вдохновил его. У астрохимика Роберта Вестинга была репутация хладнокровного практика, идущего к цели непоколебимо, следуя только законам логики. Четвертая американская, одна из самых успешных национальных экспедиций на Марс, находилась под его руководством. Но ценой успеха были тяжелые нервные кризисы некоторые участники экспедиции.

В то время как продвигался Роберт Вестинг исключительно в области астрохимии, Фрол Веккер уже попробовал свои силы в полудюжине геологических профессий. Он производил впечатление восприимчивого, талантливого и сообразительного человека, но без надлежащей выдержки. Его анкетные данные были превосходными. У него было две научные степени и орден «Активист Якутии». С другой стороны, в его личном деле была отметка, что он, будучи бригадиром группы комсомольцев недостаточно заботился о соблюдении инструкций безопасности в подземных сооружениях термального города и, вероятно, даже приложил свою руку к тому, когда инспектор по охране труда в шахте IV… «был схвачен созданиями, завернутыми в простыни, связан и до пересменки не был в состоянии выполнять свои служебные обязанности».

О бортвраче Анне Месме Бронстайн узнал, в основном, что она работала во французском исследовательском центре медицинских и психологических проблем астронавтики и должна была быть превосходным аналитиком отношений. В дополнительном замечании, которое все же его скорее сбило с толку, чем прояснила, значилось, что у мадмуазель Месме помимо острого ума аналитика была на удивление высокая степень чувствительности. Только на борту он узнал, чего касалось это замечание. Анне относилась к чувствительным людям, которые могли видеть пальцами. Она могла различать цвета и разбирать печатные тексты голыми руками.

Яснее всех вырисовывался образ Гарри Далберга. Он был пилотом первой-восьмой категории, следовательно познакомился со всеми космическими линиями и большинством типов кораблей, любил точные приказы и имел привычку выполнять их с точностью компьютера. За все время службы в ЕВРОКОСМОСЕ он не дал ни малейшего повода упрекнуть себя в халатности.

Бронстайн до этого момента редко задавался вопросом о своих педагогических способностях, но после изучения личных дел они показались ему более чем сомнительными. Было ли у него вообще достаточно чуткости, чтобы свести воедино различные характеры, темпераменты и образ жизни? Наконец, недостаточно было того, что он командовал будущей командой «Пацифики». Она должна была стать коллективом. Это не в последнюю очередь имело также и политическое значение. Ведь тенденция международного сотрудничества в пилотируемом исследовании космоса была еще молодой, и были люди, которые смотрели на нее косо. Они утверждали, что Советский союз стремится к тому, чтобы занять монопольное положение в космонавтике и не заинтересован в плодотворном сотрудничестве. Некоторые даже потребовали контраргументов. Ну, хорошо, они у них будут. Уже вместе с первой международной экспедицией. Она продемонстрирует пользу коллективного исследования. А его результаты будут предоставлены в распоряжение всех стран.

Одним словом, перед командой «Пацифики» стояли большие задачи. Поэтому им был нужен способный руководитель. И Бронстайн не знал, есть у него способности к этому.

Бронстайн засмеялся. Напрасно он думал об этом. Прежде всего он недооценил работу отборочной комиссии и ломал голову над проблемами, которые уже были решены перед стартом. Какими бы, собственно, различными ни были черты характера спутников, они были до того согласованы, что в точности дополняли друг друга. Это выяснилось уже после первых недель полета. Если Веккер склонялся к тому, чтобы расценивать экспедицию как безобидную прогулку, то Далберг строже наблюдал за соблюдением регламента на борту; если компанейский вклад Вестинга исчерпывался через две шахматные партии, то Анне уделяла больше внимания беседе. Правда, было необоснованно делать выводы для будущей практической работы на спутнике Сатурна из обоюдного дополнения на борту, но оно все же было основанием для определенного оптимизма.

Еще полтора часа до посадки. Было самое время снизить высоту полета. Бронстайн включил телевизионный экран, чтобы поговорить с Вестингом, который с самого старта вспомогательной ракеты проводил атмосферные измерения в шлюзовой камере.

Астрохимик сидел перед открытой диафрагмой. У него на коленях был газоанализатор и заносил значения в таблицу. Он поднялся, словно ждал оклика, и подошел ближе к передающей камере. Ему было пятьдесят с хвостиком, он был тонким и рослым и едва отличался от Веккера в облегающем скафандре.

— Приемник работает нормально? — сразу же спросил он.

Бронстайн кивнул. «В противном случае я бы…»

— Тогда я хочу попросить Вас пока что держать высоту полете постоянной.

Бронстайн покачал головой.

— Нас ожидает посадочная команда.

— Но я напал на след чрезвычайно интересного открытия!

— И о чем идет речь?

Астрохимик нежно рассмеялся.

— Дайте мне десять минут, и я гарантирую Вам научную сенсацию.

— Ну, хорошо… но ни секундой больше.

Бронстайн бросил взгляд на бортовые часы на фронтальной стене мостика и занял место в кресле. Должно быть Вестинг преувеличивал. В отношении атмосферы Титана едва ли можно было рассчитывать на сюрпризы. Ее свойства были достаточно хорошо известны. Спектроскопические исследования показали, что он состояла преимущественно из азота, метана и инертных газов. Следовательно, она была исключительно ядовитой и кроме того такой холодной, что все химические реакции протекали очень вяло. Правда, она существовала только засчет этой низкой температуры. В большей близости к Солнцу силы тяжести небесного тела с объемом и плотностью спутника Сатурна не хватило бы для того, чтобы удержать газообразные элементы.

Титан был единственным из девяти спутников Сатурна, у которого была атмосфера. Поэтому он был единственным способным разместить комплекс научных сооружений: станцию для исследования своей планеты и ее системы колец, другая — для наблюдения далеких планет — Урана, Нептуна и Плутона, в будущем — институт по изучению физики холода и прежде всего базу для ракет, которым было суждено пробиваться за границы Солнечной системы в галактическое пространство. Атмосфера Титана была естественным щитом от космических лучей и метеоритных дождей, экономила дорогостоящие меры безопасности. Люди могли работать под ее защитой.

Но как это выглядело под атмосферой? У экспедиции «Пацифики» была задача исследовать геологические и физические свойства Титана, в особенности проверить условия для сооружения тех научных сооружений.

Бронстайн поднялся. Прошло десять минут. Он снова встал перед экраном.

Вестинг уже ждал его. Он размахивал перед передающей камерой листом бумаги.

— Мы движемся по нижней границе атмосферного слоя, степень ионизации которого постоянно находится между седьмой и восьмой группой.

Бронстайн скептически улыбнулся.

— Это было бы почти втрое больше расчетного значения.

— Вот именно! Ультрафиолетовое излучение светила лишь на малую долю является влияющим фактором. Я предполагаю, что недочет покрывается засчет дождей частиц, которые как-то связаны с Сатурном или его системой колец… Еще пятнадцать минут, и я раздобуду доказательство. Но для этого «Пацифика» должна подняться на пять тысяч метров.

Черты лица Бронстайна сразу же приняли отсутствующее выражение.

— Ионизированный слой отражает электромагнитные волны. Вы хотите поставить на карту радиосвязь с посадочной командой?

Астрохимик успокаивающе поднял руки.

— Во-первых речь идет о лишь краткосрочном отклонении курса в ионосферу, и, во-вторых, передатчик Далберга работает непрерывно. Как только мы покинем слой, мы снова примем сигналы.

Бронстайн колебался. Была такая возможность основополагающего открытия. Гипотеза Вестинга могла стать ключом к некоторым необъясненным проблемам, которые вытекали из поведения водородных планет Сатурна и Юпитера. С другой стороны эту гипотеза можно было проверить только в ионосфере, а прекращение радиосвязи означало преднамеренный вызов риска.

У человека и в космическом корабле с лучшим оснащением была важная функция: наблюдать за тем, чтобы степень вероятности непредвиденных ситуаций оставалось по возможности небольшой. Из различных вариантов которые вели в данной ситуации к определенной цели он всегда выбирал вариант с наименьшим риском.

В тот момент была только одна цель: обеспечить безупречную посадку. Эксперимент Вестинга, каким бы заманчивым он ни был, необходимо было наверстать позднее или предоставить следующей международной экспедиции.

— Мне очень жаль, Вестинг, я…

Пронзительный звонок оборвал слова коменданта. Одновременно погас экран, и красный предупредительный сигнал хлынул на мостик.

Передатчик замолк!

Три-четыре протяженных, невесомых прыжка и Бронстайн стоял перед приемником и нажимал кнопку усилителя. Безуспешно. Связь с посадочной командой прекратилась.

В лихорадочной спешке, но планомерно и уверенными движениями, Бронстайн начал проверять приемник.

Немного позже на мостике появилась Анне Месме.

Сигнал тревоги должно быть застал ее во время переодевания. Ввиду того, что предстояла посадка, она надела скафандр вместо юбки и свитера, но ее длинные темные волосы еще не были подколоты, а гермошлем болтался на ее запястье. Когда она узнала причину тревоги, она побледнела. Но она не задавала лишних вопросов, а сразу села за устройство управления.

— Курс сохраняется?

— Пока что да.

Вестинг вышел из шлюзовой камеры и бросил на коменданта беглый взгляд. «Приемник в порядке?»

Бронстайн кивнул. «Этим исключается первая возможность».

— Так я и думал. — Вестинг остановился перед главным компьютером и дал ему команду подготовить все сохраненные данные о направлении и интенсивности принятых радиосигналов.

— Вторая возможность, — сказал Бронстайн, — дефект передатчика.

— Исключено! Передатчик абсолютно защищен.

— Даже от двухста градусов? Мы должны принять в расчет все возможные факторы.

— В неблагоприятном случае миниатюрный элемент может выйти из строя под воздействием холода. Но затем автоматически включится соответствующий запасной элемент. Передатчик содержит все детали в тройном экземпляре. Я повторяю: Он обладает абсолютной защитой от помех.

Бронстайн задумчиво дергал свои усы.

— Должно быть Вы правы. Значит перейдем к следующей возможности: атмосферным помехам. Можно предположить, что мы находимся в локально ограниченной зоне помех или то, что такая зона переместилась между передатчиком и нашей траекторией…

В этот момент компьютер подал сигнал о выполнении команды, и Вестинг вынул из устройства вывода полоску бумаги, на которой были напечатаны колонки чисел.

— Я вообще не верю ни в какие помехи, — сказал он, когда пересек рубку, чтобы занять место за своим рабочим столом.

— Во что же…?

Анне тоже обернулась, с нетерпением ожидая ответа.

— А на разгильдяйство посадочной команды.

Несколько мгновений на борту было слышно лишь тиканье часов. Бронстайн поднял свою массивную голову. Он направил свой ясный взор с выражением удивления на астрохимика. На лице врача появились красные пятна.

Вестинг пожал плечами в ответ на молчание спутника. Он придвинул кресло к своему рабочему месту и открыл журнал.

— Я останусь при своем мнении, — сказал он. — Ведь самый большой фактор риска — человек, а не техника.

Бронстайн воспринял это суждение болезненно. С чего Вестинг взял это? Из принципиальных соображений? Или же он не доверял полностью обоим товарищам? Он часто устраивал с Веккером небольшие споры. При этом часто поднимался вопрос о дисциплине на борту, которую геолог воспринимал не так серьезно, как того хотел он — при том нельзя было смотреть сквозь пальцы на то, что Вестинг со своей стороны склонялся к преувеличениям. Но диалоги всегда велись в дружественном, часто в шутливом тоне, и ему, Бронстайну, никогда не приходила в голову мысль, что за этим может крыться что-то серьезное. Он ошибался?

Бронстайн провел ладонью по лбу. Сейчас было время думать об этом. Он должен был принять решение. Если дело было в технической, атмосферной или прочей помехе, то было нужно найти источник помех, устранить его — или обойти — и навести «Пацифику» точно на передатчик. Было целесообразно сначала полететь по параболе и вернуться к той точке траектории полета, в которой сигналы были зарегистрированы в последний раз безукоризненно. Но это требовало времени.

А если посадочная команда попала в экстренную ситуацию и нуждалась в быстрой помощи? Тогда требовалось немедленно покинуть орбиту спутника и взять курс на ту область, в которой предположительно находились Далберг и Веккер. Но, очевидно, речь шла об очень большом районе. Будет трудно определить более точное место с помощью записанных до этого данных о направлении и интенсивности радиосигналов.

Бронстайн призвал себя к спокойствию.

— И насколько далеко Вы продвинулись в своих расчетах?

Вместо ответа Вестинг изрек возглас удивления и сильнее склонился над листом бумаги.

— Прошу Вас!

Карандаш в его руке описал круг.

— При всей недостаточности данных можно локализировать местоположение посадочной команды в этом районе с радиусом примерно сто пятьдесят километров. Но всего лишь на определенный промежуток времени. Около десяти минут перед окончанием передачи было покинуто местоположение — а именно довольно с большой скоростью.

— Из чего Вы это заключили?

— Во время последних десяти минут эфира частота сигнала уменьшилась.

— Разумеется, это можно объяснить только доплеровским эффектом.

— Вот именно. Если мы примем во внимание нашу собственную скорость, из изменения частоты для передатчика следует вторая космическая скорость примерно в триста километров в час. Иными словами: Посадочная команда во время последних десяти минут эфира отдалилась на пятьдесят километров от своего первоначального местоположения, а именно, что вытекает из данных направления приема, в северном направлении. Значит, закончив связь он задержался в районе, центр которого сдвинут относительно первоначального на пятьдесят километров в северном направлении.

Вестинг кашлянул и продолжил: «Я беру назад свое первое предположение. Положение вещей указывает на небрежность, а на инцидент, который был вызван внешними обстоятельствами. По всей видимости, Далберг и Веккер были вынуждены сломя голову покинуть место посадки».

Бронстайн кивнул. Приведение доводов было убедительным. Оно устраняло всякое сомнение о шагах, которые теперь можно было предпринять.

— Вестинг, Вы берете на себя пульт радара и навигацию. Анне, Вы готовите к старту специальный вертолет и гусеничный автомобиль. Принесите на борт полный комплект спасательного оборудования!

Бронстайн решительно кинулся в кресло пилота. Когда его руки пробежались по приборам, корпус корабля задрожал. Носовая часть корабля опустилась, реактивные сопла уводили «Пацифику» с орбиты спутника. Через десять минут она вонзилась в бурлящее море облаков.

Полет по приборам. За иллюминаторами шипел кристаллизованный аммиак. Стекла покрылись вязкой, маслянистой пленкой, которая то натягивалась, то покрылась морщинами и пузырями. Лучи радара пробивались сквозь облачной покров и на экран выводились контуры почти ровного ландшафта. Поверхность спутника, казалось, была погребена под громадным слоем снежной или ледяной массы.

В надежде пролететь через гряду облаков, Бронстайн снижал корабль все ниже и ниже. Он отдавал себе отчет в том, что успех поисковой акции значительно зависел от видимости на поверхности. Обнаружить крошечную ракету лишь при помощи радара, было бы едва ли не дерзкой и при этом отнимающей много времени попыткой. Систематически прощупать необходимый район в семьдесят тысяч квадратных километров заняло бы много часов. Время от времени он бросал взгляд на приемник. Но матовое стеклышко оптического индикатора не подавало признаков жизни.

Беспокойство Бронстайна возросло, когда обозначилась штормовая зона. Вторая радарная установка, которая была установлена в носовой части корабля, чтобы обыскивать воздушное пространство на предмет препятствий, обнаружила приближающиеся циклоны. Немного позже по боковой части космического корабля ударились первые энергичные шквалы.

Смерчи, когда они слишком приближались к поверхности спутника, могли кружить в воздухе огромное количество аммиачного снега. В условиях низкой лунной гравитации сухие кристаллы парили в воздухе несколько дней и затрудняли видимость, прежде чем они оседали на поверхность. Если штормовая зона простиралась вплоть до близкого расстояния до посадочной команды, то ситуация становилась серьезной.

Вестинг должно быть давно пришел к этой мысли. Но черты его лица не выдавали ни следа нервозности. Его взгляд хладнокровно курсировал туда-сюда от измерительных приборов к экрану радара; он сообщал показания однотонным голосом: «Расстояние до периферии района посадки: две тысячи километров… Высота полета: тысяча пятьсот метров… Скорость полета…»

Завидное спокойствие! Бронстайн украдкой наблюдал за товарищем. Он вспомнил об обмене опытом, который они проводили в первые недели после старта. Вестинг утверждал, что астронавт, который хочет успешно выполнять свою работу, должен постоянно жить по принципу временных перегородок.

— Если я посвящу себя новой задаче, — объяснил он, — я мысленно нажимаю на кнопку — и запираю прошлое на железную дверь. Я нажимаю на другую кнопку — и закрываю также занавес, за которым находится будущее. Таким образом я живу в интервале времени, который посредством плотных перегородок отделен от балласта прошлого и будущего — и я могу полностью сконцентрироваться…

Очевидно Вестинг и сейчас придерживался этого принципа. С непоколебимым спокойствием он считывал показания приборов, записывал и вычислял; его доклады поступали только по делу и в регулярные промежутки времени. «Тысяча восемьсот километров… высота полета…»

Кто его не знает, подумал Бронстайн, мог бы подумать, что судьба товарищей его не волнует.

Штормовой фронт, казалось, расширялся бесконечно. Он не был однородным: зоны обильных вихреобразований и черные как графит комья облаков сменялись более светлыми анклавами — фотоэлементы на обшивке «Пацифики» регистрировали потоки света и темноты; стрелка отклонялась то в ту, то в другую сторону.

Вестинг был прав, когда он концентрировался на мгновении. Это был лучший путь позаботиться о будущем. Но было необходимо извлекать уроки из прошлого и настоящего. Бронстайн неоднократно думал о том, чтобы назначить заместителя руководителя экспедиции, но постоянно откладывал решение. Каждый из товарищей в принципе был в состоянии управлять космическим кораблем — причем у Далберга и Вестинга как у космонавтов было несомненное преимущество. Но кто был лучше пригоден для руководства коллективом и организации исследовательской работы, он хотел решить только после нескольких недель практической деятельности. Теперь ему казалось, что выбор не терпел отлагательств. Так же, как сегодня Далберг и Веккер, завтра мог и он сам попасть в опасную ситуацию, и было необходимо своевременно позаботиться о назначении заместителя. Его взгляд был снова прикован к Вестингу.

Астрохимик оперся локтем о колено и немного выдвинул голову вперед. Его губы двигались так, словно он что-то рассчитывал. Теперь он вытянул правую руку.

— Внимание…!

В один миг стало светло. Темно-голубое небо изгибалось по смотровому стеклу кабины пилота. Последние кусочки гряды облаков развевались, пролетая мимо иллюминаторов. На центральном панорамном экране начал прорисовываться лунный ландшафт. Изображение, которое передавали телекамеры, все еще было замутнено стелющимся по земле туманом, но быстро становилось более резким.

Бронстайн вздохнул. Воздух теперь был совершенно прозрачным, поверхность спутника обозримая до горизонта. Как ожидалось, она лежала под единым снежным покровом: плоские дюны правильной формы следовали бесконечно одна за другой — сияющие белые гребни, освещенные солнцем бока, тенистые обрывистые стороны от свинцово-серого до черного.

— Восемьсот километров до периферии зоны посадки! — воскликнул Вестинг.

Анне вернулась из шлюзовой камеры и доложила, что вертолет и гусеничный автомобиль находятся в полной готовности. Бронстайн указал ей на место наблюдения в переднем, расположенном по параболе углу мостика.

После двадцатиминутного полета на горизонте появилась темная полоса. Оказалось, что это протяженное озеро. Желтоватые волны вяло накатывали на плоский берег.

— Температура за бортом минус сто семьдесят градусов, — констатировал Вестинг. — Это может быть жидкий инертный газ, такой как аргон и криптон, но может быть также и метан.

Берег на другой стороне мерцал зеленым цветом, как бутылочное стекло, и поднимался вверх, как терраса. Ледяные блоки длиной в несколько сотен метров образовывали фундамент. На них поднимались следующие слои — которые в каждом случае немного отступали назад и были более плоскими, чем предыдущий слой. Лед был отполирован сухим снегом.

Последний этап завершался плато. Оно, кажется, некогда было совершенно ровным, но силы стяжки изменили его со временем; оно покрылось сетью трещин. Телеобъективы поворачивались по трещинам с острыми краями и канавам, которые были разъедены эрозией. Льдины громоздились в небольшие валы. Между ними блестели ложбины, наполненные водой и, реже, ручьи.

До периферии зоны посадки было еще меньше пары дюжин километров. Бронстайн сбросил скорость и включил двигатели на киле. Космический корабль двигался к цепочке холмов на очень малом ходу.

Теперь, в непосредственной близости к области поиска товарищами овладело напряженное волнение. Необходимо было проверить семьдесят тысяч квадратных километров. Это могло быть несмотря на благоприятные условия видимости длительной работой. Ландшафт требовал низкой высоты полета — на фоне серебристо-серого льда и путаницы канав, ущелий и насыпей ракету можно было легко пропустить. Она могли скрыться и от лучей радаров. И никто не мог сказать, были ли вообще живы Далберг и Веккер.

Вестинг разделил зону поиска на плановые квадраты и предложил поддержать акцию водородным баллоном, который был бы закреплен в центре района и оснащен легким, металлическим отражающим зеркалом.

Бронстайн кивнул, соглашаясь.

— Хорошая помощь в ориентировании. Мы посылаем импульсы и ловим отраженный эхосигнал вращающейся радарной антенной. Так мы в любое время будем проинформированы о нашем местоположении относительно центра и привнесем систематику в поисковую акцию.

— И какую стратегию Вы выберите для контроля плановых квадратов? — спросила Анне.

— На первый взгляд кажется разумным контролировать область полосами. Но это требует отнимающего время маневра разворота в конце каждой полосы. Полет по спиралевидной траектории, которая начинается в центре, практичнее.

— Оптимальный путь, — подтвердил Вестинг.

Цепочка холмов осталась позади, но скоро появились новые возвышенности — вытянутые волнистые образования и округлые горбы; нельзя было различить, состояли ли они из массивного льда или под их заснеженной поверхностью скрывались минералы.

— Вулкан!

Анне, которая снова заняла свой пункт наблюдения, показала на юг.

Бронстайн проследил за указанным направлением на панорамном экране. В его левом краю обозначились темно-коричневые образования. Они значительно возвышались над окрестными холмами и имели отчетливую конусную форму. Некоторые из них действительно напоминали потухшие кратеры.

Вестинг подтвердил это впечатление. Он поднялся и разглядел образования в телескоп.

— Свободно лежащие горные породы…

Темно-коричневые горные породы на белом фоне! Странная мысль пришла Бронстайну в голову. «Не находимся ли мы вблизи первоначального центра места посадки?»

Вестинг согласился.

— Район, в котором Далберг мог совершить промежуточную посадку, правда, простирается еще дальше за горизонт. Точка, откуда исходили последние радиосигналы, теперь находится точно на севере.

Бронстайн вдруг подумал, что знает причину «промежуточной посадки» и поспешного продолжения полета. У Далберга и Веккера была миссия найти протяженный, ровный участок поверхности для «Пацифики». Насколько видел глаз, местность была холмистой и поэтому совершенно неподходящей. Но именно здесь они, кажется, и совершили посадку. Почему?

Бронстайн подумал о поведении Веккера в течение последних дней, о его плохо скрытом нетерпении, о его растущем стремлении к открытиям. Когда он пролетал эту местность, он должен был заметить вулканы — точка магнитного притяжения для глаз, страждущих сделать открытие. Веккер уговорил пилота промежуточно посадить ракету, чтобы «быстренько сделать пару снимков» или «собрать пару камней»? Попав в цейтнот, они затем продолжили в спешке полет на север…

Бронстайн стал раздраженным. Еще совсем недавно он удивлялся недостаточному доверию Вестинга товарищам, теперь сам двигался по тем же рельсам. У него не было права на это. Он не мог теряться в догадках, которые предполагали, что Веккер и Далберг пошли на нарушение приказа. Промежуточная посадка… «Стоп!»

Бронстайн вздрогнул, когда голос астрохимика пронеслось по мостику.

— Тормозные агрегаты — в полную силу!

Зеленые синусоидальные колебания промелькнули по матовой поверхности оптического индикатора. Приемник зарегистрировал радиоимпульс на длине волн посадочной команды!

За первым радостным волнением последовала растерянность. Импульсы были слабыми: между передатчиком и «Пацификой» должно было быть несколько тысяч километров. И они поступали не с севера: пеленгаторы показывали в направлении вулкана. Вестинг беспомощно пожал плечами. Очевидно, его расчеты были неверными. Или ракета снова сменила местоположение?

— По местам! — скомандовал Бронстайн. — Я иду на максимально возможное ускорение.

Он не успел. Один единственный толчок из кормовых двигателей доставил космический корабль к вулкану. Еще перед тем, как горы находились прямо под килем, пронзительно прозвучал возрастающий звук: Радар засек металлический рефлектор. Через несколько секунд он был виден оптически: сияющий предмет размером с палец на гладкой как зеркало поверхности. От него отделились две крошечные точки.

В паре дюжин шагов от ракеты гидравлические амортизаторы «Пацифики» вдавились в снег. Пока Бронстайн отключал последние агрегаты и поэтапно глушил ускоритель, он не сводил взгляда с панорамного экрана. Он вздохнул с облегчением, когда на картинке появились Далберг и Веккер. Кажется, они были целы и невредимы. Они остановились перед шлюзовой камерой. Ему бросилось в глаза, что они убрали радиоантенны со своих шлемов, и когда он присмотрелся, то заметил, что отсутствовали и микрофоны, которые обычно были установлены на уровне подбородка за стеклянным забралом. По знаку астрохимика, который направился с врачом в шлюзовую камеру, Бронстайн открыл внешние перегородки и выкатил трап. Далберг и Веккер пропали из его поля зрения. Затем он услышал шаги внутри «Пацифики».

Когда они зашли на мостик, Бронстайн вскочил. Его усы дрожали. Он ринулся навстречу им, раскрепощенный, готовый прижать их к груди. Далберг вытянулся в паре шагов от него.

— Комендант, я докладываю…

Бронстайн оборвал его движением руки.

— Потом! Займите место. Присаживайтесь…

Он придвинул товарищам кресла, взял у них шлемы.

— У вас утомленный вид. Анне, Вам нужно…

— дюжину бифштексов, засунутых в трубочку. — Веккер охая свалился на мягкую обивку и постучал по своему животу. — Две дюжины было бы еще лучше — с гарниром из поджаренных кружочков лука… Собственно, это последнее желание, — добавил он, посмотрев на Далберга.

Далберг молчал. Его губы онемели. Он подумал о том, что в первый раз за свою карьеру он потерпел неудачу как пилот. И сразу в двух отношениях. Его карьера не в последнюю очередь основывалась на принципе, постоянно делать то и только то, что во-первых приказывал начальник и, во-вторых, собственный разум — но никогда не заботиться о мнении или желаниях других людей. Несколько часов назад он изменил обоим принципам. Он дал себя уговорить! И, в обратную, он получил неприятные последствия. Черт с ним, с геологом! Ему, Далбергу, этот день будет уроком на будущее.

— Почему последнее желание? — хотел знать Вестинг. Но Бронстайн тянул с ответом.

— Они поедят и отдохнут часок. После этого они смогут дать отчет… Правда, единственный вопрос уже сейчас: Что случилось с передатчиком?

Веккер поднялся и сделал спиралевидное движение.

— Исчез. Циклон в направлении северного полюса. Возможно, что он еще какое-то время передавал, прежде чем он разлетелся на куски, ударившись о ледяную гору. Сигналы, которые Вы приняли в последний раз, исходили из раций, встроенных в наши скафандры. Спасительная идея пришла в голову Далбергу.

Когда команда через два часа снова находилась на мостике, уже царила рабочая атмосфера. Бронстайн и Вестинг использовали паузу и поднялись на специальном вертолете для первого осмотрового полета. Вопреки сравнительно разреженной атмосфере металлический паук проявил себя великолепно. Его чрезмерные лопасти играючи преодолевали низкую лунную гравитацию.

Равнина прямо-таки идеально подходила для базы экспедиции. Она занимала площадь в несколько квадратных километров, и у нее было геологически разнообразное окружение. На юге она граничила с озеристым плато, на севере и востоке с огромными снежными дюнами, на западе с вулканами, которые Вестинг оценивал как геологический раритет.

— Не принимая во внимание эти конусы, мы могли бы понапрасну искать лежащие на поверхности минералы или руду, — когда он вернулся на мостик. — Все погребено под замерзшей водой и аммиаком.

— Надеюсь, Вы ошибаетесь, — сказал Веккер.

Спутники заняли места, и Бронстайн попросил Далберга, как старшего посадочного команды, сообщить подробности посадки ракеты и прекращения радиосвязи.

Далберг начал говорить запинаясь. Затем он, совершенно против своей привычки, стал многословным, сообщил о результатах анализов, которые он провел в соответствии с гигиеническим параграфом, и ударился в детали местоположения и размеров между тем пропавшей маркировку посадочной полосы.

Бронстайн сразу же почувствовал, что должно было случиться что-то из ряда вон выходящее, что-то, связанное не с случайным природным явлением, а с ошибочным решением, промахом, неверным действием. Взгляд на геолога укрепил его в этом предположении. Веккер уставился в воображаемую точку в воздухе, но он следил за каждым словом и двигал губами, словно хотел вмешаться в доклад в следующую секунду.

Вестинг стал нетерпеливым.

— Вы задействовали передатчик за пределами ракеты?

Пилот кивнул.

— Примерно в десяти-двенадцати шагах от входного люка.

— Крайне легкомысленно было оставлять его там, когда приближается шторм — к тому же циклон! — Вестинг рассерженно щелкнул языком. — Вы же должны были заметить какие-нибудь предзнаменования — изменения в атмосфере, порывы ветра, снег, витающий в воздухе… Или Вы хотите втолковать нам, что циклон появился как гром среди ясного неба?

Далберг молчал.

— Когда мы его заметили, мы не были вблизи передатчика, — сказал Веккер.

— Где же?

— На подножии вулкана.

Глаза астрохимика пронзительно уставились на геолога.

— Что вы там забыли?

Веккер вынул из кармана два куска породы размером с кулак и положил их на стол.

— Липарит и пемзу.

Помещения словно наэлектризовалось, когда Веккер сообщил о том, как дело дошло до экскурсии. Уже после первых слова Вестинг вскочил и начал ходить из стороны в сторону длинными шагами. Затем и Бронстайн наморщил лоб.

Бронстайн злился на самого себя. Еще несколько часов назад он отгонял от себя мысли о том, что посадочная команда могла нарушить приказ в какой-либо форме. Теперь выяснялось, что он был слишком легковерным. На что он, собственно, мог сослаться? На гармонично прошедший восьмимесячный полет? Человеческие качества проявлялись, как теперь было ясно видно, только при выполнении задач, преодолении трудностей… И уже о первое задание Веккер споткнулся!

Бронстайн постарался подавить эмоциональное волнение и оценить состав преступления со всех сторон.

Веккера оправдывало то, что у него было слишком мало опыта полетов в космос, и что он впервые принимал участие в межпланетной экспедиции. Его нетерпением было понятным и его рвение было в определенном смысле похвальным. Аргументы, которые он приводил — нужно было использовать каждый час, чтобы повысить эффективность дорогостоящей экспедиции, выдавали наивность, но и общественное чувство ответственности тоже.

Это однако ничего не меняло в том факте, что он пошел против приказа и поставил под угрозу жизнь людей.

— Достаточно! Прекратите! — Вестинг остановился перед геологом. Его височные вены набухли. «Устранение простоя! Эффективность времени! Я уже давно работаю в области космонавтики и время от времени тоже сталкивался с нарушением дисциплины. Но еще никто не смел прикрывать собственный просчет интересами экспедиции!»

Бронстайн следил за сценой с растущим недовольством. Вестинг казалось, впал в состояние волнения, которое стремилось к точке кульминации. Его упреки перестали касаться дела. Он ставил в вину геологу авантюризм и недостаточный интерес к здравой научной деятельности.

— Это входило в мои намерения, — бурно протестовал Веккер. — Я лишь хотел объяснить…

— … почему Вы чуть было не устроили заварушку.

Астрохимик дернул себя за воротник рубашки, словно ему не хватало воздуха.

— Нервы! — услышал Бронстайн рядом с собой шепот врача. — Усталость высокой степени. То, что Вы видите — психическая реакция на вынужденное спокойствие во время акции спасения.

И после небольшой паузы: «Наверное, Вам следует вмешаться».

Бронстайн кивнул. Он должен был вмешаться. Потому что на лице Веккера все четче отражалось противоречие. В любой момент он мог ответить точно так же несдержанно на вспыльчивые нападки и вызывать серьезный конфликт.

— Что мне еще неясно, — сказал Бронстайн энергичным басом, — как вообще мог пропасть передатчик. Речь идет о небольшом, плоском, но довольно тяжелом предмете, у которого довольно малая контактная поверхность для шторма.

Вестинг ответил пренебрежительным жестом.

— Во Флориде я был свидетелем того, как торнадо поднял с путей дизельный локомотив и зашвырнул в воздух! Тем более непростительна халатность…

— Согласен! Но Вы не находите странным, что передатчик просто сдуло, а ракета напротив осталась нетронутой?

Вестинг запнулся.

— Разные массы! — предположила Анне, глядя искоса на Бронстайна.

Бронстайн едва заметно улыбнулся. Анне включилась верно. Конечно, она знала не хуже его, что разные массы ничего не объясняли. Она пыталась отвлечь интерес Вестинга от Веккера к ракете, в то время, как она вызывала его на противоречие и давала ему возможность выступить с безупречным объяснением. Трюк удался.

— Глупости! — Вестинг вынул из кармана листок бумаги и записал параметры. — Дело не в массах, а в отношении масс к контактной поверхности, — сказал он в назидательном тоне и добавил, теперь уже задумчиво: «При чем необходимо учитывать также аэродинамические свойства обоих тел… Какие точные размеры у ракеты?»

Далберг, которые все это время смущенно молчал, опрометчиво вскочил. «Общая длина от носа до кормовых двигателей…»

Бронстайн вздохнул с облегчением. Обстановка разрядилась. Вопросы по делу отбросили назад эмоциональное напряжение. Теперь от него зависело помешать им появиться снова несколько позже. Он должен был призвать Веккера к совести, выбить у него из головы анархические отговорки, и основательно.

— Я жду Вас завтра рано утром в моей каюте! — пробормотал он геологу, когда тот встал, чтобы бросить взгляд на расчеты Вестинга.

Расчеты действительно привели к неожиданному результату. Если судить по удельному весу и реакционной поверхности, ракета должна была бы легче пасть жертвой циклона, чем передатчик. Этого не произошло благодаря случайным факторам: ее положению относительно направлению действия торнадо, ее отдалению от центра вихря…

Был сделан вывод, что в будущем необходимо страховать любой предмет за пределами «Пацифики», и Бронстайн настаивал на том, чтобы и космический корабль был закреплен крепкими тросами. Хоть у него была огромная масса, но он стоял на высоких гидравлических амортизаторах, и было трудно предусмотреть, какому давлению будут подвержены его гигантские широкие стороны.

Анкеровка требовала времени. Тросы необходимо было вытянуть с помощью гусеничной машины из шлюзовой камеры, поднять на вертолете, тщательно обмотать вокруг корпуса «Пацифики» и вплавить на метровую глубину в твердую как сталь почву.

С момента посадки прошло восемь часов, когда спутники, наконец, смогли разойтись по каютам.

Бронстайн устал как собака. В своей каюте он охая бросился на кровать и рассерженно заворчал, когда услышал стук. К его удивлению появилась врач.

— Я протестую! — сразу же защитился он. — Вы можете наверстать свою медицинскую проверку завтра утром.

Анне улыбнулась и закрыла дверь.

— Я не намерена обследовать Вас, а хочу склонить Вас к принятию моего предложения.

— По какому вопросу? — недоверчиво спросил он.

— Речь пойдет о Фроле Веккере.

III

— Там высоко в горах на лугу золотом,

царит исполин Аташлык среди гор…

Пение Фрола Веккера заглушало жужжание пропеллера. После часового полета по однотонным снежным полям вертолет приближался к горному массиву. Заснеженные вершины возвышались над темно-рыжими крутыми обрывистыми склонами, путаница ущелий была вплетена в каменистую поверхность, на высокогорном плато сверкали округлые метановые озера.

— И чудовища с рожами страшными,

ютятся там наверху; кошки крылатые…

Анне улыбнулась. Она откинулась глубже на обивку кресла, пока не исчезла из поля зрения Веккера, и ощупала свои виски. Тупое давление, которое мучило ее с раннего утра, постепенно спадало. Самое время! Потому что она должна была сконцентрироваться на своих задачах.

Она попросила Бронстайна устроить этот «разведывательный полет, чтобы она могла спокойно поговорить с Веккером, прежде чем он даст повод для новых разногласий. Такие случаи как нарушение дисциплины и спонтанный всплеск злости Вестинга больше не должны были повториться. Они отравляли атмосферу. Веккер, разумеется, не замечал этого. Он признал свои ошибки и раскаялся. Точка. И глазом не моргнув, в прошедший вечер он протянул астрохимику, который даже не удостоил его взглядом, правую руку, отправился в свою каюту и очевидно, сразу же беззаботно и глубоко заснул. Потому что задолго до начала работы он уже грохотал в ванной, громыхал посудой на кухне, и во время завтрака он сообщил, что чувствует себя как свежезаряженный аккумулятор.

Она, Анне, напротив, когда встала, чувствовала себя разбитой, и какое-то мгновение она раздумывала, не было ли лучше, если она доверилась Бронстайну и попросила его отложить запланированный полет. Но что она могла сказать ему? Что она провела первую ночь на спутнике Сатурна как… лунатик? Что она ходила по коридорам «Пацифики» с закрытыми глазами? Поверит ли он ей, мог ли он вообще это понять? Что, собственно, произошло, она сама не знала — она могла вспомнить лишь смутно.

— В пещере, годами плененная в панцире,

горюет девчонка с бледным румянцем…

Веккер повернулся, сидя в своем пилотском кресле. «Вы бледны, госпожа доктор!»

— Простите?

Анне была слишком удивлена, чтобы ответить сразу. Он наблюдал за ней? Показала ли она свою слабую сторону? Чтобы скрыть свое смущение, она насмешливо улыбнулась. «Бледны, вы считаете? Может быть. Считайте, что это бледная зависть Вашему поэтическому таланту».

Веккер засмеялся.

— Старая народная песня народа памирских гор, не моя собственная выдумка. Пришло мне на ум, когда я увидел, как там внизу — он постучал ногой по алюминиевому полу вертолета — появились первые вершины гор.

— Которые определенно существенно отличаются от Вашего Памира. — Анне была рада, что отвлечь разговор от себя. Но как она могла искусно направить его в желаемом направлении?

— Существенно. Но если подумать… — Веккер вздрогнул. — Хоп ля, а вот и «крылатые кошки»!

Вертолет нырнул в гряду облаков. Видимость ухудшилась на удивление быстро. Геолог снизил скорость полета и дал понять сожалеющим пожиманием плеч, что он должен сконцентрироваться на управлении и прекратить беседу.

Небольшая передышка пришлась Анне совсем кстати. Она чувствовала, что она не могла сконцентрироваться на разговоре с Веккером, пока ее мысли вращалась вокруг странных ночных событий. Она закрыла глаза и слушала монотонное жужжание пропеллера. Она устала! Недосып давал о себе знать. Только не засыпать! Лучше всего было, если она попыталась вызвать в память ночные события.

Поздним вечером — за иллюминаторами, конечно, было еще так же светло, как и во время посадки, потому что настоящие лунные сумерки наступали лишь через несколько дней — она еще говорила с Бронстайном о напряженных отношениях между Веккером и Вестингом. Бронстайн не делал тайны из своего раздражения. Это был скандал, как необдуманно действовал Веккер, как мало заботили его последствия его дисциплинарного нарушения. Где же его чувство ответственности — и его политический инстинкт?

— Политический инстинкт? Что Вы хотите этим сказать? — спросила Анне.

— В конце концов у нас интернациональная экспедиция, а он не только ученый, но и советский гражданин, комсомолец!

Она поняла намек. Но не преувеличивал ли Бронстайн? Мысль о том, что в резкой вспышке Вестинга резонировало совершенно определенное предубеждение или том, что поведение Веккера могло вызвать такое предубеждение, показалась ей ошибочной. Вспышка указывала просто на нервозное изнеможение, в худшем случае на эмоциональное волнение, которое подпитывалось противоречиями характера. Темперамент Веккера, его нетерпение, его тон частенько могли раздражать осмотрительного товарища, но он молчал и удивленно созерцал его раздражение. Тем более было необходимо позаботиться об этом. Она обратится к совести Веккера.

Бронстайн принял ее предложение не так чтобы с восхищением.

— Устроить для Веккера разведывательный полет? Пара дней домашнего ареста были бы гораздо полезнее.

— Сначала попробуем так, — сказала Анне. Затем она пошла в свою каюту. Она сонно села на кровать и медленно разделась.

И затем вдруг началось это…

В каюте Анне царил полумрак. Ковер и вытравленные коричневые книжные полки приглушали свет. Рифление старинного абажура, который она сохранила на борту, отбрасывало расплывчатые тени.

Взгляд Анне сонно скользил по стулу, на котором с самого раннего утра еще лежала пижама, и ящику с бельем с голубым текстурным рисунком. Полулежа она сняла юбку и чулки. Как только она хотела снять через голову пуловер, ей показалось, что заморгал свет и стало светлее. Затем ей все представилось в искаженной перспективе: кровать укороченной, книги на полке подвинулись словно сплющенные. Она провела рукой по лбу и улыбнулась. И ее нервы тоже сдавали. Не удивительно, после такого дня.

Она разделась полностью и взяла полотенце из ящика с бельем. В ванной пахло «Флоридой Эйр». Это был экстракт Вестинга. Астрохимик принимал ванну так часто, как только мог, и всегда брился два раза в день. С гигиеной он поступал так же, как с наукой.

Анне не стала ждать, пока наполнится ванна. Она вытянулась и смотрела за тем, как вода постепенно поднималась, касаясь ее бедер и тела. Теплая влага приятно обволакивала ее, и она хотела бы уснуть прямо здесь.

По крайней мере закрыть глаза…

Яркое мерцание пробудило ее из полусна. Она вздрогнула и оглянулась. Лампа на потолке светилась матовым светом. Иллюминатор и дверь были закрыты. Значит, снова галлюцинация! Ей срочно было необходимо уснуть.

Когда она поднялась из ванны, чтобы взять мочалку, которую она оставила на табуретке в ванной, мерцание началось снова. И на этот раз она сразу почувствовала, что она воспринимала не глазами. Она вытянула руки и повернула мокрые ладони вверх. Осязание кожей!

У Анне был «феномен кончиков пальцев» как и у дюжины других людей во всем мире. В этом не было ничего необычного. Это могло быть рудиментом из серой глубокой древности или вызвано лишь особенной чувствительностью — по-прежнему невыясненный вопрос для специалистов. Ощущение кожей было для нее интересным времяпровождением. Она тренировала его при случае, но никогда не стремилась к мастерству. Печатный текст она разбирала с трудом.

Но теперь она стояла перед ванной с закрытыми глазами и растопыренными пальцами и видела, словно сквозь завесу из грубой ткани, даже отдаленные предметы: махровое полотенце на табуретке, массажная кровать, пол, иллюминатор.

Это был не пространственное охват; напротив, все казалось двухмерным, совсем близким, проецированным на воображаемый экран. Удаленность угадывалась по размытости контуров и размытостью цветов.

Пару секунд Анне стояла словно оглушенная. Затем в ней проснулся дух исследователя. Несомненно, она переживала секунды, в основе которых был случай, который больше не представится, и она, несмотря на свою усталость, решила использовать возможность. Насколько хватало радиуса действия ощущения кожей? На каком расстоянии оно воспринимало предметы?

Медленно, шаг за шагом, Анне двигалась с закрытыми глазами, и это было, словно она вошла в картину. Она подошла к двери, открыла ее и вошла в коридор.

Она шла словно лунатик.

Растопыренные пальцы, при помощи памяти о пространственном зрения, указывали ей путь на мостик. Она узнала компьютер и фосфоресцирующие цифры больших бортовых часов, глобус звездного неба и пульт управления. Звездные карты на стенах она воспринимала как темные плоские предметы. В передней, приближающейся по параболе части мостика, зеркальный телескоп и рабочий стол Вестинга расплывались в бесцветную кашу.

Ее охватила неприятная слабость, одновременно она почувствовала тупое давление в височной области. Она нащупала кресло. Упала в него и с криком вскочила снова. Уставилась на твердый, холодный предмет, который лежал на обивке. Кусок пемзы. Должно быть Веккер положил ее туда, а потом забыл.

Анне побежала обратно в свою каюту. Она надела пижаму и села на край ванны. Ее ноги словно свинцом налились, а голова раскалывалась, но, словно под гипнотическим принуждением, она снова вытянула руки. Терпеливо ждала! Но явление прошло. Немного позднее сон окончательно вступил в свои права.

Анне проснулась с сильными головными болями. Перед ее комнатой зашуршали шаги. Где-то хлопнула дверь. Затем раздался голос. Пение, прерванное странным бульканьем и кряхтением. Прошло немного времени, прежде чем она догадалась, что значат эти звуки: Веккер умывается.

Анне чувствовала себя уставшей и разбитой, словно она только что сейчас прилегла. Она повернулась на живот и прижала руки к вискам. Она смутно почувствовала, что должно быть произошло что-то из ряда вон выходящее. Разве она только что не носилась взад-вперед по мостику?

Она поднялась и открыла свой шкаф с медикаментами, взяла две таблетки и проглотила их, запив минеральной водой. Ее руки дрожали, когда она поставила графин обратно на стол.

Что она искала на мостике? Как бы она не пыталась, ее мысли вращались лишь вокруг осколка пемзы. Она пожала плечами и начала одеваться. Возможно, все это ей лишь приснилось?

Веккер в это утро был в отличном настроении. Дверь ванной закрылась с громким стуком. Он пронесся по коридору. Немного позднее он занялся на кухне. Загромыхала посуда, засвистел чайник.

Мысль о том, что через несколько часов она будет сидеть рядом с Веккером в вертолете и должна будет проводить с ним поучительную беседу, вызвало у Анне неудовольствие. Она знала, что она добьется успеха лишь если крепко схватит его за горло, если она докажет ему, что он вызывал напряженность, которая угрожала целостности группы. Но он бы едва ли удовлетворился ролью терпеливого слушателя. Он красноречив, и он будет утверждать, что, не считая нарушения дисциплины, о котором он искренне сожалеет, все в полном порядке. Что он, пардон, видит призраков.

Но, больше чем сложного диалога, она опасалась второй возможности. Сразу же после старта «Пацифики» Веккер начал ухаживать за ней. Впрочем, с обезоруживающей смесью наивности и мужской уверенности в себе — в этом он, кажется, имел талант. Или был очень натасканным. Ей еще как-то удалось отправить его на запасной путь. Но она не знала, как долго он на нем останется. И если он воспользуется разведывательным полетом, чтобы объясниться? Тогда возникнет ситуация, которой ей было бы лучше избежать.

С другой стороны: она была не только врачом, но и психологом, и ее задача состояла в том, что обеспечивать целостность группы. Исходя из основательного анализа характеров команды, она должна была давать консультации руководителю экспедиции, наблюдать за его методами управления и давать ему указания, как он мог улучшить их. Она должна была изучать поведение спутников и «заранее высчитывать», как они поведут себя в критических ситуациях. Она должна была улавливать настроения и разряжать напряженную обстановку, усмирять темпераменты, льющиеся через край и изгонять дурное настроение. Короче, ее задача как психолога была одним из кибернетических регуляторов, который удерживал систему «Команда «Пацифики»» в психическом равновесии.

Могла ли она сейчас, когда впервые появились трудности, уклониться, забросить свои задачи, только потому что она плохо спала и висках было странное давление?

Это было бы не только смешно, но и с точки зрения тактики глупо. Она знала, что ее хоть и ценили как врача, но ее функции как психолога, казались спутникам, исключая, пожалуй, Бронстайна, излишними. Вестинг частенько называл ее «Мисс очистительница душ» насмешливо. «Фройляйн жестянщик душ» — титул из уст Далберга.

Если она хотела добиться признания, если она хотела влиять на коллектив, она должна была настоять сегодня. И она настоит!

С таким твердым намерением Анне направилась после завтрака в шлюзовую камеру, где Веккер осуществлял контрольный осмотр вертолета.

— Allons, Monsieur,[2] — сказала она с наигранным нетерпением, — никаких отговорок на усталость!

Когда Анне проснулась, когда снаружи было темно, но вертолет больше не летел сквозь туман. Справа и слева от него громоздились ржаво-бурые, плоские образования. Наискось перед носовой частью зияла пропасть. Высоко над стеклянной кабиной пилота светились узкие, серебристые полосы. Анне потребовалось несколько мгновений, пока она поняла, что означают эти полосы: небо.

— Где мы?

Веккер встал на колени на своем кресле. Он управлял одной рукой, в другой у него была инфракрасная камера.

— В подземном мире! — Его голос звучал триумфально. — Точнее сказать, на пути туда…

Он указал головой на второе устройство управления.

— Возьмите, пожалуйста, штурвал.

Когда Анне выполнила просьбу, Веккер откинулся назад облегченно вздохнув. Он сиял от радости.

— Великолепное открытие! Вестинг будет рвать на себе волосы.

Анне непонимающе пожала плечами.

— Я объясню Вам позже. — Веккер снова поднял камеру. Затем он сменил объектив и включил прожектор в носовой части. Два ярких световых пучка ощупывали ржаво-бурые образования. Это были скалы, крутые склоны. Вертолет летел через монументальное ущелье.

— Шестьсот метров под поверхностью спутника, сто десять градусов ниже нуля, — сказал Веккер, взглянув на индикаторы. — Осторожно спускайтесь.

Световые пучки блуждали по блестящим выступам, проникали в пустоты, разгоняли призрачные тени; глубоко внизу они натыкались на завесу тумана, которые вспыхивали под их действием.

— Восемьсот метров, минус девяносто градусов, — пробормотал геолог.

Анне обеспокоилась. Не было ли это мероприятие крайне рискованным? Ничтожный дефект в моторе или в пропеллере…

— Минус шестьдесят градусов.

Веккер приподнялся. Он был взволнован. Его взгляд пристально следовал за лучом прожектора.

— Глубже! Почему Вы медлите?

— Мы должны вернуться!

— Ба. — Пренебрежительный жест.

— Никаких новых приключений! — резко сказала Анне.

— Но вертолет же имеет недюжинную защиту. — В голосе Веккера прозвучало немного злости. — Тысяча метров, минус тридцать градусов.

Отвесные стены окрасились в желто-серый цвет и отступили. Там наверху, где они казалось бы касались неба, они должны были существенно расходиться на километры.

На глубине полторы тысячи метров температура поднялась до минус десяти градусов и быстро приближалась к точке замерзания. Затем стрелка зарегистрировала первые градусы тепла. Вскоре после этого ущелье наполнилось выпаром, вдруг вспыхнула нагретая до красного каления полоса.

— Лава! Я знал! — Веккер повернул телеобъектив.

Фантастический вид. Втиснутая в базальт, кипящая каша растягивалась и вытягивалась словно пойманный червь. Он набрасывал пузыри, которые лопались с чмокающими звуками, громоздил друг на друга дымящиеся шлаки и лизал каменные стены огненными языками. Время от времени он изгибался в перисталических движениях, которые, исходя из центра, затихали маленькими волнами. Брызги лавы гудели словно раскаленные стрелы по ущелью. Некоторые попадали в непосредственную близость вертолета.

Веккер снимал, словно боялся, что место прорыва может в любой момент сложиться, луна могла проглотить их и не оставить ничего, кроме черного базальта. Анне пришлось трижды пролететь пылающее каменное ложе; затем он бросил камеру на заднее сиденье и вытер пот со лба.

— Достаточно. Возвращаемся.

Когда они покинули ущелье, Веккер принял управление вертолетом, удобно откинулся в кресле пилота, и направил вертолет по вытянутой параболе. Очевидно он намеревался подумать о своих геологических наблюдениях на обратном пути к «Пацифике», потому что он улыбнулся Анне, словно хотел найти в ней понимание, и хранил молчание.

Этим Анне довольствоваться не могла. Теперь действительно было самое время, чтобы приступить к своей поучительной беседе. Она заметила, что Веккер влетая в ущелье говорил о великолепном открытии и о том, что Вестинг должен будет рвать на себе волосы.

— Вы хотели мне что-то объяснить, — сказала она.

— Что, извините?

Веккер окинул ее отсутствующим взглядом. Но когда он вспомнил о своем изречении, он ухмыльнулся.

— Действительно, так и будет.

— И почему же?

— Потому что его основополагающее предположение о структуре нашего спутника так же пригодно, как счетчик Гейгера для измерения температуры.

Анне не была намерена принимать такой тон.

— Хотела бы, чтобы Ваши объяснения были бы немного повыразительнее и вместе с этим содержательными.

— Речь идет буквально о следующем. — Веккер включил автопилот и сложил руки под сжатыми вместе коленями. — Средняя плотность Титана составляет с двумя целыми одной сотой грамма на сантиметр кубический более чем половину средней плотности Земли. Теперь, как известно, разные по массе элементы и соединения небесного тела распределены по объему тела неравномерно; основная масса очень тяжелых веществ сконцентрирована скорее в сердцевине, которая окружена шубой из более легких веществ.

Средняя плотность Титана даже меньше средней плотности земной коры. Это значит, если наш спутник Сатурна обнаруживает такую же структуру, как и Земля, тогда его кора должна состоять из значительно менее плотных соединений, чем земная.

И на этом Вестинг настаивал. Он предположил, что Титан был погребен под громадным слоем льда, который лишь в исключительных случаях пробивался парой скудных горных вершин. Ни высокогорной панорамы, ни крутых обрывистых склонов, ущелий, долин — вся поверхность ровная, гладкая, холодная. Унылое одиночество, насколько хватает взгляда. Отвратительная мысль, не правда ли?

Но прежде всего, говорил Вестинг, нельзя было рассчитывать на нахождение эруптивных горных пород. Лава, если она вообще выбрасывается, должна останавливаться на полпути в этом ледяном слое. Это значит для геологических исследований следующее: нельзя сделать прямых выводов о внутренностях спутника. Мы могли бы в лучшем случае провести пару сейсмических исследований. И это точно бы вписалось в идею Вестинга. Он, знаете ли, заинтересован преимущественно в химическом анализе внешнего слоя коры, и, очевидно, считает, что не может быть ничего более волнующего, чем проторчать все время нашего пребывания над пробирками и горелками Бунзена.

— Теперь, — заключил Веккер с задумчивой интонацией, — уже вулканы покажут ему, что из его намерения ничего не выйдет, и результаты нашего разведывательного полета, в особенности обнаружение траншеи лавы, окончательно убедят его в чрезвычайном многообразии наших исследовательских задач.

Анне внимательно посмотрела в лицо геолога.

— И только поэтому он должен рвать на себе волосы? Или Вы намерены подтрунивать над ним из-за его взглядов?

Веккер молчал.

Едва заметная улыбка играла на губах Анне. Момент был подходящим для нападения. Она должна была психологически ошеломить Веккера. Ее голос вдруг зазвучал серьезно.

— Я уже давно спрашиваю себя, почему Вы, собственно, одержимы идеей завалить первую интернациональную экспедицию.

— Простите? — Веккер озадаченно уставился на нее.

— Вы же признаете, что успех нашей работы значительно зависит от конкретных условий труда?

— Конечно, но…

— И то что хорошее, товарищеское отношение относится к этим условиям?

— Конечно же.

— Несмотря на это Вы не упускаете возможности насолить Вестингу!

— Что-то в нем провоцирует меня на это. — Этот ответ вышел спонтанно, по случайности. В следующий момент Веккер попытался взять назад признание. — Вы преувеличиваете, я протестую…

— Стойте! — Анне и не думала сдавать занятую позицию. — Что провоцирует Вас в Вестинге?

Он выдержал ее сверлящий взгляд, колебался пару секунд и пробормотал: «Идол, монстр, которому он поклоняется».

— Понятия не имею, что Вы хотите этим сказать.

— Я имею в виду чудовище «Дисциплину». — Веккер кисловато улыбнулся. — Я знаю, мне бы помолчать не помешало, когда идет речь о дисциплине. Но из-за какой-то глупости…

— Это улажено.

Анне была нетерпелива. Она заметила, что вертолет приближался к отрогу горного массива, за которыми начиналась равнина. Скоро на горизонте должны были показаться вулкан и «Пацифика». Оставалось уже немного времени.

Веккер удивленно пожал плечами, и она подумала, что впервые видит смущение на его лице. Очевидно, он предположил, что она клонила к вчерашнему случаю. Он несколько раз молча вздохнул, затем наморщил лоб и сказал растянуто: «Дисциплина — это полезное зло. Кто-то устанавливает нормы, правила и принципы и живет по ним. Он ограничивает себя. Почему? Потому что это преимущество при определенных условиях, в расчете на определенную цель. Иными словами: Дисциплина не обладает абсолютной силой, а привязана к цели и обстоятельствам. Полезная при таких условиях полезным, при других она может быть уже излишней, а здравый человеческий рассудок следует ей как, как…»

Он не стал тратить время на поиски подходящего сравнения, а бойко продолжал: «В любом случае, это можно было бы предположить. Что касается Вестинга, это предположение не соответствует действительности. Он коллекционирует нормы и принципы. Он не отбрасывает их в сторону, когда они отслужат свое, а накапливает их, вдыхает в них собственную жизнь, заботится о них и балует их. И мановением руки появляется монстр — сначала грудной ребенок, который разрывается от плача, привлекая к себе внимание, затем взрослый идол, которому угодно приказывать: Ты не должен, ты не имеешь права, тебе это не позволено…»

Веккер выпалил эти слова второпях набирая темп речи. Теперь он остановился, задумчиво смотрел в находящийся рядом с ним иллюминатор и сказал: «Просто я спрашиваю себя, почему он это делает. Должно быть он преследует определенную цель!»

Анне наблюдала за геологом, покачивая головой. Он не только преувеличивал сверх меры, но и, казалось, пошел на поводу у идеи фикс.

— То, что Вестинг порой немного педантичен, может соответствовать истине. Но я хотела бы знать, какой смысл Вы с этим связываете. Речь идет о черте характера, которая, вероятно, образовалась на основе долголетнего опыта. Не забывайте, что он уже был астронавтом, когда Вы еще были в пеленках.

— И пока я охотился на сусликов в термическом городе, он руководил четвертой американской экспедицией на Марс. — Веккер кивнул. — Она, как известно, имела большой успех — и вознаградила шестерых членов команды отпуском в психушку.

Анне удивленно посмотрела на него.

— Что это значит?

— Черта характера или тактика? Могу себе представить, когда кто-нибудь влазит в корсет из принципов, повышает требования к самому себе и другим до безрассудства — лишь из-за тщеславной цели…

Веккер остановился и прикусил губу.

Мгновение в кабине было слышно лишь жужжание пропеллера.

— Извините, — сказал он. — Я не то хотел сказать.

Их взгляды перекрестились.

— А может, все же, то?

Он положил ладонь ей на руку и повторил почти заклинающе: «Я прошу Вас забыть, что я сказал. Это не соответствует моему истинному мнении о Вестинге».

Анне знала, что в этот момент он был убежден в этом. Одновременно она чувствовала, что ему будет нелегко впредь остерегаться от подобных измышлений. Она не сомневалась в том, что его постепенно зарождающееся недоверие постепенно пропадет; сам Вестинг об этом позаботится. Но это требовало времени. Между тем, это могло привести к новым недоразумениям, заблуждениям, легкомысленным высказываниям и стычкам. Разве она ничего не могла с этим поделать?

Тень вертолета двигалась по серебристо-серой ледяной пустыне; далеко впереди показались конусообразные возвышенности. Веккер отключил автопилот. Он принял управление почти играючи, и теперь опять с безмятежным выражением гордости первооткрывателя на лице.

Еще несколько минут полета! Их не хватит, чтобы начать новое наступление. Разве не было возможности, поспешно подвигнуть Веккера на то, чтобы он хотя бы в последующие дни был сдержанным, чтобы он сдерживался даже в том случае, когда Вестинг попытается со своей стороны продолжить вчерашний бесконечный спор? — Нет, такая возможность была!

Анне медлила недолго. Время поджимало.

— Веккер!

Геолог вопросительно обернулся.

— Веккер, Вы… — Анне постаралась изобразить запинающуюся интонацию.

— Что, извините?

— Вы же знаете, что в мои обязанности входят не только задачи медика?

От смеха, на его щеках сразу же появились морщинки.

— Вы кроме того вынуждены держать наготове аптечку психологической помощи — на случай, если наша команда разладится.

Когда он увидел выражение ее лица, он запнулся. «Ваш вопрос о том, хочу ли я намеренно помешать экспедиции, был лишь риторическим, не правда ли? Или Вы серьезно так думаете…?»

— Все-таки Вы усложняете мне работу. — Анне подчеркнуло «мне», и добавила с выражением сожаления: «Именно Вы?»

Он неуверенно молчал.

— А я то вообразил себе, что именно Вы напротив… Вы напротив; напротив… заинтересованы в том, чтобы я…

Его шея и его щеки слегка покраснели.

— Будьте немного сдержаннее, когда речь идет о Вестинге, — попросила она. — Ради меня.

Вестинг все еще молчал. Затем он кивнул.

— Я обещаю.

Анне облегченно вздохнула.

Но немного позже, когда у нее прошло напряжение, ей показалось, что она зашла слишком далеко. Во всяком случае, его реакции указывали на это. Видела ли она его когда-нибудь смущенным? Сказалось ли на нем тогда как-нибудь, когда она прекратила его намеки и галантные дерзости одним скучным движением или когда она поставила его на место одним ироничным словом?

Она вспомнила о своем опасении перед началом разведывательного полета, он мог бы использовать возможность признаться в любви в своей темпераментной манере. Но он вел себя корректно — возможно, с твердым намерением, но, возможно, лишь потому что он интенсивно занимался своими геологическими проблемами. Она сама провоцировала то, чего следовало избегать: чтобы между ними возникла атмосфера пристрастности.

Или она напрасно думала об этом? Она осторожно откинулась в сторону, чтобы видеть лицо Веккера. Его глаза были направлены на «Пацифику», которая только что появилась на горизонте. Пряди волос свисали на лоб, губы были слегка открыты, скулы под бледной кожей расслаблены. Ничего не указывало на внутреннее движение.

Но имена эта быстрая смена волнения и невозмутимости, серьезности и беспечности, которую она уже часто наблюдала у него, беспокоила ее. И несмотря на его обещание она предчувствовала, что он еще не раз подкинет ей проблем.

Вертолет зашел на посадку. Анне нахлобучила гермошлем и повесила камеры через плечо. Леонид Бронстайн вышел на посадочную платформу. На фоне открытой шлюзовой камеры можно было различить Роберта Вестинга. Когда заглох мотор и Веккер дал знак, Бронстайн открыл люк. Он протянул руку, чтобы помочь Анне вылезти.

— Успешно?

В ее голосе прозвучали нотки скепсиса.

Анне ответила утвердительной улыбкой.

— Поздравляю! — раздалось в ее наушниках.

Она подошла к Вестингу, который ждал в камере. Холодный свет неоновой лампы падал через стеклянное забрало скафандра на его лицо и придавало ему застывшее выражение. Когда она почти дошла до него, по ее коже пробежал озноб, словно в нее вонзились тончайшие иголки и в височной области сконцентрировалось тупое давление. Анне остановилась. У нее закружилась голова. Она снова почувствовала волнующий зуд на кончиках пальцев.

IV

— Подведем итог: Посадка на Титан была произведена в соответствии с программой полета, на двести сорок четвертый день после старта с Земли. Предусмотренное количество топлива не превышено; технические недостатки в приводных механизмах, тормозных, рулевых и навигационных установках «Пацифики» равно как и в жизненно важных бортовых установках — радиационной защите, терморегуляции, регенерации питьевой воды и кислорода — не обнаружились.

Спустя несколько часов после возвращения Анне и Веккера комендант созвал команду «Пацифики» в контрольную рубку, чтобы обобщить первый этап экспедиции и посовещаться о концепции второго этапа.

Они сидели, одетые в легкие цветные комбинезоны, бумагой и письменными принадлежностями на коленях, вокруг немного высоковатого навигационного стола. Бронстайн, испытывающий жажду от говорения, то и дело делал глоток чая, при том он старался не погрузить края своих больших усов в содержимое плоской фарфоровой чашечки. Веккер, рядом с ним, с интересом наблюдал за этим трудным предприятием. Он положил длинные ноги на свободное кресло и всякий раз с одобрением качал ногами, если мокрые кончики усов появлялись из за края чашки.

— Тот факт, что все агрегаты и инструменты до момента посадки были исправны, — продолжал Бронстайн и по очереди окинул своим ясным взором всех спутников, — разумеется не освобождает нас от необходимости провести контрольный осмотр всего корабля. Ответственным за это задание я назначаю Далберга. Он вправе, по мере надобности — и после согласования со мной — привлечь других участников экспедиции для поддержки.

Радиосвязь с Землей будет вестись через спутник. Необходимые меры — включая подготовку и запуск спутника — подпадают под мою ответственность.

Время старта обратного полета «Пацифики», как известно, зависит от положения Сатурна относительно Земли. Самое выгодное положение наступит через сто восемнадцать дней. Если мы пропустим этот момент, то мы должны будем отложить старт на следующие триста восемьдесят дней — и обойтись несколько месяцев без продуктов питания.

Старт должен быть основательно подготовлен. Для этого нам потребуется примерно две-три недели. Следовательно, в нашем распоряжении для разведки спутника самое большее сто дней. Прошу учесть это обстоятельство, когда мы будем совещаться об исследовательской концепции. — Веккер, сначала проинформируйте нас о результатах разведывательного полета!

— С огромным удовольствием.

Геолог воодушевленно принял почтительное уважение. Ноги исчезли под столом. Он осторожно подтянул к себе карандаш и лист бумаги.

— Сразу же после старта мы взяли курс точно на север. После примерно получасового полета…

Роберт Вестинг следил за выступлением с закрытыми глазами и вполуха. Важные детали уже были ему известны. Еще в шлюзовой камере, в то время как они ставили вертолет в бокс, Веккер сообщил ему о существовании более крупных горных цепей и вулканических траншеях. Впрочем, не выдвигая гипотезы и не пытаясь делать поспешные выводы. Как подобает ученому, который осознает эвристическую, предварительную ценность результатов своих наблюдений, он ограничивался чистым воспроизводством фактов.

Хороший симптом! На борту «Пацифики» у Веккера голова всегда была полна не добродивших и сумасшедших идей. Теперь он снова вспомнил логику научной работы.

Было важно учесть эту логику — особенно в исследовании космоса, когда, по достижении цели однотонного космического полета, на изголодавшиеся чувства накатывала волна новых впечатлений. Опасность, что эта волна поглотит человека, что он погрузится в нее, и скоро его будет носит то к тому, то к другому манящему берегу и потеряется в тысяче деталей, была большой.

И он, Вестинг, тоже учился на горьком опыте. В первый раз двадцать пять лет назад. Тогда он полетел на Луну вместе с дюжиной других молодых, полных надежд ученых, чтобы пройти тест на проверку аттестационной пригодности на астрохимика и астрогеолога в американской учебной зоне в Море Нектара.

Во время экзаменов ему было необходимо решить необозримый комплекс детальных заданий, тщательно вплетенных друг в друга. Вместо того, чтобы сразу искать красную нить и систематично разматывать клубок, он искал удобное решение то здесь, то там и, как подавляющее число кандидатов своего семинара, попал в цейтнот. Результата не хватило, чтобы выстоять в конкурентной борьбе против лучших выпускников, прошедших ряд тестов.

Но он не падал духом, а научился на ошибках и повторил аттестацию через год. Успешно. Но это был лишь первый барьер долгого пути, который привел его к должности шефа четвертой американской экспедиции на Марсе и участника интернациональной экспедиции на Сатурн.

Так было, например, в первые годы сокращения вооружения по всему миру, переходные годы. Толпы талантливых ученых хлынули из исследовательских подразделений Пентагона и военной индустрии в гражданские исследовательские и опытно-конструкторское бюро NASA. Началась жесткая борьба за самые прибыльные рабочие места и самые интересные заказы. Богатство идей и прилежность побеждают не всегда. Была необходима и определенная тактика, если хочешь преуспеть, получить научное признание, укрепиться и приспособиться. Необдуманный шаг, неудача — и посыпется полемики завистливых коллег, открытые нападки, сомнение в квалификации.

Вестинг тогда выбрал для себя тактику маленьких, строго логически следующих друг за другом шагов. Он исключил риск. Она, правда, не сделала ему возможным быструю карьеру, вместо этого она принесла ему цепочку солидных отдельных открытий и репутацию безусловной надежности.

Хорошая репутация — как это было важно! Вестинг смотрел сквозь полузакрытые веки на геолога, который только что закончил свой доклад. Он крайне легкомысленно обходился со своей репутацией, поставил на карту свою карьеру из-за двух ничтожных камешков пемзы. Ему это было не особо важно? Глупости! Всякий ученый стремится к славе. Но как ее достичь, он, кажется, не знал.

Но и откуда? У него была беззаботная учеба, он практиковался в оборудованных по первому классу лабораториях в Алма-Ате и Ташкенте, работал над щедро финансируемыми проектами… Но ему недоставало принуждения добиться признания среди других, опередить их, совершить прорыв. Социалистическая совместная работа, этот странный рецепт, которым руководствовалась экономическая кухня его страны, был во некоторых отношениях полезным; но она имела один существенный недостаток: пока конкуренция не ужалит, молодые люди были беззаботны, они разучивались рационально использовать свои силы, свои таланты направив их строго на цель.

И Анне тоже страдала от такого недостатка, несмотря на то, что французский ученый мир только десятый год находился под прямым социалистической экономической политики. Исключительно умная, одаренная женщина. Но она распыляла свои способности, тратила их на безнадежные и излишние вещи. Думала, что поможет экспедиции психологическими рекомендациями. Вестинг усмехнулся украдкой. Большинство групп астронавтов, в которых он прежде работал, обходились без психологической белиберды. Команда держалась вместе не засчет душевных пластырей, а засчет авторитета лидера и надежды на научный успех.

— … поэтому я предлагаю упомянутое разделение труда и сконцентрируюсь, если вы согласны, сначала на вулканических траншеях…

Разделение труда, вулканические траншеи? Вестинг запнулся. Он упустил что-то важное?

Веккер, кажется, закончил свое выступление. Он протянул Бронстайну свежевыполненные наброски и окинул Анне вопросительным взглядом. Она улыбнулась ему, словно безмолвно соглашаясь с ним.

О чем шла речь?

Далберг на торцевой части навигационного стола склонился над магнитофоном с безучастным выражением лица и поставил новую кассету.

Бронстайн поднял голову.

— Я выставляю предложение на дискуссию. Прежде всего, вопрос, Веккер. Как Вы знаете, нам в первую очередь необходимо проверить геологические, метеорологические, географические et cetera условия для сооружения комплекса научно-исследовательских институтов и обсерваторий, а также базы для ракет. Ваше предложение, кроме того нацелено на исследование глубинной структуры Титана. Считаете ли Вы реальным посильно и соразмерно по времени взяться за две задачи параллельно и при этом выполнить первейшую без сучка без задоринки?

— Немедленно.

Веккер провел энергичным движением рукой по густым волосам.

— Более подходящее место для базы ракет, чем равнина, мы не найдем на всем спутнике; если институты разместятся по ту сторону вулканов, они будут находиться совсем близко и все же достаточно защищены от опасности, которые могут возникнуть во время старта и посадки атомных космических кораблей. Нашу задачу я вижу лишь в том, чтобы исследовать грунт в радиусе нескольких квадратных километров — работа, которую Вестинг выполнит на буровой установке за четыре-шесть недель.

Ага! Вестинг был в курсе. Геологического задания на исследование Веккеру было мало, очевидно он считал анализ грунта банальным делом, которое можно было доверить левой руке.

— Немного просто, как Вы это представляете, Вы не считаете?

— У меня тоже такое ощущение, — пробурчал комендант. — От четырех до шести недель?

— Максимум восемь.

— Чтобы мы правильно поняли друг друга…

Бронстайн пристально смотрел на геолога через край свой чашки. «Результаты наших исследований должны представлять собой фундамент, на котором логически сможет строить следующая экспедиция. После нас придут топографы, архитекторы и конструкторы; они предполагают, что мы тщательно проверили территорию, отведенную под строительство, и ее окружение.

— Это значит, мы не можем пойти на анализ выборочных проб, а должны продвигаться вперед систематически, — объяснил Вестинг. — Мы проложим густую сеть буровых зондов на данной территории и окружим ее тремя-четырьмя кольцеобразными зонами — каждая примерно пять тысяч метров шириной, в которых расстояние между зондами каждый раз будет удвоено.

— А что Вы понимаете под «густой»? — Вестинг чувствовал тревожный подтекст вопроса. Он не был намерен сталкиваться с геологом нос к носу. Но он знал, что он, совсем как его ответ, не состоялся, вызывая противоречие, что Веккер попытается по меньшей мере поторговаться. Поэтому он посчитал более умным взвинтить свои требования настолько высоко, насколько это возможно. Затем он еще мог пойти на компромисс.

— Пять-шесть зондов на тысячу квадратных километров.

Веккер вскочил, его сжатые кулаки пронеслись над крышкой стола. Но они не стукнули. В самый разгар своего движения он остановился, пролепетал извинения и снова сел в кресло, окинув Анне растерянным взглядом.

От внимания Вестинга этот взгляд не ускользнул. Он незаметно разглядывал врача. Была ли договоренность между ней и Веккером? Поддерживала ли она его план? Посоветовала ли она ему избегать необдуманных реакций, чтобы он с самого начала не портил свои шансы? Может быть между ними было что-то личное? То, что он приударял за ней, не было загадкой, но до сих пор все не выглядело так, чтобы она симпатизировала ему. В любом случае, не больше, чем Далбергу, который, очевидно, преследовал ту же цель, осторожнее, но и без.

Вестинг мог видеть Анне только в профиль, но ему казалось, что она следила за разговором без особого интереса; выражение ее лица было скорее отсутствующим, почти таким, словно ее занимали далекие от этого мысли или словно она прислушивалась к самой себе. Кисти ее рук лежали на подлокотниках, растопыренные пальцы двигались, словно играя.

Он улыбнулся. Он заблуждался. Какой может быть интерес к геологическим концепциям у врача! И впечатление обворожительной молодой женщины она совершенно не производила.

Веккер молчал. Бронстайн спросил: «Сколько времени Вам понадобится для бурения?»

Астрохимик уже давно подсчитал параметры в уме.

— За час бур справляется с пятью метрами слоя материала степени жесткости четыре. Лишь в исключительных случаях необходимо спускаться глубже десяти метров, и жесткость в общем должна быть значительно ниже четырех. Я бы сказал: в среднем полтора часа на каждый зонд плюс тридцать минут на установку сейсмографов и прочих научных приборов на буровой платформе равно как для анализа буровых отходов — следовательно два, самое больше два с половиной часа.

— Иными словами: максимум четыре бурения на каждый слой.

— От пяти до шести — потому что рациональнее работать в паре. Один концентрируется исключительно на работе с буром, готовит задел; другой берет на себя установку и анализ и в промежутках находится в распоряжении для других задач. Все, конечно же, посменно, потому что довольно таки утомительно сидеть неделями в буровой установке.

Бронстайн повернулся к геологу с серьезной миной.

— Так как я пока что должен заняться спутником, Далберг временно занят «Пацификой» и Анне немедленно должна приступить к медицинским тестам, я не вижу, по крайней мере, в первое время, никакой возможности, освободить Вас для обследования вулканической траншеи.

— Если Вы согласны с концепцией Вестинга, то до этого и потом не дойдет — затем все наши дни до отлета будут заполнены анализом поверхности.

— У Вас как и прежде есть возражения?

— Несколько тысяч квадратных километров сплошная скважина — более чем бессмысленная трата времени. — Веккер поднялся, сделал несколько шагов в разные стороны, остановился перед Вестингом и сказал спокойным голосом: «Не только бессмысленная — безответственная!»

Вестинг подавил возникающую злобу.

— Я удивлен тем, что должен просвещать Вас в профессиональных вопросах. Мы находимся на небесном теле с неизвестной геологической структурой. Это же относится и к структуре коры. Она стабильна? Подвержена ли она локальным изменениям? Случаются ли лунотрясения, геотектонические сдвиги? Возникнут ли в слое льда силы натяжения? Эти вопросы необходимо прояснить. Измерительные приборы, которые мы установим в буровых скважинах будут дадут нам необходимые данные.

— Максимум сто дней! — Веккер задумчиво улыбнулся. — Очень короткий период наблюдения, когда речь идет о геологической структуре.

— Я не такой несерьезный, чтобы предположить, что исследования могли бы завершиться в день нашего отлета. Разумеется, измерительные приборы останутся здесь. Автоматическая станция будет собирать данные и передавать их на Землю через спутник.

— Солидное предложение, — согласился с ним Бронстайн. — Метит на оптимальный вариант.

— Вот именно, что нет!

Веккер снова занял место. Кончики его пальцев ритмично барабанили по краю столу. «Я согласен с тем, что предложенный метод даст нам точные сведения о лунной коре. Но лишь о ее текущем состоянии. А этим нам не поможешь. Нам нужные данные, на основе которых можно делать прогнозы: Как будет устроена поверхность завтра, через несколько лет, несколько десятилетий. Ключ к этим вопросам находится внутри спутника, не на поверхности. Там берут начало сдвиги, лунотрясения и прочие изменения. Это значит, что мы должны изучить прежде всего глубинную структуру. Например, вызывая в разных географических местах искусственные землетрясения и прослеживая движение волн давления и поперечных волн. И изучая геофизическую историю спутника…

— Максимум через сто дней! — иронично вставил замечание Вестинг. — То, что Вы нам предлагаете — это исследовательская программа на несколько лет.

— Только если приступить к ней совершенно без каких-либо предпосылок, не руководствуясь обоснованной рабочей гипотезой, которая даст ориентир.

— И она уже у Вас есть — спустя два дня после посадки?

Насмешка Вестинга не произвела впечатление на Веккера. «Я исхожу из того, что Вы ошиблись, когда предположили, что низкую среднюю плотность Титана можно объяснить тем, что луна состоит из относительно тяжелого сердцевины, которая окружена огромной шубой из более легких веществ — аммиака, H_2O, метана, замерзших инертных газов. Разведывательный полет доказал обратное: Само ледяное покрывало довольно тонкое, горная порода и массы лавы доходят до поверхности. Следовательно, как понять низкую плотность? С моей точки зрения, спутник похож на раздувшийся комок дрожжей. Он рыхлый, пористый, пересеченный пустотами.

— И что же сделало его таким «рыхлым»? Где же те «дрожжи», которые раздувают его?

— Экспансионистская теория Дирака. Гравитация непостоянная величина, а уменьшающаяся величина. Логический вывод: Все небесные тела постепенно расширяются, их плотность сокращается.

Неплохо! У Веккера были идеи. Вестинг восстановить в памяти детали дискуссий, которые велись в свое время вокруг экспансионистской теории английского физика. Дирак применил свою гипотезу о убывающей силе тяжести во Вселенной к определенным геофизическим явлениям на Земле и вдохнул новую жизнь в давнюю теорию сдвига континентов Вегенера. Согласно Вегенеру, бросающаяся в глаза соответствие береговых линий Америки и Африки указывает на то, что оба континента некогда составляли неразрывное целое. Определенные соответствия между ископаемой флорой и фауной Северной Америки и Европы, которые позволили заключить близкие родственные связи, поддерживали мысль об американо-евразийском праконтиненте. Вопрос был только в том, что могло бы вызвать отделение Америки и «миграцию» континента на противоположную сторону земного шара.

Вегенер предположил, что континенты дрейфовали на вязкотекучем основании, двигались в горизонтальном направлении; но он не находил удовлетворительного объяснения дрейфующей силе перемещения.

Спустя пятьдесят лет его теория получила новый толчок. Из точных измерений, которые были сделаны с помощью спутника, следовало, что Гренландия постепенно отдаляется от Норвегии, Корсика от южно-европейского континента, японские острова от Америки, Австралия от Африки. И Дирак дал убедительный ответ на вопрос о причинах: У земного шара раньше должен был быть значительно меньший объем и вместе с тем соответствующая большая плотность. Земная кора представляла собой единую оболочку и была равномерно покрыта водой. Вследствие уменьшающейся силы тяжести планета до некоторой степени треснула по швам, праконтинент поднялся, раскололся, и вода ушла обратно в места разрыва, которые становились все шире и сегодня образуют мировые океаны. Весь этот экспансионистский процесс продолжается. Земля действительно похожа на разбухающий комок дрожжей.

Все это должно было пролететь в голове Веккера. Очевидно, он предполагал, что Титан расширился подобным, но не таким же образом. Неплохая мысль.

— Вы считаете вулканическую траншею симптомом уменьшающейся силы тяжести?

Веккер кивнул. «И я предполагаю, это лишь отдельный пример. Вероятно вся поверхность спутника испещрена подобными монументальными траншеями, которые достают до экстремально глубоких слоев. Они могут быть скрыты под ледяными мостами, которые образовались в течение тысячелетий на верхних краях. Кроме того, я предполагаю бесчисленные пустоты, анклавы различных размеров, лабиринт пещер и штолен.

— Хорошо, хорошо. Отдавая честь Вашей фантазии, я не хочу оспаривать то, что в определенной степени у нее есть сила убеждения. Но мы здесь не для того, чтобы проверять гипотезу Дирака. К чему же Вы клоните?

Бронстайн тоже стал нетерпеливым. Признаться, идея Веккера заслуживала уважения. Необходимо было придумать пути и средства, чтобы проверить, что он утверждал. Но это не могло быть задачей первого этапа исследований.

— Пожалуйста, подведите итог.

В чертах Веккера отразилось искреннее изумление.

— Вулканическая траншея, разумеется, возникла не одним махом, а в течение продолжительного промежутка времени: ушибленная рана, которая постепенно углублялась и расширялась. Это открывает возможность исследования истории развития. Разбросанные в верхних слоях траншеи горные породы и рудные массы должны были подвергнуться более сильным физическим и химическим изменениям, чем в нижних. Подумайте, например, об эрозии! Это означает, что мы можем определить возраст и интенсивность распространения и тем самым сделать выводы о будущих изменениях коры спутника — следовательно, достичь в точности того, что с помощью буровых скважин никогда не будет возможно.

Действительно, аргументы, которые нельзя было отклонить! Они были еще слишком гипотетичны, чтобы служить основой исследовательской программы, но пока позволяло время, ими нужно было заняться поподробнее. Бронстайн окинул геолога проверяющим взглядом. Надеюсь, он признавал, что в настоящий момент речь не могла идти о если бы-да кабы. По меньшей мере на следующую неделю преимущество отдавалось варианту Вестинга.

Вестинг молчал. Почему Бронстайн, Далберг высказывались, а врач нет? Они не были специалистами, но они же должны были видеть, что предложение Веккера заводило в тупик! Экспедиция не могла пойти на риск, в ее собственных интересах, чтобы по возвращении на Землю она смогла предъявить максимум измеримых результатов.

— Не выставляйте себя на посмешище. Нам не нужно грандиозных прогнозов о состоянии коры спутника в следующую тысячу лет, а гарантированные данные о свойствах локально ограниченного отрезка поверхности.

На лице Веккера появились красные пятна.

— Я не просил о том, чтобы вычеркнуть бурения из программы, а сократить их в разумных пределах и вместо этого взяться за нашу задачу с двух сторон.

— Прежде чем это произойдет, мы должны убедиться в том, что Ваш вариант имеет шансы на успех, — возразил Бронстайн.

Вестинг поджал губы. Его раздражало прежде всего упрямство геолога. Веккер имел право на то, чтобы высказать свое мнение, но он не мог присваивать себе право, принуждать к принятию решений. Ему недоставало уважения. Ни одному молодому ученому из тех, что работали под его, Вестинга, началом, никогда не пришло бы на ум, противоречить ему таким образом.

— Я отклоняю предложение. Наш силовой и временной потенциал ограничен. Мы не можем позволить себе прыжки в сторону — к тому же, если они основаны лишь на шатких предположениях.

— Но это же ограничено! — На этот раз кулак Веккера ударил по столу. — У меня в голове не укладывается, как можно иметь такой узкий горизонт. Речь идет о…

— Замолчите! — на лбу Бронстайна угрожающе разбухли вены, густые брови топорщились. Он смерил Веккера холодным взглядом.

— У Вас, кажется, вошло в обиход, что Вы оперируете невежеством, если сразу не приходите к цели со своими аргументами!

Веккер сглотнул. Его руки обхватили подлокотники.

Анне, на другой стороне навигационного стола, встала и побежала к двери.

— Останьтесь здесь! — загремел бас Бронстайна. Ограниченный? Узкий горизонт? Вестинг был красным как рак. Он знал, что он взял верх и что тактически было мудро перейти на примирительный тон. Но обвинения Веккера задели его словно оплеухи, и ему стоило немалого труда более или менее успокоиться.

— Я повторяю: я не отрицаю, что идея Веккера когда-нибудь потом… когда-нибудь потом окажется плодотворной; но было бы безрассудно делать второй шаг перед первым. Критерием для предпочтения той или иной концепции может… может быть только вопрос о большей непосредственной выгоды. Я…

Комендант движением руки оборвал его на полуслове.

— Я приказываю: Систематическая разведка района посадки и его окружения начнется завтра рано утром в восемь часов по бортовому времени. При всех бурениях необходимо предпринимать особенные меры предосторожности против появления анклавов в грунте, пустот, заледеневших ущелий и тому подобного. Первый слой в буровой машине возьмет на себя Веккер. Чтобы отдохнуть, Веккер немедленно отправиться спать. Вестинг еще сегодня проведет контрольный осмотр буровой машины. Анне и Далберг возьмут на себя определенные в начале задачи. — Совещание закончено.

Вестинг шел в шлюзовую камеру со смешанными чувствами. Он почувствовал удовлетворение от решения Бронстайна. Солидность, путь маленьких, но уверенных шагов, победила. И утешало то, что комендант наконец-то перешел к жесткому приказному тону. Так должен был действовать хороший руководитель.

Но настроение у него, Вестинга, было испорчено, и он ничего не мог поделать с тем, что у него дрожали руки. «Ограничено… узкий горизонт…», — билось у него в голове. И это именно в его адрес, руководителя самой успешной национальной экспедиции на Марс!

Вестинг остановился перед боксом, в котором находился бур. Геолог позволял себе слишком много. Он не только был неуважительным, но и много мнил о себе и потерял всякий стыд. Было самое время поставить его на место. Нужно было сделать ему предупреждение.

Раздвижная дверь бесшумно отворилась. Вестинг ослепленно закрыл глаза. Подобно огромной фокусирующей линзе, буровая машина впитывала свет и излучала его обратно, разбивая на тысячи кусочков. Его броня была из чистого алмаза.

Вестинг надел скафандр и взял в руки один из специальных передатчиков, которые висели наготове рядом с боксом. Команда управления — послышалось тонкое жужжание, бур засветился темно-красным. По второй команде он вытянул длинное щупальце и тронулся с места, ворочая свое многотонное тело мимо Вестинга в шлюзовую камеру. Он остановился перед внешними перегородками и выкатился, когда они открылись — ископаемое чудовище, которое покидает свою пещеру — наружу на зеленоватую поверхность.

Контрольный осмотр занимал время. Вестинг проверял сложные агрегаты и индикаторы по предписанному алгоритму. Он призывал себя к концентрации, но ему недоставало привычного внутреннего спокойствия. Кончики его пальцев нервно дрожали. Во всем был виноват только геолог. Он действительно заслужил предупреждения!

V

Жужжал вспомогательный мотор, питающийся от батарей. Вибрация волнообразно охватывала тяжелый корпус буровой машины.

Веккер тщательно закрыл входной люк и залез обратно в шарообразную кабину пилота. Она была расположена вращательно по поперечной оси. Балласт в нижней трети шара служил для того, чтобы пульт управления и кресло пилота при любых движениях буровой машины оставались в горизонтальном положении. Видеосвязь с внешним миром осуществлялась посредством трех маленьких телеэкранов; записывающие камеры были установлены на носу, они находились за толстостенными, защищенными алмазными решетками иллюминаторами.

— Готовы?

Телефонная связь была отличной. Голос Вестинга звучал в наушниках, словно он сидел с ним в буровой машине.

— Я стартую.

Веккер привел машину в движение и взял курс на астрохимика, который сидел в каких-то ста метрах в электрокаре, загруженном металлическими стержнями, ледорубами, кабелем и измерительными приборами. Место бурения он отметил ярко-красным флажком.

Незадолго до маркировки Веккер остановил вспомогательный мотор и включил атомный привод. Давление рычагов гидравлических агрегатов выровняло заднюю часть машины. Сверлильная головка опустилась и начала вращаться. Облака тонко измельченного льда обволокли электрокар, прежде чем оно было поглощено сильным вентилятором. У вентилятора была задача вытягивать буровой мусор и складывать его таким образом, чтобы поперечное сечение проходило через зонд. Вестинг надеялся найти в различных слоях льда минеральные отложения, прежде всего вулканический пепел, которые позволяли сделать выводы о возникновении, возрасте и геотектонических изменениях равнины.

При этом еще и радоваться! Веккер еще не свыкся с тем, что ему придется сидеть в буровой машине. Он был зол на самого себя. Своей несдержанностью он испортил для себя все: концепцию и симпатию Анне.

Анне. Что она могла подумать, когда вскочила и побежала к двери? Очевидно она считала его неудачником. И вдобавок хвастуном. Ведь он ни смог убедить товарищей, ни взять себя в руки. Он аргументировал ударом кулака по столу. Идиотизм!

— Идиот!

— Извините? — Голос Вестинга в наушниках звучал немного смущенно. Он кашлянул. — Я как раз занимался компрессором. Прослушал Ваш вопрос.

Веккеру пришлось взять себя в руки, чтобы не рассмеяться. «Проверка связи. Прошу внимания!»

Веккер сконцентрировался на процессе бурения. Сантиметр за сантиметром буровая машина продвигалась все глубже и глубже. Сверлильная головка вращалась равномерно. Воронкообразное сопло принимало осколки льда и втягивало их в стальную трубу, в которую запросто мог поместиться человек. Они проходило сквозь брюхо машины, выбрасывались в его задней части и попадали в воздуходувку.

Веккер постепенно начинало нравиться его занятие. Он дирижировал колоссом весом в тонну легким движением руки. Его нервы воспринимали тихое колебание атомного мотора. Не глядя на индикаторы, он мог определить, преодолевала ли сверлильная головка более твердые или более мягкие слои льда. Время от времени он передавал Вестингу пару слов: «Глубина шесть метров… Все приборы исправны…»

В центре приборной доски находилось овальный, размером с пиалку стеклянный диск: индикатор детектора анклавов. С него нельзя было спускать глаз. Если он начинал светиться красным, значит бур приближался к пустоте, должен был быть немедленно остановлен и приведен в режим заднего хода.

Воронкообразное отсасывающее сопло за сверлильной головкой освещалось прожектором. Веккер следил за тем, чтобы оно поглощало не слишком много бурильного мусора. Если оно забьется, он должен был втиснуться в узкий нос и вручную устранить поломку.

Незадолго перед восьмым вдруг взвыл мотор, и Веккер почувствовал, что степень жесткости льда резко увеличился. Чтобы лучше видеть, он придвинул подвижную основную камеру ближе к соплу. Бурильный мусор был перемешан с темно-рыжими блестящими осколками.

Вестинг воспринял новость с интересом. Предположение, что речь идет о металлосодержащем материале, он все же отклонил.

Немного позднее он не мог скрыть свое волнение. «Действительно! Бурый железняк, если я не ошибаюсь. А там — даже сидерит!»

Сидерит? Твердость от 4 до 4,5! Неудивительно, что бур едва мог продвинуться. «Может быть нам лучше прекратить попытку?»

Вестинг энергично отрицал. «Определите, тонкий ли это слой или речь идет о целом месторождении!»

Веккер сложил руки на затылке и недовольно щурился на индикаторы. Ему снова пришла в голову Анне. Он вспомнил тон ее голоса, когда она просила его не усложнять отношения между товарищами. Она показались ему в этот момент почти беспомощной. Несколько секунд он думал, что это беспомощность, за которым скрывается кокетство, но он сразу же отбросил эту мысль. Анне была не Нонка или Рейсе или какая-нибудь другая девушка. Тем временем это стало ему ясно. Итак, ей действительно нужна помощь? Она взяла с него обещание. А он? Ему стало дурно, когда он подумал о своем выступлении на мостике. Мог ли он как-нибудь изгладить свою вину?

— Несомненно! Без вопросов — сидерит! — заверил Вестинг на другом конце провода. — Можете ли Вы сказать, что речь идет о крупном месторождении?

Веккер бросил взгляд на головку бура. «Еще нет никакого достоверного объяснения…»

Он не смог закончить фразу. Внезапное давление вдавило его в кресло пилота. Затем его бросило вперед, несколько секунд у него было чувство невесомости, ударился головой о панель приборов, почувствовал колющую боль в затылке, еще услышал оглушительный хруст — и потерял сознание.

Словно из призрачной дали, Веккер услышал голос астрохимика: «… же Вы! Господи, что случилось? Эй, Веккер! Веккер!»

Голос усиливался, стал невыносимо громким, угрожая разорвать ему барабанные перепонки.

Веккер лежал на животе. Он с трудом повернулся на бок и нащупал небольшой тумблер на грудной части скафандра. Голос затих. Веккер оперся на ладони и осмотрелся. Вплотную перед ним фосфоресцировали индикаторы; пара осколков стекла и раскрытая пустая записная книжка лежали между приборами.

Он вспомнил внезапное давление, чувство невесомости и сильное столкновение. Буровая машина должно быть сорвалась. В полость.

Детектор анклавов неисправен! Веккер поднял голову. Он мог точно вспомнить, что овальное стеклышко индикатора не загоралось.

Телевизионные экраны бастовали. Веккер выбрался из кресла пилота и протиснулся в носовую часть. Головка бура свободно вращалась в воздухе. Прожектор освещал россыпь гальки и, в дюжине шагов, каменную стену, которая терялась где-то внизу в темноте.

В динамиках трещало и шуршало, когда он снова восстановил связь. Затем голос Анне: «Dieu, merci![4]» Облегченный вздох. «Что случилось, Фрол? Вы ранены? Вы продержитесь? Мы направляем помощь!»

Ее беспокойство показалось ему чрезмерным, но оно действовало на нее благотворно.

— Мое сердце истекает кровью. — Веккер стоял перед входным люком и начал вращать вентиль. Он хотел выйти наружу. Россыпь гальки интересовала его больше, чем негнущийся затылок и ноющие ребра. — Оно истекает кровью, когда я думаю о том, что Вы можете воротить от меня нос. Вчерашний спор… Признаюсь, я выбрал оскорбительный тон… Но и Вестинг был не совсем прав…

Люк заел. Веккер уперся в него плечом. Безуспешно. Ему нужен рычаг. «Вы не злопамятны, не правда ли? Морщины от злости на лбу, знаете ли, плохо сочетаются с очарованием…»

— Будете описывать цвет моего лица позже! Пока что будет достаточно доклада.

Бас Бронстайна настиг Веккера словно оплеуха. Он прикусил губу. Очевидно Анне уже давно передала трубку коменданту. Казалось, вся команда собралась вокруг скважины.

— Что с детектором анклавов? — хотел знать Бронстайн, когда Веккер рассказал о ходе несчастного случая.

Веккер пожал плечами. «Не реагирует. И предупредительного сигнала нет. Должно быть неисправен».

Комендант пробормотал проклятие. «Вам необыкновенно повезло. Падение на глубину двадцать метров!»

Веккер думал, что ослышался. «Максимум шесть-восемь метров — иначе бы Вы сейчас имели дело уже больше не со мной, а с моим астральным телом».

— Факт в том, что одним махом в зонде пропало двадцать метров телефонного кабеля.

Невозможно? Или все же? Веккер подумал о россыпи гальки. Возможно, буровая машина упала всего на несколько метров и после падения скользила дальше. Если все было так, если он лежал на рыхлой, податливой массе горной породы и не имел прочной опоры, тогда он не мог вернуть его обратно собственными силами.

Когда он высказал это предположение, голос Бронстайна сразу же приказ тон приказа: «Тогда возникнет опасность, что Вы еще больше соскользнете. Не двигаться ни с места! Исключить всякое сотрясение буровой машины! Входной люк останется закрытым, пока не прибудет Далберг…! Далберг, Вы спуститесь вниз и обследуете россыпь гальки! Вестинг, Анне, приготовить лебедку для буровой машины…!

Вышел из строя детектор анклавов? Гарри Далберг воспринял сообщение с удивлением и оттенком скепсиса. Он знал буровую машину и знал, как надежно работали все подсистемы и электронное оборудование. Кроме того, они были проверены за пару часов перед стартом. Вестингом. Значит — добросовестно.

Вися на нейлоновом канате, Далберг скользил вниз через буровой пласт. Над его головой скрипел замерзший полиспаст. Стены шахты были гладко отшлифованными. Они состояли из зеленоватого, иногда темного, похожего на мрамор льда. Затем следовал, четко разграниченный, едва ли два метра в толщину, красновато-коричневый рудный пласт. Самое позднее в начале этого слоя детектор анклавов должен был подавать предупредительные сигналы.

Когда у Далберга была почва под ногами, он подтянул трос и положил рядом с собой разбросанными витками. Затем он снял с пояса карманный фонарь и осветил пространство вокруг себя. Он стоял на сплющенной верхушке россыпи, которая равномерно осыпалась с обеих сторон. По правую руку вниз простиралось неглубокая впадина. Должно быть, она поглотила буровую машину.

Он находился недалеко; носовая часть была немного поднята, корма частично засыпана. За ним россыпь продолжала опускаться и терялась в глубине свода, похожего на купол. Свет блуждал по острым каменным стенам, холмикам и нишам.

Осторожно, чтобы галька больше не сползала, Далберг начал спуск. Когда он добрался до машины, ему уже было ясно, что необходимо было пустить в ход лебедку.

На входном люке лежал камень. Далберг сдвинул его в сторону. Он не перекинулся с Веккером ни словом, протянул ему ремень с нейлоновым тросом и подождал, пока он забрался на россыпь. Затем он подал Бронстайну условный знак поднять геолога через зонд на лебедке.

Детектор анклавов! Быстрыми и уверенными движениями Далберг снял обшивку приборной доски и извлек прибор, размером едва ли больше головы, из его защитной оболочки. Он проверил компоненты схемы, места спайки соединительных проводов толщиной с волос, изоляцию; и чем дольше он искал, тем больше в нем усиливалось подозрение, что все было исправно, что прибор работал нормально и показал пустоту согласно инструкции. Веккер, казалось, сам вызвал несчастный случай. Своей невнимательностью. Его разгильдяйство постепенно перерастало в скандал.

Далберг застыл в изумлении, когда он в завершении коснулся поля микробатареи, которые питали индикатор аварийной ситуации. Нет напряжения? С помощью тестера, который он нашел в ящике с инструмента, он убедился: батарея сдохла, была полностью разряжена.

Значит все же Веккер не виноват! Буровая машина была передана ему утром с отметкой «в полной готовности» Вестингом!

Далберг свалился в кресло пилота и закрыл глаза.

— Вестинг! Вестинг…! — колотилось у него в голове.

Он познакомился с астрохимиком задолго до совместного назначения в команду «Пацифики». На Фобосе, спутнике Марса. С Фобоса Вестинг руководил некоторыми акциями четвертой американской экспедиции на Марс, и он, Далберг, был западногерманским пилотом курьерской машины ЕВРОКОСМОСА, временно дислоцированным рядом с ним. Они очень часто встречались в это время.

Первая встреча прошла чисто по-деловому. Вестинг, будучи постоянно в поисках способных работников, пригласил его и напрямик объяснил, что ему нужен пилот в его команду.

— Хорошее место.

— Насколько?

Долларовое предложение было действительно заманчивым. Но Далберг ненавидел методы вербовки NASA. Он воспринимал их как симптом той болезни, которой страдал свободный запад. Деньги, деньги — что-либо друге не принималось в расчет. Конкуренция там, где не помогала кооперации. Государственно-монополистическая рыночная экономика вместо строгого системного планирования и контроля. Пока они управляли в другой части Европы, концентрировали силы и постоянно расширяли свои проекты, Запад молчал до смешного упоенный своей свободой, изматывал себя своими собственными «демократическими» принципами и еще был горд этим.

Нет, он, Далберг, не желал поддерживать этот роковой бег рысцой. И уж продажным он не был. Кроме того, его контракт с ЕВРОКОСМОСОМ истекал только через два года. Этого обстоятельства Вестингу было достаточно.

Вестинг лишь улыбнулся.

— Вы недооцениваете наши возможности. Разумеется, NASA возьмет на себя и договорный штраф.

— Не утруждайте себя. Это бесполезно.

На худощавом лице астрохимика появилось выражение скептического удивления. Затем он звучно рассмеялся.

— Вы патриот?

— Германский, — холодно ответил Далберг. И после небольшого промедления добавил: «Западногерманский, разумеется».

Потом они больше не возвращались к этой теме. Вестинг отдал должность пилота молодому австралийцу, но и в дальнейшем относился к Далбергу доброжелательно. Пару раз он подкидывал ему более мелкие, но хорошо оплачиваемые задания, которые не противоречили договорным обязательствам.

И Далберг научился ценить Вестинга. Его особенно впечатлял стиль руководства американца, манера, как он понимал это, мобилизовать и самые последние резервы команды. Он не только выдумал хитроумную систему целевых премий. У него были отличные связи в различных частных печатных и телевизионных агентствах, и если он считал это уместным, появлялись портреты его коллег, вставлялись интервью, отмечались личные достижения, проводился опрос, кто самый популярный астронавт месяца или недели. Он сам при этом оставался на заднем плане.

И на борту «Пацифики» Вестинг не выбивался на передний план, несмотря на то, что он — и в этом Далберг был убежден — обладал гораздо более лучшими качествами руководителя, чем Бронстайн.

Бронстайн ослабил вожжи. Он, Далберг, был достаточно объективен, чтобы признать, что он сам заслужил строгий выговор — по причине совершенного вместе с Веккером нарушения дисциплины в день посадки. Но Бронстайн ни пальцем не пошевелил. Инцидент был исчерпан. Веккер произнес большую речь, и если его поставят на место, то на совсем короткий срок.

Было необходимо, натянуть вожжи. Чувствовал ли Вестинг то же самое? Он…?

Далберг измерил батарейку. Она не могла разрядиться за одну ночь. Должно быть она еще вчера была севшей. Вестинг упустил это?

Во время путешествия к Титану Вестинг принимал участие в различных рутинных проверках функционально и жизненно важных приборов «Пацифики». При этом он ни на волосок не отклонился от установленных алгоритмов. Каждое его движение логично следовало после предыдущего. Он ничего не пропустил, не оставил без внимания.

И буровую машину он знал как свои пять пальцев. И именно детектор анклавов он проверил с меньшей внимательностью?

Человеческий фактор?

Другой возможностью было твердое намерение.

Акт мести Веккеру?

Далберг покачал головой. Невозможно!

Он вскочил и вылез из кабины пилота. Ему было необходимо подвигаться.

Свет фонаря блуждал по россыпи. Крепко вонзая кирку в рыхлый грунт, Далберг двигался вниз: пятьдесят, семьдесят, восемьдесят шагов. Приблизился конец россыпи. Каменные стены. Колонны, нанизанные друг на друга, словно монументальные органные трубки. Пещеры. Ледяные сталагмиты, между ними штольня. Гробовая тишина. Абсолютная ночь.

Далберг обернулся. Буровая машина вспыхнула, когда на нее попал луч света: пылающий камень наверху на россыпи.

Что ему было делать? Сообщить, что он обнаружил? Высказать чудовищное обвинение? Взвалить на Вестинга непосильную ношу?

У Далберга вдруг возникло ощущение, что что-то холодное, влажное, чешуйчатое вытянулось из темноты и коснулось его затылка. Он задержал дыхание. Снова это.

Он резко обернулся. Световой пучок натолкнулся на огромный сталактит, который свисал с горного выступа.

Черт, нервы! Он должен был оставаться спокойным. Разве он не космический пилот? Не сталкивался ли он достаточно часто с трудными ситуациями? Первый принцип гласил всегда: принуждать себя к физическому спокойствию. Контроль за дыханием, регуляция пульса и сердечных сокращений. Затем: сконцентрировать мысли. Уйти от приступов паники. Не ломать себе голову.

Далберг неторопливо вернулся в кабину пилота.

Ему было поручено обследовать россыпь гальки и в зависимости от обстоятельств приготовить буровую машину к отправке. Никто не требовал от него, чтобы он выяснил на месте причину аварии. Следовательно, ему не нужно было слишком торопиться, пока что мог оставить свое открытие при себе.

Следовало совершенно трезво взглянуть на вещи. Кому от этого было пользы, если он обвинит астрохимика? Если будет установлено, что Вестинг действовал с умыслом, таким образом экспедиция «Пацифики» была практически закончена. Сорвалась из-за слабостей человеческого характера. Потому что никто не мог продолжать работу в таких условиях. Если же, напротив, окажется, что несчастный случай был вызван по вине Вестинга, тогда экспедиция хоть и продолжится, но возникнет невыносимая ситуация. Позиция Веккера усилилась бы. Впредь у него бы еще больше недоставало дисциплины и всякую критику он встречал бы ясным указанием на Вестинга: «Что Вы хотите? Ни один человек не застрахован от ошибок».

Позиция Вестинга значительно ослабилась бы. Ему, самому старшему, самому опытному, не прощалась небрежность, даже если речь шла об исключительном случае.

Далберг надел защитную оболочку на искатель анклавов, засунул его обратно в отсек, привинтил приборный щиток и внимательно проследил за тем, чтобы вмешательство не оставило следов. Он твердо решил. Он пока что будет молчать. Поживем-увидим. Если будет необходимо, он может сразу же поговорить с Вестингом. С глазу на глаз.

Комендант вышел на связь. Готов ли бур к поднятию. Лебедка установлена и сейчас как раз будет закреплена. Самое позднее через тридцать-сорок минут тросы могли быть пропущены через зонд.

Далберг подтвердил готовность. Он еще раз вылез из кабины, чтобы еще раз осмотреть натяжное устройство в носовой части буровой машины. Оно было в порядке.

Как убить полчаса времени? Далберг совсем не хотел ждать в тесной кабине пилота. Он позаботился о соединении динамиков и вылез через открытый входной люк. Россыпь гальки перед ним была скудно освещена носовым прожектором, включенным в режим ближнего света.

О чем еще было думать? Теперь у него было свободное время. К принципам Далберга относилось то, что он оставлял в покое однажды продуманное дело, пока оно не будет поставлено на повестку дня практикой. Он любил, когда во всем были порядок и ясность. Прежде всего в голове. От мозга, в котором мысли кружатся словно карусель, мало толку; он часто подводил, когда было необходимо быстро оценить новую ситуацию и сделать соответствующие выводы.

Несчастный случай, детектор анклавов — ad acta; по отзыву. Вестинг, Веккер, Бронстайн … Анне.

Анне!

Далберг удобно откинулся на спину на крышку люка и вытянул ноги. Когда он повернул взгляд, на долю секунды он думал, что увидел движение, тень на россыпи. Но там ничего не было. Он улыбнулся. Непривычное окружение, причудливое беспорядочное расположение камней способствовали галлюцинациям.

Анне. С посадки с ней что-то было не так. Он наблюдал за ней, сколько знал ее. Украдкой, чтобы не показаться невежливым или даже навязчивым. Как Веккер. Сначала попытки Веккера завязать флирт, показались ему безвкусными. Потом уже забавными. Они летели в пустоту, отскакивали от Анне словно мячики для пинг-понга. Порой это выглядело по-другому. Это была видимость. Когда Анне хотелось, она играла с Веккером. В конце концов, она женщина. У нее это не вызвало никаких чувств. Не могло вызвать — думал он.

С посадки Анне изменилась. Ее привычное спокойствие и уверенность отсутствовали. В первую ночь она практически не спала. Он, Далберг, услышал ее шаги: в коридоре перед спальными кабинами, на мостике. На следующее утро, во время завтрака, у нее был отсутствующий вид, она была погружена в себя. После разведывательного полета тоже. И совершенно отчетливо во время обсуждения концепции. Она неподвижно лежала в своем кресле, расслабив руки. И перед этим, во время телефонного переговора с Веккером ее голос дрожал.

Страх перед новым, непривычным; перед смертельным холодом, ледяной пустыней, бледными сумерками? Далберг знал ее лучше. Когда она хотела, у нее были железные нервы. Должно быть что-нибудь другое, и у него было определенной предположение.

Или она все-таки попалась на удочку Веккера? Удручало ли ее то, что он безобразничал с самой посадки? То, что он произнес большую речь и при этом опозорился, пытался подколоть Вестинга и при этом сам нарвался на неприятность? Все абсолютно совпадало: Она всегда была особенно нервозной именно тогда, когда он терпел поражение или создавалось такое впечатление — после нарушения дисциплины, после спора с Вестингом, после катастрофы буровой машины.

Ну, хорошо, это было их дело. Такая связь не могла быть долгой. Веккер был не подходящим мужчиной для нее. Чувствительные женщины как Анне рано или поздно тосковали по личности со спокойным, постоянным характером, на которого можно положиться, по ясности, порядку, продолжению рода.

Рано или поздно! Далберг вдруг рассмеялся. Он не знал, почему, ему самому это показалось немотивированным. Лицо Анне было у него перед глазами. Негатив ее лица: щеки и глазные яблоки — черные, волосы и зрачки — белые.

Черт возьми, что случилось с его нервами! Далберг ударил себя по голени и засмеялся. Россыпь гальки затряслась от смеха. Грибовидная тень кралась по россыпи, села на угловатый камень и повернулась на судорожный смех.

У тени была рука. Теперь она вытянула ее навстречу Далбергу. Но это была не рука, а хобот. Гибкий, коричневый, чешуйчатый хобот. Он приближался, очень медленно, все ближе.

Далберг засмеялся. Еще никогда в жизни он не видел тени с хоботом.

— Стоп! — Леонид Бронстайн посмотрел через край буровой скважины. Конец троса только что дошел до платформы.

— Где Далберг?

Веккер стоял рядом с телефоном. «Должно быть в пути, он не выходит на связь».

— Ослабь, Вестинг!

Лебедка жужжала.

Внизу, в буровом пласте, начал запружиниваться трос.

— Где он, черт возьми!

— Один момент! — Механик кажется был у Веккера на линии. Он напряженно прислушался, переступал с одной ноги на другую. Затем он подозвал к себе Анне.

— Далберг спятил, — растерянно сказал он. — Хочет знать, когда я в последний раз был в Бурме[5] и помню ли я цвет слоновьего хобота.

— Хватит нести чушь! — Анне взяла у него трубку. Через мгновение он отдала ее обратно, бледная словно мел.

— Теперь он говорит пошлости, — сообщил Веккер.

Бронстайн и Вестинг ринулись к ним. Комендант потянул трубку к себе. У него на лбу проступили капельки пота, когда он повернулся к врачу. «Нервный коллапс! Как это возможно?»

Анне растерянно пожала плечами.

— Мы должны вытащить его. Тащите! Давайте, все тащите!

VI

Секундная стрелка неуклюже ползла по циферблату бортовых часов. Минуты тянулись бесконечно. Время текло медленно. Даже пара блеклых солнечных зайчиков, которые падали через иллюминатор на мостик, были словно охвачены апатией: уже несколько часов они неподвижно висели над навигационным столом.

Уже несколько часов, так по крайней мере казалось Бронстайну, Вестинг фиксировал эти солнечные зайчики. Откинувшись в своем кресле, наморщив лоб, щеки более впавшие, чем обычно, он механически пожевывал жвачку и не издавал ни звука. И Веккер на другом краю стола тоже молчал. Он закрыл глаза и немного склонил голову, словно прислушивался к шагам, которые однажды должны были придти и положить конец ожиданию.

Уже несколько часов Анне проводила эксперимент с Гарри Далбергом в медицинской лаборатории. Далберг лежал в глубоком сне перед входным люком буровой машины. Его не удалось привести в чувства. Он, Бронстайн, наконец взял его под руки и пронес до буровой скважины по россыпи гальки. Они осторожно подняли его на поверхность с помощью лебедки и доставили на борт. Первое, проведенное в спешке обследование имело негативные результаты. Далберг был невредим, его внутренние органы функционировали без нареканий. Но его конечности были столь странно окоченевшими, его мускулы охвачены судорогами и его сон столь необычно глубоким, что Анне лишь могла произнести то, что они все давно подумали: что Далберг находился в своего рода трансе.

Бронстайн абстрагировался от воспоминаний. И он тоже не мог пойти на свое рабочее место, пока на нем лежало бременем неведение, но он мог хотя бы продумать последствия, которые возможно вытекали из загадочного происшествия.

Последствия? Прежде всего он должен был выяснить причины. Не медицинские причины — это было дело Анне — а непосредственные, обстоятельства и взаимосвязи, которые вызывали трагедию.

Были ли ошибки в руководстве и протекании экспедиции? Действительно ли он, Бронстайн, продумал все, что следовало продумать ступая на чужое небесное тело? Или внешнее сходство лунной поверхности с земным полярным ландшафтом неосознанно обольстило его, вызывав беспечность? Сыграло ли это сходство и с товарищами злую шутку? Принимали ли они во внимание чужое, неизведанное, таившее опасность слишком мало, потому что оно скрывалось за маской знакомого, безобидного?

Пропавший передатчик, катастрофа буровой машины, нервный шок Далберга — цепочка несчастных случаев. Из-за беспечности? Веккер предупреждал перед катастрофой. Косвенно, во всяком случае: гипотезой, что кора спутника испещрена пустотами. Но никто не принял предупреждение всерьез. Почему, собственно, нет? Была ли на основе последнего разногласия неосознанная, эмоциональная пристрастность к тому, что сказал Веккер? И он, Бронстайн, тоже не подумал о том, чтобы подвесить буровую машину сразу же во время первой попытки к тросу и к лебедке и тем самым эффективно предотвратить опасность падения. Беспечность?

В будущем было необходимо…

Бронстайн провел рукой по лбу. Было ли вообще будущее у экспедиции? Какие практические шаги необходимо было предпринять, если Далберг, если снова не…

Было бесполезно противиться мыслям. Это было трудно вынести, но он должен был продумать все основательно. Чем раньше, тем лучше. Если Анне принесет плохую новость, все обратят свои взгляды на него, коменданта. Тогда хорошо было бы, если бы он уже выработал ясную точку зрения.

Бронстайн закрыл глаза. Значит, допустим, что Далберг остался в состоянии душевного сна…

Роберт Вестинг потянулся. Его душевное равновесие восстановилось. Да часа напряженных раздумий сделали свое дело.

Лучше было, выложить все товарищам начистоту. Уже внизу, на россыпи гальки, когда было ясно, что Далберга — по крайней мере на последующие несколько недель — можно было списать, он подумал о том, стоит ли ему признаться, что падение буровой машины вероятно было на его совести. Прошлым вечером во время контрольного осмотра он упустил основательную проверку детектора анклавов. Это пришло ему в голову сразу же после падения. Упущение было вызвано недостатком концентрации: мысленно он был занят упреками Веккера во время обсуждения концепции, вместо того, чтобы всецело посвятить себя делу.

Тяжкий, непростительный проступок, это было бесспорно. Он был вовсе не намерен скрыть эту вину, но он не решался высказать ее сразу — в смутной надежде, что будет найдена еще одна другая причина несчастного случая.

Новый инцидент основательно изменил ситуацию. Теперь он больше не мог медлить. Потеря Далберга означала не только потери рабочей силы. Опасней были психические последствия. Могли распространиться неуверенность, уныние и пессимизм. Особенно у Веккера — пока он чувствовал себя ответственным за падение, его везде преследовало смутное чувство вины.

С Далбергом или без него — исследовательская программа, бурения должны были проводиться при всех обстоятельствах. Повысить готовность к работе и сконцентрировать силы было более срочно, чем прежде. Условием для этого была атмосфера без осложнений.

Вестинг поднялся. «На одно слово, Бронстайн». И, бросив взгляд на геолога: «Если можно, пока что с глазу на глаз».

— Пожалуйста. Так и так хотел размять ноги.

Веккер охотно покинул мостик.

Когда Веккер закрыл за собой дверь, Бронстайн встал. «Я думаю, что знаю, что Вы хотите мне сказать. Это тяжелое решение, но если Анне не будет иметь успеха, нам останется, пожалуй, только этот выход».

Вестинг кашлянул. «Я хотел..»

Комендант оборвал его неповоротливым жестом.

— Жребий еще не брошен. Следовательно мы можем обсудить все спокойно… Допустим, значит, что нервный коллапс не спадет, Далберг нуждается как можно быстрее в специальном лечении, которое мы ему не можем предоставить… В этих обстоятельствах Вы произнесете лично защитительную речь в пользу мгновенного отлета?

— Я не понимаю…

— … с какой стати мне вообще пришла в голову мысль, принять во внимание другую возможность? Я не то хотел сказать. Я лишь спрашиваю себя, выгодно ли лететь сразу при настоящем положении Сатурна. Расстояние до Земли сейчас экстремально велико. Даже если мы будем максимально использовать запас топлива, мы будем в пути одиннадцать-двенадцать месяцев — это означало бы, что мы распыляем все топливо на первую треть пути, беспрестанно ускоряемся, пока не наберем максимальную скорость, и полагаемся на то, что Земля отправит нам навстречу заправочный корабль. Вторым вариантом можно было бы назвать отложение старта, пока Сатурн не займет позицию, близкую к Земле. Это хоть и означает прежде всего потерю времени, но которую мы можем восполнить, потому что затем в любом случае у нас будет достаточно топлива, чтобы выйти на максимальную скорость.

Вестинг слушал, вытаращив глаза.

— Вы… Вы хотите прекратить экспедицию?

Теперь Бронстайн был озадаченным.

— А Вы нет?

— Я об этом никогда не думал.

— А Далберг?

Вестинг пожал плечами.

— Профессиональный риск.

Пару секунд они стояли молчи напротив друг друга.

— Надеюсь, что Вы не считаете меня черствым. — Вестинг присел на край навигационного стола и сложил руки. — Но бывают такие ситуации, в которых может действовать только разум. Наша профессия сопровождается риском. Каждый из нас знал это, когда решил стать космонавтом. И никто не может ожидать, что мир будет вращаться только вокруг него, когда он по воле случая станет жертвой этой профессии…

— Экспедиция «Пацифики», — спешно продолжил Вестинг, когда увидел, что Бронстайн снова хочет оборвать его на полуслове, — недюжинный проект на миллиарды. За ним стоит исследовательская работа, длившаяся десятилетия. В свою очередь, я не смог бы нести ответственность за то, что это будет прекращено, потому что… только потому что один член экспедиции вдруг сошел с ума.

Голос Бронстайна звучал грозно. «А если бы Вы сами были этой жертвой?»

— Я достаточно долго знаю свой профессиональный риск и не буду жаловаться, если мне однажды не повезет.

— Профессиональный риск! Не повезет! Не достает еще фразы о мучениках науки…!

Бронстайн ударил кулаком по открытой ладони. «Хотел бы я знать, в чем Вы видите смысл нашей экспедиции. Может быть в служении науке? Спасибо, не надо науки, которая идет по трупам! У нее нет права на существование. Наука, как я ее понимаю, существует, в первую очередь, для людей. Ей не нужно ни самоотверженных мучеников ни жертв, которые остаются на дистанции… в любом случае в наше время больше не нужно. Я…

Дверь распахнулась. Появился Веккер. За ним шли Анне и Далберг.

— Не помешаем? — Анне стояла в дверях. Я не знала, что Вы…

— Ничего. — Бронстайн провел рукой по лбу. — Проходите! — Что с Вами произошло, Далберг?

— Мне жаль, но большего я не могу Вам сказать.

Далберг говорил очень медленно и при этом то и дело подбирал слова, но он совершенно не производил впечатление умалишенного.

Напротив: Его доклад был логично построен и представлял собой непрерывную цепочку деталей — начиная с того, как зашел в буровой пласт, о пребывании в кабине пилота, до прорыва в глубины свода, который он предпринял, чтобы получить информацию о протяженности россыпи гальки. Далберг мог точно описать и обратный путь к буровой машине; он знал, что осмотрел натяжное устройство в носовой части и, в конце концов, опустился перед входным люком.

Затем, правда, его память иссякла. О том, что произошло в период между этим моментом и его пробуждением в медицинской лаборатории, было для него темным лесом.

Анне все еще была растерянной. «Он проснулся неожиданно и без моего участия, и насколько я уже могу оценивать, шок, не оставил никаких последствий, если не считать провалы в памяти. С медицинской и психологической точки зрения Далберг здоров как бык».

Анне стояла перед иллюминатором в своей каюте и выглянула на равнину. Ночь еще не наступила. Вершины вулканов сияли в лучах заходящего солнца, и склоны сверкали янтарно-желтым. Но в низинах уже были черные как смоль тени, а на по ледяной поверхности и снежным полям расползались серые завесы тумана.

Далеко снаружи мерцали прожекторы. Там работали Веккер и Вестинг. Веккер! Образумился ли он, наконец, после катастрофы буровой машины и таинственного происшествия с Далбергом? Было нелегко думать об этом, несмотря на то, что в это самый момент, он, очевидно, под давлением этих двух инцидентов возложил на себя камень самодисциплины. Сколько продержатся его хорошие твердые намерения? Обещанию, данное им во время разведывательного полета, во всяком случае была грош цена.

Сейчас Веккер прокладывал вместе с Вестингом взрывные скважины. Комендант распорядился провести бурения буровой машиной, как только грунт во всей округе будет систематически обследован на предмет пустот: искусственным землетрясением и анализом сейсмических волн. Буровая машина все еще находилась на россыпи гальки. Его спасение планировалось провести в последующие дни. Бронстайн и Далберг начали контрольный осмотр «Пацифики».

Скоро наступит длинная лунная ночь. Она будет не темной, а блеклой — бледный диск Сатурна двигался к зениту. И она посеет не сон, а бурю: уже давали о себе знать отдельные шквалы. С запада двигалась снежная. Подстерегали смерчи.

Анне страстно желала этого шторма. Он будет стучаться в шлюзовые ворота, свистеть в передающие антенны, сыпать на «Пацифику» град, словно из кадки. Он будет бушевать, неиствовать, устроит ведьмины пляски.

Более тягостным было молчание, холодное изваяние смерти. Что-то скрывалось за этой призрачной тишиной. Она чувствовала это в каждом новом приступе чувствительности, когда рудимент в кончиках пальцев спонтанно начинал действовать и начинался волнующий зуд на коже головы. Это было неопределенное Нечто, вселявшее страх и одновременно манившее странным образом.

Да, это манило ее. Пару раз ей уже приходило в голову, что она должна надеть скафандр и покинуть космический корабль. Она должна выйти в сумерки, пройти по равнине, прочь, все дальше и дальше — в тишину.

Когда она впервые поймала себя на этой странной мысли, она устало улыбнулась. Она плохо переносила нагрузки прошедших дней. Чувства и настроения подавляли ее. Именно она, понимавшая удовольствие и неудовольствие, радость и страх, жизнерадостность и пессимизм как точно определяемые психические процессы, которые можно было объяснить активностью желез и игрой гормонов — именно она прислушивалась сейчас к призрачному призыву!

Она выпила крепкий кофе и начала организовывать данные, которые зафиксировали самописцы за то время, пока Далберг лежал в глубоком сне, согласно новых точек зрения. В чем-то должна был быть теоретический допуск, указание на причину нервного шока. Но ей недоставало концентрации. Она постоянно вставала и беспокойно мерила шагами каюту.

Очевидно, она была более чувствительна, чем она считала раньше. На это указывала и кожная чувствительность. Неосознанное, но постоянно присутствующее нервозное состояние ожидание, вызванное необычным окружением, могло повлиять на то, что оно было постоянно активным.

Была ли она слишком чувствительной? Тогда она тем более была обязана не доверять всему тому, что было плодом не чистого разума. Она должна была закалить свою волю.

Анне закрыла иллюминатор шторкой и села за свой рабочий стол. Было важно найти причину невроза Далберга.

Существовало несметное количество естественных наркотиков и химических соединений, которые, попадая в желудок или в кровяное русло человека, могли вызвать психические расстройства с похожими симптомами. В данном случае наркотики исключались. Химическое соединение — как продукт разложения испорченных продуктов, например. Об этом не могло быть и речи: И анализы содержимого желудка и кишечника и крови оказались абсолютно отрицательными.

Оставались психические яды: перераздражение, острая перегрузка. Далберг сам категорически отклонил эту возможность. «Перегрузка? От чего?»

И, действительно, события последних дней казалось, коснулись его меньше всего.

Анне со вздохом откинулась назад. Определенные газы вызывали расстройства речи, парализовывали или стимулировали части центральной нервной системы, усыпляли ее. Существовали безвредный газ веселящий газ и смертельный нервный газ… Но кислородный прибор Далберга был исправным; он не мог соприкоснуться с атмосферой Титана.

Electrical Stimulation of the Brain?[6] Анне несколько месяцев работала в парижском институте исследования мозга и познакомилась с поразительными возможностями метода ESB. Она часто наблюдала, как подопытным животным в мозг высокоскоростными сверлами загонялись каналы толщиной с волос, и пару раз она сама подключала электроды и направляла ток импульсов, которые должны были раздражать предусмотренные клетки мозга. С помощью этого метода удавалось вызвать у подопытных животных ненависть и дружбу, ярость и ужас, властолюбие и раболепие, агрессивность и меланхолию. Под принуждением импульсов мыши бросались на кошек, и кошки обращались в бегство в паническом страхе. ESB могло вызвать у людей сон и слезы, эротические ощущения и волчий аппетит, нарушения речи и спонтанные детские воспоминания.

Но Далберг находился не в институте исследования мозга, а в буровой машине!

Анне дернулась от ужаса, когда взрыв разорвал тишину. Веккер и Вестинг спешили со своими исследованиями. Немного позднее она услышала шаги. Они исходили с верхней палубы и приближались к мостику. Затем их было слышно в шлюзовой камере. Анне побежала к иллюминатору. Бронстайн и Далберг только что ступили на посадочную платформу перед внешней перегородкой. Они спустились на равнину и удалились в направлении обоих товарищей. Вероятно они хотели узнать результат первого сейсмического анализа.

Исследовательская программа шла своим чередом. У каждого была своя задача. Лишь она, Анне, не продвигалась вперед. Как и прежде, она стояла перед загадкой. Была это треть или четвертая загадка, с тех пор, как они ступили на спутник Сатурна?

Бронстайн и Далберг исчезли на поле стелющегося по льду тумана. Через несколько десятков шагов они снова появились. Было видно лишь их головы и плечи — чудовища без тел, плывшие по морю из ваты.

Анне вернулась обратно к своему столу. ESB не выходила у нее из головы. И сначала без настоящего намерения, словно играючи, она развила до конца мысль, что там внизу, на россыпи, существовал феномен… Субстанция, которая вызывала ESB-подобные проявления? Она запнулась. Излучение, которое проходило через гермошлем и действовало на определенные участки мозга?

Анне почувствовала, что она пошла на поводу у идеи. Она не боролась с этим. Не только Далберг, но и они все находились на россыпи, но это ни о чем не говорит. Сфера влияния излучения могла быть строго ограниченной, и Далберг пробрался в свод глубже, чем другие.

Сейчас, когда она нашла точку опоры, мысли Анне начали работать с холодной объективностью. Необходимо было обследовать свод. Было важно точно реконструировать каждый шаг Далберга.

Анне поднялась. Она должна была склонить спутников к этому плану.

Предвестники ночи сидели под корпусом корабля и таращились на Анне застывшими от холода глазами, когда она вышла из шлюзовой камеры. Они терлись своими ледяными телами о гидравлические амортизаторы, визжали, швыряли в нее обрывки тумана и зернистый лед, когда она вышла на равнину.

Анне засмеялась. Она столкнулась с порывами ветра, которые дули со стороны взрывных скважин, и пристально направила свой взгляд на приглушенный свет прожектора. К черту всю эту чувствительность! Еще были средства успокоить раздраженные чувства. Был ли там странный, звук, словно кто-то волочит что-то кожаное? Глупости, высохший аммиачный снег скрипел под ее ногами. Там по льду прошмыгнул коричневый, грибовидный образ, остановился на месте и следовал сейчас за ней по пятам? Песок, принесенный ветром от вулканов — и ничего более.

Будет шторм или нет. Будет в зените Солнце или бледный как воск диск Сатурна. Не внешние факторы, не непривычное окружение — это вдруг стало ясно Анне — были причиной ее нервозного беспокойства. Она сама оказалась в таком состоянии по своей вине. Потому что она слишком часто была занята самой собой, своим эго. Интроспекция — это был справедливый и полезный метод исследования. Но он и таил в себе опасности: тенденцию, прислушиваться к себе более, чем необходимо; неосознанное желание, найти что-то, что не соответствовало бы «норме», склонность к гиохондрии.

И как быстро было найдено что-то, раздуто, искусственно превышено! Интроспекция? Не здесь, не на продолжительное время экспедиции! Она отвлекала от настоящих задач, сковывала решимость. И кожная чувствительность в кончиках пальцев было таким Нечто, которому она посвятила слишком много внимания. Пусть проявляется, сколько ему влезет. В будущем она будет его игнорировать.

Куполообразное всплыло из тумана. Она вспомнила, что Вестинг высказывал намерение поставить экспериментальную палатку рядом со взрывными скважинами. Он придавал большое значение немедленному анализу на месте, как данных сейсмографа, так и проб бурового мусора.

Палатка была уже полностью установлена и закреплена на льду нейлоновыми тросами, которые скрещивались над притупленным куполом. Жалюзи из алюминия закрывало вход. Позади него находился похожий на шланг, протянутый внутрь шлюз, разделенный на несколько камер.

В конце шлюза Анне натолкнулась на Далберга. Он сидел на корточках рядом с эксгаустером[7] и поприветствовал ее мимолетным движением. Его взгляд был направлен на шкалу.

— Десять процентов гелия, шесть процентов метана, двенадцать процентов кислорода, семьдесят процентов азота… Мы откачаем первоначальную смесь газов и заменим ее земным воздухом, — объяснил он. — Через полчаса Вы можете снять скафандр.

— Большое спасибо.

Анне постаралась разглядеть спутников в полумраке палатки, но ее взгляд преградил штабель ящиков.

— Температуры ниже минус ста градусов мне не особо по душе.

Далберг показал большим пальцем руки на купол палатки.

— Поэтому мы установили там наверху инфракрасный излучатель. Там скоро будет жарко.

Анне нашла Бронстайна и Вестинга в отделенной от палатки, слабо освещенной кладовке. Они сидели, склонившись над сейсмограммой. Когда она вошла, комендант встал.

— Результат первого взрыва. — Он посмотрел на свет один из листов бумаги изрисованный зигзагами. — Точно так, как предполагал Веккер: лабиринт из пустот подо льдом.

— В непосредственном окружении, — сказал Вестинг. — Подождем, что принесет вторая детонация.

Бронстайн посмотрел на свои наручные часы.

— Она, кстати, запоздала на восемь минут. Хотел бы я знать, что там Веккер так долго тянется.

— Возможно запальные шнуры задуло. Порывы ветра становится сильнее из часа в час.

Словно в подтверждение палатку потрясло сильным порывом ветра. Жалюзи поднялись вверх и громыхая упали обратно, привязные тросы кряхтели, электрические лампы качались. На равнине послышался звук словно от разлетавшегося вдребезги стекла.

— Восемь процентов гелия, четыре процента метана, четырнадцать процентов кислорода, — равнодушно крикнул Далберг. — Поправка: пятнадцать процентов кислорода, семьдесят один…

Его голос утонул в усиливающемся свисте и вое. Что-то стремительно двигалось на палатку с растущей скоростью; звук, становился все пронзительнее, наполнил воздух, от него щекотало, вибрировало и кололо в ушах. Теперь он перешел предел слышимости, вернулся к исходному состояния, стих и закончился с глухим грохотом.

— Шторм, — сухо сказал Вестинг. — Должно быть прошел довольно близко.

Бронстайн обеспокоено взглянул на часы. «Насколько далеко Веккер вышел за пределы?»

— Почти три с половиной километра. Вторая, третья и четвертая взрывные скважины находятся на подножье кратера.

Комендант включил радиосвязь.

— Эй, Фрол! Ответьте, Веккер!

В наушниках фыркало и завывало. В промежутке между этим было слышно неразборчивое бормотание. Неразборчивый, но узнаваемый голос Фрола Веккера.

— Циклоны, Фрол! Возвращайтесь!

— Оставьте динамит там. Мы повторим попытку позже! — крикнул Вестинг.

Ответом был гулкий смех. Спутники удивленно и обеспокоено переглянулись. Они все еще прекрасно помнили нервный коллапс Далберга.

— Чем Вы там занимаетесь? Вы должны немедленно…

— Я схожу с ума. — Веккер снова рассмеялся. Но теперь было ясно, что это был не настоящий, а вынужденный, неуверенный смех. — Я уже на обратном пути. Потерпите пару минуток.

Он оставил рацию включенной. Они слышали по его дыханию, что он приближался. Пару раз он оступился. Уже рядом с палаткой, он свалился на пол и выругался. Над ним со свистом пролетел смерч. Наконец, он втиснулся в шлюз.

— Загадка номер четыре.

С раскрасневшим, потным лицом, Веккер сидел на перевернутом ящике и угрюмо смотрел на собравшихся.

— Могу себе подумать, что Вы сразу усомнитесь, в своем ли я уме. Сам уже думал, что спятил. Но это ничего не меняет в том, что динамит бесследно пропал.

Вестинг нахмурил брови.

— Из каких взрывных скважин?

— Из всех трех.

— Глупости. Их…

— Их не засыпало! — Веккер вскочил. — Я своими собственными руками обшарил снег сантиметр за сантиметром!

— И в волнении Вы забыли, что несколько дней назад случилось нечто подобное, — сказал Бронстайн. — Передатчик…

Веккер сильно покачал головой. «Передатчик свободно стоял на поверхности. Но динамит лежал в тесных скважинах, почти что метровой глубины.

Бронстайн повернулся к астрохимику.

— Как были размещены взрывные скважины?

— В ряд. По прямой линии. Промежуток между ними составляет…

— Ну да. Они совершенно случайно находились точно на пути смерча — у которого, разумеется, должна была быть совершенно потрясающая сила засасывания…

— И вдобавок разум! — воскликнул Веккер. — Потому что запальные шнуры еще там, несмотря на то, что я крепко подсоединил их к динамиту. Они не могли просто так оборваться, потому что их другие концы нигде не были закреплены, а лежали на поверхности беспорядочно.

— Вы уверены, что они еще там? — Вестинг пристально посмотрел на геолога. — На улице довольно темно, и штормит.

— У меня есть фонарь.

— Вы не дотрагивались до фитиля? Я имею ввиду руками.

— Но видел!

— Возможно, лишь их отпечатки на снегу?

Веккер провел рукой по забралу шлема и выругался: Одно из двух: или я действительно схожу с ума — или здесь завелись призраки.

— Будем надеяться, ни то ни другое, — с улыбкой сказал Бронстайн. — Это выяснится, когда закончится шторм. Тем временем мы…

— … еще раз основательно осмотрим россыпь гальки, — быстро оборвала его на слове Анне, которая прежде молча слушала. Она, наконец, сподобилась изложить свой план.

Спутники сразу же согласились с ней. Правда, Бронстайн решил, что не все участники должны проникать в свод одновременно.

— Сначала Далберг, Вы, Анне, и я. Вестинг и Веккер пока что останутся наверху…

VII

1

— Готово, они могут начать!

Бронстайн сидел верхом на буровой машине. Он установил рядом с собой высокочувствительную камеру с прибором автоматического наведения на цель. Она была смонтирована подвижно на шаровом шарнире. Крошечный электромотор обеспечивал движение вслед за реагирующим на раздражение светом поисковым устройством. Когда Бронстайн выключил фонарь, который держал в руке и наверху на россыпи вспыхнул транспортабельный прожектор, объектив сразу же повернулся в этом направлении.

Далберг и Анне медленно поднимались по россыпи. Они шли друг рядом с другом. Далберг нес прожектор, Анне повесила себе на плечо детектор излучения. Он показывал все электромагнитные волны за пределами ультрафиолетового диапазона вплоть до космических лучей. Если Далберг, как предполагала Анне, стал жертвой какой-то сияющей субстанции, тогда они должны были найти ее в течение точной реконструкции каждого его шага.

Было важно выяснить причину несчастного случая. Не только потому, что она могла вызвать новые опасные ситуации, но и потому, что она, пока была совершенно неизвестна, могла бы породить чувство постоянного беспокойства, постоянную напряженность, которое рано или поздно могло катастрофически сказаться на состоянии психики всей команды.

Если существовала такая излучающая субстанция, тогда необходимо было — это уже стало ясно Бронстайну — изменить программу исследований. Потому что каждое новое бурение могло пройти вблизи другого месторождения, и даже буровые отходы, которые доставлялись на поверхность, могли стать источником опасности.

Вообще — с тех пор, как Бронстайн увидел результат первого сейсмического анализа, он больше не был так твердо уверен в том, что предложенный Вестингом путь был лучшим. По меньшей мере, он еще не исчерпал все возможности. Основательное исследование равнины и ее окружения — чудненько. Приобретались точные количественные данные о текущем состоянии и химическом состоянии грунта, регистрировались, констатировались. Но вопрос о подверженности долгосрочным изменениям и ограничивались ли анклавы в локальной очерченной области или пронизывали весь слой коры, оставался без ответа.

Возможно, дальше помогала гипотеза Веккера. Возможно, действительно, было уместно дополнить бурения, в том случае, если они вообще могут быть продолжены, обследованием вулканической траншеи.

Вестинг отклонил эти мысли столь же категорично как и прежде. Он все еще был крепко убежден в правильности своей концепции. Действительно? Или ему просто было трудно сойти с проторенного пути? Был ли Веккер прав, упрекая астрохимика в том, что он слеп по отношению к всему, что не совмещалось с привычной методикой его работы или тому, что не подпадало посредственно в сферу его деятельности? Факт был в том, что он уже несколько лет занимался практически одним анализом поверхности.

Но если дело было так, если Вестинг, сам не зная того, имел односторонний взгляд на вещи, неосознанно закрывал себя от новых точек зрения и рабочих методик, тогда он в конце концов мог стать для экспедиции тормозным башмаком. Тогда он, Бронстайн, был обязан столкнуть его нос к носу с новым положением вещей. Может быть ему просто распорядиться об экскурсии к вулканическим траншеям? Возможно, что интерес Вестинга проснется только на месте.

Далберг и Анне приближались к буровой машине. Они действительно пытались точно реконструировать каждый шаг. Время от времени они останавливались и перебрасывались парой слов, пожалуй для того, чтобы убедиться в том, что они еще шли по следу Далберга. Сейчас они забрались через входной люк, немного покопались в носовой части и снова вылезли. Далберг показал вытянутой рукой вниз по россыпи.

— Как далеко? — услышал Бронстайн вопрос врача.

— До конца свода.

— Хорошо, с этого момента Вы будете находится в двух шагах сзади меня и будете направлять меня.

— Будьте чрезвычайно осторожны, Анне! — Бронстайн наклонился, чтобы лучше видеть врача. — При малейшей реакции детектора излучения мы сразу же повернем назад!

Она кивнула ему. Ее глаза за стеклянным забралом гермошлема серьезно заблестели.

Предприятие было необходимо, но рискованно. Бронстайн еще раз убедился в том, что камера работает безупречно, и сел на корточки, готовый вскочить и поспешить на помощь спутникам.

Они двигались вперед нога в ногу. Световой пучок блуждал впереди них. Глубоко внизу он наткнулся на нависающие утесы.

Анне вела себя осторожно. Она закрепила записывающую головку искателя на алюминиевом пруте, размахивала им по полукруглой траектории и ощупывала каждый большой камень, который попадался ей по пути. Она строго следила за тем, чтобы безопасное расстояние между ней и Далбергом не сокращалось.

Вообще, за весь предыдущий ход экспедиции в она вела себя безупречно. Ошибок и неосторожностей она не допускала. Порой она, казалось, она мысленно отсутствовала, погружалась в себя, но это, очевидно, была просто видимость. Возможно, это было связано с тем, что она пыталась быть немного выше происходящего, обозревать происходящее и с этой колокольни вмешаться с взвешенными советами, если сложится критическая ситуация.

Ее совет не реагировать на нарушение Веккером дисциплины в день посадки поспешно вынесенными мерами, и ее попытка устранить напряженные отношения между Веккером и Вестингом во время выдуманного разведывательного полета с геологом, была отлично продумана, даже если не имела ожидаемого успеха. Во время несчастного случая с буровой машиной и нервного срыва Далберга она сохраняла холодное спокойствие, далекое от всякой спешки или даже паники. Ее план, выяснить причины нервного шока с помощью точной реконструкции хода событий здесь внизу, на россыпи гальки, был основан на продуманной рабочей гипотезе и выдавал способность к комбинированию идей.

Бронстайн думал о том, что он все еще не реализовал свое намерение назвать заместителя. Он отказался от кандидатуры Вестинга. Легкомысленность, с которой астрохимик рисковал ради продвижения экспедиции даже при условии, что Далбергу срочно требовалась помощь земных врачей, говорила сама за себя.

Анне? У нее был целый ряд великолепных качеств. Но была ли она в состоянии руководить коллективом, и, если необходимо, противопоставить себя товарищам? Он не знал этого. Он должен был проверить ее в этом отношении и возможно, квалифицировать. Он должен был передать ей задание, которое…

Бронстайн прервался. Анне и Далберг только что дошли до конца россыпи гальки. Они стояли на подножьи круто возвышающейся, словно выколоченной из камня колонны, капители которой поддерживали огромный темно-коричневый свод. В своих неповоротливых скафандрах, с системой жизнеобеспечения на плечах, они выглядели как непомерно большие, допотопные насекомые. Световой пучок головного фонаря полз по образованиям, которые напоминали сталактиты: толщиной с человека, свисавшие с ниш и холмов сосульки.

Не зиял ли там вход в штольни? Анне кажется, тоже заметила его. Она подала Далбергу знак, чтобы он остановился и продвигался сантиметр за сантиметров, с детектором излучения в вытянутых руках, к отверстию. Теперь она дошла до входа. Верхняя часть ее тела наклонилась вперед, пропала…

Бронстайн услышал слабый крик и автоматически вскочил со своего высокого место наблюдения. Пока он спешил, спускаясь вниз по россыпи, он видел, что Анне согнулась словно после удара дубиной. Она отшатнулась, развернулась и упала на руки Далбергу. Пилот поднял ее словно куклу и немедленно побежал прочь. Когда его догнал Бронстайн, вход в штольни находился уже на приличном расстоянии за ними.

Они вместе внесли Анне в кабину пилота бура.

— Это было словно удар током.

Анне сидела выпрямившись в кресле пилота. Уже на обратном пути к буровой машине она преодолевала приступ слабости. У нее трещала голова, и она чувствовала, что осязание кожей на кончиках пальцев было сильно активировано, но ее мысли работали четко; ничто не предвещало нервный шок.

— За входом штольня резко сворачивает налево. Я едва ли могла что-то рассмотреть, но у меня было такое ощущение, что она через несколько метров расширяется как пузырь; наверное там находится второй, более маленький свод. Удар настиг меня, когда я попыталась посмотреть за изгиб.

— А детектор излучения?

У Бронстайн нервозно дрогнули ресницы. Ужас, кажется, охватил его сильнее, чем саму Анне.

— Абсолютно ничего. Ни оптический ни акустический индикатор не отреагировал.

— Во всяком случае мы, кажется, локализировали источник опасности.

Далберг кивнул, соглашаясь. «В первый раз я, правда, находился не в штольнях, но вместо этого несколько минут дольше чем сейчас непосредственно перед входом в штольни. Это могло бы объяснить, почему излучение подействовало на меня только после определенного латентного периода и затем в несколько раз сильнее.

Бронстайн поднялся.

— Весь нижний участок свода с настоящего момента табу… Далберг, Вы сопроводите Анне до «Пацифики». Веккер должен спуститься и помочь мне закрепить трос на носу бура. Лучше мы проведем сразу акцию спасения.

2

Анне лежала на кровати в своей каюте. Бронстайн, чтобы предотвратить все возможные последствия, настоял на том, чтобы она сначала прилегла на пару часов, прежде чем она снова приступит к работе.

После спасения буровой машины и после короткого посещения Бронстайном и Веккером взрывных скважин номер два, три и четыре комендант собрал рабочее совещание и, тоном, который не терпел противоречия, сообщил, что он считает самой первоочередной задачей всей команды, во-первых, установить радиосвязь с Землей и, во-вторых, провести контрольный осмотр космического корабля. Возможно, он преследовал цель прекратить совсем работы на равнине на всю лунную ночь, потому что они казались ему слишком опасными. С задумчивым, почти замкнутым выражением лица он вернулся с взрывных скважин, с оборванными запальными шнурами в руке.

Анне охотно подчинилась его указанию лечь спать. Не потому, что она устала. Совсем напротив, она была полна энергии. Ее преследовала идея, и ей был необходим покой, чтобы подумать.

Реконструкция в своде была успешно завершена, «источник излучения» локализирован. Так, по крайней мере казалось, и все, за исключением самой Анне, верили в это. Они верили в это и были очень довольны результатом исследований. Разумеется, у них был повод, чтобы быть довольными. Далберг больше не сомневался: он был здоров как бык, нервный коллапс не имел ничего общего с психическим здоровьем, а был однозначно вызван внешним воздействием. Веккер тоже почувствовал облегчение: Это правда, не было доказано, но все-таки было возможно, что катастрофа буровой машины каким-то образом была связана с излучающей субстанцией. Вестинг обратил внимание на эту возможность. Например, возможно было то, что и буровой мусор, который пропускался сквозь корпус машины, тоже содержит определенные следы той субстанции. Возможно минимума излучения хватило для того, чтобы нарушить работу чувствительных измерительных приборов? У Бронстайн, напротив, были причины быть довольным результатом реконструкции, потому что главный источник опасности был локализован и тем самым стал поддаваться расчетам. Он мог учесть их при планировании и организации дальнейшей исследовательской работы.

Но она, Анне, попала в переплет! По всей видимости ее гипотеза подтвердилась. Товарищи даже были убеждены в этом и не скупились на слова признания. Глупо было только то, что она сама больше не верила в то, что гипотеза действительно подтвердилась. Она не могла поверить в это. Ее соприкосновение с «источником излучения» активировало осязание кожей сильнее, чем прежде, так сильно, что ей пришлось одеть на руки тонкие кожаные перчатки, чтобы не сбивать себя постоянно с толку.

Если «излучение» было причиной этой активности, оно не могло быть локализовано в штольнях, тогда она должно было присутствовать в определенной степени и на равнине, присутствовать рядом с «Пацификой», ведь приступы активности начали уже спустя пару часов после посадки на спутник Сатурна. Не было ало ли вездесущей, невидимой угрозы?

Анне не решалась произнести эти мысли вслух. Последние дни принесли волнения более чем достаточно. К чему ей дополнительно нагружать товарищей гипотезой, которая могла основываться на заблуждении.

Но она видела возможность проверить гипотезу.

Ее осязание, очевидно, действовало как чувствительный индикатор. Прежде она воспринимала зуд в кончиках пальцев и размытые оптические впечатления как помеху и пыталась подавить их. Если теперь она пойдет по обратному пути? В принципе она была в состоянии пробудить рудимент в любое время глубокой концентрацией. Если она таким образом активирует его и добровольно подвергнет себя «облучению», если она использует его в качестве «приемника» и с его помощью систематически попытается проследить «источники излучения»?

То, что такое предприятие таило в себе опасности, она уже почувствовала на собственной шкуре. Глубокая концентрация с целью повысить чувствительность, обострение чувств далеко за нормальные пределы могло повлечь за собой нервозные состояния беспокойства; граница между чувствительностью высокой степени и истерией была нечеткой. Слишком большой шаг вперед…

Была ли она вправе учитывать риск?

Анне повернулась на живот и положила голову на ладони. Допустим, что ее гипотеза подтверждалась, был фактор — излучение или другой феномен —, который действовал на психику. В том, что она воспринимала его яснее, чем спутники, не было ничего необычного — и на солнечную активность, колебания магнитных полей и резкие изменения атмосферного давления люди реагировали по-разному: жаловались на расстройство сна, становились раздражительными или летаргичными; другие вообще их не воспринимали. Возможно было, что фактор X оставался без негативных последствий до тех пор, пока его интенсивность не превысит определенный пороговый уровень. Но было возможно также, что оно вызовет крошечные изменения в организме, которые в сумме вдруг перерастут в новое качество и поставят на колени даже выносливые натуры.

Эта возможность необходимо было учесть, и она, Анне, была единственной, кто мог своевременно проследить фактор X, и доказать его существование также за пределами штольни. Если он существовал, тогда необходимо было как можно быстрее сменить местоположение экспедиции на другое место.

Анне решила отважиться на эксперимент. Сначала первый шаг: повышение чувствительности до границы выносимого. Если он удастся, она доверится Бронстайну и под его присмотром отправится на равнину, на поиски таинственного X.

Она взяла лист бумаги, написала на нем, что она намеревалась сделать, то, что было необходимо предпринять, если ей понадобится помощь, и положила его на самом видном для своих товарищей, на свой рабочий стол. Она проверяюще осмотрелась в каюте. Ничто не могло отвлечь ее, ей ничего не должно было помешать. Она задернула занавеску на иллюминатор, позаботилась о приятном освещении и выключила динамик и монитор, которые связывали ее с мостиком.

Анне разделась, облачилась в махровый халат и легла на кровать. Она вытянула ноги и руки, расслабив их; ладони коснулись бедер. Перчатки она снимет потом.

Сначала было нужно вызвать состояние психической и, прежде всего, душевной пассивности. Это было нелегкой задачей. Мышление противилось бездействию. Если оно не было направлено на цель, то начинало спонтанно сновать туда-сюда, затрагивая то ту, то другую проблему, разветвлялось и растекалось мыслью по древу. Анне закрыла глаза и ощупала руками халат. Большие пальцы соприкоснулись в области пупка, кончики пальцев лежали на причинном месте. Постепенно и совершенно непринужденно ее внимание переключилось на мягкое поднятие и опускание живота.

Руки воспринимали сердечный ритм. Он растекался через локоть дальше в плечи, возвращался обратно в грудную клетку и диафрагму, через поясницу бежал вниз, охватывал ноги и ступни. Все тело пульсировало. Больше не было ничего, кроме этого ритма.

На этот раз процесс концентрации прошел быстрее, чем обычно. Уже через несколько минут кожная чувствительность дала о себе знать. Анне медленно подняла ладони; теперь тела касались только кончики пальцев. Они были единственным сопряжением, через которые поднимался внушаемый ритм дыхания.

Зуд стал интенсивнее. Анне осторожно стянула перчатки и вытянула руки. Хватило бы одного лишь неловкого движения, толчка, чтобы нарушить внутреннюю гармонию.

Когда появились первые оптические впечатления, Анне сразу почувствовала, что сегодня что-то было немного иначе, чем обычно. Картинки были испещрены толстыми, серыми, вертикально и горизонтально проходящими линиями, цвета искажены: оранжево-розовый халат светился в густом пурпурно-красном, серые корешки книг на полках мерцали белым, коричневые рабочий стол и кресло были черным как ночь. Было так, словно, рудимент повышал определенные оттенки и нюансы, перемещал их в темном и светлом диапазонах.

Линии решетки расходились, словно влажные чернильные пятна на промокашке, утолщались, сужая ромбы между собой. Квадраты превращались в многоугольники, затем в крапинки, точки. И цвета тоже менялись. Насыщенные тона бледнели: пурпур стал ярко-красным, охрой, желтым; кромешно черный светло-голубым, серым; белый цвет окрашивался дымчато. Отставал однотонный свинцово-серый, который заполнял точки между решетками.

Анне повернула ладони, направила их к себе. Ее лицо предстало перед ней как на плохой телевизионной картинке: серое, крупнозернистое — растровая съемка!

С краев в «запись» протиснулись более темные и более светлые пятна. Она расплывалась в нескольких местах, в других она четче. Было так, словно картинка мерцала, и Анне сначала подумала, что у нее дрожат руки. Но сами пятна стали обрывками изображения, которые наслаивались друг на друга и перекрывали друг друга. Выкристаллизовывалось два плоских образа: Один был слегка выпуклым, расположенным по отношению к второму под тупым углом; этот второй, больший по размеру, был пористым, снабженным полусферическим наростом и заканчивался перед цепочкой тупых пирамид.

Поначалу очень смутно Анне почувствовала, что эти два образа представляли собой корпус «Пацифики» и равнину с экспериментальной палаткой и вулканами — совсем такие, которые должны предстать перед наблюдателем, который стоял перед шлюзовой камерой и смотрел на запад. Очевидно сейчас между оптическими ощущениями рудимента пробивались обрывочные воспоминания, хранящиеся в памяти. И, действительно, «растровая съемка» лица размывалась все больше. Анне попыталась остановить этот процесс, и со всей силой воли концентрировалась на кожном восприятии. Безуспешно. Воспоминания становились все сильнее, все четче выходя на передний план.

Были ли ее старания напрасными? С налетом злости Анне открыла веки. Она испугалась. Кормовая часть «Пацифики» и равнина все еще были у нее перед глазами — не смутные схемы, которые диктовались воображением или памятью, а резкая, наглядная, реальная. Одновременно ей показалось, что она больше не лежала на кровати, а стояла вертикально рядом с внешней перегородкой. Сбитая с толку она нащупывала простыню, подушку под своей головой — руки натолкнулись на пустоту.

На несколько секунд внезапный страх сдавил ей горло. Но бурление быстро прошло. По-другому и быть не могло: она спала и видела сон.

Действительно ли она видела сон? У Анне было такое впечатление, словно она спускалась с посадочной платформы на равнину и чувствовала движения своих ног, слышала свое дыхание. Она двигалась вплотную вдоль выпуклого корпуса космического корабля в направлении кормовых двигателей. Она шла не бесцельно. Было так, словно незримое Нечто взяло над ней контроль или определяло цель словно стрелка компаса. Она проползла под корпусом корабля, который массивно покоился в темноте на гидравлических амортизаторах, свернула на уровне кормовых двигателей по правую руку, и пошла по пути, по которому еще никогда не шла: в южную часть равнины, туда, где последние отроги гор примыкали к горизонту.

Горы были кромешно черными, а небо фиолетовым. Диск Сатурна висел в зените, словно вылитый из ртути.

Чем дальше Анне отдалялась от «Пацифики», тем чаще ей попадалась галька. Сначала это были всего лишь камни размером с кулак, затем большие по размеру, гладко отшлифованные булыжники; наконец ей преградил дорогу обломок весом в несколько центнеров. С расстояния они всякий раз казались ей однотонно серыми, но вблизи словно составленные из сот, более темных и более светлых точек. У их странных угловатых теней тоже была крупнозернистая структура, и Анне снова показалось, словно она смотрела не на настоящие предметы, а на растровое изображение.

Она обошла камни, как могла, и подивилась своему чувству ориентирования. Ведь несмотря на то, что ей все чаще приходилось сворачивать и то и дело даже она была вынуждена возвращаться на десяток шагов, чтобы обойти препятствие, она констатировала, что она ни разу не сбилась с выбранного направления: Она придерживалась точно южных отрогов вулканов. На вопрос, что она вообще здесь делает, она не могла ответить. Напротив, смутное представление, что она шла вовсе не из своих побуждений, а слушалась «чужой» воле, все больше становилось ей ясным.

Теперь она шла вдоль узкой траншеи, которая бесконечно тянулась в длину и постепенно принимала характер ущелья. После резкого поворота она внезапно закончилась. Перед ней громоздилась гладкая, свинцово-серая стена, восемь-девять метров в высоту.

Откинула голову назад и посмотрела сверху вниз на края ущелья, которые выделялись на фоне темно-синего неба серебряными полосами. И снова она удивилась сильному контрасту цветов.

Очевидно, она совершенно потеряла способность воспринимать тонкости, оттенки.

Взобраться на отвесную стену она не могла. Но может быть преодолеть ее прыжком? Она улыбнулась. Восемь-девять метров несмотря на низкую силу тяжести было слишком высоко.

В следующий момент она вскочила. Это был прыжок с места, без разбега, с вытянутым телом.

Устремившись ввысь, словно пружина, она долетела до края ущелья, достала до него и упала в снежную дюну. В воздух, кружась, поднялось облако снежных кристаллов.

Анне ошеломленно поднялась. Она не понимала, что только что произошло. Она вообще не хотела прыгать. Она пошла дальше, несмотря на то, что ландшафт расплывался у нее перед глазами. Словно сквозь завесу тумана она то и дело видела пару остроугольных образований: обломки льдины или скалы.

Она перешагнула через расселины во льду, взобралась на плоский холм. Затем она стояла на плоском плато, тяжело дыша, уставшая. Она присела.

Она не знала, как долго она так просидела, когда завеса тумана рассеялась и в ее поле зрения оказалось множество четко очерченных предметов. Один был черным, угловатым, плоским, остальные пурпурно-красными и цилиндрическими. Они показались ей знакомыми, и она попыталась вспомнить, где она уже видела их раньше.

Анне ощупала черный предмет. Он был довольно тяжелым. Ящичек с металлической соединительной муфтой на торце, кнопкой, двумя подвижными переключателями и большим магическим глазом. Под кнопкой были выгравированы буквы. Она прочла надпись ПАЦИФИКА. Анне вскрикнула от удивления. Пропавший в день посадки передатчик! А пурпурно-красные вальцы? Динамит из взрывных скважин два, три и четыре!

Анне охватил приступ слабости. Передатчик и динамит расплылись, снова утонули в тумане, из которого они появились. Теперь они были лишь бледными цветными пятнами, схемами.

Анне лежала на кровати в своей каюте. Все тело было мокрым от пота. Ее руки вцепились в простыню. Раскрыв глаза, она уставилась на потолок. На нем медленно расплывались черный и три красных предмета.

VIII

— Десять секунд, девять, восемь…

Анне закрыла глаза. Раньше она хотела наблюдать за стартом коммуникационного спутника непосредственно из закрытой шлюзовой камеры, но сейчас, когда двигатели были уже запущены, она просто слишком устала. Она прислонилась к перегородке и все еще прислушивалась к голосу из динамика.

— Четыре, три, два…

Поступил сигнал на старт. Взвыли двигатели. На равнине зафыркало и зашипело. Затем нарастающий звук в воздухе; свист, стрекотание…

Закончилось.

Обрывки слов в наушниках: Комендант задавал вопрос Далбергу. Числовые параметры. Восторженный возглас Веккера: «Он у меня на экране радара!» Затем Вестинг с сухой интонацией: «Достиг орбиты вращения!»

В то время, как они наверху жали друг другу руки на мостике, Анне заперла внешние и внутренние перегородки, задействовала вытяжной вентилятор и включила систему снабжения кислородом. Она должна была подождать несколько минут, пока она могла снять скафандр.

Она не могла принять участие в радости и гордости успешным стартом, который был подготовлен и осуществлен в рекордное время. Ей с трудом удавалось оттеснить в эти пять напряженных дней свое гложущее беспокойство, то и дело возникавшее подозрение, и пару раз она была уже почти близка к тому, чтобы прокричать то, чего она опасалась: «Я, Анне Месме, сошла с ума!»

Три вещи то и дело удерживали ее от этого:

Во-первых, манера поведения Бронстайна. С того времени, как она завершила свой «перерыв» в каюте и вместе с товарищами приступила к подготовке старта, он не дал ей ни минуты покоя. Догадывался ли он, что она была в шаге от опасности потерять доверие к самой себе и сломать себе голову? Он завалил ее заданиями, которые собственно относились к его собственной компетенции: Она должна была организовывать, координировать отдельные задания, выполнять контрольную функцию, и порой ей действительно уже казалось, словно не он, а она была ответственной за руководство экспедицией.

Во-вторых поразительная констатация: Все, что она предпринимала или что было ей поручено, она выполняла на радость Бронстайна и самой себе. Не противоречило ли это предположению, что она душевно больна?

И в-третьих мысль о том, что ее странные видения во время вынужденного повышения чувствительности все же могли были быть всего лишь простым, совершенно банальным сном.

Только через несколько часов, с тех пор, как были завершена подготовка к старту и она могла расслабиться, в нее закрались новые сомнения. Еще никогда в своей жизни сны не действовали на нее столь продолжительно, еще никогда она не могла вспомнить еще через дней столь наглядно все подробности сна. Прогулка по равнине по ледяному ущелью, прыжок через почти восьми — девятиметровое препятствие, передатчик, пурпурно-красные динамитные шашки… Продукт больной фантазии? Галлюцинации? И снова ей пришла в голову мысль, что все это могло быть воздействием как и прежде неизвестной причины, таинственного фактора. Находилась ли она уже на начальной стадии душевного расстройства, которое рано или поздно грозило и спутникам?

Но какими аргументами ей было предостеречь других, как разъяснить им, что было бы разумнее сменить местоположение экспедиции? Они поднимут на смех ее приключение во сне, Вестинг будет саркастичным, а Бронстайн пропишет ей лечение сном.

Все же, они должны были попытаться.

Когда Анне зашла на мостик, спутники как раз готовились к выступлению в реакторный отсек «Пацифики». Они, по понятным причинам, были в приподнятом настроении, объяснил Бронстайн, никто не был готов сразу идти в свою каюту, чтобы отдохнуть, и они решили использовать внутренний подъем и часы перед тем, как сон заявит о себе, чтобы с опережением совместными усилиями провести контрольный осмотр космического корабля. На мостике остался лишь Фрол Веккер, он следил за полетом спутника.

— Хорошо, — сказала Анне, — я присоединяюсь к вам.

Она была рада что так быстро нашла повод для разговора с командой, не просив сперва о созыве чрезвычайного собрания с определенной повесткой дня. Таким образом она избегала официального характера, того что товарищи слушали бы ее нетерпеливо, со сложившимися мнениями и точками зрения.

Она знала, что ее шансы были малы, и по пути в кормовую часть «Пацифики» она напряженно раздумывала, каким образом она могла придать своим аргументам настойчивость и силу убеждения. Решение пришло ей в голову как молния: она могла исходить не из одиночного факта — нервного коллапса Далберга ли или своих ночных видений, а она должна была проследить «историю» экспедиции начиная с дня посадки и интерпретировать все необычные происшествия в свете своей гипотезы.

Контрольный осмотр «Пацифики» проводился по заданным алгоритмам. На каждом помещении, на каждом отдельном агрегате была помещена напечатанная схема, которая раскладывала сложные процессы контроля на простые, логично последовательные операции: «Сделай то! — Сделай это! — Проверь! — Проведи!»

Решения всегда выносились как альтернативы; в каждом случае программа раздваивалась согласно альтернативным пунктам: было лишь одно четкое или-или; интерпретации, и вместе с тем возможные ошибочные суждения исключались.

Спутники начали работу безмолвно, сконцентрировано и с большим усердием. Они договорились, что после каждого полного часа будут устраивать паузу. Когда наступила первая пауза, Анне посчитала, что ее время пришло. Вестинг нечаянно подкинул ей ключевое слово: «Хороший темп. Еще четыре-пять таких дней, и мы можем наконец-то заняться анализом. Бур…»

— В другом месте!

— Что Вы имеете в …?

Анне непринужденно посмотрела на астрохимика.

— Я считаю, что было бы неплохо продолжить бурение в другом месте.

— Логично. Уже отмеченное расстояние между следующим зондом…

— … едва ли еще представляет интерес. Я говорю о перемене базы экспедиции.

Вестинг озадаченно уставился на нее. Затем он искоса посмотрел на Бронстайна и звучно рассмеялся, когда комендант непонятливо пожал плечами «Помогаете Веккеру? Чем он Вас подкупил?»

— Думайте, что хотите. Я…

— Ну, так я и думал! — Вестинг снова выпустил воздух и обернулся при этом к Далбергу. — Ташкентский шарм в действии! Мне кажется, Вас обскакали, голубчик.

— Ха-ха! — Далберг постарался сделать безразличное выражение лица, но когда он повернулся к спутникам спиной, чтобы вернуться обратно на свое рабочее место, он скривил губы.

— С каких пор Вас интересуют вулканические траншеи? — осведомился Вестинг.

— Вулканические траншеи? — Анне улыбнулась. — Ошибочка вышла! Речь идет о местоположении «Пацифики». Если мы его не сменим, и прямо сейчас, возможно, у нас больше не будет шанса.

Теперь Бронстайн стал догадливым.

— Что Вы имеете в виду?

— Это началось уже в день посадки… — Анне сложила руки на груди и сделал несколько шагов в разные стороны, чтобы собраться. — Это началось с того, что Веккер и Далберг, едва ступив на поверхность спутника, предприняли бессмысленные, глупые и опасные действия, действия, которые по крайней мере совершенно противоречат характеру Далберга: Они противились ясному указанию, отдалились от ракеты — чтобы собрать камни. На обратном пути Далбергу показалось, что он видел огромную черепаху. Иными словами: У него была галлюцинация. Почему собственно? Как у профессионального пилота у него чрезвычайно обостренные чувства и быстрая реакционная способность. Насколько я знаю из более ранних разговоров, до этого момента у него не известно случаев галлюцинаций.

Несколько часов спустя — Вы еще хорошо помните это — имел место первый резкий диспут между Веккером и Вестингом. И Вы, Вестинг, вели себя совершенно нетипично. Настолько возбужденный и неделовой — пардон, но Вы мне показались даже полным ненависти — таким я Вас раньше не видела…

Дальше: В первую ночь я пережила спонтанную вспышку активности осязания кожей…

Анне построила события прошедших дней друг за другом. Катастрофа бура, нервный коллапс Далберга, ее собственный нервный срыв на россыпи гальки на склоне — цепочка инцидентов, которые, как объясняла Анне, лишь мнимо следовали друг за другом бессвязно, но в действительности были тесно связаны друг с другом и объяснялись общей причиной. Эта причина действовала — несмотря на то, что по всей видимости в своде под равниной было сконцентрировано особенно сильно — во всей округе места посадки. Она действовала на мышление, изменяла неконтролируемые действия. Короче, она представляла реально существующую опасность, которую было нужно и можно избежать, переместив базу экспедиции в другую географическую область.

Анне умолчала о своем приключении во сне. Даже в этой связи это прозвучало бы слишком странно, и слишком легко могло бы возникнуть впечатление, что она стала истеричной; мотив ее аргументации стал бы просто напросто манией преследования.

Неплохо, что здесь срифмовала Анне, совсем неплохо! Вестинг слушал доклад с неизменным выражением лица, но внутренним удовольствием. Логика изложения мысли и способность комбинирования с давних пор доставляли ему умственное наслаждение, все равно, о чем при этом шла речь in concreto.[8] Конечно не все можно было принимать за чистую монету, что было связано между собой без нареканий. Но в качестве умственной разминки оно могло неплохо сгодиться.

На практике же нужно было четко чувствовать разницу между логически связанными фактами и логически построенными предположениями, иначе можно было попасть в крайне тяжелое положение. То, что он сорвался в день посадки, произошло по вине излучающей субстанции! Восхитительно, но глупость! Неизбежная взаимосвязь между «прошмыгнувшей черепахой» Далберга и катастрофой бура? Вестинг украдкой улыбнулся. После этой гипотезы ему действительно больше не нужно было испытывать угрызений совести из-за неконтролируемого детектора анклавов. Может быть и динамитные шашки были «излучены»?

Все во всем, Анне позаботилась о занимательной паузе. То что она кажется, действительно воспринимала свой расклад серьезно, было разумеется другим, более серьезным делом. Ей нужно было при случае дать понять, что наука и особенно космонавтика основывается на отклонениях стрелок, данных измерений и прочих контролируемых фактах, но не на смутных предположениях и возбужденной фантазии. Невозможно представить себе, что произошло бы, если бы ее требование сменить местоположение нашло отклик. А оно нашло отклик? Только сейчас Вестингу заметил, что комендант стоял перед иллюминатором с закрытыми глазами и задумчиво теребил свои усы. Кажется, и Далберга не обошло стороной влияние объяснения Анне. Хотя он сидел, склонившись над компьютером и при мимолетном наблюдении производил впечатление человека, изучающего результаты вычислительной операции, но Вестинг чувствовал, что он безучастно уставился на колонки цифр.

Что, черт возьми, это могло означать?

Гарри Далберг был рад вернуться на свое рабочее место, прежде чем Анне начала. Поэтому он не находился в поле зрения товарищей и ему не приходилось скрывать свои мысли.

Он должен был скрывать их. Рассмеяться Анне в лицо было бы не только безвкусно, но и педагогически глупо. Она казалось уже подошла точно к тому моменту, который он давно предчувствовал. Ей грозила подверженность непривычным напряжениям экспедиции, она стала нервозной, неуравновешенной, боязливой. Чтобы защитить себя, чтобы оправдать себя перед самой собой, она цеплялась за историю с привидениями, которую он мог сокрушить одним ударом, если бы захотел. Катастрофа бура как результат «психического расстройства» Веккера? Мрачная поэзия! Вестинг допустил оплошность во время проверки детектора анклавов, или — что было более вероятно — он хотел отомстить, преподать урок Веккеру. Дело обстояло так и никак иначе.

Далберг не был злорадным. Напротив. Его чувства по отношению к Анне были настоящими. Ему было горько от того, что она мучалась и то что выставила себя на смех своей слабостью. Но он трезво смотрел на ситуацию. Ее чувство собственного достоинства, чувство собственного достоинства красивой, умной и привыкшей к успеху женщины, пошатнулось, но было еще не окончательно разрушено. Но она противилась осознанию того, что она не могла прочно стоять на собственных ногах, а ей была необходима поддержка, что она будет долго цвести лишь под защитой, под опекой мужчины. Не какого-нибудь мужчины. Она была чувствительной и сентиментальной, и эти качества требовали дополнения: уравновешенности, рассудительности, решимости, спокойствия.

Женская уверенность в себе подобна пламени и подпитывается успехом. Слишком много успеха, слишком много восхищения — и пламя разгорается невыносимо. Далберг не хотел затушить пламя Анне. Он лишь хотел, чтобы оно горело равномерно.

Далберг рассмеялся про себя. Разорвут ли Бронстайн и Вестинг гротескную идею Анне на мелкие кусочки логичными аргументами или отклонят одним движением, она выстоит перед критикой, и она будет благодарна ему, если он будет держаться в стороне.

О чем тут было думать! Вестинг от нетерпения прикусил нижнюю губу. Он попытался положить конец неловкому молчанию, но комендант отказал ему в этом негодующим жестом. Словно язык проглотив, он стоял перед иллюминатором, массировал мясистый нос и бросил на Анне отсутствующий взглядом. А Далберг таращился в пустоту, словно ждал оттуда ответ на основные вопросы метафизики.

Не было никакого повода для глубокомысленных соображений! Единственный реальный источник опасности был локализован внизу в штольнях, второй существовал лишь в воображении Анне, и поэтому можно было воздержаться от обсуждения требования смены местоположения. Его нужно было категорически отклонить. Оно не только привело бы к потере времени, но и расстроило бы программу исследований. Вестинг подчинился указанию Бронстайна прекратить бурения и сейсмические взрывы на протяжении всей лунной ночи, и он также согласился с тем, чтобы рассматривать запуск спутника и контрольный осмотр «Пацифики» в качестве первостепенных задач. Но теперь ему никто не помешает своими особыми пожеланиями. Если спутники могли себе позволить вернуться на Землю, выполнив задачи наполовину, это было их дело. В любом случае, он был намерен положить на стол NASA солидный кусок исследовательской работы и доказать своим дорогим коллегам, что он все еще был первым среди равных. Никто, даже Бронстайн… Вестинг чувствовал, что он начинает волноваться. Сейчас было опасно нервничать. Он бросил взгляд на свои наручные часы, покопался в карманах брюк в приисках пластинки жвачки и механически начал жевать. Еще пять минут он терпеливо подождет…

Да, так было лучше всего! Бронстайн шумно фыркнул, выпустив воздух через нос и вдохнул в легкие новый кислород. Он пришел к приемлемому решению; теперь он мог собраться.

Гипотезу Анне нельзя было отклонять одним движением. Было вполне возможно, что предполагаемая излучающая субстанция присутствовала повсюду на равнине в малых дозах и то, что она вызывала определенные физические и психические изменения с негативными последствиями. У Анне было достаточно опыта, чтобы знать, реагировало ли ее осязание кожей необычно или нет, и было не исключено, что время от времени бросающееся в глаза раздраженной состояние можно было записать на счет гипотетического фактора X.

Все это хорошо! Но Анне зашла слишком далеко, когда она попыталась объяснить излучающей субстанцией все инциденты с момента посадки. Это не только основывалось на догадках, но и было опасно. Он исходил из того, что все, что произошло и еще могло произойти заранее простительно. В последовательности это означало прикрытие человеческого фактора судьбоносными вмешательствами в психику, оспаривание личной ответственности участников экспедиции за свои действия.

Нужно было принимать во внимание гипотезу излучения как возможность, не впадая в панику. С полной уверенностью было ясно, что было неверно менять местоположение экспедиции, пока не было представлено убедительных доказательств. Несмотря на то, что смена местоположения означала потерю времени, и на последующем месте посадки могла быть излучающая субстанция; возможно она была распространена по всей поверхности спутника.

Сейчас бы необходимо завершить контрольный осмотр «Пацифики». После этого следовало сконцентрироваться на исследовательских задачах. Предупреждение Анне учитывалось лучше всего, если с данного момента строго обращалось внимание на все то, что могло считаться признаком или симптомом лучевого воздействия. Случись какое-нибудь происшествие, и если будут иметь место действия в состоянии аффекта или ошибочные решения, они должны быть обсуждены и оценены без отлагательств с точки зрения гипотезы излучения. Последующие меры предосторожности еще не обсуждались. Правда, если скопятся симптомы, то быстрому смену местоположения больше ничто не могло помешать.

Впрочем, Бронстайн видел возможность, сделать следующий шаг навстречу врачу. Еще во время реконструкции на откосе он принял решение, провести экскурсию к вулканическим траншеям. Возможно, ему удастся на месте расширить «узкий горизонт» астрохимика, который упоминал Веккер, заинтересовать Вестинга дополнением анализа поверхности обследованием траншеи. Если он разделит команду на две группы — в группу из трех человек, которая проведет несколько дней в горах, и группу из двух человек, которая останется на равнине — и если каждый из спутников будет обязан, подвергнуть себя с помощью соответствующих инструментов тщательным медицинским, психологическим и et cetera самоконтролю и самопроверке, таким образом Анне получала данные для сравнительных анализов и, возможно, делала шаг вперед: в направление ли подтверждения или опровержения ее гипотезы.

Анне устало улыбнулась, когда Бронстайн начал говорить. Она знала, что ее требование сменить местоположение не будет воспринято серьезно. Она прочла это на лице Вестинга, он и не думал о том, чтобы оставить равнину, идеальную местность для его бурений, от ее нее также не ускользнуло, что Далберг во время ее доклада был погружен, очевидно, в мысли совершенно далекие. Бронстайн — ну, хорошо, он не хотел обидеть ее столь бестактно, попытался даже пойти ей навстречу. Но что было толку от его предложения? Даже внизу в штольне фактор X скользнул от чувствительного детектора излучения. Насколько меньше была надежда зарегистрировать его крадущееся действие на равнине электроэнцефалограммой и электрокардиограммой или разными способами испытания. Спутники не видели необходимости перемещать базу экспедиции, потому что она, Анне, могла предоставить только гипотезы, но не доказательства.

Что ей было делать? Провести новые эксперименты с кожной чувствительностью? Ринуться в новые приключения во сне?

Сон! Передатчик! Взрывпакет! Путь по равнине все еще был у нее перед глазами, наглядный и во всех деталях, она могла вспомнить скалы и угловатые тени, ущелье и возвышенность, фиолетовое небо, диск Сатурна из бурлящей ртути и черные вулканы.

Если она теперь пойдет по увиденному во сне! Если реконструирует путь по памяти, обыщет ущелье — если передатчик и динамитные шашки…

Сумасшествие! Это попахивало сквернейшим спиритизмом! Но хотя бы идея, чтобы устранить сверлящее беспокойство.

И все же…

С ощущением головокружения Анне согласилась с предложением руководителя экспедиции.

IX

1

Скоро уже пора. Уже прежде чем пройдут следующие полчаса, начнется самый удивительный эксперимент, который она когда-либо предпринимала.

Анне лежала на кровати в своей каюте и снова маневрировала в состоянии повышенной чувствительности. На этот раз не для того, чтобы пробудить осязание кожей, а чтобы извлечь из глубин памяти все, даже кажущиеся несущественными подробности ее блуждания во сне.

Почти через двадцать минут Далберг оставит пункт наблюдения за спутником на мостике и удалится в свой кабинет, чтобы написать отчет о контрольном осмотре космического корабля. С этого момента у нее была возможность, незаметно прокрасться в шлюзовую камеру, открыть перегородки и уйти от «Пацифики» на приличное расстояние Она заранее сообщила Далбергу, что она должна дать себе отдых и хочет выспаться после последних напряженных дней в лаборатории.

— … следующий доклад тройки я ожидаю только после полудня. До тех пор…

— Естественно! — Далберг был джентльменом. Он не только не будет мешать ей, но и позаботится о том, чтобы ей не мешали, если тройка объявится раньше.

Его рабочий кабинет находился рядом с ее каютой. Значит она должна была покинуть каюту, прежде чем он выйдет с мостика, но еще не могла рискнуть пройти в шлюзовую камеру, потому что она обозревалась по монитору на мостике.

Анне подождала еще несколько минут. Затем она надела приготовленный заранее скафандр и открыла дверь. Когда она ступила в коридор, она испугалась эха своих шагов. Повышение чувствительности обострило ее чувства далеко за границы нормального. Каждый звук показался ей вдвое и втрое громче.

Она прокралась на цыпочках до двери на мостик и бросила взгляд сквозь овальную, стекляную дверь, подвешенную для защиты от ударов в резиновую раму. Далберг сидел перед экраном радара. Он сложил руки на затылке и вытянул могучую грудную клетку. Его суставы захрустели. Казалось, что он вот-вот намеревался подняться.

Узкий, низкий лестничный проход вел по левую руку мимо мостик к шлюзовой камере. Анне остановилась на самой нижней лестничной площадке. Прислушалась. Ничего не шевелилось. Секунды капали словно вязкотекучий свинец. Минуты тянулись в бесконечность. Анне обеспокоилась. Может быть Далберг изменил свое первоначальное намерение?

Там, звук! Шаги раздавались над ее головой. Дверь распахнулась толчком и пружинисто вернулась обратно в раму. Затем кашель в коридоре. Хруст, как от пергамента. Снова дверь. Тишина.

Анне облегченно вздохнула. Она решительно надела на плечи систему жизнеобеспечения, отрегулировала подачу кислорода и закрыла стеклянный визир гермошлема.

Шлюзовая камера была залита холодным неоновым светом. На уровне головы на торцевой стене из алюминия оптические шпионы: глаза видеокамер. Монитор на мостике бесполезно прорисовывал серебристый образ Анне. Место наблюдателя пустовало.

Момент раздумья перед внешними перегородками. В последний раз глубокая концентрация.

Когда посадочная платформа и трап были позади нее, Анне проползла под корпусом корабля и увидела перед собой равнину с южными отрогами вулканов, она уже знала, что ее блуждание во сне было больше, чем обычный сон. Угол обзора, который сейчас ей представлялся, поле зрения, детали в нем, хоть и точь-в-точь совпадали с приснившимися, но — она еще никогда не была на этой стороне «Пацифики»! Оптические воспоминания о чем-либо, что никогда не видело увидено, не было ни во сне ни наяву. Значит она тогда на кровати, в своей каюте действительно… Да, что собственно?

Взглянула в будущее…?

Просветила стены космического корабля рентгенным взглядом…?

Вышла из каюты во сне…?

Три возможности — каждая из них такая же бессмысленная, как и страшная. Но четвертой не было!

Холодок пробежал у нее по спине, угрожаю парализовать ее рассудок. Она прижалась к металлической обшивке «Пацифики», словно в поисках опоры, которая могла бы защитить ее от падения в бездонную пропасть.

Нерешительно, крадущимися шагами, она продолжала идти дальше.

Анне должна спать! Должна отдохнуть! Сентиментальная женщина не была создана для этого холодного, безрадостного небесного тела, для деятельности, которая требовала трезвой логики, но не требовала чувств, предлагая взамен сухие факты, но не любовь.

Далберг глубоко задумавшись смотрел на стопку чистой бумаги, которая лежала в свете настольной лампы на его рабочем столе. Он не особо продвигался. Вернувшись с мостика, он с трудовым запалом засел за отчет о проверке, но уже после первых двух страниц энтузиазма поубавилось, и его мысли то и дело отвлекались.

Всего за несколькими стенами от него, спала Анне. Он думал, что слышит ее дыхание и видит ее лицо, беззаботные, обрамленные черными локонами черты, темные, сраставшиеся над переносицей брови, бледный лоб. Она казалась ему ребенком: беззащитной, нуждающейся в защите. Он улыбнулся. Никаких романтических прихотей!

Тем не менее, крепкой и мощной амазонкой она не была. Уставшая и с нервозно дрожащими ресницами, она появилась на мостике, чтобы сказать ему, что ей непременно нужен покой и она хочет принять снотворное. В этот момент он с большим удовольствием положил бы руки на узкие плечи, прижал бы ее к себе, коснулся ее щек. Но так не могло быть. Еще нет. Неделей, днем, часом раньше, и он мог все испортить. Она должна была придти сама. Она придет. Он догадывался, что скоро так будет.

Далберг поднялся. Он был не в настроении неподвижно сидеть за письменным столом. Что он мог сделать, чтобы размять судорожные мускулы? Гимнастику? Он неохотно сделал пару приседаний. Совершить пробежку по равнине? Ему претили бесцельные прогулки.

Далберг просвистел. Пустые взрывные скважины два, три и четыре! Он нашел полезное занятие и, вдобавок, оказывал услугу Вестингу, если наверстает взрывы. Анне это не помешает. Она приняла снотворное. Кроме того, детонации были не слишком громкими, и расстояние заглушало их.

Ущелье… Отвесная стена из льда… Естественное препятствие, восемь-девять метров в высоту…!

Анне пошатнулась. Когда она откинула голову и попыталась посмотреть на зазубренный край траншеи, до которого она несколько дней назад достала одним прыжком, перед ее глазами закружились черные круги.

Невозможно! Этого не могло быть! Она все еще спала?

Не спала! Черные круги растворились, ущелье снова приобрело контуры: светлые, четкие контуры. Утрамбованного зеленоватого снега.

Только сейчас она заметила, что было еще одно отличие между тогда и сейчас: цвета были нормальными. Картинки больше не было растровыми. Было так, словно она видела тогда глазами другого — мысль, такая же абсурдная как и все, то, что она уже думала в этой связи.

Анне повернулась к отвесной стене спиной. Она должна была вернуться к ущелью, пробираться к холмам по другому пути.

Это был крюк. Добрых полчаса она блуждала между камнями с человеческий рост и круто возвышающимися льдинами, утонула по пояс в углублении, запорошенном снегом, и ушибла себе лодыжку, когда провалилась в скрытую трещину. С холодным потом на лбу, она дошла до подножья полого уходящей вверх возвышенности. Ее напряжение нестерпимо росло. Найдет ли она там наверху передатчик и динамитные шашки?

А если она найдет их?

Анне присела на камень. Она должна была немного передохнуть, прежде чем предпримет последний, решающий шаг. Теперь она больше не сомневалась в том, что она действительно однажды была здесь. Не во сне, но и не наяву, а как лунатик. Очевидно, она следовала побуждению, которое исходило из глубин подсознания и уклонялось от контроля разума. Это означало: Оно действовало непредсказуемо в течении короткого времени; не исключено, что оно рано или поздно вызовет опасные для жизни ситуации для себя и других товарищей.

Анне горько улыбнулась. Она уже увидела себя стоящей перед комендантом. «В интересах безопасности и экспедиции… С этого момента Вы должны постоянно запирать меня на замок и охранять, когда я устану».

Тяжелым шагом она продолжала путь. Она даже и головой не повела, когда услышала три глухих взрыва, последовавших друг за другом. Обманы чувств, что еще. Через несколько минут она была у цели.

Динамитные шашки светились пурпурно-красным.

2

Выполнено! Когда детонации затихли с приглушенным грохотом, Далберг сразу же пошел обратно. В экспериментальной палатке он найдет три сейсмографа. Он возьмет их с собой на борт, сразу же обобщит результаты и сообщит их по радио Вестингу: «Не волнуйтесь, я представляю Ваши интересы, пока Вы отсутствуете».

Крюк на равнину и движение пошли ему на пользу. Он снова чувствовал себя посвежевшим, спазмы прошли, и он был в состоянии просидеть еще пару часов за письменным столом.

Как растягивались все сухожилия и связки, как играли друг с другом мускулы, как вытягивались конечности! Далберг проносился длинными, мягкими прыжками по зеркальной ледяной поверхности.

Посреди прыжка электрический удар! Зуд на коже головы. Колющая боль в затылке. Ноги касались земли, не могли найти опоры, скользили. Тело обмякло, словно мокрая тряпка.

Было ли то, что он чувствовал в этот момент, страхом? Скорее изумлением, недоверчивым удивлением. Он лежал, вытянувшись, попытался встать и больше не мог совладать с собой. Руки, ноги, позвоночник, плечи, голова были кашей без костей, мускул и сухожилий. Желе. Не лишенным ощущений, но совершенно безучастным по отношению к его старания привести их в движение.

Первые признаки страха проявились, когда ему молниеносно пришло в голову, что он уже однажды находился в такой же беспомощной ситуации на каменистом склоне. Тогда спутники доставили его на борт. Он был целиком предоставлен сам себе: Анне спала, тройка вернется самое раннее на следующий день.

Далберг сглотнул от растущего страха. Тем не менее было одно выгодное различие между тогда и сейчас: он был в ясном рассудке!

В школе пилотов в него вдолбили правила поведения в ситуациях, кажущихся безвыходными. Первое правило: анализируй свое положение и установи, что может ожидать тебя в худшем случае! Второе правило: прими худший вариант как уже случившийся! Третье правило: мысленно смирись заранее с самым худшим; будь внутренне готов принять это в крайнем случае!

Тому, кто был готов принять худшее, было больше нечего терять. Он мог только одержать победу. И эта простая смена точки зрения была психологически очень значимой: Появлялась новая надежда, возвращалась способность к концентрации, высвобождались внутренние силы. Достигнув этого этапа кандидат следовал четвертому правилу: Теперь посвяти себя в полном спокойствии попытке предотвратить худшее насколько это возможно!

Далберг размышлял. Действительно, его положение было скользким. Заблокированная моторная нервная система. Желе во всем теле, никакой надежды добраться до шлюзовой камеры. Кислород на пять-шесть часов. Анне в медикаментозном глубоком сне.

Самый худший вариант: Она проспала отведенный ему срок. Нет причины для паники: Если он радикально ограничит потребление кислорода, будет дышать неглубоко как только возможно избегать всякого физического или духовного напряжения, он сможет продлить срок, в крайнем случае даже на пару часов, а когда-нибудь же Анна проснется.

Существовали специальные методы искусственного снижения потребления кислорода. Они частично основывались на старой практике йога и сводились к произвольному управлению тех процессов — кровообращению, обмену веществ и так далее, которые обычно регулируются продолговатым мозгом, а следовательно регулируются непроизвольно. «Переключить на экономный режим», гласила популярная пословица для этой техники выживания. Он старательно тренировал ее в школе пилотов и время от времени вызывал насмешку у своих однокашников. Теперь старание пришло ему на пользу.

Первый шаг: принять как можно более удобное положение. С системой жизнеобеспечения на спине? Далберг повернулся на бок, пощупал правой рукой сзади и отцепил систему жизнеобеспечения от нижнего крепления. Вдруг запнулся. Потряс руки в районе суставов, напряг бицепсы.

Эй, это было…!

Все еще недоверчиво, он вернулся в положение лежа на животе, оперся на колени и ладони и осторожно поднялся.

Без сомнения, он крепко стоял на ногах.

На этот раз Далберг отказался от длинных, элегантных шагов. Он дошел до трапа уверенным шагом пешехода.

Что ему было думать об этих странных случаях? Далберг снял скафандр и упал в кресло. Кажется, Анне была права со своим предупреждением. Не только в штольнях, повсюду таилась невидимая угроза. Ее воздействия проявлялись внезапно.

Но действительно ли не было лучшей защиты, чем побег в другое место? Побег был ему не по душе. Ему казалось недостойным уклоняться от препятствий. Он всегда предпочитал устранять то, что вставало у него на пути. Недовольный, он поднялся. Почему, черт возьми, у него не было никаких идей? Почему ничего не происходило, почему ничего не изменялось? Разве он собрал недостаточно опыта за свою многолетнюю пилотскую практику, не обладал достаточно острым умом, чтобы справиться с этой проклятой излучающей субстанцией?

Он чувствовал, что его нервы были переутомлены, что он не мог сконцентрироваться, и понимание этого постепенно разозлило его. Чтобы успокоиться, он начал ходить из стороны в сторону по мостику. Наконец, он остановился перед небольшим музыкальным ящиком с магнитофоном и проигрывателем дисков. Он позволил скоротать ему и спутникам несколько вахт во время восьмимесячного полета, но с момента посадки он больше не использовался.

Немного музыки, чтобы обрести душевное равновесие? Наугад, Далберг вынул с полки пленку и поставил ее. Балет. Гизела, второй акт… Спасибо, не надо! Хватит с него на сегодня блуждающих огоньков и богинь-норн, прядущих судьбу. Своей собственной Вилли ему было достаточно, даже если она скакала не с мертвыми лилиями в руках по лесному кладбищу, а снаружи по аммиачном снегу.

Следующая пленка уже больше понравилась ему. Бетховен, Йоркширский марш. Тарам там там… Далберг снова плюхнулся в мягкое кресло, откинул голову назад, закрыл глаза и вслушивался в такт. Раскачивал ногами, щелкал пальцами. И вдруг почувствовал, словно музыка освободила, растопила что-то застывшее, холодное внутри него, словно он открыл резервуар и высвободил энергию: сначала струйками, затем все более широкими потоками.

Тарара там там… Ноги и руки энергично били в такт; голова, плечи подергивались. Подергивались, словно наэлектризованные. Далберг вспотел. Затруднилось дыхание. Он начал задыхаться.

Достаточно!

Он слишком поздно опознал новую опасность. На равнине: тотальная блокада моторной нервной системы; теперь происходил обратный процесс: повышенная активность. Он больше не владел своим телом.

Немного позднее Далберг бессильно съехал с кресла и ворочался на полу, конвульсивно подергиваясь.

Анне поднялась. Странный приступ слабости совладал с ней как раз в тот момент, когда она поднялась на пригорок и протянула руки к передатчику и динамитным шашкам, и пару минут она чувствовала себя словно парализованная, не в состоянии даже пальцем пошевелить. Это прошло, и у нее не было никакого желания думать об этом. Она вообще больше ни о чем не хотела думать. Она чувствовала себя словно выжженной изнутри. У нее было лишь одно желание: быть на борту, рядом с Далбергом, сообщить ему то, что нужно было сообщить, и терпеливо выслушать его интерпретацию. Она была на исходе сил и своей проницательности.

Она прижала к себе передатчик и взрывчатку, медленно спустилась с возвышенности и пошла по своим следам через россыпь гальки, пока не дошла до входа в штольню. Чем ближе она подходила к космическому кораблю, тем спокойнее и уравновешеннее она становилась, тем больше чувствовала себя защищенной и в безопасности.

Даже местность казалась ей теперь уютной: равнина расстилалась в мягких серебряных тонах, на горизонте она сплавлялась со светло-голубым небом. Было безветренно, там пара больших клочков аммиака парили то тут, то там, словно заспанные мотыльки по чистому воздушному океану.

Обманчивый мир! Еще прежде, чем Анне достигла трапа, атмосфера снова стала напряженной, в ее сторону летели невидимые стрелы, которые пробивали защитный комбинезон и вызывали град ощущений как от уколов иглы, зуд и жжение, которое сообщалось ритмичными волнами мышечным волокнам, они вступали во взаимодействие с самими собой, приводя в движение конечности. Охваченная внезапным ужасом Анне рванулась вперед, уцепилась за алюминиевую лестницу, неистово перебирая перекладину за перекладиной и пробралась на животе до посадочной платформы. Ее руки дрожали, зубы стучали словно на морозе, когда заслонки наконец открылись и снова закрылись за ней. Затем припадок прекратился.

Через несколько секунд Анне почувствовала, как в ней возрастает свинцовая усталость. Бесконечно вяло она сняла шлем и тяжелую систему жизнеобеспечения, шатаясь зашла на мостик и свалилась в первое попавшееся кресло. Передатчик выскользнул у нее из рук, динамитные шашки покатились по полу.

Сквозь тяжелые веки Анне посмотрела вокруг себя. Она вскрикнула, когда обнаружила Далберга. Странно скрюченный в судорогах и изогнутый, он лежал у навигационного стола. К уголках его рта приклеилась пузыристая слюна.

Она подползла к нему. Он дышал ровно. Его сердце билось равномерно, но неестественно медленно. Находился ли он в таком же состоянии глубокого сна, как тогда на россыпи гальки? Анне знала, что и она через несколько минут уступит сковывающей потребности уснуть. С последними силами она, шатаясь, направилась к рации. Теперь им могли помочь только спутники.

Связь отрубалась. Анне обмякла. Прежде чем ее веки окончательно сомкнулись, она увидела, что повсюду по панели управления и электронным приборам на мостике танцевали крошечные снопы искр.

3

— Все еще ничего?

Сидя рядом с Веккером в кресле второго пилота, Бронстайн бесчисленное число раз уже обращался с этим вопросом к Вестингу, который сидел за передними сиденьями в вертолете и обслуживал рацию.

И на этот раз астрохимик покачал головой.

— Нет ответа.

Бронстайн начал жевать кончики усов в нервозном беспокойстве.

— Сколько еще, Веккер?

— Примерно тридцать минут лету.

— В темпе, в темпе!

— Моторы на пределе.

Сразу же после того, как срок с условленного времени регулярного радиоконтакта с Далбергом и Анне перешел все границы, комендант приказал прекратить исследования в вулканической траншее и как можно быстрее приготовиться к обратному полету. Уже через четверть часа стартовал вертолет. С тех пор прошло более двух часов, а вторая группа все еще не вышла на связь. Сначала все выглядело так, словно связь была блокирована, словно присутствовала техническая помеха, но затем снова послышалось слабое, характерное шуршание: Как передатчик, так и приемник на борту «Пацифики», очевидно, были исправны и включены, они работали; два-три раза с мостика были слышны звуки, похожие на шаги, затем пара неразборчивых обрывков фраз, но больше ничего. Об отсутствии второй группы не могло быть и речи. Каждый вызов Вестинга передавался через динамики на борту во все рабочие и бытовые помещения. То что Далберг и Анне спали в своих каютах и отключили динамики, было более чем невероятно. Значит, им что-то помешало. Что именно? От мысли о том, что предупреждение Анне могло подтвердиться, таинственное «излучение» могло привести к новому инциденту, у Бронстайн кровь ударила в виски. Действовал ли он безответственно, когда отклонил ее требование о перемещении местоположения, согласившись лишь на компромисс? Подверглись ли спутники по его вине опасности для жизни?

В темпе, Веккер, в темпе! Бронстайн скрипел зубами. Индикатор показывал максимальную скорость, внизу в быстрой последовательности пролетали заснеженные горные вершины, но свободная равнина все еще не хотела показываться на горизонте.

Все так хорошо начиналось. Уже первый день экспедиции принес ряд интересных открытий, которые безупречно вписались в гипотезу Веккера. Раздражение Вестинга по поводу экскурсии быстро пролетело, и вечером он пожимал геологу руку. Правда он как и прежде придерживался мнения, что в центре внимания должны быть анализы поверхности, но он признавал, что можно было увеличить расстояния между зондами и таким образом выиграть время, чтобы дополнить бурения несколькими дальнейшими исследованиями онтогенеза.

Бронстайн вздохнул. Наконец, оба контрагента были на полпути навстречу друг к другу, и была обоснованная надежда на то, в дальнейшем ходе экспедиции на спутнике не дойдет до новых расхождениях во мнениях, что касается концепций.

Вместо этого кажется уже назревал следующий, треплющий нервы, сюрприз! Бронстайн поклялся про себя, что сразу же после прибытия осуществит просьбу Анне. Если только на этот раз все пойдет хорошо! «Все еще ничего, Вестинг?»

Вместо ответа астрохимик отстраняющею поднял руку. Он напряженно вслушивался в звук в наушниках.

— Что случилось? — Бронстайн выскользнул из своего кресла и протиснулся на заднее сиденье рядом с Вестингом.

— Вот, послушайте!

Несколько секунд комендант слышал лишь привычное шуршание. Затем в собственный шум передатчика примешались тонкие, находящиеся на высшей границе слышимости звуки. Они звучали как стрекотание кузнечиков, нарастали, затихали и снова нарастали. Теперь они шептали нежно-нежно, перескакивали через несколько октав, щелкали и молчали. Через несколько секунд начался тот же процесс.

Значит все же техническая помеха? Другого объяснения не было, но Вестинг воспринимал ее столь же неудовлетворительной, как Бронстайн. Пожимая плечами он снова надел наушники, выровнял микрофон и отправил следующий вызов второй группе.

Последние горные вершины, затем приблизилась равнина. Бронстайн направился на свое место. Было время заняться посадкой. Какие меры предосторожности было необходимо предпринять? Было ли при данных обстоятельствах целесообразнее посадить вертолет на посадочной платформе или немного подальше от «Пацифики»? Должны ли они заходить в космический корабль одновременно, или было лучше, если сначала один из них проверит, все ли в порядке, пока двое других держались на безопасном расстоянии? Бронстайн остановился на первом пути. В любом случае допустимая доза облучения внутри «Пацифики» была бы слабее, чем на равнине. Даже если она была внутри настолько сильной, что она вызывала физический или психический вред, пройдет определенное количество времени, пока проявится ее влияние. Этого времени должно было хватить, чтобы прогреть обычные реактивные двигатели, предусмотренные для полетов близко к земле и предпринять необходимые приготовления к старту. Следовательно, девиз гласил: максимальный выигрыш во времени.

Когда на горизонте появился космический корабль, Бронстайн начал формулировать свои первые распоряжения: «Веккер, после посадки Вы немедленно доставите вертолет в бокс и закроете заслонки! Вестинг, Вы сразу же направитесь в машинное отделение, во-первых, запустите двигатели в килевой части — разумеется, на холостой ход — во-вторых, позаботитесь о том, чтобы гидравлические амортизаторы оттаяли, и ждите дальнейших указаний… Не снимать ни шлемы ни скафандры…!

Вестинг озадаченно посмотрел на него. «Приготовления к старту основываясь на чистом подозрении?

— Будем надеяться, подозрение окажется необоснованным. В любом случае, решать буду я. Маневры тоже не помешают.

Не заботясь о спутниках, Бронстайн поспешил после посадки в шлюзовую камеру, немного откинул назад — еще на лестнице, которая вела на мостик — забрало гермошлема и начал звать громким голосом Анне и Далберга. Когда он ступил на мостик, он внезапно затих. Врач лежала, сжав ноги и закрыв глаза, на полу перед рацией; в нескольких шагах от нее лежал Далберг.

Они дышали. Но пульс был очень слабым. Бронстайн поспешил на кухню и вернулся с полным ведром воды. Далберг застонал, когда холодный поток попал ему на лицо. Он немного выпрямился, но сразу же снова бессильно опустился вниз. Анне вообще не реагировала. Даже когда комендант снял с нее скафандр, расстегнул блузку и бюстгальтер и начал интенсивно делать массаж в области сердца, она не двинулась.

Бронстайн поднялся и уставился на свои руки. Они словно налились свинцом и больше не желали слушаться его. Перед его глазами плясали круги. Ему стоило больших усилий затащить Анне на кресло и подложить подушку под голову пилота.

— Где Вы, Веккер?

— Уже в пути.

Геолог как раз, приковылял к двери. При виде Анне зевок застыл у него меж челюстей. Он побледнел. «Ранена?»

— Крепко спит. Позаботьтесь о ней. Массаж сердца, искусственное дыхание!

Веккер кивнул, споткнулся, но смог поймать себя.

— Хотел бы я знать, что здесь делают проклятые динамитные шашки!

Бронстайн навострил уши.

— Динамит?

— Там! — Геолог показал на взрывчатку, о которую он оступился. — Там лежит еще одна. А там… эй, это же пропавший передатчик!

Бронстайн прищурил глаза. Он совершенно четко увидел перед собой передатчик, но ему не удавалось охватить мысленно то, что он видел. Не только руки, но и ноги и голова сейчас словно налились свинцом.

— Потом, Веккер, потом, — пробормотал он. Он едва мог держаться на ногах. — Сначала позаботимся об Анне и Далберге. — Вестинг! Двигатели в киле, черт возьми! — взревел он в внезапном приступе злости. Свалятся ли они все вместе с смертельную летаргию и постепенно превратятся в мумии?

— Не готово…! — заплетался голос астрохимика в наушниках. — Нет энергии для старта!

Бронстайн выругался. Подняв массивный подбородок, растрепав кончики усов, он пошатнулся к посту управления, оперся тяжелой рукой о панель приборов и положил правую руку на главный включатель системы энергообеспечения. Щелк, щелк…

Стрелки индикаторов не двигались. Ни один электронная трубка не загорелась. Компьютеры оставались в нерабочем состоянии.

Массивный подбородок коменданта упал на грудь. Сильный храп гулко разнесся по мостике. Немного позже к нему присоединилось робкое сопение Фрола Веккера.

X

Бронстайн пробудился от глубокого сна без всякого перехода. Он сразу же был в курсе всех деталей странного происшествия. Его первый взгляд упал на спутников. Веккер тоже, очевидно, не смог избежать сильнейшей потребности во сне. Он сидел перед Анне на полу, использовал ее ноги как спинку, а колени в качестве подушки и тихо храпел себе под нос. Анне и Далберг тем временем не сдвинулись ни с места. Но они выглядели бодрыми и отдохнувшими, их щеки были свежи; грудная клетка Далберга равномерно поднималась и опускалась.

Попробовать ли ему еще разбудить ее? Бронстайн обернулся. Сначала он должен был найти источник неисправности в системе энергообеспечения. Пока «Пацифика» была неспособна совершить маневр, не было надежной защиты от коварства равнины.

Дефект реактора было практически исключен. Чтобы повредить его каким-либо образом, понадобилось бы грубейшее и преднамеренное применение силы. Поступление энергии и ее распределение, напротив, управлялось относительно чувствительными электронными приборами, которые черпали свою собственную потребляемую энергию из автономных источников. Вероятность дефекта в этой части была больше.

Руки Бронстайн играючи пробежали по приборам, пока он сообразил, о каком приборе скорее всего могла идти речь. Вот, главный включатель энергообеспечения! Щелк, щелк…

Отклонения стрелок…

Акустические сигналы…

Жужжание, из центрального компьютера…

— Молодцом, старушка! Снова великолепно реагирует.

— Кому там снова мешает скрытый период реагирования в пять часов?

Веккер втиснулся на пост управления.

— Пробный пуск, шеф?

Бронстайн кивнул ему мимолетом.

— Немедленно и для всех агрегатов!

Через десять минут все опасения были устранены. Ничто не мешало беспрепятственному старту.

— Эй, Бронстайн! — Голос Вестинга из машинного отделения. — Энергообеспечение снова работает… — Астрохимик кашлянул. — Прошу прощения. Должно быть приступ слабости. Нужно ли включить килевые …?

— Больше не надо. Я жду Вас на мостике. — Впрочем, — Бронстайн повернулся к геологу, — как Вам пришел в голову скрытый период реагирования в пять часов?

Они поднялись из кресел.

— В восемнадцать часов Вы в первый раз привели в действие включатель. Я знаю это так точно, потому что как раз в этот момент я посмотрел на свои наручные часы. Хотел измерить пульс Анне. Сейчас…

Комендант фыркнул. «Пять часов без защиты! «Пацифика» без присмотра! Это, к ……»

Веккер положил ладонь ему на руку.

— Анне просыпается! Расстегнутая блузка…

— Отделение, поворот! — прорычал Бронстайн, не теряя присутствия духа. — Давайте, поворачивайтесь же Вы, недоумок!

Прошло несколько мгновений, затем за ними раздался сдержанный смешок.

— Надеюсь, вы были движимы чисто научным интересом, господа… Секундочку, Веккер! Так, теперь можете.

Анне с насмешкой посмотрела в глаза товарищам.

— Итак, как все было?

— Я посчитал, я думал… — Бронстайн вытянул тяжелую правую руку. — Когда Вы совсем не шевелились, я попытался сделать массаж сердца.

— И я немножко, — признался Веккер. — К сожалению, я заснул за этим.

Смех, который теперь разнесся по мостику, был избавительным, выражение снятого напряжения после чрезмерной нервной нагрузки прошедшего дня. И Далберг, который пробудился ото сна, громогласно подхватил его, несмотря на то, что он совсем не знал причины, и даже Вестинг, которой только что появился на пороге, исполнил сухое блеяние.

— Шутки в сторону! — Бронстайн сел на край навигационного стола. Настало время отчитаться о том, что случилось — и сделать необходимые выводы. Он попросил спутников, доложить по очереди.

— Сначала Вы, Анне, и Вы, Далберг.

Запутанная картина! После краткого, концентрированного доклада было ясно лишь, что имел место ряд явлений, который противился всякому объяснению. Излучающие субстанции? Они могли быть ответственны как за физические и психические помехи, так и за временный дефект в системе энергоснабжения. Но как передатчик и динамит попали на возвышенность, и, прежде всего, как объяснить тот факт, что Анне, то ли во сне то ли в сомнамбуле обнаружили место, где они находились? Далберг предложил известить Землю — Байконур и Хьюстон, но Вестинг сразу же запротестовал.

— На эту сказочку никто не купится! Нас посчитают невменяемыми и отзовут обратно. Худо-бедно, но мы должны сами пролить свет на вопрос.

Бронстайн нерешительно кивнул. Важнее, чем «вопрос» в настоящий момент было то обстоятельство, что Анне держала в себе «сон» и связанные с ним душевные трудности. Это было похоже на кризис доверия!

Как дошло до этого? Как можно было быстро устранить кризис? Именно сейчас была важна безоговорочная искренность во всех вопросах. Каждый из спутников должен был выдвинуть свои сомнения, заботы, проблемы и предложения, иначе существовала опасность, что он попадет в тупик с вытесняющими страхами, комплексами или неприязнью и не выдержит во время следующей испытательной нагрузки.

Бронстайн высказал, что думал. Вестинг живо согласился с ним.

— Обоюдное доверие — вот, чего нам не достает. Что, скажите бога ради, собственно, подвигло Вас, Анне, умолчать о Ваших переживаниях?

Анне холодно улыбнулась.

— Ваша собственная профессиональная высокомерность, например.

— Прошу прощения?

— Неуместно ли будет предположить, что Вы, всегда принимая очень серьезно свои анализы, постоянно подвергали насмешке мои задачи как психолога? «Мисс очистительница душ» — выражение, которое не случайно сорвалось с Ваших уст… Не ошибусь ли я, если заподозрю, что Вы приняли меня за сумасшедшую, когда я попыталась обосновать свое требование сменить местоположение базы экспедиции? — И не придерживались ли Вы, Далберг, всегда мнения, что логический рассудок свойственен исключительно мужчинам…? Могла ли я при таких обстоятельствах привести в качестве аргумента и мои сны, могла ли я высказать предположение, которое мне самой казалось слишком невероятным? — Вы, Вестинг, закрываетесь от всего, что не может непосредственно считаться «фактом», не может быть рассчитано и доказано. Я предпочла искать доказательства, прежде чем доверюсь Вам.

— Вы должно быть правы, Анне. — Вестинг медлительно потер подбородок и сделал несколько шагов в разные стороны. Затем он остановился перед врачом. — Признаюсь, Ваша история несколько дней назад позабавила меня. То, что она действительно была очень необычна, такая, которую я совсем не хотел принять всерьез, другая, более веская сторона вопроса. Она связана с тем, в чем Вы меня упрекаете: с односторонним профессиональным интересом…

Вестинг напряженно искал убедительные аргументы. Атмосферу необходимо было разрядить. Таинственное происшествие пробудило нрав. Нервы переутомились. Опасность того, что будет вынесено предложение покинуть Титан, зависло словно меч.

Что угодно, только не преждевременный отлет! Происшествие показало: был шанс сделать сенсационные открытия.

Вестинг кашлянул.

— Да, верно, прежде я занимался исключительно вещами, которые либо напрямую подпадали под мою специальность или которые по меньшей мере можно было охватить количественно ориентированными методами этой специальности. То, что это так, и что этого более недостаточно, Веккер уже достаточно доказал. Почему это так, вопрос другой, и, очевидно, придет время, когда я уясню себе причины. Во всяком случае я постараюсь скинуть шоры с своих глаз, и прошу Вас поддержать меня в этом.

Какая лиса! Далберг с трудом мог удержаться от язвительного замечания. Вестинг — и самокритика! Конечно, это был обманный маневр. То, что он сам выкладывал на стол, больше не могло быть извлечено на свет и проанализировано другими. Это было дело дней прошедших и было улажено прежде, чем по-настоящему стало предметом беседы. Вы забыли о детекторе анклавов, уважаемые коллега! Не был бы он подходящей отправной точкой для истинной самокритики? Но Вы же не хотите действительно скомпрометировать себя, я прав?

— Впрочем, я должен признать, — продолжил Вестинг после короткой паузы, — что Веккер превосходно…

— Достаточно! — отразил Бронстайн. — Не будем перехваливать нашего мастера, я не уверен, стерпит ли он это.

— Кроме того мы должны, наконец, перейти к следующей теме, — нетерпеливо сказал Веккер, — Мое предложение…

— Он опять упрямится! — Бронстайн движением руки заставил геолога замолчать. — Итак, я думаю, что Анне и Вестинг ясно дали понять, о чем пойдет речь в будущем. Было бы лучше, если бы об этих вещах было сказано раньше. Недоверие, эгоизм, скрытые комплексы и антипатии — роскошь, которую мы больше не можем себе позволить.

Итак, к следующей теме. На обсуждение выставляется вопрос, как можно конкретно оценить нашу ситуацию. Начните, Веккер, если Вам есть, что сказать!

— Еще бы! — Веккер устроился перед товарищами с расставленными ногами перед спутниками. — Факт в том, что передатчик и динамитные шашки пропали в разные дни, но были найдены на одном и том же месте. Как они туда попали? Первая версия: авиапочтой, транспортным средством — смерч, чертовски невероятно!

Вторая версия: Кто-то похитил передатчик и динамитные шашки с определенным намерением, оставил для нас в соответствующем месте и, в конце концов, позаботился о том, чтобы мы получили обратно то, что нам принадлежит… как, каким образом, пока что не важно.

Ударение приходится на: а) «кто-то» и б) «намерением», это значит, вторая версия постулирует существование каких-либо существ, действовавших целенаправленно, и так как наш господь бог собственной персоной едва ли может заинтересовать парочкой ничтожных предметов из нашего инвентаря, нам ничего другого не остается, как перенести этих гипотетических существ в царство биологических существ. Иными словами: Я предполагаю, что мы не единственные разумные многоклеточные в этой прекрасной части нашей Солнечной системы…

— Вот оно! — Далберг ударил рукой по лбу. — На передний план выходит домовой! Теперь все загадки разрешены.

Бронстайн тоже скептически улыбнулся.

Вестинг, напротив, старательно кивнул.

— Звучит безумно, но нареканий не вызывает. Давайте, Веккер, плетите свою мысль до конца!

— Я уже заканчиваю. Как именно в этой снежной пустыне и ядовитой атмосфере могла возникнуть жизнь, мне не совсем ясно.

— Абсолютно неясно, Вы хотите сказать! Не удивительно! Минус сто восемьдесят градусов, аммиак, метан, инертные газы, нет свободного кислорода…!

Далберг огляделся, ожидая одобрения.

— Не так уж это и невозможно, — успокоил Бронстайн. — Предположение, что жизнь основывается в любом случае на белковой основе, как мне кажется, следствие преобладающей геоцентрической точки зрения на химию и биологию.

— Неважно, совсем неважно! — Вестинг почувствовал, как в нем растет волнение. Живые существа? Это было бы сенсацией века! Чтобы не показаться некритичным, он постарался перейти на деловой тон. — Только сейчас речь не идет о том, приведем ли мы прошедшие события в логическую последовательность, если предположим существование разумных существ. Как они возникли и как устроены, совсем другой вопрос.

— Верно, — пробурчал Бронстайн. — Могу, например, представить себе, что в лучевой гипотезе было что-то правильное. Наша ошибка, возможно, лишь в предположении, что речь идет о мертвой субстанции.

— Вы считаете, что «существа» посылают против нас какие-то лучи? — быстро спросил Вестинг.

Комендант наморщил лоб. «Осторожнее с выбором слов! «Против» ассоциируется с мыслью о сознательном соперничестве. Было точно так же возможно, что мы сломя голову вошли в локально ограниченное «поле излучения», которое вообще никак не связано с нашим присутствием.

— … и которое, так как оно связано с мобильным «передатчиком», появляется то здесь, то там и всегда на короткое время.

Вестинг прикусил свою нижнюю губу.

— Этим предположением в любом случае можно было бы объяснить кое-что, что тяжеловато совмещается с гипотезой о мертвой, излучающей субстанции, — сказал Бронстайн.

— Например, почему сегодня Далберга охватила слабость рядом с экспериментальной палаткой. Прежде нам там никто не мешал.

— Минуточку…! — Вестинг резко повернулся к коменданту. — Никакого противодействия, считаете Вы? Может быть. Но возможно защитная и оборонная мера! Вспомните россыпь гальки! Пока мы находились рядом с буровой машиной, абсолютно ничего не происходило. Но когда Далберг и Анне приблизился к входу в штольни в конце свода, они ослабели. Лучевая защита, направленная против названных гостей! Я предполагаю, что вход в штольни ведет к жилищу лунных жителей!

Далберг хрипло рассмеялся. «На равнине я никуда не «проникал».

— И это верно.

Вестинг вздохнул.

— Нет, проникали! — Веккер взял лист бумаги и несколькими штрихами сделал набросок. — Здесь буровой зонд. Россыпь ведет на запад, к вулкану. Предположим, штольня проходит дальше в этом направлении, затем расположены взрывные скважины от номера один до номера четыре довольно точно над ним. Это означает, Далберг, в этом отношении Вы «проникли», когда взорвали и тем самым подвергли опасности штольню.

— После первого, проведенного Веккером взрыва, — размышлял Бронстайн, — исчезли динамитные шашки. Их унесли существа, потому что они угрожали их безопасности. Затем последовал следующий взрыв. И, вот, наши обитатели пещер нанесли ответный удар, чтобы преподать нам урок: Нас вывели из строя, «Пацифика» стала вдруг не готова к старту… Невероятно, почти фантастично, но все сходится, следуя друг за другом.

— Не все! — Вестинг взволнованно провел рукой по редким волосам. — Вы забыли о передатчике. Он исчез сразу же после посадки, и его исчезновение чуть было не привело к катастрофе. Как это соотносится с мнением, что существа вели себя мирно и были вынуждены по причинам безопасности, преподать нам урок?

— Действительно, открытый вопрос, — согласился Бронстайн.

— И почему пожиратели снега не показываются? — язвительно закричал Далберг. — Почему они не пытаются установить с нами связь? Я…

— Они пытались сделать это! — Анне, которая до этого молча слушала, поднялась. — Они пытались и ежедневно продолжают пытаться. Правда, до этого момента лишь по информационным каналам, которые нам едва доступны. Прямая передача информации от мозга к мозгу…!

— … это басни из области парапсихологии — вспыльчиво оборвал ее Далберг. Все вдруг сошли с ума? Или за этими расплывчатыми аргументами скрывалась обычная слабость? По-другому не могло быть! Титан, неизученный, неизвестный, пару раз немягко ударил, и благочестивые академики уже фабрикуют таинственного черного козла отпущения. И зачем? Чтобы заново отполировать поцарапанную уверенность в себе.

— Заблуждение! Сейчас никто не отрицает, что существует спонтанная отправка и прием супердлинных радиоволн. Правда, мы еще не можем управлять этими процессами, не говоря уже о том, чтобы использовать их практически.

— И Вы считаете …? — Вестинг уставился на губы Анне.

— Это, разумеется, всего лишь гипотеза. Но тому факту, что я нашла приемник и взрывпакет сначала во сне, а затем в действительности, должно быть, наконец, какое-нибудь убедительное объяснение.

— Конечно! — Астрохимик прислонился к большому иллюминатору и погрузившись в свои мысли пристально смотрел на снежную пустыню под его ногами. — Где-то там… — пробормотал он.

Бронстайн, улыбаясь, пристально посмотрел на него. «Все это лишь гипотеза. И мы должны поостеречься действовать так, словно у нас в руках уже есть доказательства.

— Вот именно! — иронично сказал Далберг.

— Мы тем более должны поостеречься игнорировать существующие косвенные доказательства! — фыркнул Вестинг. — Нет лучшего объяснения загадочным инцидентам чем…

Он прервался, и его голос стал раздраженным.

— Я предлагаю провести систематическую поисковую акцию этих существ!

— Этого не может быть! — Веккер впился в свою ушную раковину со смешной миной. — Не требовали ли Вы только что низвести ни во что программу экспедиции?

— Мы должны приспособиться к изменившейся ситуации! — воскликнул Вестинг. Именно Веккер поставил программу на карту! Сейчас, когда речь идет о несравнимо стоящих исследовательских целях!

— Но не откладывая задачи нашей экспедиции в долгий ящик.

Бронстайн поднялся с жестом, который не допускал противоречия.

— Предположим, наша гипотеза верна. Тогда есть только две возможности: Или мы решим, что мы не можем справиться с ситуацией, что то, что произошло несколько часов назад, может повториться в любое время. Иными словами, что мы беззащитно предоставлены произволу незримого противника и поэтому неспособны выполнить задачи нашей экспедиции. Тогда мы должны как можно быстрее свернуть наши палатки и покинуть спутник Сатурна. Лично я в это не верю. Мы ничего не могли предпринять, и космический корабль был на какое-то время блокирован. Но лишь на какое-то время. Если бы мы хотели, мы могли бы стартовать прямо сейчас. Этот факт говорит против предположения об агрессивных намерениях противника.

Вторая возможность гласит: Мы останемся и попытаемся продолжить нашу работу. Разумеется при особых мерах предосторожности, о которых еще необходимо посовещаться. Поисковая акция точно была бы неуместна. Если эти существа, если они есть, до сих пор не показались, тогда для этого должны быть причины, которые мы должны принять a priori. Возможно, что Анне правильно предполагает, когда она говорит, что уже предпринимаются попытки выйти на контакт. То, что используемые информационные каналы нам недоступны, не может быть скрыто от другой стороны очень долго, и она будет искать другие, более подходящие средства и пути. С этой точки зрения, мне кажется возможным, что мы в скором времени можем рассчитывать на прямое, визуальное сближение, на визит.

Бронстайн молчал. Затем он сказал с серьезной миной: «Я прошу Вас, основательно продумать эти две возможности. Мы должны принять решение!

XI

1

Жизнь была цепочкой случайностей. Она приносила всяческие странные сюрпризы и порой скрывало странные опасности: чтобы человек не расслаблялся, а использовал свой разум. Чтобы он обострял его и постоянно превосходил сам себя. Порой он не выдерживал под слишком тяжелой ношей. Но он замышлял средства, вцепившись руками в пыль, извергая проклятья, как освободить себя от ноши. И постоянно находил путь. Ступал на него и топтал под собой ношу.

Гарри Далберг засмеялся. Он чувствовал себя Доном Кихотом, когда он в это утро выехал на равнину, навстречу вулкану. Ему потребовалась вся неделя, чтобы подготовить гусеничную машину таким образом, чтобы она соответствовала требованиям Бронстайна: смогла самостоятельно вернуться в шлюзовую камеру и доставить своего водителя в безопасное место, если он окажется подвержен лучевой атаке.

Байконур и Хьюстон, проинформированные Бронстайном по радио, долго не решались, прежде чем дали добро на то, чтобы продолжить экспедицию. Они потребовали гарантий безопасности команды и конкретные предложения, как можно было хотя бы частично реализовать исследовательскую программу. Ухмыляясь внутри себя, Далберг распространил свое предложение и осуществил на практике. Приказ есть приказ! Теперь он впервые катился на широких гусеницах по льду. Его задачей было съездить в горы и взять пробы грунта из той заснеженной области, которая слегка волнисто, бесконечно простиралась на запад.

Прекрасное утро! Глаз, постепенно привыкший к окраске спутника Сатурна, замечал в серебристо-сером снегу, блеклом свете дня, бледном диске Солнца очень разные нюансы, даже контрасты; открывалась новая палитра цветов, о которой прежде он не догадывался.

Далберг засмеялся. Его зрение отточилось. Но не совсем, чтобы наслаждаться цветами. Оно пыталось зарегистрировать подозрительное! Что ему до переливов ледяных блоков? Возможно, они скрывались тайного «лазутчика»? Что ему до глянца снежных дюн? Они отлично подходили для «засады»! Он будет держать ухо востро. Согласно приказу.

Он хорошо подготовился к новым «лучевым налетам». Даже если у него снова откажут мускулы, он не был беспомощным. Легкого нажатия на педаль было достаточно, чтобы задействовать аварийную систему. Все остальное включалось автоматически. Включались три агрегата. Первый действовал по принципу радионаведения. Ведомый сильным ведущим лучом, который отправляла «Пацифика», гусеничная машина самостоятельно возвращалась в шлюзовую камеру. Если ведущий луч был нарушен, управление на себя брал второй агрегат. Он работал в паре с компьютером, в котором были записаны все передвижения гусеничной машины. Компьютер воспроизводил обратный путь и передавал управлению соответствующие команды. А если отказал даже компьютер? Тогда дальше помогала простая механическая установка: Щупальце нащупывало отпечатки тяжелых гусениц танка на мягком снегу, направляло транспортное средство по его собственным следам обратно на край равнины. Там он останавливался. Здесь он уже находился в поле зрения «Пацифики».

Человеческий разум снова перехитрил случайности и опасности жизни! Слишком глупо было, что при этом речь шла не о настоящих опасностях, а о бредовых идеях.

Он не был авантюристом. Но он не мог отрицать, что лунная экспедиция стала бы пикантнее, если бы мнимый коварный противник действительно существовал. Ему почти недоставало щекочущего чувства, которое относилось к его прежней жизни — не только, когда он был профессиональным пилотом: чувство, что ведешь борьбу, должен защищаться и быть невозмутимым.

Он любил битву не ради битвы, а из понимая того, что она была элементарной движущей силой. Там где не было противоречия, наступало расслабление. То, что безудержно пышно разрасталось, зачастую в корне было ленивым. Безудержное удовольствие постоянно сменялось скукой.

Здесь, на Титане, был не противник, и лишь игра воображения. Игры воображения Веккера! Он, Далберг, к сожалению, не сразу разгадал игру геолога. Но между тем ему все стало ясно.

Почему Веккер так поразительно быстро согласился с галлюцинациями Анне? С каким намерением он развил путанную теорию о пожирателях снега? Потому что он, несмотря на свои усердные старания не сдвигался с места. Потому, что Анне как и прежде не обращала на него внимание. Теперь он изменил тактику. Он подлизывался к ней, признавал ее правоту, поддерживал ее. И она быстренько попалась на это. Она слушала его сентенции, словно прикованная.

Бронстайн? Он был ответственным руководителем. Что ему еще оставалось, как не хотя бы принять во внимания вызываемых духов.

Вестинг? Возможно, он поддерживал геолога, потому что он должен был искупить старую вину, потому что его побуждала на это нечистая совесть. Катастрофа бура была еще не забыта. Возможно он чувствовал себя оторванным от своих корней с момента экскурсии к вулканическим траншеям. Он всю свою жизнь верил в чистую эмпирию, сбор и пережевывание фактов и данных измерений. С этим методом, это могло стать ему ясно у вулканической траншеи, на Сатурне нельзя было пожинать лавры. Теперь он сменил страх на другую крайность: «Да здравствует догадка — главное, чтобы она с точки зрения логики не — вызывали никаких нареканий!»

Значит, Веккер значительно приблизился к своей цели. Глупым трюком он поднялся в глазах Анне. Ну, хорошо. Он, Далберг, немного поучаствует в игре. Он, согласно приказа, будет высматривать лисичек и, если будет необходимо, даже возьмет в руки копье, чтобы бороться с ветряными мельницами. Но он не оставит сомнений в том, что он чувствует за собой донкихотство. Рано или поздно мыльный пузырь лопнет. Тогда Веккер будет опозорен.

Когда Далберг добрался до южных отрогов вулкана, перед ним громоздились снежные горы высотой с многоэтажный дом; монументальные дюны, которые образовались и упрочнились в течение столетий. У основания они мерцали как зеленой стекло, в более высоких слоях от свинцового до серебристо-серого. Превращение легкого, как перышко, снежного кристалла в компактный лед было в условиях низкой лунной силы тяжести длительным процессом.

Далберг ориентировался, используя данные аэрофотосъемки, которую он провел с борта вертолета. Вулкан и заснеженные горы образовывали протяженную цепочку, естественный раздел между равниной и той холмистой заснеженной территорией, которая простиралась на запад. Где-нибудь он должен был преодолеть барьер. После более получаса езды он нашел лазейку. Гусеничная машина вскружила облачка частиц аммиака, когда он направился по бесконечному холмистому полю.

Слой снега здесь был относительно тонким. Далберг остановился, чтобы сделать пробное бурение. Бур был установлен в кормовой части танка и легко управлялся из кабины. Нажатие рычага, и буровые штанги выехали, сверлильная головка опустилась и начала вращаться. Она продвинулся почти на метр, затем она уже натолкнулась на ломкую горную породу.

Была проложена разветвленная сеть буровых скважин, и багажное отделение было заполнено пробами грунта, когда Далберг в поздний полдень решил вернуться. Он был доволен своей работой. На утро он снова выдвинется. Пусть спутники проанализируют на борту, что он им привезет. Пусть они разотрут себе ноги в кровь перед бунзеновскими горелками и спектроскопами. Он будет день за днем доставлять им обильный материал, систематически прочесывать окрестности места посадки — и, конечно, не найдет след пожирателя снега.

Далберг остановился в изумлении, когда он приблизился к заснеженным горам. Там была лазейка, U-образная лощина; он однако же не мог вспомнить, чтобы заметил во время дороги туда, что ее левая — теперь правая стенка в верхней трети, была покрыта темно-коричневыми неровностями или наростами. Ошибался ли он, или холмы медленно двигались наверх? Его пульс начал биться быстрее. Не сводя глаз со стены, Далберг ускорялся. Укутанный аммиачной пылью танк устремился в низину.

Движение происходило медленно, слишком медленно. Первые темно-коричневые создания уже были на краю низины. Они остановились на мгновение, затем они исчезли за гребнем огромной снежной дюны. Снизу вслед за ними напирали другие. Далберг выругался. С этим он не справится.

Зайти ли ему на гору с широкой стороны? Одолеет ли танк подъем? Соскользнет ли он, застрянет, станет неуправляемым? Надо было попробовать; Времени для раздумий не оставалось. Далберг направил машину под острым углом со старого следа, пересек поле перед дюной и своевременно обнаружил плоско поднимающийся в гору откос, достававший почти до уровня хребта. Откос выдержал; широкие гусеницы нашли точку опоры. Первым натиском танк преодолел половину отрезка пути. Затем он продвигался уже с трудом, в конце концов каждый метр стоил драгоценных секунд.

У Далберга пот лился градом. Его ресницы склеились, соленая жидкость попала в уголки глаз. Проклятье! Он едва ли мог что-нибудь видеть.

Все! Танк застрял. Гусеницы царапали осколки льда на ступенчатом барьере высотой примерно с человеческий рост. Далберг сжал веки и подождал пару секунд, пока взгляд не прояснится. Затем он поднял голову — и оцепенел от изумления. Наискосок напротив над ним, в каких-то двадцати метрах стояли три грибовидных существа.

Они стояли неподвижно, немного подавшись вперед, к нему. Ростом они были добрых полтора метра, верхняя часть, похожая на шляпу, почти метр в поперечнике; пеньки с грубыми чешуйками были толщиной примерно с человеческое бедро. Теперь они равномерно раскачивались на этих пеньках слева направо, молниеносно перевернулись назад — и пропали.

Далберг отреагировал также молниеносно. Он освободил танк, включил заднюю передачу и направил его по вытянутой кривой на хребет дюны. Слишком поздно. Место опустело. По всей округе ни следа грибовидных существ. Но… Далберг обомлел во второй раз. Несколько цепей холмов дальше, на расстоянии по меньшей мере тысяча метров по прямой, уже снова кишмя кишело темно-коричневыми крапинками. Огромными, вытянутыми прыжками они тянулись на север, туда, где возвышались силуэты вулканов.

Далберг весь обратный путь ломал себе голову. Здесь действительно были живые существа. Веккер был прав. Снова! Он был силен, того у него не отнимешь. Но он, Далберг, был первым, кто видел пожирателей снега. Он мог описать их форму и цвет. Он должен был расширить этот проект. Сейчас, видя их перед глазами, он вдруг вспомнил о «прошмыгнувшей черепахе» со дня посадки, и из глубины памяти всплыл эпизод, который он пережил перед своим нервным срывом на россыпи гальки: Грибовидная тень приближалась к нему все ближе и ближе…

Была ли связь между этими событиями? Ютились ли пожиратели снега в анклавах под землей? Если да, где был вход в систему штолен и анклавов? В концу россыпи? Едва ли. Прежде, чем бур проник в свод, не было связи между равниной и защищенными от излучения штольнями. Где же тогда…? Далберг вытянулся. Он решил искать вход.

Значит, эти лунные жители существовали! Далберг видел их и описал их, а Веккер не долго думая окрестил их ЛИСИЧКАМИ, как грибы лисички, — несмотря на то, что они согласно описанию, скорее были похожи на огромные подберезовики, с кожистыми шляпками и чешуйчатыми пеньками.

Сенсация высшего ранга! Вестинг стоял в геологической лаборатории. Он не обращал внимание на то, что на столе перед ним в пробирке что-то шипело и бурлило, потому что он всецело был занят собой. У него голова шла кругом. Разумные существа…?

— Жизнь, — предположила Анне дрожащим голосом, — которая использует жидкий метан в качестве основного элемента и аммиак в твердой форме как базу для синтеза азота…

Вестинг почувствовал огромное желание, беспрестанно самобичевать себя за то, что он на протяжении многих лет вбивал в себя односторонние профессиональные знания, но забросил общее образование. Потому что сейчас, в тот момент, когда экспедиция была в одном шаге от того, чтобы попасть в центр внимания всего мира, он стоял здесь и не мог принять участие в дискуссии.

Сразу же после возвращения Далберга Бронстайн провел длинный разговор с Байконуром и Хьюстоном. Затем он передал команде строгие распоряжения. Им было запрещено досаждать лисичкам в какой бы то ни было форме. Попытки выйти на контакт могут быть предприняты только в том случае, если будет однозначный признак того, что другая сторона желала такого контакта.

Вестинг улыбнулся. Люди в центре управления полетами в Хьюстоне очевидно были идеалистами, оторванными от жизни. Едва первая информация о находке на спутнике Сатурна просочится в общественность, началась бы кампания в пользу этого. Телевидение, радио, пресса и институты изучения общественного мнения будут во им миллионов налогоплательщиков требовать все новую и новую информацию, и они в конце концов добьются, чтобы Центр управления пересмотрел принятое решение.

Он должен был основательно подготовиться к этому моменту. Он уже видел себя стоящим перед микрофоном на мостике, с первым, запрошенным NASA докладом об анатомии и физиологии, о характере питания, образу жизни и культуре лунных жителей в руке.

Вопрос был в том, как он вникнуть в эту проблему, не нарушая действующего на данный момент указания. Возможно, ему для начала удастся хотя бы сделать пару фотографий. Было важно знать, где находились лисички, действительно ли их поселения находились под землей. Если да, тогда должен был быть доступ к системе штолен. Но где он его должен искать?

2

Они снова вызывали!

Анне чувствовала, что они вызывали.

С тех пор, как она знала о существование существ на Титане, Анне ломала голову к каждую свободную минуту над тем, как могут быть устроены эти существа. И сейчас, было уже давно за полночь, она сидела за своим рабочим столом и листала зарисовки, которые она сделала в течение последних дней. В них были обрывки мыслей, теории и различные наброски, которые вращались вокруг одного вопроса: Как вообще возможна жизнь в экстремальных условиях спутника Сатурна?

Но ей было трудно сконцентрироваться, и она знала, что речь шла не об обычной недостаточной концентрации. Обрывки изображений проплывали мимо нее, в то время как она смотрела на исписанные листы, а если она закрывала глаза, она могла отчетливо различить детали ландшафта из окрестностей «Пацифики» и сам местный вид «Пацифики».

Они снова вызывали!

Они должны были стоять где-то там. По оценке зрительных образов, которые они «отправляли», они могли находиться, самое большее, на расстоянии от восьмидесяти до ста шагов. Возможно, они рискнули подобраться так близко, потому что лунная ночь защищала их от назойливых взглядов. Потому что они уже давно догадались, что человеческий глаз был не в состоянии воспринимать электромагнитные волны в узком диапазоне как видимый свет.

Мысль о том, что она была объектом нацеленного влияния, что ее мозг был полем для экспериментов лунных жителей, не вызвала у Анне ужаса. Она была уверена в том, что эти попытки служили цели найти возможности для прямого информационного обмена. К сожалению, рано или поздно лисичкам придется признать, что они зря старались.

Она была не в состоянии ответить, и даже если бы у нее была способность, контролируемо передавать собственные впечатления и зрительные образы, тогда бы этот обмен информацией едва ли был бы полезен. Ведь отправлять и принимать таким образом можно было в лучшем случае то, что глаза и уши воспринимали в текущий момент, но не то, что он думал, не то, что хранилось в его мозге в виде опыта и знаний.

Человеческое мышление и человеческие знания были мышлением и знанием в понятиях, а понятия были результатом общественно развитой способности к абстракции. У них была материальная форма существования — слово — и идейное содержание.

Если предположить, что у передатчика и приемника схожие нейрофизиологические структуры, и если предположить, что получилось передать слова — рассматривая их как следствие нервных импульсов определенного рода — прямо от передатчика на приемник, то они все же не имели бы для приемника содержательного значения, он не понял бы их смысл, это бы означало, что он с самого начала говорил на том же языке, как отправитель или у него был соответствующий код, который был основан на договоренности с отправителем. Язык и мышление всегда образуют неразделимое целое. Идеи некоторых фантастов, как обойти трудности в речевой коммуникации при встрече разных цивилизаций во вселенной посредством прямого телепатического информационного обмена, в этом смысле оказывались надувательством.

Анне снова обратилась к своим заметкам. Она не видела возможности пойти навстречу лисичкам, и пока так было, она должна была попытаться сконцентрироваться на проблемах, решение которых — хотя бы теоретически — с сфере возможного.

Проблема жизни… жизни, которая использует жидкий метан в качестве основного элемента и твердый аммиак в качестве основы для синтеза азота… Анне смутно вспоминала, что читала теорию, которая указывало в этом направлении.

Жидкий метан и твердый аммиак…! Какая-то публикация, возможно, рассказ, речь в котором была о Юпитере или Сатурне или об одном из их спутников. Жизнь на основе… Да, сейчас он вспомнил — обрывки диалога из научно-фантастической повести пятидесятых-шестидесятых годов всплыли в его памяти: «… цветы используют солнечную энергию, чтобы создать ненасыщенные соединения углерода, освобождая при этом водород. Животные едят растения и снова расщепляют соединения… Есть даже эквивалент сгорания кислорода. Процесс завершается сложной ферментативной реакцией…

Неплохой ход мыслей! Правда, он постулировал существование растительной жизни, которое служило животным основой питания — условие, которого не было на спутнике Сатурна. Жизненные процессы лисичек могли охватывать как растительные так и животные процессы обмена веществ.

Возможно, эти процессы начались с совершенно простых фотохимических реакций. Атомы и молекулы могут абсорбировать световые кванты. В этих первичных процессах при определенных обстоятельствах могут присоединиться сложные химические реакции и биохимические процессы. Разумеется, было неправдоподобно, что лисички черпали свою энергию, исключая солнечный свет…

Анне вздохнула. Она не была специалистом в психологии обмена веществ, и спутники тоже не смогли бы ей помочь. Вероятно экспедиция уйдет с Титана, не приподняв даже краешек завесы, за которой крылась величайшая загадка.

Это означало бы, что лисички обнаружили самих себя.

Анне поднялась. Она прижала лицо к иллюминатору, постаралась разорвать взглядом темноту. Тщетно. Облака и туман проглатывали скудный отблеск Сатурна, который придавал иным ночам бледный глянец.

ОНИ должны были быть сейчас совсем близко, на расстоянии двадцать или максимум тридцать шагов. ИХ глаза были пристально направлены на «Пацифику», ИХ поле зрения охватывало мостик, шлюзовую камеру и жилые помещения команды. У Анне было такое ощущение, что лисички концентрировали свои взгляды на ее собственной кабине.

Должна ли она была уступить зову? Запереть свои чувства на засов, выключить свои мысли и снова подвергнуть себя пассивному состоянию, чтобы принимать она зрительные образы лисичек как можно в более чистой форме?

Но что бы из этого получилось! Взгляд на «Пацифику» глазами ДРУГИХ едва ли принес бы ей достойный информационный выигрыш, но она рисковала психическим равновесием.

— Это бессмысленно, — прошептала Анне. Она энергично повернулась к иллюминатору спиной, сделала несколько шагов… и остановилась рывком. Словно прожектор, который изменяет направление в ночи, они в эту секунду отдалили СВОИ взгляды от «Пацифики» и теперь направили их на вулканы. Они медленно возвращались… снова отдалялись… Анне задержала дыхание. Она совершенно ясно увидела перед собой вулкан. Коридор, освещенный словно днем, туннель из света, окруженный кромешной темнотой, связывал космический корабль с горами.

Знак?

Анне свалилась в кресло и закрыла глаза. «Туннель» удлинялся как телескоп, его передний край касался возвышенности. Теперь он остановился на каменной стене, погас. Лишь каменная стена раскалилась от света. Немного позднее она стала исходной точкой другого туннеля, который под прямым углом к первому, выдвигался на пару шагов дальше в горный ландшафт. Он касался ледяных выступов и мощных сталактитов. Затем погас и он и освободил место третьему.

Анне поняла, что происходило. Лисички пытались привлечь их внимание к цели. Сами они не могли видеть цель «Пацифики», потому что путь, который вел туда, проходил не по прямой линии. Поэтому они разделились на отрезки, и всегда там где изгиб или резкий поворот преграждал видимость часовому, «ведение взглядом» перенимал следующий.

Пятый, шестой, седьмой туннель… Напряжение Анны росло. Она уже догадывалась, какой будет цель.

Восьмой, девятый… Сплетение ледяных блоков, затем ущелье, которые снижалось в долину; затянутое туманом озеро; снова каменная стена, круто восходящую вверх, голубовато-серую… а на ее подножии — вход в штольню!

Световой пучок окончательно остановился. Погас и перешел на «ближний свет». Погас, перешел на «ближний»; погас, перешел…

Цель!

Пока вход в штольни, овальное отверстие, посменно освещалось и переходило на «ближний свет», медленно отходило на задний план поля зрения и остановилось там, на переднем плане снова стал виден световой коридор между «Пацификой» и вулканами.

Вне всяких сомнений это приглашение! ОНИ укажут ей путь! Она, Анне, должна пойти!

Анне вскочила и побежала на мостик. К своему удивлению она встретила там помимо Бронстана, дежурного, также Фрола Веккера. После того, как она спешно доложила ему, геолог кивнул ей головой.

— Разве я не говорил, комендант? Такие же проявления. Только более интенсивные и четкие. Кроме того целенаправленные. Я лишь постоянно…

— Вы тоже? — Анне облегченно засмеялась. Она неожиданно нашла помощь — и уверенность, что галлюцинация исключена. Лисички хотят выйти на контакт!

— Световой рефлекс, — сказал Веккер. — Я дремлю и вдруг у меня странные световые рефлексы перед глазами. Я быстро собираюсь, чтобы доложить дежурному; но мудрый шеф ворчит на меня и…

Бронстайн оборвал геолога на полуслове. «Вы несли чушь об огненном змее…! Хватит про это. Действительно, до кого дойдут зрительные образы лунных жителей — вопрос чувствительности. Во всяком случае я не замечал ни змеев ни световых туннелей. Что Вы сейчас собрались делать, Анне?

— Я пришла только за тем, чтобы просить Вас занять место за рацией. Будет лучше, если мы будем поддерживать связь. Я выдвигаюсь немедленно.

— Подождите! — Бронстайн схватил врача за рукав. «Куда Вы собрались?»

Анне оторопела. «К лисичкам, конечно. Вход в штольни…»

— Посреди ночи и в одиночку?

Комендант постучал себя пальцем по лбу. «Не обижайтесь на меня, но я думаю, у Вас не все в порядке с головой».

— Точно! — сказал Веккер. — Относительно того, что одна! Разумеется, я пойду с Вами.

— Замолчите Вы! — накричал на него Бронстайн. — Оставайтесь здесь, вы оба!

— Вы… Вы не хотите использовать возможность?

Разочарование и непонятливость отразились на лице Анне.

— Я не хочу собирать Ваши косточки в какой-нибудь пропасти, когда пройдет лунная ночь, или держать Вас все оставшееся время в резиновой клетке. Вы забыли, что произошло с Далбергом на поверхности?

— Вы не доверяете лисичкам?

— Мне тоже непонятно, — сказал Веккер. — Если мне не изменяет память, Вы сами придерживались мнения, что лучевая атака на Далберга была своего рода самообороной.

Бронстайн молчал.

— Было бы глупо игнорировать попытку лисичек вступить в контакт, — продолжил Веккер. — Так как мы не в состоянии ответить по тем же информационным каналам, которые они используют, мы должны другим образом дать понять, что мы услышали их.

— И как Вы себе это представляете? — Веккер повернулся к Анне. — Вы можете реконструировать путь к входу в штольни?

— Поэтапно. Первый этап простирается до отвесной скалы на небольшой возвышенности. Я думаю, что я получу инструкции на следующий этап, когда я прибуду туда.

— Хорошо. Тогда, я бы сказал, мы возьмем гусеничный автомобиль. Я поведу, а Вы сконцентрируетесь на Вашей роли проводника. Мы будем следовать за лисичкам настолько далеко, насколько найдем ориентиры в пути, которые позволят нам немедленно вернуться. Возможно, этого уже хватит лисичкам. Я предполагаю, что они пока хотят знать, поняли ли мы их в принципе.

— На танке — да пожалуйста. — Но только после того, как я буду уверен, что системы безопасности, которые установил Далберг, исправны. Бронстайн поднялся. — И я категорически запрещаю Вам покидать гусеничный автомобиль. Вы можете добраться до входа в штольни — но входить в него Вы ни в коем случае не можете!

3

Далберг выключил динамик. Было бы неприятно, если бы кто-нибудь узнал, что он подслушал ночной разговор между Бронстайном, Анне и Веккером.

Он лежал в полусне, слышал, как Анне пошла на мостик и сразу же проснулся. Что ей нужно было в полночь на мостике? Один раз ей удалось тайком улизнуть с борта. Второй раз у нее это не выйдет! Он знал ее шаги. Даже если он крепко спит, и она крадется мимо на цыпочках к своей двери, сигнал из подсознания поднимет его на ноги.

Он должен был присмотреть за ней. Кто это еще сделает? Спутники, включая Бронстайна, были убеждены в безобидности пожирателей снега не меньше, чем Анне.

При этом не было никаких причин, чтобы доверять лисичкам. То, что можно было сказать в их пользу, можно было и интерпретировать совершенно по-другому. Пожалуй, они прекратили лучевую атаку, блокировали космический корабль всего пару часов. Но было ли это доказательством доброй воли? Это могло быть также указанием на ограниченное действие лучевого оружия. Возможно, его хватало лишь на то, чтобы парализовать жертву, но не убить ее.

С детства он постоянно приходил к выводу: Если при оценке неизвестного субъекта возникали сомнения, то было мудро, постоянно предположить самую неблаговидную цель. Так можно было застраховаться от сюрпризов и не рисковать собственным, тяжело заработанным статусом.

Теперь комендант разрешал даже ночное проникновение в горы! Далберг покачал головой. Непостижимо, что Бронстайн согласился с сумасшедшей идеей. Если лисички действительно были в состоянии передавать свои собственные зрительные образы Анне, тогда они были способны и запутать ее. Возможно, все это вообще было ловушкой. Анне говорила об ущелье, которое ей нужно было пройти незадолго до входа в долину. Если речь шла об узком ущелье, можно было запросто заблокировать танк. Парочки больших валунов хватило бы, чтобы отрезать им обратный путь.

Должен ли он протестировать против запланированной экскурсии? Он же мог сказать, что случайно услышал разговор. Но какие конкретные аргументы он мог привести? Бронстайн был не тем человеком, который позволит уговорить себя, ни ему, ни от Анне или Веккеру. Если он согласился с их намерениями, тогда лишь потому, что он согласно своей основной позиции, не хотел предполагать никаких фальшивых намерений, которые крылись за действиями лисичек.

Следовало поостеречься, сказал он — сразу же после первой встречи с лисичками — от переноса земных мерок оценки на другие обитаемые небесные тела. Инстинктивное человеческое недоверие, мания, чуять за всем неведомым что-то враждебное, в конце концов продукт самой человеческой истории, прежде всего тысячелетней классовой борьбы… Бронстайн забывал, что борьба не ограничивалась противопоставленными социальными слоями, а была универсальным принципом, который был заводной пружиной всякого развития. Почему все, что действовало повсюду во Вселенной, не могло действовать на спутнике Сатурна?

Впрочем, не было ли странным, что лисички сконцентрировались именно на самых слабых звеньях команды? Почему Анне, а теперь еще и Веккер принимали «зрительные образы», но не он, Бронстайн или Вестинг? Потому что Анне и геолог обладали большей степенью чувствительности? Смешно! Его, например, они дважды так бомбардировали такими же лучами, что он опрокидывался на месте; следовательно, его сравнительно стабильная нервная система не могла быть препятствием для их психических манипуляций. Они пытались слепить для себя безвольный инструмент, в этом было дело!

Насколько они уже взяли Анне под свой контроль? Следовала ли она еще вообще своим собственным побуждениям, или неосознанно выполняла то, что ей приказывали лисички?

Время вмешаться! Далберг напрягся. Он всегда гордился своей способностью бесстрастно анализировать вещи и процессы. Теперь он мог применить эту способность на пользу Анне и на пользу экспедиции.

Ему пришло на пользу то, что он сразу же после встречи с пожирателями снега подумал о том, как он мог бы встретить этих существ в случае реальной опасности, и для того, чтобы выяснить, в чем была их слабость, не понадобилось много проницательности. Они были созданиями из вещества, которое существовало в условиях экстремально низких температур. Один единственный тепловой шок рассеял бы их в газ и туман. Он не намеревался использовать самодельный, но меткий и высокоэффективный инфракрасный излучатель, пока для этого не было основательной причины. Но он и не будет долго раздумывать, эффективно отразит нападение.

Далберг надел свой скафандр и положил излучатель наготове в левый нагрудный карман. Он тщательно проверил состояние системы жизнеобеспечения, прежде чем надел ее на плечи.

Анне, Веккер и Бронстайн находились в шлюзовой камере. Тихое жужжание говорило о том, что мотор гусеничной машины уже был запущен, и торопил Далберга. Он на цыпочках прокрался мимо каюты Вестинга, открыл дверь, которая вела к в рабочие помещения, пробрался наощупь через медицинскую и геохимическую лабораторию и попал в реакторное помещение. Отсюда до кормовых двигателей вела трубообразная шахта меньше метра в высоту.

Далберг лег на живот, сложил руки и бесшумно пробирался вперед. В конце шахты он должен был пройти вакуумную камеру, затем он уже был у цели. Ему стоило больших усилий открыть аварийный люк. Он еще никогда прежде не открывались, и большие вентили, прижимавшие крышку люка к уплотнительным кольцам, заели. Упущения во время контрольного осмотра! — заметил Далберг. Он протиснулся в отверстие, выскочил на свободу и временно закрыл люк. Когда он вернется, он смажет вентили смазочным шприцем.

Прибыл танк. Без света прожекторов он проехал мимо кормы «Пацифики». Внутри кабины пилота тоже было почти темно, лишь индикаторы панели приборов распространяли приглушенный зеленый свет. За толстыми лобовыми стеклами можно было нечетко разобрать голову Анне. Она подперла руками подбородок и пристально смотрела впереди себя.

Далберг сразу же последовал за гусеничным автомобилем. Он должен был вплотную держаться к нему, потому что было возможно, что Бронстайн сейчас находился на мостике перед радарным экраном и наблюдал за поездкой. Скафандр превосходно отражал радарные волны.

Веккер задал довольно-таки быстрый темп, и Далберг, с системой жизнеобеспечения на плечах, уже очень скоро вспотел. Ухудшение состояния, которое было на совести у лисичек! В последнее время ему пришлось отказаться от привычной разминки, пробежек и долгих прогулок по равнине.

Они с ним не справятся! Нажатием рычага Далберг позаботился о более хорошей подаче кислорода. Он глубоко вздохнул, постарался делать равномерные, щадящие силы шаги, и постепенно он почувствовал, что он начал бежать. После двух, трех километров он преодолел мертвую точку, его суставы и мускулы стали гибкими и упругими, его кровообращение приспособилось к нагрузке.

Отроги вулкана. На полном ходу гусеничная машина свернула налево, взобралась на подъем и подобралась к каменной стене. Незадолго до того, как она добралась до нее, она еще раз повернула — толчкообразно и на этот раз почти на девяносто градусов. Взревел мотор, носовая часть опустилась вниз, гусеницы трещали и мололи рыхлый аммиачный снег.

Дальше тоже держался крепко. Мощным прыжком он смог спастись с кружащейся кормы, приземлился на дюну и погрузился по плечи. В то время, как он вытирал с забрала гермошлема снег, он увидел надвигающее на него грибовидное существо. Он молниеносно вытащил из нагрудного кармана тепловой излучатель.

XII

1

Может быть он действительно ошибся, а Далберг оказался прав?

Бронстайн беспокойно ворочался на своей кровати. У него за плечами были рабочий день и ночная вахта, и когда Анне и Веккер вернулись с злосчастной экскурсии, он — в ожидании новой лучевой атаки — сразу же объявил готовность к тревогу, приказал прогреть стартовые ракетные двигатели и провел пару часов за комендантским пультом. Теперь он устал как собака, но не мог заснуть.

Недоставало ли ему осмотрительности? Был ли он слишком легковерным? Должен ли он был бы запретить экскурсию? Анне и Веккер были встречены электрошоком. На протяжении двух, трех секунд. Они потеряли управление над гусеничной машиной и въехали в заваленную снегом ложбину. А если бы они подверглись этому влиянию пару сотен метров дальше в горах, возможно, на крутом склоне или на краю ущелья!

Без сомнения, это было дело рук лисичек. Хоть ни Анне ни Веккер не видели этих созданий, но они должны были быть совсем близко; интенсивность электрошока однозначно указывала на это.

Почему такой прием? Намерены ли они были заманить Анне в ловушку, как предполагал Далберг? Звук возвращающегося танка разбудил Далберга; он сразу же пришел на мостик, слушал доклад спутников с замкнувшимся в себя выражением лица и, в конце концов, не поскупился на критику и упреки. Признал ли комендант, наконец, что лисички были не такими безобидными, как он предполагал? Сколько он еще будет сносить их злоупотребление властью? Что он намеревался сделать, чтобы защитить команду и эффективно встретить последующие нападения? Впрочем… это было проще простого. Он сказал лишь одно слово: огнемет!

Понятно, что Далберг был рассержен и озабочен. В конце концов, он ощутил действие излучения дважды на своей шкуре. Но его требование вооружить команду огнеметами нельзя было удовлетворить. Уверенность, когда держишь в руках оружие и раздумья подбивали к необдуманным шагам — не говоря уже о том, что обладание оружием автоматически подпитывало внутреннюю готовность видеть в противоположной стороне врага.

Не преследовали ли лисички агрессивные цели? Бронстайн не решался ответить на этот вопрос положительно. Далберг ссылался на опыт из истории земной жизни, на закон борьбы за существование. Но не были ли условия на Титане совсем другими? До сих пор не было никаких оснований для существования разнообразных форм жизни и биологических видов. Лисички, кажется, не были вынуждены уничтожать жизнь, чтобы сохранить жизнь самим себе.

Следовательно, им не нужно было иметь обычные, животные инстинкты и образ действий. Если у них, как у созданий разумных, было что-то вроде морали, тогда она могла основательно отличаться от человеческой. Человеческая мораль была классовой моралью: Она брала свои корни в положении к средствам поддержания жизни.

По этому пункту Бронстайн был не уверен. Было не исключено, что и сообщество лисичек имело социальную структуру. В изобилии они жить не могли, по меньшей мере — с точки зрения история индивидуального развития — жили не всегда, потому что избыток не заставляет развивать разум. Но им недоставало земли, что не только стимулировало развитие сноровки и разума, но и способствовало социальному неравенству.

Но если исходить из предположения, что лисички не встречали соперничающий или вообще угрожающий их существованию биологический вид, тогда было спорно, были ли они вообще в состоянии испытывать чувство враждебности. Скрытность, недоверие по отношению к незнакомому и, в зависимости от обстоятельств, также акции по самозащите и обороне, да — но агрессивность?

Непонятным, правда, оставался тот факт, что Анне сначала позвали, а затем вынудили вернуться довольно в грубой манере. Возможно, это было из-за гусеничной машины или сопровождения Веккера? Едва ли. Если бы лисички были недоверчиво настроены по отношению к танку, тогда бы он вообще не добрался до вулкана. Веккер ехал точно согласно указаниям Анне, а Анне точно придерживалась передаваемым зрительным образам. Следовательно, лисички сами определяли направление движения и даже скорость.

И все же…

Расстроило ли что-то их планы? Какое-либо обстоятельство, которое они не учли?

С мостика раздались быстрые шаги, которые быстро приближались к его каюте. Прежде чем Бронстайн смог выпрямиться, распахнулась дверь, и его ослепил луч карманного фонаря. «Что, черт возьми…!»

Далберг, дежурный, стоял в кабине. «Высшая степень тревоги, комендант! Тридцать минут назад Анне тайком сошла с ракеты. Они движется пешим ходом к горам. Только что она выходила на связь».

Бронстайн одним движением выскочил с кровати. «Давайте, будите Вестинга и Веккера!»

— Далберг, в танк! Веккер, подготовить вертолет к взлету! Вестинг, к кормовому прожектору «Пацифики»… Световой пучок на вулкан, когда я отдам приказ!» Бронстайн стоял перед экраном радара с рацией в руке. Анне еще было хорошо видно — как маленькую, светящуюся точку, но как только она дойдет до гор и погрузится в хитросплетение скал, лучи радара были бесполезны.

— Вернитесь, Анне! Сейчас же вернитесь!

Бронстайн знал, что она слышала его. Ее личная рация была включена; микрофон воспринимал глубокое, ровное дыхание. Но она не отвечала. Напротив, всякий раз, когда он кричал, она, казалось, ускоряла свои шаги.

— Это же настоящее сумасшествие, Анне! Вы идете в ловушку!

— Гусеничный автомобиль и вертолет находятся в полной готовности! — сообщил Далберг. — Приказывайте начинать, комендант!

— Подождите! — Вестинг, прожекторы в порядке?

— Так точно!

— Внимание — световой пучок!

Перед иллюминаторами стало светло как днем. Когда Бронстайн направил панорамный экран на вулкан, ему пришлось на мгновение закрыть глаза, так ярко массы льда и снега отражали большую часть света.

Через несколько секунд Анне откликнулась. Ее голос дрожал.

— Вы мне все испортите, Леонид. Пожалуйста, отключите прожекторы!

— А Вы…?

— Пожалуйста, быстрее!

— Убрать световой пучок, Вестинг!

— Мы готовы к старту! — настаивал Далберг.

— Лучше подождите! — Итак, Анне?

— Если Вы будете честны, — спокойно сказала врач, — то Вы признаете, что Вы также верите в ловушку, как и я. Все же Вы никогда не позволили бы мне идти одной. Поэтому мне ничего другого не оставалось, как без Вашего ведома…

— Это второстепенно. Немедленно возвращайтесь!

— Я пойду дальше. И Вы не сможете меня остановить. Если Вы пойдете за мной или если осветите горы, Вы все уничтожите — контакт, доверие лисичек… — Голос Анне стал тише. Тогда, с Веккером, я должно быть допустила какую-либо ошибку. Но лисички вернулись. Перед шлюзовой камерой…

Бронстайн слышал лишь шепот.

— Вы хотите, чтобы я… Я не знаю, почему Вы на этом настаиваете… Вы совсем близко. Я пойду за вами …

— Дайте же приказ на старт, бога ради! — воскликнул Вестинг.

Бронстайн провел рукой по мокрому от пота лбу. Взгляд на экран радара сказал ему, что он должен был принять решение самое позднее через шестьдесят секунд. Ловушка? Все прежние акции лисичек в конечном счете не приводили к серьезным последствиям. Несколько часов назад Анне и Веккер фактически были у них в руках — они не использовали возможность…

— Далберг?

— Мотор запущен!

— Веккер?

— Действительно, скользкое дело, шеф. Но стоит подумать над тем, что лисички не прекратили наш радиоконтакт с Анне, несмотря на то, что они, как показывает опыт, это могут. Если бы они действительно намеревались…

— Спасибо, Веккер.

Бронстайн кашлянул. «Послушайте, Анне! Прежде чем я могу принять решение отпустить Вас, я должен убедиться, что связь…»

— Слышу Вас хорошо. Связь отличная. Все же я прошу Вас…

— Но несколько минут назад Ваш голос было почти не разобрать!

— Я не могу говорить громко. Поймите же наконец, что я должна сконцентрироваться. Пожалуйста, оставьте меня сейчас в покое.

— Хорошо, Анне. И удачи!

2

Да, ОНИ были совсем близко!

Уже когда Анне спускалась по трапа, они почувствовали ЕЕ присутствие. Было так темно, что она едва могла увидеть перед собой руку, но тонкое щекотание по всему телу говорило ей о том, что она находилась в районе сильных полей излучения. На мгновение ее испугала быстрая реакция крошечных кожных чувствительных клеток на излучение лисичек. Но она отогнала от себя эту мысль.

Ей не стоило поднимать слишком много шума по этому поводу. Есть люди, которые по крайней мере были так же восприимчивы к помехам магнитного поля Земли, вспышкам на Солнце и даже гравитационным колебаниям: у них были головные боли и бессонные ночи; иные напротив реагировали повышенной жизнеспособностью. Такие и подобные обстоятельства, в особенности проблема, через какие ворота и каналы влияли на человеческий организм и психику подобные раздражения, поступающие из окружающей среды, была еще мало изучена. Но не было никакого повода сомневаться в том, что речь шла о таких же естественных процессах, как зрение, слух и нюх.

ОНИ держались в стороне в нескольких шагах позади нее. Должно быть ИХ было двое: на это указывала манера, с которой перекрывались поля зрения. Правда, оптические впечатления Анне были очень блеклыми, порой они полностью пропадали. И это понятно. Сейчас, когда лисички вели ее непосредственно, указывающий путь был туннель излишним.

Переговоры с товарищами на борту замедлили шаг Анне. Когда вспыхнули прожекторы, лучевой контакт сразу же прекратился. Анне устояла перед соблазном повернуться к своим сопровождающим. Если ОНИ считали уместным пока еще избегать ее взгляда, у них есть на то причина.

Отроги гор. Подъем. Насыпь. Анне споткнулась. Пошла дальше наощупь. Затем она почувствовала прикосновение. Лисички были совсем рядом с ней, почти вплотную, окружили ее.

Прикосновения были сухими, мягкими, как кожа.

Долгий путь через абсолютную темноту. Подъемы, спуски и снова подъемы, но никаких препятствий, таящих в себе опасность. Не качаясь, не оступаясь. Анне казалось, словно она шла по подготовленному, гладкому пути. Шла ли она вообще? Она больше не чувствовала ног. Она переставляла ночи чисто механически.

Ее руки, плечи и спина тоже стали онемевшими. Невесомыми. И странным образом прозрачными. Словно перед внутренним рентгеном проявились мускулы, скелет, все тело как желеподобная полупрозрачный масса, в которой выделялось темное сплетение. Нервное сплетение: связок, жил, сплетение нитей и волокон. Возможно, подумала, Анне, они нас так видят.

Она попыталась довести мысль до конца. Если электромагнитные волны играли такую большую роль в жизни лисичек, тогда было совершенно естественно, что они концентрировали свое внимание на всем, что так или иначе было связано с электромагнитными волнами — производило, проводило или потребляло —, и то, что они развили органы чувств, которые были в состоянии, чувствовать таких производителей, проводников или потребителей даже за толстыми «стенами»: например, человеческую нервную систему в ее телесной оболочке, например.

Какое озарение! Анне улыбнулась. Когда она вернется обратно на борт, она сможет выдвинуть новую гипотезу. Но сейчас она больше не хотела думать. Ее переполняло неведомое веселое спокойствие, желание просто плыть по течению, беспечно, невесомо навстречу цели, которая находилась за завесой тумана. С чувством удовлетворения она почувствовала, что память о спутниках, о «Пацифике», о прошлом постепенно угасала.

Ее несло туда. Мимо белоснежных ледников и радужных горных склонов, через ущелье, которое излучало темно-красный свет. И от каменных ниш и от трещин в серо-голубом мерзлом грунте тоже исходило темно-красное излучение. Анне физически воспринимала его как тепло.

Котловина, окаймленная крутыми отвесными склонами. Озеро в тумане. На его берегу теснилась новая жизнь. С чмоканьем, отрыжкой поглощала маслянистую жидкость: метан. И стремилась, насытившись, возвращалась к истокам, из которых появилась.

Анне следовала за ней по входу в штольни. Ее встретил поток красного света и накрыл ее с головой. Это был свет без локализированного источника. Вездесущее свечение и фосфоресцирование, ставшее видимым инфракрасное излучение: тепловое излучение из недр спутника.

Постепенно Анне воспринимала контуры огромного свода. Штольни пока что продолжались воронкообразно, затем серо-зеленые, все сильнее фосфоресцирующие красным каменные стены неожиданно расходились и терялись по обе стороны в глубине горы. Вдалеке они снова встречались. Там они образовывали пламенный горизонт.

Когда Анне начала нерешительно продвигаться в свод, она натолкнулась на колончато возвышающиеся каменные образование, которые излучали слабое свечение и которые, если смотреть с большего расстояния, могли слиться друг с другом — как взгляд в лесу сжимает находящиеся вдалеке стволы деревьев в сплошную стену.

Физическое ощущение красного света как теплоты должно быть было иллюзией: Куда бы ни посмотрела Анне, сверкал лед.

Затем ее внимание привлек чрезмерно большой прямоугольный параллелепипед, который состоял из спрессованного аммиачного снега. Он был высотой почти с человеческий рост, несколько шагов в ширину и необозримой длины. Его поверхность была укутана молочным туманом. Без сомнения искусственно возведенное сооружение: Углы и окаймления строго следовали геометрическим законам.

Анне охватила сдержанная радость, когда она стояла перед прямоугольным параллепипедом. Он нес на себе зарождающуюмя жизнь, целую колонию водянистых существ размером с кулак. Они были — как на грядке с грибами — размещены в прямые ряды и на одинаковом расстоянии. Их пеньки толщиной с палец брали свое начало наполовину в прессованном аммиачном снегу. От грибовидных, немного наклонно стоящих шляпок поднимались нежные облачка пара. Когда Анне медленно перешла от фронтальной стороны параллепипеда к длинной стороне, она заметила, что их шляпки двигались. Подобно крошечным антеннам радиолокационной станции они поворачивались в направлении, в котором находилась Анне.

Здесь, значит, под защитой свода, укутанные инфракрасным светом и аммиаком, защищенные от колебаний температуры, штормов и коротковолновых лучей, осуществлялись первые этапы развития, которые породили тот чудесный симбиоз растения, животного и интеллекта. По меньшей мере причину для того, чтобы молодые личики не могли вырасти снаружи на открытом воздухе, было легко угадать: Их тела были почти прозрачными, у них еще не было тех темных, кожистых чешуек, которые защищали высокосложный обмен веществ и восприимчивую нервную систему от солнечного света. Правда интенсивность солнечного излучения в понятии человека была слабой, но ее могло хватить для того, чтобы вызвать губительные фотохимические, биохимические и прочие процессы.

Какого рода могло быть вещество, из которого состояли чешуйки? Было ли оно минеральной или возможно даже металлической природы? И откуда они его брали? Из свода? Или его приносили для них в свод? Зависели ли они вплоть до полной зрелости от постоянной опеки?

Вторая колония выплыла из тумана. В ее состав входили более взрослые экземпляры… Размах их шляпок составлял пятнадцать-двадцать сантиметров, а пеньки были почти полметра в высоту. Тела были все еще почти прозрачными и мягкими; пористая ткань была обтянута и удерживалась лишь тонкой кожицей. Молодые лисички то и дело совершали маленькие, неловкие прыжки, и Анне поняла принцип их перемещения: Пеньки были не массивными, а полыми. Они всасывали атмосферный газ и пузырчато надувались. Толчкообразным вытягиванием длинных «мышечных волокон» газ сжимался и снова выпускался: Лисички устремлялись на пару сантиметров в высоту. Но всякий раз они бессильно падали обратно. И снова поднимались с трудом.

Анне дошла до конца параллепипеда и нерешительно остановилась. Уж точно ее привели в свод не для того, чтобы посетить молодняк. Очевидно речь шла об установлении контактов. Но не было видно ни посланца, ни делегации лунных жителей. И оба ее сопровождающих исчезли без следа.

Анне растерянно обернулась. Каменные колонны, лед, красный свет… Где, в какой части свода ее ждали? Ни указующего перста, ни указания на путь, которым ей нужно было пойти. Ей вдруг пришел в голову Веккер, и она хотела бы, чтобы он был на ее стороне. Ему точно пришла бы в голову идея. Что бы он сделал на ее месте? Она пожала плечами. Только в одном можно было быть уверенной: он не стоял бы нерешительно.

Она механически пришла в движение. Возможно, она найдет указание, если глубже зайдет в свод.

Она не сделала еще и десяти шагов, когда погас красный свет. Ее окружали сумерки, затем ночь. Ей казалось, что ее мягко толкали вперед. Чтобы не наскочить на колону, она выставила руки. Да, сейчас она ясно почувствовала: ее вели.

Остановка. И снова свет.

Анне вздохнула. Она стояла там, где стояла несколько минут назад: перед второй колонией молодняка. Она ходила по кругу, ее вернули к исходной точке. С каким намерением? Она обернулась. Ее сопровождающие предпочитали оставаться невидимыми.

Что она здесь делала? Она направила взгляд на маленьких лисичек. Она только сейчас заметила, что нежные пеньки очевидно были слишком нагруженными, и были едва в состоянии нести шляпки. Остановилось ли развитие маленьких обитателей пещеры? Остались ли они на фазе, которая требовала новых импульсов, чтобы перейти на качественно более высокую стадию?

Вопрос, на который она не могла дать ответа. И из-за них она совершенно точно не могла быть вызвана в свод.

Или все же?

Анне запнулась.

Возможно ли, что…?

Пару секунд она не решалась, затем решительно повернулась спиной к параллепипеду и энергичным шагом вошла в лес колонн.

Она снова успела сделать всего несколько шагов. Снова стемнело, она почувствовала, что ее мягко, но настойчиво возвращали к маленьким лисичкам.

Тяжело дыша она оперлась на край параллепипеда. Бессильные движения маленьких созданий перед ней, беспомощные прыжки означали, могли означать лишь…

XIII

— Я повторю свой тезис. Я была вызвана в свод не для того, чтобы установить контакт, а для того, чтобы увидеть колонию молодняка. То что то и дело проходило у меня перед глазами, подразумевало немой упрек. Лисички хотели дать мне понять, что развитие молодняка находиться в состоянии застоя, что детеныши под угрозой. И, очевидно, имеется ввиду: по нашей вине!

Анне бросила в сторону Бронстайна взгляд, ищущий помощи. Она была убеждена в правильности своих предположений, но не могла обосновать их, и сейчас, после трех часов непрерывных дебатов, интерес товарищей грозил ослабеть. Сплели взаимосвязи и отбросили их, сформулировали гипотезы и довели их ad absurdum, выстроили теории и свели их на нет… Все напрасно! Не прослеживалось красной нити. Предположение, что присутствие людей означало опасность для молодых лунных обитателей было просто нелепым. Даже Веккер казалось, сдался?

— Начнем еще раз с самого начала!

Бронстайн намеренно пропустил мимо ушей зевание Далберга и смотрел сквозь пальцы на раздраженное выражение лица астрохимика. Он твердо решил стоять на своем, даже если дискуссия будет топтаться на месте еще на три часа. Безразлично, подтверждалось ли предположение Анне или нет, оно должно было дать убедительное объяснение странному поведению лисичек. Объяснение, которое могло иметь решающее значение для дальнейшего хода экспедиции.

— Хорошо, но на этот раз изменим тактику, — растянуто сказал Веккер. По всей видимости, Анне ошиблась. Но разве мог он оставить ее в беде? Она поставила на карту здоровье, жизнь, чтобы разгадать загадку лунных жителей. Что тогда было толку от пары часов дискуссии, когда даже ее действия не привели к результату…? Он поднялся. «Вы, Леонид, назовете факты или то, что Вы считаете фактами, и мы выскажем непосредственно то, что нам придет в голову. Возможно, спонтанные идеи помогут там, где прежде дало осечку строгое следование логике».

— Согласен. — Бронстайн, кивнул геологу, соглашаясь. — Итак, факт номер один: Анне ждали у трапа, после долго похода привели в свод и затем снова сопроводили почти до трапа. Она не может более подробно описать путь туда и обратно, потому что она находилась во время похода в состоянии, похожем на транс.

— Это значит, — заключил Далберг, — что лисички стараются сохранить в тайне точное географическое положение свода.

— По понятным причинам, — сказал Вестинг. — Потому что там, очевидно, находится выводок молодняка.

— Значит, Вы признаете, что поведение лисичек позволяет заключить, что они недоверчивы?

Вестинг покачал головой. «Я не согласен с такой постановкой вопроса. Из всех биологических инстинктов сильнее всех выражен тот, который касается потомства, сохранения вида. В этой связи бесполезно оперировать категориями морали».

— Кроме того, — размышлял Веккер, — похожее на транс состояние, в которое была приведена Анне, не обязательно должно быть мерой безопасности лисичек. Возможно также то, что они стремились обратить внимание гостя исключительно на внутреннюю часть свода. Возможно они хотели, как допускает сама Анне, что должны защитить ее экраном от прочих впечатлений, чтобы она таким образом смогла лучше сконцентрироваться на обе колонии молодняка.

— Вот именно! — Анне улыбнулась геологу. Она была благодарна ему за то, что он снова оживил разговор. Возможно, решение все же будет принято. Она энергично смахнула с лица прядь волос. С тех пор как она вернулась на борт, она чувствовала себя свежей и решительной какой не была давно. Никакие чуждые зрительные образы не мешали ей, рудимент в кончиках пальцев прекратил свою деятельность, нервозное состояние беспокойства и чувствительное настроение ожидания словно рукой сняло. Чтобы измерить возможности информационного обмена с лисичками, чтобы узнать их желания и намерения, она старалась отключить собственное «я», приняла роль лишенного воли медиума. Теперь, когда она догадывалась, в чем было дело у лисичек, она больше не могла оставаться пассивной.

— Я склоняюсь к этому предположению, потому что оно лучше всего объясняет поведение наших гостеприимных хозяев. Они, очевидно, настаивают на посещении. После того, как они настойчиво обратили мое внимание на колонии, они немедленно вернули меня обратно на равнину. И никакие другие детали, как я считаю, не смогут отвлечь меня от увиденного.

— Именно на этом месте мы и топчемся.

Бронстайн теребил свои усы. «Кажется лисички переоценивают нашу дедукцию».

— Или они хотят сбить нас с толку абсурдными действиями, — сказал Далберг. — И для этого тоже должна быть убедительная причина.

— Возможно это медленное, но систематическое отравление нашего пребывания на их территории.

— Их карканье действует мне на нервы, — фыркнул Веккер. Далберг равнодушно улыбнулся. То, что Веккер всячески пытался оказать помощь Анне, было не ново. Он, Далберг, уже спрашивал себя, пристрастен ли он и не заходил ли слишком далеко со своим недоверием. Но всякий раз, когда он задавался этим вопросом, перед его глазами появлялась призрачная картинка: Кормовая часть гусеничного автомобиля с Анне и Веккером на борту проносилась вихрем по воздуху, нос опустился и въехал в заснеженную впадину. Он сам очутился по плечи в аммиачном снегу и увидел, как к нему приближается грибовидное существо. Оно обратились в бегство, когда он выхватил тепловой излучатель. С ним бежало целое стадо. Он слышал звуки бегства через внешний микрофон на своем шлеме, и прежде чем он был вынужден сопроводить гусеничную машину, которая довольно быстро освободилась из углубления обратно на равнину, он нашел также следы пожирателей снега: округлые отпечатки словно от суповых тарелок, которые вдавили в снег другой стороной. Очевидно они намеревались окружить танк. Они были уже довольно близко от него. Но по какой причине? Другого объяснения не было: они пытались захватить команду. Если бы он случайно не присутствовал при этом, к счастью вооруженный…

Осознание того, что он обратил в бегство нападавших и выручил спутников из положения, не предвещавшего ничего хорошего, укрепило его уверенность в себе. ОН мог ошибаться в отдельных вопросах, тот или иной инцидент потом мог оказаться безобидным — если посмотреть в целом, его недоверие было обоснованным, и он поклялся и впредь держать ухо востро. Товарищи могут назвать его придирчивым и видящим все в черном свете. Он был готов принять все. Ведь все его помыслы и действия были на пользу экспедиции. И Анне тоже еще поймет это.

— Вы говорили о территории лисичек. Что Вы имели в виду?

Далберг пробудился из своего раздумья. Вопрос коменданта был задан ему. «Ничего определенного. Я мог бы точно так же сказать Титан».

— Но может быть Вы попали в самую точку. — Бронстайн вдруг заволновался. — Возможна вся тайна заключается в том, что мы блокируем определенную территорию, место, которое обычно находится в распоряжении молодых лисичек и без которого они не могут обойтись!

— Помедленней, помедленней! — Вестинг степенно провел рукой по лбу. — Звучит немного неправдоподобно. Жизнь цыплят зависит именно от пары дюжин квадратных километров, которые мы закрываем «Пацификой»?

— Вы слишком быстро сдаетесь! — упрекнул Бронстайн. — Мысль нужно взвесить со всех сторон. Пожалуйста, идеи!

— Предположим, речь идет не о паре квадратных километров, а о всей поверхности, — предложила Анне.

— Сравним структуру здешнего льда с пробами, которые Далберг доставил с той стороны вулкана, — посоветовал Веккер. — Возможно мы найдем субстанции, которые есть здесь, но отсутствуют там. Это могло быть основанием.

— Браво, Веккер! — глаза Бронстайна блестели. — Но сначала мы должны подумать о том, насколько мы могли бы помешать цыплятам ступив на равнину.

— Одним своим присутствием, — сказал Веккер. — Космический корабль, танк, вертолет, бур; мы в блестящих скафандрах; шум, который мы распространяем — все это должно показаться им ужасным и приносящим опасность. Они просто боятся.

— И предпочитают умереть с голоду в надежном укрытии? — Вестинг насмешливо улыбнулся. У Веккера часто были хорошие идеи, но сейчас он промахнулся. — Я думаю, Вы упускаете из виду элементарный закон. Когда желудок урчит достаточно громко, он заглушает любой другой порыв. Лиса в охраняемой птицеферме и косуля на заснеженной деревенской площади лучшие примеры этому…

Кроме того, что мешает лисичкам спуститься на равнину под покровом ночи?

— Если я не ошибаюсь, это вообще возможно только ночью. — Анне подумала о водянистых, почти прозрачных ножках и шляпках маленьких обитателей пещер. — Пока у них нет чешуек, они должны избегать дневного света. Солнечные лучи измерили бы нормальный обмен веществ, возможно вызывать какие-нибудь химические или биохимические реакции, которые отравляют или даже уничтожают организм. Очевидно кожистая, темная чешуя взрослых экземпляров содержит пигментоподобные отложения, которые делают всякое излучение безопасным…

— И которые могут образоваться только при помощи определенных субстанций! Но эти субстанции есть только здесь на поверхности или, возможно, еще в местах, которые слишком далеко отсюда, чтобы молодые, слабые создания могли до них добраться!

Бронстайн вскочил. «Значит: без пигмента никакого пребывания при дневном свете. Без ночного пребывания на поверхности никакого пигмента… Но мы мешаем этому пребыванию, потому что… потому что мы во время долгих лунных ночей достаточно часто используем прожекторы и прочие сильные источники света: лампы-«юпитеры»,[11] кварцевые лампы и так далее. То есть источники света, которые могут быть опасны для молодых лисичек!»

Вестинг тайком потер руки. Удивительно, к чему порой приводит интенсивная мысленная работа! Если так пошло бы дальше, он мог бы в крайнем случае написать дюжину репортажей о лисичках, не видя их. Чтобы подстегнуть товарищей, он сказал скептически: «Конечно, мы использовали источники света. Но лишь на определенных и довольно больших расстояниях. Даже если мы примем в расчет, что дежурный регулярно освещает большую часть равнины, она в каждом случае находится восемь-десять часов в полной темноте.

— Простительно то, что оставшиеся сто двадцать минут не собраны воедино, а разбросаны каплями по общему времени. Мы не можем знать, когда и где лисички будут настигнуты врасплох прожектором.

— Но они же могли бы, если такое случается, несколькими прыжками отскочить на безопасное расстояние.

«А может быть и нет?» Анне следила за выступлением Бронстайна с напряженным вниманием. Да, так действительно могло быть. И чуть что, то было необходимо быстро помочь.

Но это не могло быть решением, которого Бронстайн добивался силой своего авторитета. Сейчас, когда было важно заново осмыслить отношение к лисичкам и, если необходимо, отставить в сторону интересы экспедиции, должна была быть принята единая точка зрения, которая была основана на убеждении.

«А может быть и нет?» — повторила она, чтобы выиграть время. Она искала аргументы для теории Бронстайна. — Я совершенно не уверена, что они в состоянии ускользать от прожекторов. А именно по следующей причине: Если они, как мы предполагаем, запасаются на поверхности определенными субстанциями, тогда это должен быть довольно длительный процесс. Речь может идти только о неорганических субстанциях, которые входят в состав льда и которые необходимо из него извлечь. При этом могут быть задействованы преимущественно осмотические процессы, как у цветов.

Вестинг подпер кулаками подбородок и кивнул, соглашаясь. Его явный интерес приободрил Анне.

— Я представляю себе, как молодые лисички впиваются в лед. Это может произойти, если они…

— Почему впиваются? — хотел знать астрохимик.

— Чтобы не стать жертвой первого попавшегося циклона… Значит так, они впиваются, сокращением мускул выдавливая воздух из шлангоподобных хоботов, вследствие чего внутри них возникает вакуумное состояние. Затем они начинают систематически выщелачивать грунт. Возможно, что они накапливают сомнительные субстанции в особом органе для хранения и только потом перерабатывают. Но может быть и так, что переработка и образование чешуи происходят сразу же на месте. В любом случае весь процесс может занять несколько дней. Очевидно лисички проводят на поверхности всю лунную ночь.

— И если бы их там застигли врасплох, то они не смогли бы спастись бегством! Потому что они прочно держатся на своей подложке как резиновые присоски!

Далберг уставился на свои ногти. Улыбка, которую было трудно истолковать, играла на его губах. Выражала ли она согласие или насмешку? Анне не знала, почему она вообще придавала значение этой улыбке. Но это беспокоило ее непонятным образом.

Бронстайн прервал короткое молчание. «Вот именно! В этой ситуации они были бы совершенно беспомощны. Я считаю, что нам следует обдумать эту мысль. В ней много гипотетического, но она прольет свет на ряд нерешенных вопросов».

— Действительно.

Вестинг вскочил как пружина. Руки в карманах брюк и немного наклонив вперед плечи, он начал ходить из стороны в сторону между навигационным столом и главным компьютером.

— Если быть честным, поначалу я считал дискуссию довольно глупой. Разве что предложение Веккера провести сравнительные анализы немного импонировало мне… Удивительно, чего можно достичь, когда не гадаешь на кофейной гуще, а кладешь в основу определенное представление о цели!

Анне вздохнула. «Значит, Вы согласны с нами?»

— Я уважаю результат Вашей мысленной деятельности. И так как у меня нет ничего достойного упоминания, что я мог бы противопоставить, я не могу не уважать и результаты…

XIV

1

Почему, черт возьми, ничего не происходило? Уже почти три недели прошло с момента отступления с поверхности. Штормило и шел снег, был туман и ясная морозная погода, над снежными полями было светло, темно, хоть глаз выколи и снова светло, и через несколько дней уже наступала следующая лунная ночь. Там, на равнине ничего не двигалось и не менялось.

Вестинг сидел на мостике перед телескопом. С самого раннего утра он сидел там и наблюдал зеленоватую, окаймленную снежной массой и ограниченную на западе вулканами ледяную поверхность. Он здесь устроился поудобнее сразу же после того, как товарищи выдвинулись на вертолете на юг. Он снял обувь и закатал рукава. Сегодня у него был отгул. Он намеревался использовать его, чтобы высматривать лисичек.

Он заслужил свободный день. Совместное решение освободить прежнюю базу экспедиции, требовало довольно много сверхурочной работы от команды. Полагалось осмотреть новую местность, обмерить и проверить ее на предмет требований к стартовой и посадочной полосе для атомных космических кораблей и естественных условий для сооружения научно-исследовательского центра.

Вестинг не в полной мере осознавал практические последствия, когда он согласился с решением. Но когда он согласился — скорее из-за отсутствия лучшей идеи, чем из убеждения — он был также готов, взять на себя свою часть обязанностей. Это был просто вопрос дисциплины. Еще в день перемещения космического корабля на восточную окраину равнины он выдвинулся с Далбергом и Веккером, чтобы найти подходящую местность. Они нашли ее в паре дюжин километров на юг. Она находилась у огромного метанового озера. С тех пор он почти непрерывно находился там, делал измерения и анализы, выполнил аэрофотосъемку и провел сейсмические взрывы. Его предположение, что центр управления полетами в Хьюстоне под давлением общественного мнения рано или поздно будет настаивать на новых попытках выйти на контакт с лисичками и даже даст распоряжение вторгнуться в пещерную колонию до сих пор не подтвердилось. Это было достаточно странно. Могла ли армия вечно жаждущих сенсации стать разумной почти за одну ночь? Вестинг покачал головой. Он лучше знал своих соотечественников. Они возьмут слово и выставят свои требования — самое позднее в день его возвращения в Штаты, самое позднее, когда он зайдет в записывающую студию штаб-квартиры NASA в Вашингтоне. И горе ему, если он обманет ожидания миллионов телезрителей.

Впрочем, у общественности было право на информацию. Их налоги шли по большей части на проекты Национального космического агентства. Но как он добудет эту информацию? Он надеялся, что лисички будут благодарить их. Могла ли экспедиция ожидать знак благодарности… немного готовности приоткрыть завесу тайны над процессами биологической и социальной реальности, которые развернулись в экстремальных физических и химических условиях спутника Сатурна? Как, каким образом, ему самому было неясно. Во всяком случае, он надеялся. Два-три раза в день со своего нового рабочего места на юге он справлялся по радио у дежурного на борту, играли ли все еще в прятки обитатели луны, происходило ли что-нибудь на равнине.

Ничего, за все три недели ничего. Или от внимания дежурных что-то ускользнуло? Наблюдали ли они за равниной с надлежащей тщательностью? Сегодня, в свой свободный день, он сам хотел убедиться в этом.

Но полдень уже пролетел безрезультатно. Пару раз Вестинг думал, что заметил движение: сначала в непосредственной близости к прежнему месту посадки; затем к экспериментальной палатке, которая одиноко стояла в снежной пустыне; наконец на подножьи вулкана. Но когда соответствующие места оказались в перекрестье, «движение» оказалось зеркальным рефлексом, вызванным осколком льда или облачком тонким аммиачных кристаллов.

Вестинг откинул голову назад. У него болели глаза. Несмотря на скудный солнечный свет снег и лед слепили.

Он бросил взгляд на бортовые часы. Половина первого! Еще добрых четыре часа, затем лучше было освободить место за телескопом. Спутникам не обязательно было знать, как он провел день. Его интерес к лисичкам так и так уже казался им эксцентричным.

Во всяком случае Веккер ухмылялся исподтишка уже несколько дней, едва он, Вестинг, заводил разговор о равнине, а Далберг — ну, Далберг, правда, не ухмылялся, но его взгляды были своеобразно подстерегающе и одновременно как-то приглашающе направлены на него, если они говорили друг с другом. Порой у Вестинга была впечатление, что пилот наблюдает за ним и даже крутится вокруг него под неубедительными предлогами. Едва он произносил слово «лисички», Далберг был тут как тут.

Возможно, он боялся, что большой интерес к лунным жителям слишком отвлекал от «истинных» задач экспедиции? В отличие от Веккера он никогда не выражал особых желаний или совсем не преследовал личных целей. Все, что он делал, соответствовало предписанной программе. Наблюдал ли он теперь, когда лисички внезапно появились как заманчивый объект для исследования, ревностно за тем, чтобы программу не забрасывали?

Вестинг направил телескоп на вулканы, но сразу же снова задумчиво откинулся назад. Он сам осознавал себя стражем программы. Но сейчас он и сам больше толком не знал, можно ли было вообще нести ответственность за то, чтобы экспедиция и в дальнейшем занималась сбором и оценкой физических, химических, геологических, метеорологических и подобных данных. Они обнаружили живых и к тому же, разумных существ! Они способствовали осуществлению древнейшей мечты человечества. Не были ли они обязаны применить все научные и технические вспомогательные средства, чтобы изучить этих существ, насколько это возможно?

Бронстайн — и очевидно не только он! — кажется был другого мнения. Он представил полное расписание, которое несмотря на изменившуюся ситуацию, едва ли принимало во внимание лисичек. Он произвел точные расчеты на счет того, как можно наверстать упущение нескольких недель, которое образовалось засчет смены базы экспедиции. Признавшись, что расписание не было схемой, которой нужно было строго придерживаться, в нем были определенные резервы, которые находились в распоряжении для новых попыток контакта. Но в общем и целом все однозначно сводилось к одному и тому же — выполнению прежней программы.

Вестинг покачал головой. Он при всем желании не мог представить себе, что комендант откажется от того, чтобы прославиться на весь мир не только за обнаружение лисичек, но и за их исследование. А если он все откажется? Что, если он предоставил приоткрытие завесы тайны, которая скрывала грибовидных созданий, последующим экспедициям?

Во всяком случае он не был готов отказываться! Он решительно прижал глаза к окуляру… Глаза болели. Слишком долго они пялились на слепящую серебристую серость. Серебристую серость парящих в воздухе и прилипших к льду кристаллы аммиака заглушали естественную, зеленоватую окраску равнины.

Светофильтр сюда! Вестинг перепробовал множество фильтров, прежде чем снова направил телескоп на равнину. В шестом участке — он разделил всю равнину на квадраты — он сделал открытие. Сначала он подумал, что ошибся. Более темные и более светлые пятна? Нет, это должно быть… Действительно! Совершенно четко было видно, что на льду, который казался теперь темно-зеленым, в совершенно прямые ряды были сложены белоснежные ватные шарики.

В седьмом, восьмом, девятом участке та же картина! Раньше, он знал это совершенно точно, этих пятен не было. Они могли возникнуть после отлета «Пацифики».

Было нетрудно догадаться об их происхождении! Молодые лисички по ночам спускались на равнину, всасывались и выщелачивали лед, лишали его определенных химических субстанций, чтобы усвоить его собственным организмом.

Наконец-то след, основание, которое имело смысл развивать! Вестинг потер руки. Уже сравнительный анализ нетронутого и выщелоченного льда мог бы дать информацию: о способе присвоения соответствующих субстанций. Следовало впредь обратить внимание на то, существовала ли пропорциональная связь между размером отдельных пятен и «качеством» льда. Если такая связь существовала, то она могла означать, что более массивные, сильные экземпляры вида руководствуясь инстинктом самосохранения использовали лучшие «кормушки» и сгоняли более слабых экземпляров на истощенную почву. С другой стороны, это позволяло сделать вывод о вероятной субординации, о социальной структуре и даже нормах морали действующих в сообществе лисичек. Нужно было…

А если Бронстайн запретит эти исследование? Нет, этого он не мог. Ведь они ни наносили вред лисичкам, ни требовали временных издержек, достойных упоминания. А если он все же…? Вестинг пожал плечами. Тогда он будет противиться запрету!

2

— Я думаю, Вы правы.

Леонид Бронстайн поднялся с места наблюдения Вестинга за телескопом. Он не рассчитывал на то, что гипотеза Анне подтвердится так быстро. Тяжело шагая, он направился к выходу с мостика. Он остановился перед порогом. «Вы посчитали белые пятна?»

Вестинг отрицал. «А зачем?»

— Тогда, пожалуйста, наверстайте упущенное. И немедленно проинформируйте меня о результатах!

В своей каюте Бронстайн вытянулся на кровать и сложил руки на затылке. Вестинг был горд и рад тому, что нашел следы лисичек. Очевидно, он не осознавал, что означало это открытие. Без малейшей уверенности, что «Пацифика» не вернется, молодые лисички спустились на равнину уже в первую ночь. Они должно быть сели на лед большими толпами. Возможно, что это был весь молодняк, который пал бы жертвой неожиданно приземлившегося космического корабля.

Если лунные жители учли этот смертельный риск, тогда подростки уже должны были находиться в смертельной опасности, быть близкими к голодной смерти.

Иными словами: Экспедиция одним своим появлением на равнине чуть было не вызвала катастрофу. И они сами стояли на краю от катастрофы. Потому что вне всякого сомнения, лисички перешли бы к нападению в последнюю минуту. Чтобы обеспечить молодняк срочно необходимыми компонентами, им не оставалось ничего другого, чем предпринять поражающий удар направленный против «Пацифики» и команды. Они располагали предназначенными для этого средствами, как показали прошедшие недели.

То, что дело не дошло до катастрофы, команда едва ли могла записать в список своих заслуг. Ее участие в разрешении конфликта было, если хорошенько подумать, очень незначительным. Она действовала правильно не из ясного понимания, а из более чем туманных предположений, смутных гипотез и опираясь на ряд случаев. У нее лишь была «счастливая рука». Но прежде всего решению они были обязаны лунным жителям: их беззаветному терпению и их старанию объясниться несмотря на трудности в коммуникации.

Угнетающее осознавание! Бронстайн вздохнул. И осознавание, которые приводило к практическим выводам. Пока команда была неспособна постичь элементарные жизненные интересы лисичек — а именно постичь их прежде чем причинит по незнанию новый вред, они должны были еще научиться сдержанности. Лучше всего, если бы они временно воздержались от любых дальнейших попыток выйти на контакт, сторонились равнины и вулканов и занимались исключительно о стартовой и строительной площадке на юге.

Жесткое требование! Даже ему, Бронстайну, давалось бы с трудом не бросить время от времени взгляд в сторону на пульсирующую жизнь — посвятить себя целиком занятию с сухими числами, физическими свойствами и геологическими находками.

Мог ли он требовать от товарища то, что ему самому давалось с трудом? Вестинга — это отчетливо нашло свое выражение несколько минут назад — уже лихорадило от ожидания новых открытий. Веккер — Веккер в последнее время сделал поразительные успехи, что касается дисциплины и чувства ответственности. Но и он говорил больше о лисичках, чем о геологической структуре спутника. А Далберг чувствовал, как и прежде за каждым ледяным блоком грибовидного лазутчика.

Как ему, коменданту, удастся убедить команду в необходимости того, чтобы они должны пользу лисичек сконцентрироваться на программе? Приказом на сей раз не поможешь. Приказом он мог только довести спутников до конфликтов со своей совестью.

Бронстайн перевернулся на живот, нажал кнопку на интеркоме и установил связь с каютой Анне. Ему был нужен совет психолога.

— Действительно, приказ был бы самым плохим решением.

В пижаме, поджав ноги, Анне сидела на кровати Бронстайна. Она уже спала, и сперва она восприняла его требование обсудить с ним рабочие психологические вопросы как довольно бесцеремонное. Словно это обязательно должно быть именно сейчас! Утром, спозаранку, они снова летели на юг, и там же, видит бог, будет достаточно времени. Но уже после его первых фраз она слушала внимательно.

— О приказе не может быть и речи, — настойчиво сказала она. — Но попытка односторонне сориентировать аргументами на программу, с самого начала была обречена на неудачу… Впрочем, это и не так уж необходимо.

— Вы считаете мои сомнения преувеличенными?

— Напротив. Пока нет обоюдных оснований для общения, настоящего информационного обмена с лисичками, мы постоянно будем бежать от новой опасности, по незнанию вести себя как слон в посудной лавке. Но Вы не устраняете риск абсолютно, в то время как принципиально избегаете контактов.

Бронстайн раздраженно фыркнул. Очевидно он не ожидал, что Анне будет противоречить ему. «Во всяком случае мы могли бы снизить риск».

— Вот именно, что нет! Две, три или даже четыре недели мы будем — Вы так же как я и остальные — подавлять желание узнать больше о лисичках. Но жажда знания будет накапливаться, естественное любопытство постепенно перерастет в неестественное стремление, оно будет искать вентиль и найдет его. Возможно даже в неподходящий момент!

— Значит установить маленькие предохранительные клапаны? Всякий раз немного спускать пар?

— Точно! Минимум шансов получить информацию о лисичках, мы должны позволить, при всей осторожности… Ваша задача, Леонид, состоит в том, чтобы определить ситуацию и соответствующий момент. Вы должны умело взвесить, кто из нас, когда и где сможет получить возможность «немного спустить пар» … В конце концов, Вы руководитель экспедиции.

Бронстайн молчал. Как часто, когда он напряженно раздумывал, он раздул мощное крыло носа и нахмурил густые брови. Он, кажется, не воспринял с радостью свою новую задачу.

— Да пожалуйста. Но для начала Вы могли бы немного подсобить мне… Кого, по Вашему мнению, стремление охватит первым?

Анне улыбнулась.

— Сначала дайте шанс Вестингу. Вестингу и Далбергу!

XV

1

Смышленый руководитель, господин комендант! Он ловко принимался за дело, этого у него не отнимешь! Вбил себе в голову, приостановить дальнейшие контакты с лисичками, но остерегался чересчур строгих мер, чтобы не вызвать у любимых товарищей злость.

Вестинг шел в хорошем настроении и не заботясь о Далберге, который тащил за собой сани. Был солнечный полдень. Им было поручено спасти палатку и некоторые инструменты, которые еще находились на равнине. То, что они могли использовать эту возможность для того, чтобы немного поинтересоваться белыми пятнами, казалось не мешало Бронстайну. Во всяком случае он не запретил это категорически — бездельник!

Он, Вестинг, уже спрашивал себя, как бы он отреагировал на месте Бронстайна, что бы он сделал, чтобы пробить намерение в крайнем случае даже против сопротивления команды; но он не пришел к удовлетворительному результату. У него, правда, что касаемо руководящей деятельности, у самого был опыт; наконец, он имел в своем распоряжении несколько команд космонавтов и даже привел четвертую американскую экспедицию на Марс большому успеху. Но старый метод управления здесь нельзя было использовать. Они основывался на строгих директивах плюс хитроумной системе премий. Но по сравнению с приманкой привезти домой золотые лавровые ветви за изучение внеземной цивилизации, как премии в долларах или рублях так и жесткие приказные тона оказывались безрезультатными.

Бронстайн осознавал это. Его приказ гласил: Руки прочь от лисичек! Но одновременно, казалось, что он хочет представить команде шанс утолить большую научную жажду.

Вестинг улыбнулся. Он считает это правильным. Большие или малые шансы — самое главное, со временем он получал конкретное представления об образе жизни лунных жителей. Анне и Веккер очевидно тоже быстро свыклись с приказом. Только Далберг надулся. Немногословно и замкнутым выражением лица, с каким он сейчас ходил рядом с ним, он рано утром поднялся с постели, съел свой завтрак, передвигался по кораблю, и сидел за штурвалом. Правда было непонятно, почему он, собственно был мрачным. То это выглядело так, словно ему было не по душе, что комендант пошел на уступки, то снова он, казалось, больше чем все остальные был одержим новым попытками контакта. Странный чудак!

— Не в духе?

Далберг двигал челюстями, словно молол зерно меж сильными, белыми зубами.

— А Вы нет?

— Напротив. В конце концов возьму курс на открытия.

— Далеко Вы не уйдете. Ваш корабль привязан!

Вестинг звучно рассмеялся. Неплохое сравнение! Комендант сидел на мостике, держал в руках канат и тянул изо всех сил, если шлюпка его исследовательской флотилии слишком отдалилась от материнского корабля!

— Для начала этого не хватит.

— Если Вам этого хватит.

Тон, в котором Далберг выдавил это предложение, поставило Вестинга в тупик.

— А Вам, пожалуй, нет?

Но Далберг не ответил. С угрюмой миной он держал курс на четвертый квадрат, в центре которого был закреплен контейнер с инструментами для измерения различных видов излучений. Вестинг следовал за ним пожимая плечами.

Пока они освобождали контейнер газовым резаком из льда, Вестинг украдкой наблюдал за товарищем. Ошибся ли он в нем? Или тот уже давно наплевал на программу и выражал внутренний протест против приказа? Но во время совещания он в основном сидел молча и таращился на свои ногти или в воздух. Нет, этого не может быть! Черт знает, какая муха его укусила.

От четвертого квадрата Вестинг сразу же повернул к шестому. Его сердце забилось сильнее, когда вдали показались первые белые пятна.

Пористый, рыхлый лед, изрытый крошечными кагалами и пустотами! Вестинг лег на живот. Его руки осторожно, чуть ли не нежно ощупывали круглый отпечаток. Его диаметр составлял почти десять сантиметров; край находился на палец глубже, чем внутренняя поверхность. От этого кольцеобразного углубления отходили поры и каналы толщиной с волос, протекающие наискосок вниз под тупым углом. Вестинг оценивал глубину, где они встречались друг с другом, словно стрелы и образовывали конус, стоящий на вершине, в добрые полметра. Сила всасывания молодых лисичек должна была быть запредельной. Интересной задачей было бы рассчитать, сколько силы потребуется, чтобы выделить при температуре минус сто восемьдесят градусов крошечные, пылевидные отложения из компактной замерзшей тверже алмаза ледяной массы.

Когда Вестинг поднялся, он столкнулся с насмешливым взглядом Далберга.

— Сенсационно, не правда ли?

Насмешка не мешала Вестингу. Очевидно он просчитался: Далберг не интересовался отпечатками, следовательно он и не мог особенно интересовался самими лисичками. Если судить по его взгляду, он счел весьма глупым лежание на животе перед их следами.

Ну, и если уж! Для него имела значение мельчайшая деталь. Он будет сносить в одно место камешек за камешком, и постепенно появится мозаика, которая объясняет многие загадки.

Он вынул из нагрудного кармана микрокамеру, сфотографировал отпечаток с различных расстояний и перспектив и сразу же начал заниматься дюжиной других отпечатков, чтобы потом спокойно провести сравнительные анализы, Затем он отбил пробы ото льда геологическим молотком, засунул их в целлофановый пакет и, наконец, счел, что самое время позаботиться об экспериментальной палатке.

— Вы не считаете, — сказал Далберг, когда они начали сворачивать брезент, — что было бы более оправданно самому сфотографировать парочку этих бестий? Что они могут поделать с жалкими отпечатками!

— Было бы неплохо. — Вестинг улыбнулся. — К сожалению, с этим ничего не поделаешь.

— У нас есть специальные камеры, которые могут с дистанции до двадцати метров сделать ночные снимки с высоким разрешением — а именно без вспышки!

— Это для меня не новость.

— И что?

Вестинг встал из своего согнутого положения.

— Что Вы вообще хотите? Вы прекрасно знаете, что равнина с наступлением ночи — табу.

— Принуждение, которое мы наложили на самих себя… и которое доказывает нашу непоследовательность!

— Почему непоследовательность?

— С одной стороны, — сказал Далберг и пренебрежительно скривил губы, — мы делаем вид, словно мы уверены в мирном настрое пожирателей снега. С другой стороны, мы запрещаем себе выходить ночью на равнину. Почему собственно? Чтобы не беспокоить молодняк? Как мы можем побеспокоить его, если мы не будем использовать никакие источники света? Но одно лишь наше присутствие едва ли сможет произвести на него впечатление. Анне приближалась к малюткам в пределах досягаемости, а им нипочем… Почему тогда, спрашиваю я Вас, мы избегаем поверхности?

Далберг вызывающе посмотрел спутнику в лицо.

— Потому что мы не уверены, потому что мы подозрительны несмотря на благозвучные фразы! Мы не знаем, останемся ли мы целыми и невредимыми, если мы осмелимся сунуться в общество наших «хозяев»!

Все же не будем ничего предпринимать, — продолжил Далберг спустя некоторое время. — Лисички даже не думают о том, чтобы дать нам допуск. Они ни единым жестом не отреагировали на отход «Пацифики». Неблагодарность? Я думаю, наоборот, мы исходили из неверных предпосылок. Мы предположили, что нужно откликнуться на зов о помощи. Но то, что мы приняли за просьбу, было требованием! Лисички не просят, а требуют. И они выдвинут новые требования!

Далберг снова повернулся к брезенту. Он полностью свернул его и уложил его на сани.

Затем он начал упаковывать сейсмографы, спектрографы и прочие научные приборы.

Вестинг нерешительно застыл на месте.

— Если я правильно понял Вас, — сказал, — Вы хотите начать эксперимент. Как поведут себя лисички, если мы рискнем приблизиться к молодняку с наступлением ночи? Если бы они напали на нас, не тронь мы маленьких созданий, тогда Ваша точка зрения была бы доказана. Но если они оставят нас в покое, тогда бы Вы уже признали…

Далберг улыбнулся.

— Мы поняли друг друга. Я думаю, самое время выяснить отношения.

2

Случай помог им. Спустя три дня после посещения равнины в системе антенн информационного спутника появился дефект, и Бронстайн поручил Далбергу устранить его. Вестинг, который так и так дежурил по кораблю, должен был наблюдать за процессом по телевизору и выполнять на центральном компьютере все вычисления, которые передавал ему Далберг.

Далберг стартовал на вспомогательной ракете. Его многолетний практический опыт пилота позволял ему выйти на точную орбиту вращения спутника без коррекций, отнимающих много времени. После двух витков вокруг спутника он догнал летящий объект. Стыковка заняла десять минут, ремонт меньше часа. Дополнительный толчок из ракетного двигателя снова придал спутнику его исходную скорость.

Когда Далберг посадил ракету и вошел в шлюзовую камеру «Пацифики», Вестинг уже вышел ему навстречу в полном снаряжении.

— Четырнадцать часов тридцать минут. Я уже сообщил Бронстайну об успешном завершении операции. Он сказал, что сейчас Вам нужно отдохнуть. До восемнадцати часов он сегодня не вернется. Проводит с Веккером и Анне пару сейсмических взрывов на восточном берегу метанового озера.

Далберг кивнул головой.

— Вперед!

Они хорошо подготовились к ночной вылазке. Чтобы предупредить все возможные случайности, они хотели не идти пешком, а использовать сани. Они намеревались осилить путь туда легко и бесшумно, продвигаясь вперед обмотанными алюминиевыми прутами. На обратный путь и на случай нападения они прикрепили к лыжам тонкие, но прочные на разрыв, изолированные металлические тросы. Тросы проходили через барабан, который стоял в шлюзовой камере. Мотор наматывал его в случае необходимости в течение нескольких минут и тащил двое саней назад с приличной скоростью. Мотор приводился в действие импульсом тока. Был установлен источник тока, мощные батареи, по одной на каждые сани.

Вестинг был крепко убежден в том, что нападения не будет; уже малейшее сомнение подвигло бы его на то, чтобы держаться подальше от эксперимента. Бронстайн и Анне были правы. Все «действия» лисичек были реакцией на бездумно предпринятые шаги команды, которые можно было понять как крайние и защитные меры. Ведь единственный случай, который прежде не подходил под это объяснение, он теперь тоже мог объяснить: Далберг признался ему, очевидно с намерением поддержать тезис об агрессивности лунных обитателей, что в ту ночь тайком пошел за гусеничной машиной с Анне и Веккером на борту и как он себя при этом чувствовал. Какой идиотизм! Не удивительно, что лисички вынудили танк вернуться. Несомненно, они почувствовали себя обманутыми, предполагая фальшь. Рандеву с тайным разведчиком? Спасибо большое!

Было самое время, освободить Далберга от его мании преследования! Сегодня для этого представлялась отличная возможность.

Вестинг долго размышлял над тем, должен ли он сообщить Бронстайну о запланированном эксперименте или нет. Действовать на свой страх и риск могло быть не только нарушением приказа, но и воспринято как групповой интерес: Далберг и он плевали на команду; они шли собственными путями. И, наконец, Бронстайну могла прийти в голову мысль, что он, Вестинг, пытался подорвать авторитет руководителя.

Но не в интересах всей команды было доказать то, в чем все они, за исключением Далберга, были убеждены: что дверь для дальнейших контактов, в принципе, была открыта, что лисички вели себя заняли ожидающую позицию, но никак не негативную? Убежденность была вещью хорошей, но она не означала никакой уверенности. Пока она не основывалась на фундаменте практических доказательств, в ней был момент неуверенности. Доля неуверенности, которая непременно должна была отражаться в помыслах и действиях команды.

Было важно стряхнуть эту неуверенность!

Бронстайн, в этом не было сомнения, выдвинул бы значительные возражения против эксперимента. По меньшей мере, он бы распорядился предпринять целый ряд мер безопасности и, тем самым, сам того не зная, подсобил бы Далбергу. Далберг был не только неуверен, но и глубоко подозрителен. Порой даже казалось, что он ненавидит лисичек. В этом смысле он действительно выбивался из команды. Теоретические соображениея и аргументы отлетали бы от него. Напротив: Он все глубже увязнет в своей идее фикс. Пока однажды он не совершит глупость. И тогда бы экспедиция потерпела неудачу, и они бы вернулись, что касаемо лисичек, на Землю с пустыми руками — если они вообще вернутся…

Пусть практика научит упрямого Ганца лучшему! Но не где-нибудь и когда-нибудь, а сейчас и под его присмотром!

Вестинг был достаточно честным для того, чтобы признать, что он приступил к эксперименту не только ради Далберга. Его необычайно возбуждало наблюдать молодых лисичек на ночной равнине. Если это можно устроить, если они приблизятся на санях достаточно близко к колонии, он будет фотографировать. Почему бы ему не совместить приятное с полезным?

— OK? — Вестинг сидел в ожидании на своих плоских санях. Теперь и Далберг занял место.

— Готово!

— После ста метров испытываем обратный ход!

Они оттолкнулись. Лыжи захрустели. Они электрически обогревались, чтобы между направляющей планкой и льдом образовывалась смазывающая пленка. Каждый толчок алюминиевыми палками продвигал сани на приличное расстояние. Уже через несколько секунд Вестинг мог дать сигнал для первой остановки.

— Примерно сто метров! — Внимание!

Он нажал на кнопку батареи, которая стояла перед ним. Буксирные тросы туго натянулись. Сани скользили с растущей скоростью обратно, к шлюзовой камере.

— Торможение!

Второй токовый импульс выключил мотор. Вестинг и Далберг остановились непосредственно рядом с трапом.

— Получается отлично! — Вестинг ухмыльнулся, — Хорошая игрушка.

— Тогда вперед! — нетерпеливо проворчал Далберг. Ночь была ясной. Безоблачно, без малейшего следа тумана. Огромный диск Сатурна погрузил снежные поля в блеклый свет. На горизонте было видно даже вулканы.

Сани почти бесшумно отдалялись от «Пацифики». Они шли вплотную друг к другу.

Вестинг согнул спину, упер подошвы обуви о передний опорный поручень своих саней и с полной силой отталкивался палками. Ему пришлось заметить в пользу Далберга, более молодого и сильного, что самый быстрый определял число оборотов канатного барабана в шлюзовой камере. Когда он отставал, буксирный трос ослаблялся у его саней, барабан продолжал наматывать, и трос мог запутаться, возможно, завязаться узлом. Это могло создать трудности при возвращении. Он взмок от пота.

— Без спешки, пожалуйста!

Далберг не реагировал. Он сидел прямо как столб, ослабив широкие плечи. Алюминиевые палки вытанцовывали в его руках словно вязальные спицы.

— Медленнее!

— Я слышал! — раздалось скучным тоном из наушников Вестинга.

Они прошли четыре или даже уже пять километров, когда Далберг на полном ходу луг на живот и затормозил сани руками.

— Точно перед нами!

Перед ними была ухабистая поверхность с коричневыми вкраплениями. Она простиралась на широкий фронт в обе стороны, но внизу, казалось, была сильно сужена. Была ли у нее действительно форма трапеции, или же это впечатление основывалось лишь на иллюзии перспективы? Вестинг пожал плечами. Неважно в данный момент! Он направил взгляд на передние ряды небольших возвышений, которые выделялись словно свежевыброшенные земляные кучи кротов на бледно-белом фоне.

Ни пеньков ни стеблей не было видно. Казалось, словно шляпки лисичек приклеились прямо ко льду… Или? Вестинг вспомнил описания Анне из свода: Шляпки грибов были похожи на крохотные радарные экраны… Он улыбнулся и поднялся из положения лежа на животе.

— Играть в прятки излишне, Гарри! Все шляпки направлены на нас. Вся честная компания нас пеленгует.

Огромное стадо! Тысяча, тысяча пятьсот, две тысячи экземпляров? — Огромное по количеству, но беспомощное в своей зависимости от этого жалкого клочка ледяной пустыни. Они сидели прочно, словно цветы, беззащитно предоставленные любому движущемуся врагу. Биологическая жизнь такого вида действительно могла развиться и сохраниться только в местности, которая не породила одновременно и другие, конкурирующие семейства.

— Думаю, что не так уж необходимо проявлять излишнюю осторожность!

— Простите, как Вы сказали?

Вестинг справился с собой.

— Я спросил, хотите ли Вы так близко к цели бросить здесь якорь.

— Ага. Да, верно! Значит, двигаемся дальше!

— Как мы будем продвигаться?

— Влобовую. Не похоже, чтобы чудища охранялись.

Они медленно приближались к первому ряду, и Вестингу снова бросилась в глаза геометрическая структура, в которой были организованы лисички. Расстояние между отдельными экземплярами в ряду, казалось, были заданы с помощью рулетки; второй ряд был расположен параллельно по отношению к первому; экземпляры второго по отношению к первому ряду сидели «на пятачке». Таким образом питательная поверхность использовалась оптимально.

Далберг остановил сани, повесил на плечо камеру и без колебаний шагнул в центр die посадки. Он шел между рядами с лисичками, словно фермер на своей сахарной плантации.

Вестинг тоже поднялся. Несколько дней он ждал этого момента и довольно часто спрашивал себя, что он должен был делать в первую, что во вторую, а что в третью очередь, чтобы не тратить попусту ни секунды, когда он неожиданно предстанет перед лисичками. Он должен был снимать, фотографировать, регистрировать все детали и хорошенько запоминать их. Одна лишь мысль, что у него может это не получиться, что он исчерпает момент без остатка, нервировала его. Но сейчас он был исполнен ясным спокойством, и ему казалось почти нелепым размахивать камерой среди мирно сидящих там созданий.

Он неспешно установил штатив, привинтил узкопленочную кинокамеру и включил ее. Лисички грациозно вытянули навстречу ему свои шляпки, словно они стремились к тому, чтобы выгодно попасть в кадр. Вестинг оставил работающую камеру там, где она стояла, осторожно перелез через первый ряд маленьких лунных жителей и сел на корточки. Он сразу же был окружен мягко снующими взад и вперед грибными шляпками.

Пеньки были гибкими и растягивающимися как жевательная резинка. Четверо лисичек, среди которых он сидел, усердно старались осмотреть или обнюхать его с головы до ног и со всех сторон. Что они, собственно, делали, он не знал, потому что он не мог обнаружить никаких органов чувств на шляпках. Отдалившиеся экземпляры проявляли всяческую сноровку, чтобы тоже занять выгодную позицию. Некоторые из них плашмя ложились на лед, словно старались получить в поле зрения или радара хотя бы нижние конечности странного гостя, другие вытягивались почти в человеческий рост, при этом появлялась угроза потери равновесия. А парочка, чтобы поймать «взгляд», даже устремилась в высоту на три-четыре метра, словно вертикально взлетающий самолет. Лисички не сидели на своей питательной почве так прочно и беспомощно, как он прежде предполагал.

— Что Вы, собственно, ищете, Далберг? — Вестинг покачал головой. Пилот истоптал колонию вдоль и поперек, время от времени нагибался и непрерывно фотографировал.

— Агрессора Вы не найдете даже с увеличительным стеклом. Я же сразу сказал Вам, что лисички безвредные.

— А это… и это?

Далберг защищался руками от нескольких озорных экземпляров, которые слишком приблизились к нему. «Если бы они могли, они бы нешуточно атаковали меня».

— Глупости! Они только слишком любопытны.

Сухой скрябающий звук снова обратил внимание Вестинга на четырех существ рядом с ним. Они, кажется, достаточно осмотрели и обнюхали их. Теперь они принялись за их обувь, и впервые он увидел, что у них было что-то вроде щупа или загребающей лапы погрузчика. Он брал начало на нижней стороне шляпки, был толщиной примерно с палец, тридцать пять-сорок сантиметров длиной, на другом конце утолщенным и разделенным надвое, и он должен был втягиваться.

Аналог человеческой руки? Вестинг протянул им правую руку. Они сразу же начали деловито теребить и дергать мягкие перчатки. Применяли ли они эти конечности также для того, чтобы производить орудия труда? До этого было только одно единственное указание на творческие способности лунных жителей: площадка для выращивания молодняка в своде. Необходимо было искать другие продукты их практической деятельности и образа жизни. Они скорее всего давали разъяснение…

— Паршивцы! — раздалось у него в наушниках. Вестинг вздрогнул. Он услышал странное тяжелое дыхание и вскочил.

— Далберг!

Пилот бежал, сильно размахивая кулаками вокруг себя, к краю колонии. Целая ватага молодых лисичек преследовала его, прыгала на него, сновала туда-сюда между его ногами. Два или три маленьких создания цеплялись словно обезьяны за ремень скафандра, четвертый сидел сверху на системе жизнеобеспечения.

— Не бить, Далберг! Не бить!

Проклятье! Едва он выпустил пилота из виду, он начал творить глупости из-за своей мании преследования. Не хватало еще того, чтобы он покалечил одного из ребятишек! Вестинг пустился длинными прыжками вслед за спутником.

Когда он почти добрался до него, Далберг вдруг споткнулся, растянулся на земле, снова вскочил и направил камеру на своих преследователей. Яркая вспышка света осветила ночную мглу, вторая, третья… Двое молодых лисичек скукожились, остальные рассыпались в разные стороны.

— Далберг! — Вестинг вырвал у него из рук камеру и с ужасом уставился на двух скорченных созданий у его ног.

— Это убийство!

Они поспешили к окраине колонии. Сильно дыша, они стояли друг перед другом. Вестинг дрожал всем телом.

— Идиот! Проклятый дурак!

Далберг скривил лицо в судорожную улыбку.

— На меня напали. Это была самооборона.

— Это была не атака, а игра!

— Вы так считаете? Я другого мнения.

— Мы договорились не брать с собой вспышки! — закричал Вестинг.

— Истерика нам сейчас не поможет.

Далберг занялся своей системой жизнеобеспечения. Лямка отстегнулась от крепления во время падения.

— Из-за двух поцарапанных лунных малышей конец света не наступит.

— Но экспедиция пошла к черту, и Вы… — Далберг обошел его и схватил астрохимика за плечи. —.. прикончили их, Вы хотели сказать? Сделали им усыпляющий укол? — А Вы? Могу ли я, пожалуй, напомнить Вам о буровой установке? О падении на россыпь гальки? О неисправном детекторе анклавов? — Вы тогда думали об экспедиции? Как высоко Вы запланировали риск? Во сколько Вам обошелся маленький акт мести Фролу Веккеру?

Вестинг сглотнул. Когда пилот отпустил его, он, отшатнулся на несколько шагов назад.

— Мерзавец!

На мгновение он застыл на месте словно оглушенный, затем он обернулся с презрительным жестом. Он должен был позаботиться об узкопленочной кинокамере и штативе.

— Об этом мы еще поговорим! Повторите Вашу клевету, когда при этом будут другие!

Колонию охватил бунт. Сотни, тысячи шляпок беспорядочно качались. Повсюду отдельные лисички или даже целые группы подпрыгивали в воздух. Лишь рядом с обеими жертвами ничего не происходило. Там скучковалась пара дюжин маленьких созданий. Их шляпки были неподвижно направлены на вулканы.

Вестинг догадывался, что это значило. И его догадка подтвердилась, прежде чему ему спасти камеру. Подобно черному грозовому облаку ОНИ спускались с вулкана.

— На сани, быстро! — крикнул он Далбергу.

Первый удар током поразил его, когда он упал животом на сани. Перед его глазами начали выплясывать искрящиеся колеса, он в отчаянии схватился за гермошлем.

— Готово, Далберг?

— Готово! — булькнул пилот. И его кажется тоже накрыло.

— Старт!

С последними силами Ветинг прижал забрало гермошлема на включатель батареи. Затем его шейные мускулы ослабли, голова упала между вытянутыми руками. Прежде, чем он потерял сознание, он еще почувствовал, что лыжи дернулись и медленно пришли в движение.

Он мог быть без сознания всего несколько секунд. Ему не удавалось поднять голову, но он слышал скрип лыж под собой и рядом с собой и у него было такое чувство, что обе лыжи неслись вперед с постоянно растущей скоростью. На каком расстоянии они могли находиться от «Пацифики»? Если они не затормозят вовремя, то они столкнуться с выдвижным трапом или с гидравлическими амортизаторами космического корабля.

— Вы можете что-нибудь видеть, Далберг?

Далберг не отвечал.

Вестинг вытащил правую руку из под гермошлема на сани и попытался повернуться на бок. Он должен был приложить усилия и увидеть, что происходит сзади! Мускулы и сухожилия горели огнем, но слушались его. В положении на боку он поворачивал голову сантиметр за сантиметром назад, пока в поле зрения не попала «Пацифика». Пожалуй, еще тысяча метров… еще восьмьсот! «Я считаю до двадцати, Далберг!»

Далберг молчал.

Вестинг повернул голову еще на пару сантиметров назад. Теперь он мог видеть также буксирный трос саней товарища и даже переднюю часть саней. Между несущимися рядом средствами передвижения было пять-шесть метров. Расстояние было слишком большим! Он не был в состоянии помочь Далбергу, а Далберг очевидно не был в состоянии остановить сани собственными силами.

Значит мотор нужно было остановить, прежде чем сани слишком сильно приблизятся к «Пацифике», иначе ударился бы о нее головой.

Еще триста метров … двести … Вестинг положил руку на кнопку приема. За сто метров до передвижного трапа он вызвал импульс торможения, и сразу же почувствовал, что он неверно определил расстояние. Сани неслись дальше.

Восемьдесят метров, пятьдесят…

Вестинг вытянул ноги, до тех пор, пока внутренняя часть подошв не лежала на льду. Он надавил на них сильнее… Слава богу!

Теперь сани Далберга проскользнули мимо него. «Далберг … Далберг…?»

Сани были пусты. Они столкнулись с передвижным трапом и опрокинулись.

Широко расставив ноги, склонившись ничком, Вестинг стоял там и неподвижно уставился в направлении, откуда он пришел. Он уставился, ничего не видя. Его мысли словно замерзли.

Нет пути назад!

Поиски бесполезны!

Единственная возможность…

Три, четыре длинных шага, и он был у трапа, поспешил в шлюзовую камеру, открыл внутренние воздушные перегородки и захлопнул их за собой, побежал на мостик, включил экран радара. Если ему повезет…! На гусеничной машине он мог Далберг.

Слишком поздно! На экране радара можно было различить лишь маленькую точечку. Она быстро перемещалась к левому верхнему краю: Далберг удалялся с большой скоростью. Должно быть, он уже был у вулкана. Теперь светящаяся точка исчезла совсем.

Вестинг простонал. Он поковылял к главному передатчику.

— Эй, Бронстайн… эй…!

XVI

1

Он сдался, просто сдался, это было все! Почему он должен был теперь ломать над этим голову! ОНИ так и так скоро покончат с ним. И если ОНИ не задуют свечу его жизни, она погаснет сама по себе: Кислорода хватало самое большее еще на три-четыре часа.

Далберг лежал под беспросветным сводом. То, что это был свод, а не нора или узкий застенок, он понял по звукам, которые время от времени доносились до него через внешний микрофон: сухие звуки, похожие на то, как по земле волочат кожу. Они то отдалялись, то приближались; они исходили то оттуда, отсюда. Очевидно, его хорошо охраняли. Возможно, что он находился в том же своде, в котором была и Анне.

Анне…

Не было смысла думать об Анне! Больше вообще не было смысла о чем-либо думать. Единственное, что имело смысл — непрерывно давать самому себе пощечины. Даже от этого гневного удовольствия ему пришлось отказаться. Потому что на нем был гермошлем — кроме того он пыл парализован с головы до пят.

Далберг не боялся смерти. В конце концов он был профессиональным пилотом и был привыкшим к безнадежным ситуациям. Возможно, чувство страха появится в последнюю минуту: когда исчерпаются запасы кислорода или когда мухоморы сдавят ему горло. Во всяком случае в этот момент у него не было страха.

Но зато злость! Злость на самого себя, потому что он — как грандиозно! — пал жертвой собственной глупости. Да, предрассудки завели его сюда против воли. Уже при виде беспомощных созданий на ночной равнине ему стало это ясно. Он мог бы запросто стереть их в порошок. Потому что они не охранялись. Самое ценное — молодняк — не охранялся! И то, что он охранялся, несмотря на то, что космический корабль находился поблизости, указывало на их доверчивость. Но там, где столько доверия, слепого доверия, не могло быть одновременно недоверие, там не могло быть враждебности. Значит, он ошибся. Это вдруг стало ему ясно. Точнее сказать: он догадывался — не сознаваясь в заблуждении сразу. С двойственными чувствами он бегал туда-сюда, борясь внутри себя с новым пониманием. Он неосознанно искал причину, чтобы настоять на своих предубеждениях, ожидая повода, который еще бы оправдал его.

Нашелся повод: пара любопытных, дерзких, по юношески дерзких ребят. Подножка, подставленная из шалости. Пустяк! Ему было достаточно повода.

Результат? Все пошло к…! Не волноваться, голубчик! От этого не станет лучше.

Собственно, он не чувствовал злости. Он вообще ничего не чувствовал. Он просто лежал там. Без мыслей, без чувств… Без порыва чувств, точнее сказать! Потому что черствым как камень он тоже не был. Например, он ощущал приятную теплоту, которая исходила извне и проникала через все поры его тела. Он впитывал это тепло словно губка. И там было еще кое-что: странное световое излучение. Неопределенный красный. Он перемешивался с черным, нарушал темноту, постепенно оттеснял ее, наполнял смежное помещение, пробирался дальше…

Стали видны контуры, колонны толщиной с голень, на которых покоились тяжелые, капители правильной формы. Лес колонн — лес чешуйчатых пеньков! Пожиратели снега. В большинстве своем его окружали сильные, взрослые экземпляры. Они окружили его полукругом: плотно прижавшись друг к другу, неподвижные, безмолвные, окаменевшие.

Сколько судей!

Трибунал, кажется, придавал большее значение публике. Все больше грибовидных созданий появлялось из глубин свода: большие и маленькие, подростки. Они стояли на небольшом расстоянии у его ног, замыкали круг.

Далберг наблюдал за сценой совершенно спокойно. Он знал, что ему предстояло, но в него не вселялся страх. Напротив, мысль о приближающейся смерти наполняла его странным хорошим самочувствием. Все будет совсем просто. Скорее погружение в сон, чем глубокий надрез. Потому что он был парализован, нервные клетки не реагировали, нервные узлы бастовали.

Возможно, трибунал сорвет у него с головы шлем. Затем он будет дышать разреженной смесью водорода и инертных газов, легочные альвеолы лопнут. Это быстро пройдет! Возможно его настигла лучевая шаровая лучевая энергия палачей — это пройдет еще быстрее. Или было задумано так, чтобы он медленно задыхался? Ну и что? Когда воздух постепенно становился все более разреженным, когда череп начинал гудеть, а в ушах свистело, пульс усиливался и глаза вылезали из орбит, тогда публика постепенно исчезнет за красной пеленой тумана. Он же будет погружаться в темноту и останется лежать на земле. Укрытый красным светом и теплотой…

Какая глупость! Был ли это страх смерти? Или они нашептывали ему такие банальные фразы? Нуждался ли он в том, чтобы затуманить себе рассудок в последнюю минуту? Каким образом его убьют, ему было все равно. Самое главное, он не растянулся. Далберг окинул неподвижных судей презрительным взглядом. Чего они, собственно, еще ждали, печальные создания!

Но его пыл был недолгим. Вскоре он почувствовал, что он снова впал в странную летаргию. Во всяком случае, часть него. Потому что теперь он как-то раздвоился: Он был самим собой и одновременно Кем-то, кто наблюдал за ним. И этот Кто-то наблюдал за ним, парализованным, приговоренного к смерти, с удивлением и унынием, пытаясь понять, но не понимая, столкнувшись с неразрешимой загадкой. Загадкой был мотив.

Вот, они лежали перед ним: До сих пор он их не замечал, но должно быть они все это время лежали перед ним, потому что тем временем ничто не шевельнулось. Они оба лежали вытянувшись в длину; их светло-коричневые шляпки были морщинистыми, дряблыми, на краях мягкие как студень и словно разъеденные проказой. Пеньки немного вздрагивали, к похожим на рукава, раздувшимся отверстиям приклеились зеленые кристаллы льда, остатки питательной среды, на которых они сидели еще несколько часов назад.

Почему они теперь лежали здесь?

Потому что они в этот момент подошли к нему слишком близко, тут он впервые засомневался в себе, в верности своего жизненного принципа, которому он был обязан всем: своевременным скачком из семейного предприятия, которые было на грани разорения, в университет; быстрому взлету от студента-физика до высокооплачиваемого «специалиста по исследованиям» авиационного концерна, ответственного за добычу секретных данных из исследовательских и проектных организаций крупных конкурирующих концернов; карьере в ЕВРОКОСМОСЕ, победе над тремя дюжинами честолюбивых интриганов в школе астронавтов, наконец, первому место среди пилотов и летчиков-испытателей.

Везде и повсюду он понимал на опыте, что была только одна альтернатива: надрать задницу или подстелиться. И только тот, кто был готов увидеть в каждом визави потенциального противника, только тот, кто писал на своем знамени НЕДОВЕРИЕ и всегда действовал после этого, имел шансы присоединиться к армии скрежетавших зубами подстелившихся.

Недоверие как принцип жизни: Он всегда хорошо прокатывался на нем. До этого раза!

Пеньки дергались, извивались. Шляпки были похожи на медуз, которых шторм вынес на берег. Далбергу казалось, что стоить только прикоснуться к ним, и растворятся, превратившись в бесформенную, кашеобразную массу. Грибоголовые стояли без движения или сидели на корточках в кругу. Очевидно они задумали устроить ему отсрочку казни. Он должен был видеть, как издыхали его юные жертвы.

Конечно, он сожалел об этом. Конечно, он чувствовал себя виноватым. Он не хотел верить Бронстайну, что здесь действовали, должны были действовать, другие мерки, чем на Земле. Формула «надрать задницу или подстилаться!» предполагала конкурирующую партию. И таковой перед посадкой «Пацифики» на спутнике Сатурна никогда не было. Поэтому лисички были сейчас беспомощными. Они не понимали, что произошло. Они понимали его, Далберг нет.

Теперь он знал, откуда шел странный красный свет и почему он находился в таком странном летаргическом состоянии. В своде было как и прежде, темно, хоть глаз выколи. То, что он видел, он видел их органами чувств. Он переживал то же самое, что повторно переживала Анне. ОНИ копались в его голове. Они старались прочесть его мозг, они искали мотив. И чтобы искать спокойно, они привели его в пассивное, летаргической состояние.

Напрасные старания! Во-первых он не был таким чувствительным и так легко поддающимся воздействию, как Анне: его мозг продолжал работать и сводил на нет их усилия. И, во-вторых Анне убедительно объяснила, что по информационному канал, который они используют, в лучшем случае мог привести к обмену мгновенными ощущениями, видениями и тому подобным, но никогда к обмену мыслями, познаниями и воспоминаниями. Но мотив, который они искали, брал корни в прошлом, которое было закрыто в памяти. А в эту область у пожирателей снега не было доступа.

Значит они его убьют, не узнав, что вызвало смерть двух несчастных созданий. Это означало: они не продвигались вперед; после его смертной казни они были такими же хитрыми и такими же беспомощными как прежде. Человек остался для них загадочным. Он остался противником, которому они не уступали, потому что они не знали, что такое противник.

Они наносили ответный удар, только если чувствовали непосредственную физическую угрозу, только если на карте стоял их физическое существование. Это всегда будет чистейшая самозащита, никогда предупредительные меры. Ведь чтобы вообще уметь предупреждать что-либо, у них должен был быть не только надежный инстинкт как у любого другого биологического вида — то есть инстинкт, который образовался в борьбе за существование многих поколений — или способность без долгих раздумий раскусить неожиданно появившегося противника — его мотивы, намерения и цели.

У пожирателей снега не было не только этого инстинкта, но и такой способности. Поэтому они всегда были бы обделенными. Они защищались только после того как человек причинит новый ущерб, но никогда раньше. Они всегда будут больше вкладывать чем отплачивать. Это означало: Они были нежизнеспособным видом. Видом, которому была необходима «башня из слоновой кости»[12] и который безнадежно устремлялся в пропасть, как только появлялся противник.

Далберг закрыл глаза. Он больше не мог выносить вид этих уродливых, залитых красным светом грибовидных созданий. Они казались ему нелепым продуктом капризного настроения Творца. Их беспомощность вызывала у него отвращения.

Он не открыл глаза и когда услышал волочащийся звук прямо рядом со своей головой и когда два хоботоподобных создания сначала легко, затем все крепче обвились вокруг его плеч. Его рванули с чудовищной силой, сзади вокруг его шеи обвивался третий хобот. У него проступил пот и его прихватил сердечный приступ. После этого он уже ничего не чувствовал.

2

Была только эта возможность! Попытка вести переговоры с лисичками была такой же неподходящей, как и применение силы. Для переговоров не доставало средства общения, для применения силы — материальных условий. И возможность пока что подождать, исключалась: Если Далберг вообще еще был жив, счет шел на минуты. Его запас кислорода скоро должен был закончиться. Значит был только один путь демонстративной выдачи. Вся команда фактически должна была сдаться. Поручиться за человека.

Они шли друг за другом в ряд: Анне и Веккер в середине, Бронстайн и Вестинг по сторонам. Бронстайн и Вестинг тащили за собой двое саней; на высоте колонии молодняка они отойдут назад. Анне и Веккер пойдут дальше одни.

Анне шла с закрытыми глазами, Веккер вел ее. Они держались за руки. Она надеялась вскоре вступить в контакт с лунными жителями, но все еще ничего не происходило. Ее первоначальное намерение, сразу же после установления контакта, отправить назад и Веккера, натолкнулось на его энергичное вето, и очевидно не имело смысла дискутировать с ним об этом.

Он удивительно изменился за последние недели, и для этого процесса изменения было характерно, что ему — некогда белой вороне в экспедиции — не пришла в голову такая же славная идея, как Вестингу и Далбергу. Вместо этого он теперь упирался, как осел. Он объяснил коротко и ясно, что любит ее, и речь вообще не может идти о том, чтобы он позволил передвинуть себя на запасной путь, в то время, как она спешила к жертвенному алтарю, как в давние времена дочь Иеффая.[13] Анне улыбнулась.

Это было похоже на него, что он выбрал именно возможный прозаический момент, чтобы донести до девушки свое объяснение в любви. Четырнадцать дней, во время их совместной работы на берегу метанового озера, он упрямо молчал, несмотря на то, что по нему все было видно… Она уже прокручивала в голове мысль, как немного помочь ему.

Она должна была сконцентрироваться! То, что все еще не было контакта, укрепляло ее предположение, что они уже давно были замечены, что за ними наблюдали и то, что лисички намеренно держались в стороне, пока не будут точно знать, какая цель была у этого продвижения сил на равнину.

Если вообще уже не было слишком поздно, лисички поймут и оценят этот жест. Здесь, на ночной равнине и еще больше вблизи гор, у них была неограниченная власть. Команда шла без гусеничной техники, без вертолетов, без прожекторов. И она была в полном составе, ни оставив никого, кто бы мог помочь ей или защитить ее с борта «Пацифики». Она выдавала себя, потому что взяла на себя вину, потому что один из ее участников возможно был убит.

Решение пойти на равнину Бронстайн, Веккер и Анне приняли еще в вертолете, сразу же после того, как Вестинг сообщил по радио все детали инцидента. Риск того, что они подвергнутся акту мести, был равен нулю. Лисички отпустили Вестинга, и если бы их умыслом было нанести ответный удар, то они давно бы уже предприняли попытку вывести из строя космический корабль, как тогда, после сейсмических взрывов Далберга.

Была еще и третья точка зрения: В полдень Бронстайн и Веккер, чтобы завершить геологические исследования в окрестностях нового места посадки, заложили последнюю серию взрывных скважин, а именно в восточном углу метанового озера, в месте, которое находилось на отдалении почти в восемь километров от центра места посадки. Они отправились после обеденного перерыва поджечь взрывпакеты. И затем они стояли, вытянув лица, перед скважинами. Все, без исключения, пакеты пропали, были убраны квалифицированно, надлежащим образом. Значит должны были быть и там, в окружении нового места посадки, лисички и потайные жилища. Следы указывали на то, что они находились на ближних утесах.

Важно было то, что лисички ни коим образом не мешали многонедельной работе на метановом озере, они и здесь вмешались только в момент, когда заметили непосредственную угрозу.

Весь опыт сводился к одному и тому же: оборонные меры лунных жителей были всегда и исключительно направлены только против непосредственно угрожающего фактора, против конкретного действия или конкретного лица, но никогда простив экспедиции в целом.

О том, как они могли отличать людей говорил тот факт, что с Вестинга была как с гуся вода, несмотря на то, что он активно принимал участие в роковой экскурсии и ничуть не бескорыстно. Ничуть не бескорыстно! Веккер сказал ему в глаза, и Вестинг не спорил, был ясный мотив: болезненное влечение к дополнительной информации о лисичках, тщеславию, к тому, чтобы иметь в руках сенсационные сообщения, когда он однажды предстанет перед своей многомиллионной публикой.

— Колония! Там!

Вестинг остановился. Его вытянутая левая рука показывала вперед на большой темный участок напротив. Он был похож на поле, обнесенное мощными столбами.

— Они выставили охранников! — прошептал астрохимик. Тихое волнение прозвучало в его голосе. «Будем больше придерживаться правой стороны!»

— Все еще нет связи, Анне?

Бронстайн стал нетерпеливым.

— Нет — как я и ожидала. Точно не будет, пока мы будем проходить мимо колонии.

О да, и она тоже сгорала от нетерпения. Но она не могла уступать Далбергу эту мысль. Тревожный вопрос, был ли он вообще еще жив, автоматически потянуло бы за собой напряжение психики и судороги, которые усложняли контакт.

Они должны были попытаться расслабиться, сбросив гору с плеч. Тяжелая задача при таких условиях! Лучше всего ей было отвлечь себя другим, менее изматывающими мыслями. Проблем было достаточно. К примеру, следующее: Поначалу она оценила поведение обоих товарищей как в высшей степени шизофреничное. Почему собственно? Потому что это не вписывалось в представление, которое сложилось у нее о Вестинге и Далберге до этого! В их методы оценки людей закралась ошибка. Она уже знала какая, и то, что Веккеру так быстро удалось разгадать замыслы Вестинга, с первого раза раскрыть мотив ночной экскурсии, усиливало ее в этом предположении.

Очевидно, было недостаточно наблюдать несколько месяцев образ действий, анализировать и обобщать по определенным критериям и точкам зрения, чтобы хотя бы в общих чертах сделать заключение о будущем образе действий. Анализ поведения, с этим ничего нельзя было поделать, был пригоден лишь для выяснения значимых черт характера. Но он лишь описывала, ничего не объясняя. Необъяснимая сторона этих черт находилась за пределами поля зрения. А таким образом границы прогноза оказывались поставленными в узкие рамки.

Задействовались ли такие качества как мужество, тщеславие или сила воли в данной ситуации и почему это происходило, определялось факторами, которые ускользали от скальпеля типичного аналитика.

Вестинг несомненно был тщеславным. Но он не направил свое тщеславие на то, чтобы не поддаться соблазну неохраняемой колонии молодняка. Напротив, тщеславие оно вело его туда. Решающий фактор на заднем фоне? Веккер сразу вывел его на чистую воду. А Бронстайн ворчливо добавил: «Такое же тщеславие как несколько лет назад на Марсе! В принципе, он в этом не виноват. Продукт своего общества».

Это могло быть сильно преувеличено, оценено в состояние аффекта, но ей казалось, что это было верно.

А Далберг? И он тоже казался…

— Внимание! — вдруг сказал Веккер, и сильнее сжал руку.

— Стоп! — прошипел Вестинг с другой стороны.

Теперь и Анне услышала звук. Он исходил из плоской гряды тумана, которая переместилась с подножья вулкана на равнину. Внешний микрофон передал странные звуки в наушники.

Чавканье и царапанье. Затем удар. Тонкое дребезжание. И снова чавканье. Казалось, словно тяжелый предмет тащили по льду, но не равномерно и прямолинейно, а толчками и зигзагами.

— Хотел бы я знать, что замышляют лисички.

Голос Вестинга звучал сдавленно.

— На всякий случай…, — пробурчал Бронстайн, — Анне, пока я отдаю приказы, идите на мои сани! Веккер, Вы придерживаетесь Вестинга! Ни шагу без моего позволения!

— Нам нужно разделиться, — предложил Веккер, — у меня самые длинные ноги и я мог бы…

— Там ничего! — Бронстайн пробормотал ругательство. — Туман движется прямо на нас.

Порыв ветра принес первые редкие испарения, едва Бронстайн закончил фразу. Далее последовала клубящаяся тягучая масса молочного цвета. В мгновение ока равнина превратилась в прачечную.

Чмоканье и царапанье тоже приближалось. Туман приглушил их на проглотил на какой-то миг совсем. Затем это прозвучало снова, четче, чем до этого в наушниках. Лисички, если они издавали звуки, могли находиться в шестидесяти-семидесяти шагах от них.

Бронстайн лихорадочно раздумывал. Было ли целесообразно сдаваться лисичкам в тумане? Поручиться за него — чудненько. Но почти с завязанными глазами? Он был убежден в том, что обитатели спутника не думали о мести. Но у них однажды был негативный опыт, и они будут критично рассматривать его и его товарищей. Следовательно необходимо было уверенное, корректное, вызывающее доверие появление. Это было едва возможно в тумане. Более того: Туман способствовал недоразумениям. Как легко можно было истолковать неправильно жест, какой-нибудь шаг.

Следовало ли ему протрубить отступление? Бронстайн покачал головой. Предвидеть, сколько продержится туман, было тяжело. И у Далберга больше не было много времени.

— Сплотить ряды! Каждый следит за своим соседом! Цепочкой на источник звуков!

Они еще не прошли и двадцати метров, как из тумана возник серый бесформенный силуэт. Он шатался, растянулся по земле, поднялся…

Анне воскликнула. «Далберг!»

Он стоял там, широко расставив ноги, так сильно наклонив верхнюю часть туловища с системой жизнеобеспечения, что руки почти касались льда. Пролетели два, три вздоха. Казалось, он не видел их. Прежде, чем они добрались до него, он с разбегу споткнулся о Вестинга, снова нырнул в туман.

Он заметил их только тогда, когда они добежали до него и окружили. Он кряхтя свалился на руки Бронстайна.

— Кислород!

Его голос был едва слышен, рация очевидно была неисправна.

Немного позднее, когда он, обеспеченный кислородом, лежал на санях, он объяснил жестом, что что-то хотел сказать. Бронстайн склонился над ним.

— Немного ранен, но лисички тут не причем… Не верил, что они меня освободят, когда они вывели меня из гор на равнину… Вырвался и сорвался…

Он закрыл глаза и заснул.

XVII

1

— Амортизатор?

— Обледенение устранено.

— Двигатели в килевой части?

— Готовы.

— Топливные насосы на корме?

— Холостой ход.

Бронстайн следил за подготовкой к старту вполуха. Она была всецело в руках Далберга, и пилот проводил ее с той же осторожностью и точностью, которые он постоянно доказывал на борту. Странный человек. Вступал в контакт с лисичками даже не подумав о примитивных моральных норм поведения и был даже склонен к насилию, но в обращении с техническим оборудованием, аппаратурой и индикаторами он был сама корректность.

Бронстайн прислонился к главному компьютеру, направив взгляд на вулканы, которые торчали из тумана словно сахарные головы, от которых отломили кусок. С наступлением нового лунного дня — это было теперь сорок восемь часов назад — завеса тумана все еще постоянно уплотнялась. Словно он хотел укрыть и предать забвению, что произошло в роковую ночь.

Сразу же после возвращения Далберга от лисичек Бронстайн решил переместить «Пацифику» на метановое озеро. Из-за полей тумана в районе посадки старт тоже откладывался до настоящего момента.

Было множество причин для перебазирования. Первая была чисто экономической. Так как теперь уже окончательно было установлено, что равнина была источником питания для молодых лисичек и больше не могла приниматься во внимание, больше не было никакого смысла, мотаться каждый день от космического корабля к исследуемому району на юге. Вторая причина: лисичек необходимо было, наконец, оставить в покое, иначе бы это бы привело к еще одному конфликту. До этого они относились терпимо к вторжениям в их жизнь — взрывам, блокаде поверхности и даже убийству двух молодых созданий —, не отвечая серьезным ударом. Но не ошибся ли Далберг, когда предположил, что так будет продолжаться вечно?

Несомненно! Потому что его тезис о том, что «пожиратели снега» были вынуждены жить в полной изоляции и были приговорены к упадку, как только на горизонте появится конкурирующая раса, основывался на биологических предпосылках. Лисички были разумными, а значит способными к обучению существами, и если они собрали определенный учебный материал на опыте плохого, они бы извлекли соответствующие выводы и изменили бы свое поведение.

Настал ли этот момент? Возможно, уже скоро: очередное вторжение, предпринятое по незнанию или намеренно, ничтожная ошибка, уже двусмысленные жест могли переполнить чашу терпения. «К старту готов, комендант!»

Бронстайн обернулся. Далберг поднялся с кресла пилота. Он стоял руки по швам.

— Все агрегаты…

— Спасибо, Далберг.

Веккер занял место второго пилота, Анне сидела рядом с Вестингом перед навигационным пультом.

Бронстайн кивнул своему товарищу.

— Тогда к цели! Стартуйте, Далберг!

Взвыли моторы. Дрожание пронеслось по телу «Пацифики». Тяжелый корпус корабля медленно поднялся в воздух.

Бронстайн стоял перед иллюминатором. Клочки тумана, перемешанные с выбросами топлива, проносились мимо и закрывали вид на вулканы.

Что принесут последующие недели? И на метановом озере тоже не было абсолютной безопасности от случайностей. Но все же предоставлялся шанс начать все с самого начала лучшим образом. Ошибки, которые были допущены на равнине по незнанию, могли быть предотвращены здесь. С геологической точки зрения местность была уже разведана. Анклавы были только на восточном углу озера, обнесенные каменными утесами. Вероятность, столкнуться с колониями лисичек за пределами этой узко ограниченной зоны, была низкой. А покрытые льдом площади с тем же химическим соединением, которые были обнаружены на равнине, находились теперь на противоположном, находящемся далеко от центра нового района посадки берегу озера. Там молодняк оставался в тишине и спокойствии. Можно было…

Бронстайн запнулся. Что-то, словно холодное дуновение ветра, коснулось его виска. Теперь он вдруг почувствовал почесывание и покалывание на коже головы. Перед глазами замерцало; у него было такое чувство, что он стоял в облаке висевших в воздухе стеклянных жемчужин.

Через несколько секунд послышался крик с навигационного пульта. Вестинг вскочил и начал размахивать руками перед лицом, словно защищался от роя шершней.

— Не волнуйтесь! — Анне притянула астрохимика за ремень обратно в кресло. — Попытка контакта с лисичками. Передача изображения.

— Во время полета? — Бронстайн нахмурил брови. — Галлюцинации, Далберг?

Далберг отрицал.

— Веккер?

— Минимально.

— Все же, включите заранее автопилот! Посадочную автоматику в режим готовности!

Вестинг заворчал. «Было бы лучше сразу же включить посадочную автоматику. Лучевая атака…»

Далберг звучно рассмеялся. «Это скорее всего прощальный привет. Пожиратели снега…»

Он кашлянул и бросил беглый взгляд на Бронстайна. — Лисички рады, что мы…

— Больше никаких галлюцинаций, — сообщил в этот момент Веккер.

Мнимые стеклянные жемчужины пропали из поля зрения Бронстайна, и Вестинг непроизвольно вздохнул — в знак того, что он тоже освободился от оптических впечатлений — вздох облегчения.

Интересные реакции! Бронстайн снова повернулся к иллюминатору. Трагический инцидент на поверхности и похищение Далберга очевидно привели астрохимика в состояние благотворного шока. Уже когда они отправились вчетвером, чтобы сдаться лисичкам, он заметил неуверенность Вестинга, а именно, он, очевидно, был охвачен страхом. В будущем он не упустит возможность шпионить за лисичками на свой страх и риск.

А Далберг? Сразу же после возвращения от лисичек он высказался по поводу своего поведения. Он ни пытался защититься ни умалить свой проступок. Он осознавал, что речь шла об убийстве, что он поставил на карту не только свою жизнь, но жизнь своего товарища, что он привел экспедицию на край катастрофы. И он был готов принять любое наказание.

— Конечно, я знаю, что вы не можете ни временно отстранить меня от работы ни запереть, потому что я буду нужен. Но у вас есть право составить протокол и подать на меня жалобу после завершения экспедиции.

Его руки немного дрожали, когда он положил на рабочий стол лист бумаги и шариковую ручку.

— Это будет стоить мне карьеры пилота. Но что толку? Составьте протокол. Я подпишу.

— Бумажки! — пробурчал Веккер.

— Лучше скажите нам, какой урок Вы извлекли.

— Касаемо пожирателей снега?

— Речь идет о лисичках! Или вы как и раньше считаете их уместными…?

— Вовсе нет, — ответил Далберг. Правда он не считал важным, какое слово использовалось для обозначения обитателей луны, но он признавал, что название «пожиратели снега» звучало пренебрежительно, и он вовсе не хотел… В остальном реакция пожирателей … лисичек на убийство двух молодых созданий убедила его в том, что его тезис об агрессивности обитателей луны был лишен всяких оснований, и он будет в будущем вести себя таким образом, что…

Все это хорошо! Бронстайн не сомневался в искренности Далберга. То, что именно он сильно нервничал из-за нарушения дисциплины, собственного просчета, было очевидно, и воистину не нужно было много проницательности чтобы признать, что лисички были чем угодно, только не мстительными и вовсе не агрессивными.

Но изменил ли Далберг внутреннюю установку относительно лунных жителей? Признавал ли он в них существ, которые заслуживали не только научного интереса, но и уважения? Был ли он готов признать их как равноправного партнера человечества?

Пожалуй, нет. На это указывал уже тот факт, что он хоть и старался, не произносить вслух пренебрежительные слова «пожиратели снега», но они постоянно были у него на языке. После того, как лисички в прямом смысле этого слова создавали им тепличные условия, он больше не рассматривал их как опасного противника, но вместо этого, по всей видимости, как беспомощных глупцов, наивность и легковерие которых вызывало отвращение, которые в лучшем случае заслуживали сочувствие, но вовсе не уважение.

Не менее опасная точка зрения! От невежества и надменности до бесцеремонного поведения порой один маленький шаг. Пока Далберг придерживался этой точки зрения, необходимо было лишить его возможности приближаться к лисичкам. Это значило, что ему нельзя было давать заданий, которые привели бы его в окрестности утесов либо на другой берег метанового озера.

— Хотел бы я знать, что это могло бы означать. — Вестинг озадаченно уставился на свои ладони. — Вот, закрываю глаза, как у меня чешутся кончики пальцев, и что происходит? Я вижу очертания большого пальца моей руки, опять таки не открывая глаз.

— Вы видите пальцами?

Теперь Анне потеряла спокойствие.

— Верю-верю.

— Давайте, повторите попытку!

Вестинг откинул голову назад, закрыл глаза и вытянул тонкую, левую руку с тонкими венами.

— Протяните-ка мне предмет так, чтобы я к нему не прикоснулся.

Анне немного медлила. Затем она быстро сняла медальон с цепочки в вырезе своей блузки и протянула его Вестингу.

— Маленький, овальный предмет.

— Mon Dieu![14]

— Спорим, я тоже так умею! — крикнул Веккер.

Анне использовала на сей раз карандаш, и Веккер сразу же идентифицировал его.

— Это значит, — взволнованным голосом сделала Анне вывод, — что чувствительность кожи действительно рудимент, как предполагают многие нейрофизиологи. Оно есть у каждого человека, но ему нужна особая активация, чтобы задействовать его.

— И где мы возьмем эту активизацию в нашем случае?

— У лисичек.

— Новая форма попыток контакта? — предположил Бронстайн.

— По всей видимости.

— Но с каким намерением, черт побери!

— Собственно, существует только три возможности, — сказал Веккер. — Первая: мешающий маневр. Исключается! Было бы удобнее расправиться с Далбергом в пещере и вытащить нас на равнину, чем сейчас запоздало начинать лучевую бомбардировку.

Вторая возможность: своего рода выражение благодарности за наш отлет. Так же неправдоподобно! Потому что мы берем курс на район, в котором тоже есть лисички. От внимания обитателей вулканов не могло ускользнуть, что мы уже несколько недель готовим новую посадочную базу на метановом озере, и они не станут замышлять коварство, желая своим соседям на юге на их голову того, что у них самих вызывает отвращение.

Третья возможность: мы должны вернуться. Они зовут нас — по какой бы там ни было причине — обратно в родные земли. В пользу этого предположения говорит то, что они пытаются обратить на себя внимание посредством нашего осязания, после того, как передача оптических сигналов не принесла им успеха.

Немного позже была отклонена и последняя из трех мыслимых возможностей. Активность осязания затихла, и ничто не указывало на повторную смену способа подачи сигналов. Последняя часть полета прошла без сюрпризов.

Но, когда команда покинула корабль, на нее обрушился град оптических впечатлений с искаженной перспективой, накладывавшихся друг на друга и переходящих друг в друга, каких еще не переживала даже Анне.

2

Прошло три недели, срок, который он обозначил сам себе, прошел!

Бронстайн сидел на берегу Метанового озера. Волны плескались и лизали его обувь, время от времени брызгали пару хлопьев грязно-белой пены на забрало гермошлема.

Молодые лисички сновали поблизости туда-сюда. Некоторые забавлялись тем, что качались на волнах, застыв на месте, было видно только их коричневые шляпки. Другие засасывали до отказа метан в свои отростки и брызгали его маленькими фонтанами на берег из полированного льда.

В паре дюжин шагов от Бронстайна стояла группа более взрослых экземпляров. Полные достоинства они смотрели на забавы молодых соплеменников.

Бронстайн вздохнул. Всего несколько часов в день, часто всего несколько минут, ему и его спутникам было благосклонно позволено видеть нормальными человеческими глазами. Едва они покидали шлюзовую камеру, как лисички включались в процесс зрения. Менялись не только цвета и перспективы. Горизонт то подвигался на расстояние вытянутой руки, то земля под ногами исчезала в тумане. Предметы, которые только что имели четко очерченные контуры, превращались в следующий момент в бесформенную кашу. Порой в поле зрения появлялся даже собственный образ. Иным второе «я» неожиданно перебегало дорогу, а кто-то сталкивался с ним лицом к лицу или оно поворачивалось к нему спиной.

Упорядоченная исследовательская работа при таких условиях была невозможна. Это стало ясно Бронстайну уже в первые дни после посадки. Но что он мог сделать? В третий раз переместить базу экспедиции?

Возможно лисички действовали, веря в то, что они оказывают услугу своим гостям, когда они наглядно передавали то, что воспринимали собственными органами чувств. Очевидно у них были более продуктивные органы чувств, чем у человека. Возможно, они догадались, что человеческий глаз мог воспринимать лишь узкий спектр электромагнитных волн, и пытались устранить этот недостаток.

Если дело было так, тогда в новой смене базы экспедиции было мало смысла. В своем рвении лисички вскоре последовали бы за ними, и игра началась сначала. Впрочем, было не исключено, что колонии были повсюду на поверхности спутника.

Или это был мешающий маневр, вернее, меры предосторожности лисичек? В пользу этого предположения говорило во-первых то, что именно Далберг страдал больше всех. Он был практически привязан к кораблю; едва он отходил больше, чем на две, три дюжины шагов от «Пацифики», попадал под настоящую бомбардировку обрывками изображений, терял всякую ориентировку, ходил по кругу и даже несколько раз вслепую набегал на корпус корабля. Шишка на его лбу призывала его отказаться от дальнейших попыток.

И, во-вторых, бросалось в глаза, что передач зрительных образов часто не было, пока лисички находились рядом с командой. Но если члены команды предпринимали — в одиночку или группой — продвижение в отдаленные районы — все равно, пешком ли, на гусеничном автомобиле или на вертолете — они сразу же подвергались обману чувств, который оказывал сильное влияние на их способность оценивать характер и последствия своих действий и способность ориентирования и заставлял их вернуться. Казалось, что лунным жителям было с руки, что команда постоянно была под их контролем. Не удивительно после плачевного опыта с Далбергом!

С другой стороны лисички позволяли снимать себя на пленку без подозрений и даже позволяли своим детенышам играть с людьми — обстоятельство, которое Вестинг основательно использовал. Ему не мешало то, что исследовательская работа была заброшена. Он чувствовал себя хорошо в новом окружении. Он давно преодолел шок. Доверительная близость лисичек доставляла ему довольствие. Почти каждый день ему предоставлялась возможность проводить видеосъемку и фотографировать. Богатый фото- и видеоматериал он мог предоставить своей телевизионной публике и своим читателям. То, что он запечатлевал во время своих набегов на берег на бесконечные метры целлулоида, Далберг принимал в шлюзовой камере и тотчас же относил для проявки в лабораторию.

Неопределенность, лежали ли в основе передач зрительных образов хорошие намерения или недоверчивая осторожность, приветствовалось ли присутствие команды или принималось как неизбежное зло, дойдет ли рано или поздно до новых инцидентов или нет, убедительно напомнила Бронстайну наверстать давнее упущение. Он должен был назвать заместителя, который возьмет командование на себя, в случае если с ним что-нибудь случится. После событий последней недели выбор было сделать не так трудно. На обсуждение выносились лишь Анне и Веккер. Но Анне, во-первых, полностью сконцентрировала усилия на установлении контакта с лисичками и проявляла мало стремления, заниматься обязанностями руководителя и организатора. И, во-вторых, было сомнительно, будет ли она акцептироваться не только Далбергом, но еще и Вестингом.

Веккер, напротив, заметно добился авторитета. Он постоянно искал средства и пути, чтобы продолжить исследовательскую работу несмотря на неблагоприятные обстоятельства. В ответ на его предложение была разработана и принят к использованию полная программа исследования электромагнитных колебаний, которые использовали лисички. Правда, не удалось зарегистрировать эти колебания имеющимися приемниками. Очевидно, это были крайне длинные, неупотребительный в общепринятой радиотехнике волны. Но уже хитроумно придуманная опытная схема принесла геологу признание, и манера, как он это понимал, ненавязчиво втянуть в исследовательскую работу даже потерявшего всякий интерес фотоохотника так и выжидательно скептичного пилота, указывали на интуицию и многообещающие способности руководителя.

То, что Веккер созрел, доказывал и его ответ на предложение Далберга, из недостатка других возможностей общения дать понять грибоголовым серией безобидных, но убедительных провокаций, что они мешали экспедиции.

Дело не только в безопасности экспедиции, ответил он, но и нельзя было допустить, чтобы лисички, побужденные плохим опытом, связанным с командой, вообще сформировали одностороннее, ложное представление о существе человека, образ, который нагнетал отношения и затруднял контакт с последующими экспедициями с Земли.

Если бы была нарушена, возможно, все еще имеющее место райская незлобивость лисичек, было бы посеяно недоверие и вспыхнула бы вражда, тогда спутник Сатурна можно было бы с уверенностью вычеркнуть из программы исследований — это, как если бы человечество отбросило себя назад во времена колониального варварства и использовало свой разум для того, чтобы завладеть спутником силой.

— Существующее соотношение сил между двумя общественными системами на Земле, — сказал Веккер напоследок с улыбкой, — пожалуй, дает гарантию, что такое не случится.

Как он был прав! Дело было больше не в естественно-научном успехе или частичном провале экспедиции. Но и не в установлении контакта любой ценой, как предполагала Анне.

Она настойчиво пыталась разгадать процесс передачи. Днями и часами она закрывалась в своей каюте и пыталась добиться контакта искусственным повышением чувствительности. Если Веккер, заботясь о том, что она может чрезмерно утомить свои нервы, предлагал сделать — и странным образом всегда находил некаверзную причину, которую она принимала, затем она бежала на берег, чтобы быть в непосредственной близости к лунным жителям. Но она ни на шаг не приблизилась к своей цели.

— Связь осталась односторонней, — жаловалась она из вечера в вечер. — Нам не хватает оснащения для того, чтобы разгадать прекраснейшую загадку спутника Сатурна.

— Следующая экспедиция должна сделать это, — сказал Веккер. Он поцеловал ее и затем добавил с тоном, который уже исключал всякое сомнение: «Возможно мы снова будем присутствовать при этом».

Взгляд Бронстайна блуждал от морского берега на восток. С утеса спускалась целая толпа молодых лисичек. Их друзья внизу в волнах приветствовали их ритмически исполненным хлопаньем, в то время, как они в быстрой последовательности поднимали и опускали шапки в жидкий метан.

Действительно, с открытием обитателей спутника характер экспедиции коренным образом изменился, и оказалось, что команда недостаточно доросла до новых требований. Но лишь во вторую очередь речь шла о недостатке технического оснащения. Она была задумана как экспедиция, которая должна была решать естественнонаучные проблемы, и при выборе участников помимо профессиональных качеств обсуждались лишь определенные характерные основные качества, определенные гарантии для психологической совместимости.

Но лисички были не просто биологическими, но и разумными, а значит общественными существами; встреча с ними требовала значительно больше, чем естественнонаучного интереса, требовала сознания политической ответственности и последовательной гуманистически ориентированной морали. Нехватка самодисциплины, эгоистические интересы, жажда сенсации, предрассудки были неуместны, если речь шла о встрече двух цивилизаций. По этому пункту стали видимыми существенные слабые стороны в составе экспедиции, и в этом отношении последующие экспедиции должны были отличаться от команды «Пацифики».

— Следующая экспедиция будет оснащена лучше, — заверил геолог. Бронстайн засмеялся. Он тоже был уверен в этом.

Он поднялся. Время истекло. На мостике его ждал Веккер. Они подготовили передачу на Землю. Они посоветуют центру управления завершить экспедицию «Пацифики».

Бронстайн бросил последний взгляд на играющих лисичек. Затем он повернулся и быстро пошел к космическому кораблю длинными, мягкими шагами.

Примечания

1

(фр.) Не так ли?

2

(фр.) Поехали, мисье.

3

(лат.) И так далее.

4

(фр.) Благодарю тебя, господи!

5

Штат в Индии, с 1989 года — суверенное государство Бирма.

6

(англ.) Электрическая стимуляция мозга.

7

Вентилятор, создающий разрежение (прим. пер.).

8

(лат.) Конкретно.

9

(лат.) Без прочих доказательств.

10

(лат.) До абсурда.

11

Очень сильная дуговая лампа, предназначенная для теле- и фотосъемки; зарегистрированная торговая марка берлинской фирмы «Jupiterlicht»).

12

(фр. tour d'ivoire). Символ изоляции, которую художник, ученый выбрал сам для себя, живя в собственном мире и не заботясь об обществе и злободневных проблемах.

13

Иеффай Галаадский — библейский военноначальник, один из судей Израиля. Он дал обет богу Яхве, что если тот поможет ему победить аммонитян, то он вознесет на всесожжение первого, кто выйдет из ворот его дома, когда он будет возвращаться с победой. Следуя этому обету, он должен был принести в жертву собственную дочь, которая вышла ему навстречу.

14

(фр.) Боже мой!

Content

Хорстман Хуберт Загадка серебряной луны

Хуберт Хорстман Загадка серебряной луны

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

Примечания