Игорь Данилевский

СEССИЯ: Дневник преподавателя-взяточника

«ЕСЛИ ДВА СОСЛОВИЯ СРЕДИ ЛЮДЕЙ

ПРАВЕДНЫ, – И ЛЮДИ БУДУТ ПРАВЕДНЫ, А ЕСЛИ ОНИ НЕПРАВЕДНЫ, ТО НЕПРАВЕДНЫ И ЛЮДИ,

– ЭТО ЭМИРЫ И УЧЁНЫЕ».

ИЗ СКАЗОК «ТЫСЯЧА И ОДНА НОЧЬ»

ЧАСТЬ I

МЁРТВЫЕ ДУШИ

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ: 18 МАЯ 2009 ГОДА, ПОНЕДЕЛЬНИК

– Игорь Владиславович, здравствуйте! А можно с вами встретиться? – раздается в мобильнике звонкий девичий голос.

Игорь Владиславович – это я: доцент кафедры маркетинга и управления Волго-Камского государственного университета тяжелой индустрии. Работаю в «индустриале» (или, как чаще говорят студенты, в «индАстриале») пять лет, из них четыре – успешно. Что означает слово «успешно», вскоре станет ясно и без моих разъяснений.

– Да, конечно! – моя первая реакция на подобные обращения всегда одинакова. – А вы из какой группы?

– Из ЭПП-один-ноль-пять!

– Хорошо! (Это действительно хорошо. Группа знакомая, я вел у них два предмета. Ребята спокойные, покладистые; половина идет на красный диплом.) – Подходите сейчас в Д-четыреста шесть.

Нумерация корпусов нашего университета весьма специфическая. Первый выходящий на одну из ключевых магистралей города восьмиэтажный железобетонник, в котором еще полтора года назад размещалась вся администрация, обозначен литерой «Г». К оборотной стороне этого монстра примыкает прячущийся во внутреннем дворике корпус «В», который через кишкообразный коридор соединяется с глубоко законспирированными внутри всего комплекса «А» и «Б»-корпусами. А вот неказистое четырехэтажное здание, располагающееся отдельно во всё том же внутреннем дворе и чем-то напоминающее морскую черепаху на фоне окружающих ее барракуд – это корпус «Д». В нем находится кафедра, на которой я имею удовольствие работать, и та самая аудитория «Д-четыреста шесть», в которой я больше всего люблю проводить свободные минуты. Д-406 – комната (точнее – клетушка-комнатушка: назвать как-то иначе эти крохотные помещения в нашем «флигеле» язык не поворачивается) в некотором смысле особенная. Для того, чтобы попасть в нее, нужно пройти по коридору мимо всех остальных комнатёнок, а затем повернуть налево в тупик, столь же короткий по сравнению с коридором, как хвост у ротвейлера. В нем и находится эта обособленная от прочего гудящего в едином образовательном порыве мира территория – рядом, через стенку, только вечно закрытый хозяйственный блок.

Через минуту дверь распахивается, и на пороге с воркующим «Здравствуйте!» оказывается Людмила Синельникова – одна из самых эффектных девушек своей группы. И одновременно – едва ли не самая большая моя любовь. По крайней мере – в этом университете.

– А-а, Людмила, это вы! – не скрывая радости, восклицаю я. – Здравствуйте еще раз. Как вы узнали мой номер?

– Секрет! – улыбается она.

Синельникова подходит к преподавательскому столу, за которым я сейчас гордо восседаю в элегантном оттенка кофе с молоком костюме. Большие глаза, цвет которых соответствует фамилии, смотрят на меня озорно и даже задиристо. Рисунок губ словно украден с фото Синди Кроуфорд. Каштановые волосы собраны в пучок. При ее округлом лице это, как мне кажется, ей не слишком идет, но у каждого может быть свое мнение по вопросам красоты. «Упакована» отнюдь не гламурно, хотя при ее внешности это было бы естественно: под белым плащом – простое облегающее платье светло-бежевого цвета, черная сумка – неплохая, но явно не от «Prada» или «Louis Vuitton», туфли… я не очень разбираюсь в женской обуви, но, по-моему, соответствующие по уровню платью и сумке. «Я у мамы на выданье», – говорит ее облик, причем у мамы не богатой и даже не состоятельной. Но на выданье все же не за быдлана с деньгами, иначе к четвертому курсу при ее-то шарме это уже давно можно было бы сделать. Да и вряд ли девушку, посещающую все лекции и всегда сидящую при этом на первом ряду, устроит быдлан. Ей нужен кто-то поинтеллигентнее. Например – такой, как я. Сам улыбаюсь от этой мысли, но тут же возвращаю себя с небес на землю: она из группы экономистов и пришла наверняка ради какого-нибудь гуманитарного предмета, стандартная цена которому за «Отл.» в зачетке колеблется от шестисот (и это в 2009 году!) у совершенно неуважающей себя «метёлки» с их родной профилирующей кафедры до тысячи с небольшим. За такие деньги ни одна относительно нормальная, то бишь без перманентного триппера, студентка не будет спать с тем, кто ей поможет получить желаемую пятерку или, на худой конец, четверку. Если, конечно, он не похож на Рикки Мартина или Диму Билана. Но я, увы, не похож, хотя без ложной скромности могу сказать, что, по крайней мере, у себя в вузе среди молодых и не очень преподавателей мужского пола я один из самых привлекательных. Черты лица «американского президента», как мне говорят знакомые, и темно-русая шевелюра, которой мог бы позавидовать Эйнштейн, есть не у каждого.

– Игорь Владиславович, я пришла к вам по поводу «Финансов и кредита»! – чарующим голосом говорит мне моя Звезда.

«Ну, так и есть!» – усмехаюсь я про себя. – «Облом! Как жаль, что я в свое время выбрал не техническую, а гуманитарную аспирантуру в родном нефте-химе: сейчас вместо трех штук за тройку и восьми за пятерку можно было бы склеивать пачками таких вот красоток».

– У нас дифзачёт в этом семестре, а по другим предметам учить очень много нужно. Я ходила, но она автоматы не ставит…

– …А кто у вас ведет? – прищуриваюсь я.

– Пирогова, вы же ее знаете!

«Как не знать эту подрубающую своими ценами остальных экономистов клюшку: четыреста – три, пятьсот – четыре, шестьсот – пять… Сама по себе тётка ничего, вменяемая, но демпингушница…»

– Да, естественно. Вас, наверное, и четверка устроит – стипендия же, самое главное, будет…

– Конечно-конечно! – машет руками Мила. – Просто учить неохота, а отдавать ей…

– …пятисотку?

– Ага, тоже как-то не очень – все-таки я ходила на все занятия. Да она к тому же еще и не от каждого берет.

– Почему? Раньше у нее почти всегда была «пакетная» система для любых групп: всем сестрам по серьгам.

– Ну, не знаю – сейчас так. Зачетку спокойно испортить может.

– Ясно…

«Наверное, всё дело в твоей привлекательной внешности, моя голубка. У Пироговой дочь обладает таким лицом, что просится на картинку журнала “Здоровье” с подписью “У вас родятся похожие дети, если будете употреблять спиртное во время беременности!”»

С этими сентиментально-скабрезными мыслями я достаю из сумки чистый лист А-четвертого формата и не слишком крупными цифрами вырисовываю на нем число «300».

– Так устроит?

– Ой, спасибо! – радостно стрекочет моя любимица.

– Пока не за что, – улыбаюсь я, тут же зарисовывая цифры «клубами дыма».

Она расстегивает молнию сумки – не самой, как уже говорилось, понтовой, достает коричневатого цвета кошелек и несколькими секундами спустя протягивает мне три купюры с видом Большого театра.

– Угу! – я удовлетворенно киваю, быстро пряча сотки во внутреннем кармане пиджака. Хорошо, надо сказать, отработано у меня это движение руки – от соприкосновения с шелестящей формой благодарности, а иногда еще и с трепетно держащими эту форму наманикюренными пальцами клиентки (клиенты у меня бывают редко) до гладкой поверхности пиджачной подкладки. Но это не только результат большого опыта, но и дань необходимости: дверь не закрыта – в любой момент кто-нибудь может зайти или хотя бы заглянуть. А уж если дело происходит в коридоре, то надо быть скорым вдвойне.

– Я теперь знаю ваш сотовый. После того, как встречусь с Пироговой – позвоню. В какое время она, кстати, должна быть в универе на этой неделе? Сегодня-завтра-послезавтра?

– Насчет сегодня-завтра не знаю, Игорь Владиславович. У наших групп зачет будет в среду.

– Понятно. Ну, что ж – ладно, Людмила! Решим мы этот ваш вопрос, не переживайте! – При этих словах я улыбаюсь шире, чем гуимплен. Эдакая дурацкая форма сублимации взамен того, что не имеешь возможности соблазнить такую девочку. Но намекнешь – уйдет; скажет, что будет учить сама, да еще и может обидеться. А портить с ней хорошие отношения, пусть и сугубо в пределах правил приличия, совсем не хочется.

– Ладно, Игорь Владиславович! Я тогда побежала. Спасибо, до свидания!

– До свидания!

«Спортсменка, комсомолка и просто красавица», повернувшись, стремительно направляется к выходу, а я смотрю ей вслед, как персонаж Демьяненко или Мкртчяна. Ассоциации с «Кавказской пленницей» у меня неслучайны – Синельникова, как и Варлей, не очень высокого роста и с широкими бедрами. Но последнее мне в ней только нравится: не люблю худышек. Видимо, потому, что сам не худой, хотя и толстяком меня тоже не назовешь. И вновь – в какой уж раз! – жалею, что я – не кандидат технических или физико-математических наук…

* * *

Едва за моей несостоявшейся любовью закрывается дверь, как раздается новый звонок. И опять номер мне незнаком.

– Да?

– Игорь Владиславович, здравствуйте, это Азат Салахов из ЭПЛ-1-04. Помните такого?

Такого я действительно помню. Очень хороший, я бы даже сказал – несовременный парень. Только вот беда – голубой… Во всяком случае, если судить по выражению его глаз, с которым он смотрел на меня два года назад во время лекций, и тону его голоса, когда он обращался ко мне с какими-нибудь вопросами после занятий.

– Конечно, Азат. Вы хотели по поводу какого-то предмета поговорить?

– Да.

– Ну, ладно, подходите в Д-406.

Через несколько минут в комнату заскакивает рослый, крупного телосложения «студень» с рыжими, как у героя известного мультфильма, волосами, держа под мышкой кожаную папку светло-коричневого цвета.

– Здравствуйте, Игорь Владиславович!

– Здравствуйте, Азат. Вы какой предмет имели в виду?

– Я посчёт математики. Не за себя, а за своего друга. Ему даже допуск не ставят.

«Так!… Гипотеза вновь косвенно подтверждается. Остались ли еще в наше время “быдловизации всей страны” достаточно интеллигентные парнишки, не имеющие как минимум латентной гомосексуальности? И ещё почему, интересно, сейчас все те, кто намного моложе меня (а мне тридцать четыре), – вместо “насчёт” говорят “посчёт”?»

– Математика? А кто именно ее ведет?

– Азбаров.

– Гм-м… Впервые о нем слышу.

– Такой лет пятидесяти, с темными волосами, серьезный все время ходит, – дает мало о чём говорящую характеристику загадочному Азбарову мой бывший студент.

– Понятно, – улыбаюсь я, – но мне все равно как-то проблематично браться за ваш заказ, Азат. – Я ведь его совсем не знаю.

– Но вы же и тогда, когда вели у нас, брались за заказы посчёт тех, кого не знали, – резонно возражает мне Салахов.

– Да, но тогда были наши, факультетские кафедры. А тут математика: это сложно. Ну, ладно – давайте посмотрим. Получится – получится, не получится – значит, нет.

– Конечно! – вспыхивает багрянцем юный «голубь» – то ли исключительно от радости, что сможет помочь своему другу, то ли, плюс к этому, от неостывших чувств ко мне.

– Сколько у него? – спрашиваю я.

– Нисколько! – выпаливает рыжий-честный-влюбленный.

– Как это? Чтобы на «вышке» – и нисколько? А откуда же у некоторых доцентш там «БМВ» нестарой модели?

– У их потока он ни от кого не взял. И вообще о нем ничего такого не слышно.

– М-да… – (Чувствуется, что дело будет трудным.) – От вас тогда, дорогой вы мой, требуется вот что… – я чуть сдвигаю на столе, чтобы удобнее было писать, неубранный после Синельниковой лист бумаги, и вывожу «3000».

– Хорошо! У меня все с собой, Игорь Владиславович. Минуту!…

…Пока он копошится в своей кожаной папке, моя рука автоматически добавляет порцию «клубов дыма» на поверхности бумаги.

– Вот, возьмите, пожалуйста! – Салахов протягивает мне три свежие, как только что из Центробанка, зеленые купюры.

– Да, порядок, – так же быстро, но не без изящества, как и в случае с Синельниковой, прячу я деньги в глубине внутреннего кармана. – Как у него фамилия, у вашего друга?

– Авхадеев. Арслан.

– А группа?

– ДПМ-3-04.

– У вас теперь билайновский номер, Азат? Раньше вроде «Волинком» был, как и у меня.

– Да! С друзьями по нему удобнее общаться, – поясняет он, и на его лице снова появляется румянец.

– Ну, ладно, хорошо. Когда он бывает в университете, этот Азбаров?

– По вторникам всегда бывает с десяти до часа. Вроде и сегодня у него что-то есть, но я точно не в курсе.

– Отлично. Я тогда схожу сегодня. Если что-то будет – перезвоню или пошлю эсэмэс.

– Ага! Буду на связи. И еще, Игорь Владиславович… – Салахов мнется с ноги на ногу. Стесняется, однако!…

– Что, Азат? – почти ласково осведомляюсь я.

«Что же ты еще хочешь спросить, милый? Уж не пригласить ли меня куда-нибудь?»

– Есть еще один мой друг. Ему тоже нужен зачет по математике. У Калимуллина.

«Бог ты мой! Ну, прямо служили три товарища! Точнее, учились».

– Калимуллина я тоже не знаю, Азат, – говорю, с трудом сдерживаясь, чтобы не рассмеяться. – Какой он из себя?

– Старик уже совсем, лет семьдесят точно есть, маленького роста, ходит еле-еле – семенит, можно сказать.

«Ух, какое слово-то ты ввернул, приятель! Сразу видно, начитанный. Ты его, это слово, вставил потому, что вообще литературную лексику хорошо знаешь, или потому, что оно у тебя с понятием «мужское семя» ассоциируется?»

– Ну, теперь придется записать. Двоих могу и забыть… – Я достаю из сумки блокнот с видом Парижа и прикрепленной к нему ручкой «Chateau de Puilaurens». Ручка – трофей индивидуального тура в район Южной Франции, где, как орлиные гнезда, разбросаны по Пиренеям катарские замки (почти все, кому говоришь о них, считают своим долгом схохмить – «Татарские?»). – Фамилию и номер группы его скажите, Азат.

– Таганов Антон, ТСП-2-05.

Довольно небрежно – не потому, что понтуюсь, а потому, что всегда пишу, как зверь лапой – чиркаю фамилии и группы двух друзей-партнеров моего бывшего студента вместе с фамилиями их преподавателей. В принципе я все подобные вещи запоминаю, но мало ли что? Случись, не дай Бог, какая-нибудь стрессовая ситуация, и тогда любая не самая важная информация вполне может вылететь из головы, а похожих названий групп и фамилий у нас (и не только у нас) в универе выше крыши.

– Ладно, Азат! – я с шумом захлопываю блокнот и убираю его обратно в сумку. – Попробуем. Ничего не обещаю, но попытка – не пытка. Да, и еще… – я делаю красноречивый жест пальцами.

– Да-да, конечно, вот – возьмите, Игорь Владиславович! – Салахов достает из кармана рубашки и протягивает мне еще три зарисовки памятников Ярославу Мудрому.

– Ага! – довольно киваю я, убирая «Мудрых» в положенное им пристанище для мелких доходов. – В общем, созвонимся или спишемся, Азат. Начну сегодня.

– Хорошо, Игорь Владиславович, спасибо большое. – Салахов улыбается так, словно услышал что-то особенно приятное. С чего бы? Может быть, слово «спишемся», то есть «напишем друг другу эсэмэски в случае необходимости», у него ассоциировалось с выражением «будем спать вместе»? Нет, это я что-то уже сам накручиваю лишнего. Просто парень воодушевлен тем, что сможет выглядеть молодцом перед своими бой-френдами. И плюс к этому просто рад меня видеть…

* * *

…Я уже собираюсь уходить, но раздается новый звонок:

– Игорь Владиславович, здравствуйте! Это Лейсан Валиуллина из ВПП-1-04, вечерница. Помните меня?

«Да как же тебя не помнить? Будучи далеко не отличницей, сидела вечно на первой парте в мини-юбке или укороченном платье с совсем даже неукороченным вырезом на груди, и в рот мне смотрела. Но я твои достоинства, цыпочка, так и не скрестил со своими, потому что ты, хоть и не страшная, до уровня моих эстетических запросов все-таки не дотягиваешь».

– Конечно, помню, Лейсан! – бодро отвечаю я. – У вас какие-то проблемы с зачетами или экзаменами?

– Ой, и не какие-то, а большие проблемы, Игорь Владиславович! И только вы можете мне помочь!

«Конечно; исключительно я! Ты, наверное, еще десятерым молодым “преподам” то же самое говоришь!»

– Ладно, тогда подходите сейчас в Д-406. Только быстро!

– Лечу, лечу, Игорь Владиславович!

Через минуту она действительно «влетает» в мою любимую комнатку – эту тихую гавань, предназначенную самой планировкой здания для «отстаивания» бурного студенческого потока. При взгляде на нее я второй раз за последние полчаса жалею себя из-за того, что мне так катастрофически не везет. В каждой из групп, где я веду, есть какая-нибудь Резеда, или Гузель, или Алсу, которая мне офигенно нравится. Наш город, этот поволжский Вавилон, просто напичкан совершенно сногшибательными особами. Не зря к нам, как писали в газетах, несколько раз приезжал инкогнито Александр Серов. Как и в древнем мегаполисе, здесь происходит постоянное смешение рас и народов, и не приходится удивляться, что в итоге на постоянной основе рождаются такие экземпляры женского пола, по которым просто плачут Голливуд и все подиумы мира, вместе взятые. Хотя очень часто экстрасимпатичными бывают и чистые татарки. Только в нашем универе полным-полно девиц, которых за их мордашки было бы не зазорно снимать в любом, даже самом крутом сериале. Но, как назло, или им от меня ничего не нужно, потому что при таких внешних данных на свои зачетки они плевать хотели, или у меня в силу гуманитарной специфики моих предметов просто недостаточно ресурсов, чтобы склонить их к тому, для чего над ними так старалась природа. Вместо этого приходится иметь дело вот с такими – ни то, ни сё, – мадемуазелями, часть из которых, наверное, были бы не прочь расплатиться со мной за услуги в соответствии со своими биологическими возможностями, но вот незадача – они мне и сами на хрен ни нужны. Принцип «Если иметь, то королев» или хотя бы принцесс, мне кажется, придумали знающие толк в жизни люди.

– Ой, Игорь Владиславович, здрасте еще раз! Я так бежала, так бежала! – Она изображает, наверное, самую куртуазную, на какую только способна, улыбку.

– Здрасте еще раз!

«А твои чары все-таки на меня не действуют, дорогуша! Со стройными ногами и жгуче-черными локонами, но пресным, как лепешка, лицом не в моем ты вкусе».

– В общем, у нас «Горнодобывающие установки» Шарафеев ведет. С ним несколько человек договорились давно, а от других он сейчас ни-ни. Ему на той неделе накидали восемнадцать штук прямо на зачете – по три, короче, с шестерых. Он такой засмеялся: «Ха-ха-ха! Нет, не возьму!», и выгнал этих, которые ему дали. Щас, считай, проблема сдать ему. А у вас чё сегодня – зачет тут был?

«Правду ей сказать, что ли? Нет! На фига ей подробности».

– Ага, точно!

– Я-ясно! – «понимающе» улыбается она. Вскоре я за две штуки принял от нее заказ.

Она, конечно, исходя из собственного опыта обучения у меня в позапрошлом году, подумала, что никакого зачета не было. Просто две-три старосты, пока страждущие из их групп толпились кто в основном коридоре, кто за дверью в «тупике», зашли ко мне со всеми зачетками, и эти доказательства родителям серьезного отношения их детей к учебе я за двадцать минут блестяще расписал. Вся подготовительная работа, имеющая целью выявить «желания потребителей», была проведена намного раньше. Сегодня состоялся лишь процесс официального удовлетворения этих желаний (за небольшое вознаграждение, переданное на прошлой неделе). Вот что она подумала. Несомненно, всё бы так и было, если б не одно «но».

* * *

Это «Но» заключалось в изменившемся ко мне отношении со стороны моего непосредственного шефа. Виталий Владимирович Бочков, доктор экономических наук и крупный по масштабам Волго-Камска бизнесмен, был назначен заведующим нашей кафедрой год назад, когда с поличным поймали предыдущую заведующую. Сабира Рафисовна Дулканова умудрилась пройти по всему университету и кинуть меченые купюры сразу двум другим преподавателям в обмен на «хоры» студентке одной из подведомственных нашей кафедре групп, после чего всех троих и повязали. У студентки той, как оказалось, был зуб и на саму Дулканову, и на ее ближайшую подругу Левемаскарову, о чем Дулканова, на свое несчастье, не знала, а девушка та была особа чувствительная, если не сказать – нервная. Сабира Рафисовна своим приближенным не раз говорила, что у нее в вузе «всё схвачено», чем еще раз подтвердила известную мудрость о непредсказуемости развития Вселенной вообще и бренного человеческого мира в частности. Иначе говоря, того, что никогда нельзя быть уверенным в своей полной неуязвимости. Дулканова, конечно, была по-своему права. Её, несмотря на заработанный условный срок, снова назначили заведующей кафедрой (впрочем, бразды правления из своих рук она и не выпускала). И все было бы ничего, если б не фактор внезапных флуктуаций в природе и обществе. Она не знала или не придавала значения тому, что на другой экономической кафедре нашего института (которую, не мудрствуя лукаво, все именовали просто «Кафедрой экономики») тихо и незаметно работал на четверть ставки и душил студентов на экзаменах, не давая им по привычке купить нужную оценку, депутат и бизнесмен Виталий Владимирович Бочков. Аккурат через два месяца после скандала с Дулкановой он защитился в Москве, спустя три месяца получил из ВАКа «корку» доктора, а еще через месяц его на заседании кафедры представляли ректор и декан факультета. Я до сих пор помню этот день во всех деталях. Картинка стоит перед глазами так ясно, словно действие происходит прямо сейчас.

На то заседание я пробираюсь, в соответствии с фамилией нового шефа, бочком и со скрипом. Опоздав на пару минут к установленному часу, успеваю заметить, что вроде бы все, кроме Дулкановой, в сборе. Продравшись к единственному свободному стулу, я тут же оккупирую его, но, благодаря пакету с подарками, который шуршит, как еж в кустах, устраиваю при этом такую аранжировку выступлению ректора, что на секунду он даже прерывается, и все разом смотрят на меня. Я виновато опускаю голову, и ректор продолжает:

– Вы должны знать, коллеги, что в назначении Виталия Владимировича никакой тайной подоплеки, никакой интриги нет. БЫЛ ДОКАЗАННЫЙ ФАКТ ВЗЯТКИ, и…

«Ого! – чуть не вырывается у меня. Пол-года назад я уже слышал эту фразу. От самого Бочкова. Балетов, председатель диссертационного совета, в котором я планировал защищать докторскую, назвал мне имя – «Виталий Владимирович Бочков» – и рекомендовал его недавно созданный журнал, в котором печатались статьи по экономике, юриспруденции и социологии. «А туда можно приткнуть и философию? Журнал-то вроде специализирующийся на конкретике!» – спросил я тогда у Балетова. «Конечно. У них официальная плата – триста рублей за страницу, и под шапкой социологии они публикуют все, что угодно. Сходите, познакомьтесь. Там секретарь Венерочка – спросите у нее, когда он будет. Он – человек занятой: депутат, бизнесмен, – но у себя в офисе бывает регулярно». И я отправился во владения загадочного господина Бочкова, благо офис его находился в пяти минутах езды на трамвае, аккурат рядом с линией. Я вспомнил, как ко мне много раз подходили студенты из потока «03», прося помочь, потому что в преддверии получения диплома они не ожидали, что какой-то «мистер Икс» Бочков будет их немилосердно щемить. Но в то время я уже был достаточно обеспеченным по местным меркам человеком, чтобы браться за заработки, суммарно не превышающие двадцать тысяч. Да и судя по тому, что о нем рассказывали, это был не тот случай, когда можно подойти и так по-доброму сказать: «Мы с вами коллеги, я с дружественной кафедры – поставьте, пожалуйста».

Секретаря Венеру действительно хотелось называть «Венерочкой» – картинно красивая улыбка и контральтовый смех создавали такую ауру притягательности, которую нечасто встретишь. Сразу было видно, что у девчонки не просто приятная внешность, но и еще, что называется, «светлая душа». Осведомившись о порядке прохождения публикации, если принести статейку где-нибудь через неделю, я спросил, на месте ли ее шеф.

– Виталий Владимирович у себя, только что освободился, можете к нему зайти!

Пройдя по небольшому коридору, выполненному в манере «а ля обком», я открыл дверь, ведущую в начальственные покои.

Кабинет оказался впечатляющим и по размерам, и по дизайну. Особенно привлекал живописный портрет Александра Третьего, висевший почти прямо напротив входа. В дальнем правом углу сидел мужчина солидной комплекции лет сорока пяти, с артистической бородкой, и внимательно смотрел на меня.

– Здравствуйте, Виталий Владимирович! – стушевавшись, негромко произнес я. – Можно к вам?

– Проходите, проходите! Здравствуйте! – он вальяжно взмахнул рукой и указал на один из стульев, стоявших перед его внушительных размеров столом. Я пересек разделяющие нас метров десять паркетного пространства и, устроившись на указанном мне месте, непроизвольно посмотрел на занимавших весь левый угол стола огромных фэншуевских жаб.

– У вас, Виталий Владимирович, отличные аппартаменты!

– От других, – ответил он. Я хохотнул: кто-то еще помнит рекламу «Хопёр-инвеста, Отличной компании!». Хозяин аппартаментов оценил мою реакцию и улыбнулся, пригладив начинающие седеть темно-русые волосы.

– Меня зовут Игорь Сокол, Виталий Владимирович. Я с кафедры маркетинга нашего общего индустриального университета. Мне Михаил Борисович Балетов рассказал о вас. Может быть, и он вам про меня что-то говорил…

– Говорил, – кивнул Бочков, приставляя указательный к виску, как Марлон Брандо в «Крестном отце». – То, что вы выходите на докторскую, и вам нужно набрать необходимое количество статей в перечне ВАКа.

– Да, – подтвердил я. – Сейчас ведь минимум семь статей требуется, а у меня пока только одна в чистом виде. Ну, есть и еще, но это только если Балетов зачтет шесть мелких публикаций за три полноценных. Итого мне нужно как минимум три нормальных, чисто философских, а не смешанных с какой-нибудь там педагогикой, статьи. Вообще – досадно! Еще недавно люди по четырем спокойно защищались, а сейчас это такой вопрос!..

– …Это вопрос вопросов, – прервал меня хозяин кабинета. – У нас журнал, как вы знаете, совсем недавно появился.

– Знаю.

– И мы подали заявку. Есть очень высокая вероятность того, что он станет ВАКовским…

– …Но ваш журнал ведь станет ВАКовским, наверное, только по экономике и праву, но не по философии, – на этот раз прерываю я Бочкова.

– Конечно, – согласился он. – Но вам ведь не помешает и общее количество статей набрать приличное, а работаете вы не только в философском, но и в политологическом жанре, насколько я знаю…

«Неплохая осведомленность… Балетов, наверное, успел ему сообщить про мою защищенную в Казани кандидатскую. Конечно, в контексте рассказа о банкете, который я с помощью матери устроил членам совета, и который они, как мне потом говорили, еще очень долго вспоминали. Значит, вспоминают до сих пор…»

– Всё верно, Виталий Владимирович!

– Вот. Если вы хотите, то – пожалуйста, в неограниченных объемах. Журнал в вашем распоряжении, – улыбнулся он снова.

– Спасибо.

– Не за что. Вы говорите, на кафедре маркетинга работаете?

– Точно. А вы, насколько я знаю, на кафедре экономики «Анализ хозяйственной деятельности» ведете до сих пор?

– Да, я его не забрасываю – он мне нравится. Жизненный такой курс. Вообще, положение с вашими студентами меня просто поражает: они не знают элементарных вещей…

– …Элементарных в какой плоскости? – изобразил весёлость я. – В плоскости экономики предприятия – калькуляция, себестоимость и так далее, или плоскости экономтеории?

– Да и там, и там, но особенно в плане экономтеории. Мне бы было очень интересно узнать, кто у них вел данный предмет. У меня большие претензии к этому человеку.

При этих словах я съежился, как лисёнок в курятнике, услышавший скрип открывающейся двери.

– М-м-м… Если вы говорите об экономических группах потока «ноль-три», две тыщи третьего года поступления, то этот человек перед вами…

– Ну, тогда, значит, к вам, – нисколько не изменился в лице от некоторой пикантности ситуации Бочков.

– Виталий Владимирович! – вновь обрёл я дар речи. – Но ведь им ничего не надо! Даже хорошим или вполне нормальным из них! Действительно учатся максимум трое из группы в тридцать человек – остальным нужны только бабки и тусовки. Они меня даже сами благодарят: «Спасибо за то, что не мучаете!». А многие где-нибудь да работают – сейчас ведь, сами знаете, никто не смотрит, какой у тебя диплом – красный, синий или зеленый. Главное – стаж! Вот они его и накапливают потихоньку, и учиться им совершенно некогда. Это помимо того, что еще и неохота.

– Я с вами почти согласен, – кивнул он. – Но все-таки мы не можем, не имеем права запускать учебный процесс до такой степени, чтобы они не отличали ВНП от ВВП.

– Конечно, – почти искренне произнес я. – Есть такие вещи, которые каждый человек с высшим образованием должен себе представлять. Но вот что касается микроэкономики, – там ведь столько никому не нужных в жизни абстракций! И в «макро» они есть, конечно. Но согласитесь, что если по окончании вуза они не будут знать, что «предельная прибыль» у маржиналистов – это вовсе не значит максимально возможная прибыль, никакой трагедии не случится, а вот если они не научатся отличать дебет от кредита – это будет действительно «Да!» На бухучет, правда, они-то как раз ходят. Вообще, я считаю, что самые главные дисциплины, которые они должны освоить под нашим чутким руководством – это экономика предприятия, бухучет и ваш анализ хозяйственной деятельности. Все остальное – всякие маркетинги, менеджменты – можно изучить и самим; книг и учебников завались – было бы желание! На концептуальном уровне там всё просто или очень просто, а на уровне практики – это уж как они сами потянут. Вы ведь понимаете, что действительно классным менеджером или успешным предпринимателем нельзя стать – им надо родиться!

– Понимаю, – снова кивнул мне Бочков. – Я же говорю: я с вами почти согласен. Только нужно все-таки немного настойчивей относиться к закладыванию в них фундамента. Вообще, у вас, конечно, много чего нужно менять. Например, есть на вашем факультете группы пиарщиков или что-то в этом роде…

– Есть такие!

– Декан ваш, Махмутов, их наоткрывал, да еще и совет свой по политологии выбил, – Бочков презрительно скривил губы. – Была бы моя воля, я бы все эти группы в полном составе закрыл. Специалисты по связям с общественностью в индустриальном университете – ну, это смешно! Просто смешно.

– Согласен, – поддакнул я. В такой ситуации явно было лучше согласиться, хотя и объективно мой визави был, конечно, прав.

– А как там у вас сейчас ситуация на кафедре? – несколько сменил тему он. Его желтоватого цвета глаза посмотрели на меня предельно внимательно.

– Вы имеете в виду – с Дулкановой? После того, как ее арестовали и отпустили?

– Да.

– Хм-м… Была попытка со стороны Махмутова организовать кампанию в ее поддержку. Он на ученом совете предложил что-то вроде того – «Давайте поддержим нашу дорогую Сабиру Рафисовну и защитим ее от гнусных наветов и измышлений», но совет не стал этого делать. Суд она должна пройти в ближайшее время. Правда, с другой стороны, раньше ее окружение ходило как в воду опущенное. Сейчас же я бы сказал, что оно приободрилось. А что – вы хотите стать нашим заведующим? – обнажил я зубы в улыбке. – Конечно! Вы ведь доктор экономических наук. Скоро, я не сомневаюсь, подтверждение из ВАКа получите, – имеете полное право. Но у нее связи очень хорошие. Видите, ее и сейчас оставили на месте…

– …Прохоров, – назвал фамилию нашего ректора хозяин кабинета, – вертится меж двух огней, пытается угодить и тем, и этим. Но ведь ему можно и сказать: ну, что – неужели так все измельчало? Не осталось людей, способных заменить скомпрометировавших себя сотрудников, да еще и с совершенно непрофильной ученой степенью? Ведь по закону должен быть объявлен конкурс на замещение должности, а любой ее потенциальный конкурент, не будь дурак, даст статью в газету, где в самом конце крупным шрифтом будет поставлен вопрос: «Вы что, уважаемая? У вас вообще совести нет? С ДОКАЗАННЫМ ФАКТОМ ВЗЯТКИ вы снова лезете к старой кормушке? Не наелись еще?»

– Да, конечно, – кивнул я, понимая, кто даст эту статью в первую очередь.

– Поэтому у Прохорова положение незавидное, – Бочков вновь скривил губу так, как будто съел что-то кислое.

Весь этот разговор в доли секунды прокручивается в моей памяти при словах ректора о «доказанном факте». А у господина Бочкова, похоже, недюжинный дар внушения. Или это ректор такой восприимчивый к чужим словам? Любопытно. Вообще-то наш «верховный» таким не кажется…

– …И в этой ситуации у руководства вуза не было другого выхода, кроме как рекомендовать ученому совету, заседание которого состоится в следующую среду, кандидатуру Виталия Владимировича Бочкова на должность заведующего вашей кафедрой, – строгим и уверенным тоном произносит ректор. – Камиль Мирзарифович продолжит дальше.

Со своего места поднимается декан факультета:

– Коллеги, я бы хотел сейчас предоставить слово самому Виталию Владимировичу, чтобы он мог рассказать о себе и, главное, о своей программе.

Я оборачиваюсь вслед за остальными. Бочков сидит (точнее, только что сидел) позади всех, слева от входа – так, что когда я ворвался на кафедру, я его даже и не заметил. Сейчас я имею удовольствие наблюдать его распрямившимся во весь рост и заложившим руки за спину, что всегда является признаком субъективно ощущаемого человеком превосходства. Я вижу, что, вопреки тому, что я о нем подумал, когда мы разговаривали в офисе, он довольно высокий товарищ, а не какой-то сутулый и погрязший в жировых складках полукарлик, хотя и жир, и сутулость в его фигуре присутствуют в весьма приличном объеме.

– Я закончил юрфак ВКГУ, а затем аспирантуру института коммерции. Месяц назад получил подтверждение из ВАКа о присвоении мне ученой степени доктора экономических наук. При этом председатель совета, где я защищался, на первой стадии нашего знакомства гонял меня по всем дисциплинам, чтобы понять – я сам стал несколько лет назад кандидатом экономических наук или просто эту корку купил. Почему я иду к вам? Существует мнение, что в финансовом университете готовят специалистов лучше, чем у нас, на два порядка. Не секрет, что в самое ближайшее время вся образовательная система столкнется с демографическим кризисом. Впервые на все имеющиеся сейчас вузы не будет хватать студентов. Мы как преподаватели, а я в данном случае говорю и о себе тоже, поскольку веду на параллельной кафедре курс анализа хозяйственной деятельности, знаем, чем это закончится для нас – сокращениями. В свое время я занимался строительным бизнесом, поставил его на ноги – теперь он требует только контроля. Я, как уже говорил, читаю соответствующую дисциплину, и поэтому хорошо представляю, где, что и как у меня могут украсть…

При этих словах он улыбается, давая всем понять, что юмор ему не чужд.

– …А в свободное от нечастых депутатских собраний время я вполне мог бы заняться административной деятельностью в вузе, и, используя свои не только теоретические, но и практические знания, поднять образовательную подготовку наших студентов на более высокий уровень, нежели тот, который существует сейчас. В частности, передо мной руководством поставлена задача подготовить кафедру к аттестации, которая, как вы все знаете, будет через полтора года. Я почти исключительно на собственные деньги издаю экономический и не только журнал, и могу с уверенностью сказать, что есть очень высокие шансы, что он со следующего года станет ВАКовским. Если вы посмотрите его внимательно, а я принес с собой несколько его выпусков, то вы обнаружите в нем работы и ваших коллег…

«…Обо мне говорит!», – не без тайной радости думаю я. – «Пустяк, а приятно!»

– …Если ко мне есть вопросы, я готов на них ответить.

В нашей тесноватой, как и все помещения Д-корпуса, комнате воцаряется молчание. Его нарушает излишне тонкий по среднестатистическим меркам мужской физиологии голос Сергея Петровича Мигунова:

– Скажите, а зачем вам, человеку, как мы поняли, весьма успешному, приходить на должность, требующую постоянной кропотливой работы? Отвечать за подготовку кафедры в такой непростой, как вы сами и говорили, обстановке? Что это – альтруизм? Амбиции?

«Конечно, Мигунов, математик по образованию, с присущим точникам логически четким мышлением задал самый главный вопрос, из серии «не в бровь, а в глаз», который крутится сейчас в голове каждого», – думаю я. – «Но зачем он рискует? Такие вопросы никому не нравятся, и это наверняка ударит по бизнесу, который Мигунов имеет уже два года. Если бы работал, как раньше, за одну зарплату, тогда еще ладно, а сейчас, при его стотысячных оборотах на студенческой массе, вылезать на амбразуру? Зря, зря! Может, хочет человек себя местным Соросом чувствовать – тебе-то что?!»

Реакция Бочкова – не просто быстрая, а мгновенная:

– Во-первых, – начинает он сразу громко и почти патетично, – каждый имеет право на реализацию таких своих потребностей, которые не связаны с сиюминутными интересами, а нацелены на реализацию, я бы сказал, интеллектуально-творческого потенциала. А, во-вторых, даже если это и амбиции, если они идут на пользу университету, на пользу учебному и научному процессам… (Патетические нотки в его голосе достигают своей кульминации) – … я приветствую такие амбиции!

По реакции присутствующих видно, что ответ понравился всем, а Мигунова он просто «уел».

– Но мы вас здесь хотя бы иногда видеть будем? – своим высоким, с хрипотцой, голосом спрашивает Мандиева.

Мандиева – зам Дулкановой по учебно-методической работе и ее близкая подруга. Подобно тому, как некоторые женщины, называющие себя феминистками, гордятся своей независимостью, Мандиева гордится своей неподкупностью – по сути, мифической, конечно. Просто ее муж – прораб на стройке, и благодаря этой должности сумел набашлять столько, что хватило на коттедж. Потом они вдвоем решили его продать, купить квартиру и нехилую разницу положить на счет в банке. Это и является материальным базисом того, что она получает гораздо большее удовольствие от процесса пытки студентов, вынужденных запоминать слово в слово ее лекции, чем от процесса сбора с них хотя бы по пятисотке «за то, чтобы не мучиться», как это делают многие. Хотя по ее мелкому ехидному смеху и поросячьим глазкам, конечно, видно, что она совсем не прочь взять что-нибудь с народа, кроме бисквитных тортиков, но не все знают про ее надежно обеспеченный материально тыл, умело маскируемый совершенно колхозными нарядами – платьями и кофтами, которые, наверное, носили еще в эпоху коллективизации, и многие из тех, кто привыкли покупать оценки в самый последний момент, на этом обжигаются. Говорят, что каждый человек похож на какое-нибудь животное. Мандиева, если кого-то и может напоминать, то только раздувшуюся до неприличия свинью. Если бы можно было безболезненно выпустить из нее весь жир и превратить его в дизельное топливо, этого бы хватило, чтобы отапливать ее бывший коттедж в течение месяца. Потому и ее странную смесь высокого тембра и хрипотцы я лично воспринимаю не иначе как хрюканье матерой свиноматки.

– Вы не просто иногда будете меня здесь видеть. Я еще успею вам надоесть, уверяю вас, – скривив губу, отвечает ей Бочков.

Тут свой голос подает Ягирова. Неформально она – «Номер два» в нашем зверинце. Не потому что ходит в подругах у Дулкановой (скорее, наоборот), а потому, что ее покойный ныне супруг был долгое время заведующим одной из кафедр. Еще эта истеричка пенсионного возраста выполняет какие-то работы по оценке интеллектуальной собственности для регионального Правительства (и как она, интересно, может их выполнять, если у нее самой в голове интеллектуальной собственности не хватает?), работает на нашей кафедре с момента ее основания, и тэ дэ, и тэ пэ.

– А каким образом вы собираетесь существенно улучшить научную работу?

– Я открыл одиннадцать советов по экономике в разных вузах, и не только у нас в Волго-Камске… – начинает Бочков.

– …Ого! – перебивает его громким возгласом Жданов – обладатель фамилии, прославленной в наши дни сериалом «Не родись красивой», бывший бизнесмен и один из самых гнилых типов, которых мне приходилось видеть в жизни. Но, как это часто бывает с гнилыми типами, одновременно он – товарищ с бесспорно высоким коэффициентом интеллекта, что заметно без всяких тестов, и на редкость добротным желчным юмором. Не в силах сдержать себя, он и на этот раз подает ехидную реплику. – Что, уже на поток дело поставлено?

Бочков сжимает скулы, играет несколько раз желваками и на секунду поворачивает голову в противоположную от Жданова сторону. Невербальный сигнал – «Как вы мне все надоели – мухи, шавки! Чего на слона тявкаете?» – послан.

– И сделаю то же самое здесь. Тем более, что в преддверии аттестации нам это совсем даже не помешает.

– А как именно вы собираетесь это сделать в непрофильном, в общем-то, вузе? – задает, что весьма удивительно, резонный вопрос Ягирова. Но Бочков вновь не теряется ни на секунду.

– Практика показывает, что данное предприятие – это во многом инициатива одного заинтересованного лица. Вот, пожалуйста, пример перед вами! – с этими словами он плавным жестом руки показывает на Махмутова. – Уважаемый мной человек, который смог открыть в техническом унииверситете совет по политологии и специальности пиара и юриспруденции…

При этих словах Бочкова я тут же вспоминаю наш с ним первый и пока единственный разговор в его офисе. Знал бы Махмутов, что именно там о его детищах говорилось! Я прилагаю некоторое усилие, чтобы сдержать смех.

– …Так что данный аспект лежит лишь в организационной плоскости.

Допрос с пристрастием продолжается еще минут пять. Но вот наш декан – видимо, уставший выслушивать выпендреж ближайших помощниц Дулкановой и дам, имеющих независимое положение в силу семейственных связей, вновь поднимается с места и, как истинный демократ, отрубает:

– Так, коллеги: я думаю, достаточно вопросов! У меня к вам будет только одна настоятельная просьба: во избежание возможных пересудов и недомолвок голосование по кандидатуре Виталия Владимировича провести в открытом режиме. Кто за данное предложение, прошу голосовать…

Именно в таких случаях говорят: «Наступила гробовая тишина». Когда кто-то поглядывает на соседей, выжидая, пока не взметнется вверх чья-нибудь пятерня и можно будет безбоязненно присоединиться, а кто-то увлеченно рассматривает складки на собственной одежде или трещины на давно не подвергавшихся ремонту стенах. Впрочем, это продолжается совсем недолго. Потому что я поднимаю руку. Вслед за мной это делают все. Махмутов и Прохоров смотрят на меня с удивлением.

– Хорошо, – взглянув на меня еще раз, удовлетворенно произносит Махмутов. – А теперь – кто за предложение избрать Бочкова Виталия Владимировича заведующим кафедрой маркетинга и управления?

На этот раз ситуация повторяется, только в ускоренном темпе. Ни я, ни остальные время уже не тянут.

– Спасибо, коллеги! – Махмутов сначала окидывает всех нас взглядом, потом на секунду поворачивается к ректору. – Мы с Юрием Анатольевичем на этом заканчиваем и покидаем вас на сегодня, а Виталию Владимировичу вы еще можете задать свои вопросы, если у кого-то они остались…

Через десять минут Бочков, избавившийся от осаждавших его любителей пообщаться с руководством, уже одетый в демисезонную куртку, быстрым темпом направляется вниз по лестнице. Мне даже приходится ускорить шаг, чтобы успеть его догнать.

– Поздравляю вас, Виталий Владимирович! Здравствуйте, кстати: я чё-то как-то пролетел мимо вас вначале, не заметил совсем!

– Привет! – протягивает он для пожатия свою пухлую ладонь. – Ну, что скажешь?

«Упс!» – думаю. – Уже “Привет!”, а не “Здравствуйте!” Это хороший знак!»

– Как впечатление? – задаю я, в общем-то, излишний вопрос.

– Ага!

– Вы просто сразили всех наповал!

– Ну, значит, начало есть, а конец будет, – уверенно произносит Бочков.

«Да уж! Никто и не сомневается!»

– Принес вот новую статью два дня назад Венере, – обороняю я как бы между прочим тактически важную сейчас фразу. Надо создать у него иллюзию, будто я собираюсь регулярно платить по шесть тысяч в его журнал. – Там речь идет о новейшем – на самом деле новейшем – направлении в экономических исследованиях: применении физических понятий к анализу фондовых рынков, инфляции и тому подобное. Мне кажется, что еще несколько таких публикаций, и меня вполне можно будет считать главным эконофизиком в городе.

– Может, мы кафедру под тебя создадим? – добродушно смеется мой свежеиспеченный босс. На секунду я медлю с ответом, потому что мы проходим через вертушку на вахте.

– Да, такую с именной табличкой и секретаршей обязательно!

Он издает гортанное «ха-ха». Через пару секунд мы оказываемся во внутреннем дворе университета. Бочков делает еще шагов пятнадцать по направлению к виднеющемуся впереди В-корпусу и останавливается. Лицо его неожиданно делается зверским.

– Ты же понимаешь, что вести себя с людьми нужно жестко. А эти подъ…бки, бл…дь, которые были, они им еще аукнутся. Тем более, если нанять службу безопасности и вытащить всю их подноготную, на х…й, уже через три дня станет известно, кто у кого сосёт и кто кому в какой позе даёт! И тогда они и особенно вот этот – он кивает в сторону выходящего на улицу Мигунова, – поймут, какие вопросы можно задавать, а какие нет.

…На секунду у меня отваливается челюсть. Я, конечно, не против мата и сальностей в разумных пределах, но, во-первых, не в обстановке, когда недалеко от тебя устраивают перекур и то и дело шныряют из корпуса в корпус студенты (а сейчас это именно так и есть) – для вуза это как-то нетипично, и, во-вторых, меня пугает его внезапно обнаружившаяся братковская мстительность. Однако я чувствую, что если сейчас не скажу чего-нибудь в том же духе, то сразу утрачу его расположение:

– Да я сам, как услышал, думаю – ё…аный в рот, зачем он это говорит!..

…По довольной улыбке Бочкова, больше напоминающей на этот раз оскал, я понимаю, что выбрал верное выражение для текущего момента.

– Вообще-то он мужик неплохой, Виталий Владимирович, – продолжаю я. – Просто не понимаю, с чего он вдруг на вас попёр…

Тут я делаю небольшую паузу, дожидаясь, когда с нами поравняется сам Мигунов.

– Ну, что – всё-таки, значит, можно надеяться на плодотворное сотрудничество? – почти не прерывая движения, спрашивает Сергей Петрович в своем обычном слегка ироничном стиле. Если бы он узнал, как отольётся ему этот стиль.

– Безусловно! – не вызывающим сомнения тоном отвечает Бочков. – Всё впереди!

– Ну, будем надеяться! – улыбаясь, говорит Мигунов.

– Будем надеяться! – несется ему вслед такой же бодрый месседж Бочкова. «Надежда обычно умирает последней, но на этот раз она умрет первой», – мелькает у меня в голове.

– А что вы думаете насчет Ягировой, Виталий Владимирович? Она меня ненавидит, и вам она тоже работать спокойно не даст. Вы слышали, как она вас пытала? Это все потому, что у нее муж покойный, бывший завкафедрой, – уважаемый человек. Если вы будете ее прижимать, она может и напрямую на ректора выйти.

Задав этот вопрос, я немного поеживаюсь, предчувствуя продолжение кровожадных речей своего новообретенного шефа. И он вновь не обманывает моих ожиданий.

– Пускай выходит, пускай пи…дой трясет, – её мы со всеми причитающимися почестями после аттестации на заслуженный отдых проводим, – говорит он тем же тоном, которым полчаса назад рассказывал о перспективах развития научной работы в университете.

– А она сложа руки сидеть не станет. Особенно в момент аттестации. Обязательно подойдет к проверяющим так, что вы об этом не узнаете, и накапает на меня – типа, протестируйте такие-то группы. Там результаты не очень будут, честно вам скажу.

– Я сам направлю эту комиссию куда надо, – отмахивается Бочков. – Скажу, что нужно сходить вот к этим и этим – самым заслуженным, самым уважаемым нашим преподавателям. Да х…йня вопрос!..

Мы разговариваем еще минут десять. Из них пять – в присутствии нашей коллеги с кафедры Натальи Ивановны Вазановой. Мой шеф быстро разочаровывается в ее видении образовательного процесса и интеллектуальных возможностях, вскоре делая намек, что лучше бы ей испариться. На самом деле Вазанова неглупа, но в этот раз отчего-то сама затупила и тем самым подписала себе карьерный приговор. Когда она исчезает из поля зрения, я решаю объяснить Бочкову, кто есть кто у нас в коллективе.

– Собирался сказать вам, Виталий Владимирович… – начинаю было я. Но тут у Бочкова звонит мобильный. Он вынимает его из кармана пиджака, смотрит на дисплей и скороговоркой произносит: «Прохоров». Я киваю в знак понимания того, что он должен отвлечься от нашего разговора.

– Да!… – говорит Бочков в трубку. – Хорошо, я уже на улице стою…. Жду!».

Он отключается, а через несколько секунд в дверном проходе нашего корпуса возникает фигура ректора. Еще спустя примерно такое же время он подходит к нам, поправляя старомодные роговые очки и стряхивая лишь ему заметные пылинки с черного, как смоль, костюма.

Я несмело протягиваю Прохорову ладонь и внимательно всматриваюсь в его строгие черты лица, как у хрестоматийного конструктора советского оборонного завода. От рукопожатия он не отказывается, чем вызывает у меня прилив симпатии. Все-таки он мне очень импонирует, наш Юрий Анатольевич – за понимание им общей ситуации. Не сомневаюсь, что до него не единожды доходили слухи о моей бурной деятельности. А, может быть, и не только слухи, но и пояснительные записки, которые некоторые сволочи подбрасывают в развешанные по всему институту ящики с надписями «Ваши жалобы и предложения ректору». Три с лишним года назад, в сентябре две тысячи шестого, эти проклятые ящики только появились, и, надо сказать, появились они потому, что в июне повязали доцента с кафедры химии, а в августе торжественно вывели в наручниках одного товарища, переведенного к нам Дулкановой с кафедры физкультуры (Ха-ха! Нашла кузницу кадров!), за «способствование поступлению в вуз». И уже в сентябре ректор на собрании трудового коллектива заявил, что больше не хочет оправдываться перед УБЭПом и прокуратурой, а хочет иметь упреждающую информацию. Он во всеуслышание (и, я думаю, почти искренне – знающие люди мне говорили, что он в бытность свою профессором от студентов точно ничего не брал) сказал, что «мы со взятками боролись и будем бороться». Реакцией на это были каменные выражения на лицах профессорско-преподавательского состава, вся сверхсерьезность которых была призвана изо всех сил сдерживать способные появиться улыбки. Все, да и сам Прохоров, заведомо понимают, что, во-первых, если посадить или хотя бы просто отстранить от работы девяносто процентов преподавателей, то подготовка кадров для стратегически важных отраслей промышленности на этом будет завершена. А, во-вторых, все прекрасно осознают, что не могут жить нормально на ту зарплату, которую государство им выплачивает с девяносто второго года. Существовать – да, но и то не всегда: до недавних времен и это было проблематично.

Правда, во время того же собрания ректор почему-то сказал и явную чепуху. Недобрым словом помянув ушедшего от нас в места не столь отдаленные химика Горелого (фамилия того явно подвела), он громко произнес в микрофон:

– Вот, смотрите! Из-за каких-то четырех тысяч – и три года поселения! Ну, неужели нельзя было, как сотрудникам кафедры информатики или иняза, организовать еще весной курсы и заработать тем самым гораздо большие деньги?!

Наверное, физикам и математикам, компьютерщикам и «англичанам» действительно имеет смысл организовывать такого рода курсы, но что делать при этом почти всем остальным – ассистентам и доцентам кафедр с названиями «Детали машин», «Сопротивление материалов» или «Теоретические основы теплотехники»? Да и четыре тысячи – это на самом деле вовсе не четыре тысячи. А только с одного человека… И даже не за пятерку…

Всё это моментально проносится у меня в голове. Но ректор руку все-таки пожимает, что, несомненно, хороший знак.

– Виталий Владимирович! – обращаюсь я к Бочкову. – Можно мне отвлечь Юрия Анатольевича совсем ненадолго, прежде чем вы с ним пойдете?

Бочков великодушно кивает. Я, отчасти из неподдельного чувства благодарности Прохорову за либеральное к себе отношение, отчасти – из-за желания «подлизнуть» – не без этого, конечно, – говорю ему почти торжественно и витиевато:

– Юрий Анатольевич! Я недавно выписал себе из отличного издательства в Москве уникальную книгу. Автор – Опарин, «Физические основы бестопливной энергетики». Там – про то, что противником абсолютизации второго закона термодинамики был сам Циолковский, а уж у него-то был нюх на открытия! Про то, что существовали аппараты, работавшие вопреки этому закону, которым присуждались первые места на конкурсах и премии, а потом отбирались обратно. Вы не откажетесь, если я и для вас сделаю аналогичный заказ?

– Не откажусь, – говорит ректор серьезным тоном. Бочков при этом недобро усмехается, очевидно, усматривая в происходящем сплошной подхалимаж.

– Тогда отлично! – я даже мысленно подпрыгиваю на месте. – Понимаете, я ведь сам-то занимаюсь не философией, а системными исследованиями. Есть такой закон рекордной универсальности – закон Ципфа-Парето. Описывает абсолютно разные вещи. В его формуле показатель степени для распределения богатства и гравитационной плотности звездных систем один и тот же. А Роджер Пенроуз – это известный математик – утверждает, что в процессе мышления напрямую задействована гравитация. Вот я и подумал: если Циолковский писал, что гравитация способна блокировать действие второго закона, делая энтропию нулевой, то, значит, Пенроуз скорее всего прав, ведь мышление как раз безэнтропийно. И обеспечивается это гравитацией. А закон Парето это косвенно подтверждает…

– ….Ладно-ладно! – почти одновременно прерывают меня Бочков и ректор. Последний при этом с улыбкой произносит напоследок:

– Можете принести эту книгу, я почитаю.

Прохоров и мой непосредственный начальник на всех парах начинают мчаться к В-корпусу. «Потом договорим!» – на ходу машет мне рукой Бочков. «До свидания!» – выпаливаю я вслед им обоим. Ответа не получаю, но меня это нисколько не расстраивает. Мне уже оказано внимание, и я этому рад.

Последовавшая за презентацией нового шефа летняя сессия оказалась настолько успешной, что я смог на заработанное три раза слетать в Европу, – причем не в какие-нибудь дешевые, хоть и красивые, страны типа Чехии, а в дорогие вроде Португалии и Франции, – и один раз из этих трех еще вывезти туда свою избранницу. Лафа повторилась и в зимнюю сессию «Две тысячи девять». Жизнь мне казалась прекрасной как никогда. И вот после всего этого я начинаю видеть шефа только в плохом настроении. Он разговаривает со мной медленно и негромко при его холерическом темпераменте; почти без мата, обилие которого у него является признаком если не доверия, то хотя бы того, что он считает нужным демонстрировать это самое доверие. А недавно он начал обращаться ко мне на «вы». Мои отношения с ним не просто испортились – самих отношений-то практически не осталось, и я гадал, чем это могло быть вызвано. Тем, что к нему приходили трое моих задолжников, которые принципиально отказывались мне платить, а сами сдать не могли ввиду отсутствия необходимого объема оперативной памяти в голове? Вряд ли: он и раньше понимал, и даже знал наверняка, что у меня мало кто получает зачет или экзамен бесплатно. Не потому, что я такой ужасный монстр, а потому, что самим нашим учащимся тинейджерам так проще – отдал немного «мани», и никаких проблем. Так или иначе, но его настроение ничего хорошего мне не сулило. Оно означало лишь то, что он не позволит мне на этот раз просто так, запросто собрать со студентов деньги, пообещав им беспроблемную сдачу. Тем более, в условиях, когда нас строго обязали принимать экзамены не поодиночке, а парами, это грозило тем, что в комиссию со мной будет назначена какая-нибудь Ягирова, которая уже однажды чуть не испортила мне малину. И рядовая, казалось бы, формальность (обычно никто друг к другу на экзамены не ходит, а просто подписывает, не глядя, ведомости, а если нет того, кто к тебе назначен, всегда можно подписать у кого-нибудь другого) могла обернуться реальным присутствием человека, который будет топить всех моих липовых отличников и отличниц направо и налево. Что и вынудило меня опять заняться ремеслом, которое, как мне казалось, я уже безвозвратно оставил в прошлом – рейдерством на различных кафедрах нашего отнюдь не маленького вуза в интересах заинтересованных студенческих лиц.

В подтверждение моих подозрений ближайший помощник Бочкова – Руслан Трофимов, который отвечает на кафедре за распределение учебной нагрузки, в том числе и за график взаимного присутствия на сессии, теперь, в самый канун хлебной жатвы, тоже начал мне «выкать». Хотя до этого, конечно, был со мной только на «ты» и при встрече улыбался первым. Держит нос по ветру, одним словом. Шеф на «вы» – значит, и он тоже.

Поэтому мне и нельзя сейчас рассчитывать на сбор денежных средств с голодающего студенческого населения. По крайней мере, только на него. Надо поработать и по частным заказам: пришел – захватил внимание нужного человека – поставил оценку страждущему балбесу. В общем, побыть какое-то время вузовским пиратом.

Заперев аудиторию Д-406, я прохожу по коридору четвертого этажа, то и дело слыша с разных сторон «Здрасте!» Я даже не пытаюсь определить, кто именно со мной здоровается – просто отвечаю всем аналогично «на автомате». Спускаюсь на первый этаж, но прежде, чем сдать ключ на вахту и отправиться по своим враждебно-захватническим делам, заскакиваю в сортир.

В туалете и нашего, и всех остальных корпусов по сравнению с вузовскими уборными времен моей юности непривычно чистые стены. В том смысле, что на них практически нет надписей, как раньше – стишков или «разводок» типа «Посмотри налево», «Посмотри направо». Иногда эти письмена оказывались весьма изобретательными. Я до сих пор помню вид начертанной в кабинке поэмы «Садко», из которой мне врезался в память кусок про то, что «Садко разделся догола, и с корабля – бултых! Мелькнула жопа с яйцами, и океан затих». Впрочем, зачем сейчас это, если появилось новое могучее средство – Интернет? Где можно вдоволь испражняться на стенах электронных – форумах, чатах и гостевых книгах – и даже создавать сайты единомышленников. Простор для творчества: от прозаического «Ах…еть аццки иблись мы с этими далбаёпками в суботу» до фундаментального «PIDAROV.NET».

Я справляю свои дела и иду на вахту. Сдав ключ, прохожу вертушку и, распахнув дверь, оказываюсь в моем, надо сказать, почти любимом внутреннем дворике. Чем-то он мне нравится, а чем именно, я даже толком объяснить себе не могу – не знаю. Некое приятное ощущение; какая-то душещипательная атмосфера, энергетика. Я не курю (пробовал – не понравилось – бросил), и поэтому, не теряя времени даром, сворачиваю налево, чтобы окольной тропой, идущей между деревьев, оказаться через минуту в Е-корпусе. В нём располагается кафедра экономики – первая из тех, на которую я получил заказ. И не от кого-нибудь, а от своей обожаемой Синельниковой Людмилы.

* * *

Корпус «Е» – самый молодой из всех прочих в нашем вузе: ему еще нет и трех лет, в то время как университету недавно исполнилось пятьдесят. Он же – и самый презентабельный внешне, ультрамодный, одним словом – продвинутый. Как только здание было достроено, встал вопрос дележки мест, так как почти все начальство переехало туда. Вслед за руководством потянулась и кафедра экономики, до этого ютившаяся в нашем корпусе. В конечном итоге все гуманитарные кафедры остались у нас, и только экономисты отличились, выбив себе чуть ли не половину третьего этажа. Туда-то, на третий этаж, я и направляюсь. Едва я начинаю подниматься по лестнице, как почти в ту же секунду вижу сбегающую мне навстречу Наталью Александровну Пушистикову – начальницу отдела учебно-производственной практики. Наталья Александровна – воплощение образа бизнес-вумен, адаптированного к условиям высшего учебного заведения. Короткая стрижка и неизменные брюки плюс аксессуары по последней моде и дежурная голливудская улыбка являются её визитной карточкой все три года, которые я её знаю.

– Ой, Игорь Владиславович, здравствуйте, дорогой вы мой! – голосит она, улыбаясь так, как будто увидела не меня, а как минимум проректора.

– Здравствуйте, дорогая Наталья Александровна! Счастлив видеть вас, ибо! – в тон ей, радостно, как жених будущей тёще, отвечаю я.

– Ибо, ибо! – издает дробный смешок Пушистикова, давая понять, что про главного героя «Двенадцати стульев» она тоже помнит.

Мы по традиции расцеловываемся. Пушистикова делает это с удовольствием – по крайней мере, внешне. Есть такой тип бабёнок – несмотря на возраст за шестьдесят, жутко охочих до мужиков, и климакс им нипочём. По этой причине свои тайные желания они непроизвольно переносят на всех лиц мужского пола, особенно существенно моложе себя.

– Как ваши дела, Наталья Александровна? – интересуюсь я. В основном из вежливости, но отчасти и потому, что мне иногда приходится обращаться к ней из-за своих дипломников: подыскать им какое-нибудь предприятие, если они не могут найти его сами.

– Всё хорошо, а как ваши, Игорь Владиславович?

– Тоже неплохо, – вылетает из моих уст беззастенчивое лукавство. В действительности из-за перемены отношения ко мне Бочкова у меня почти полгода депрессивное состояние. Даже та квартира, которую я снимаю за семь тысяч в месяц специально для увеселительных встреч (не водить же к себе домой кого попало?!), сейчас простаивает.

– Но вид у вас не очень, – подмечает Пушистикова. – Бывали и лучше времена, да?

– Это верно, Наталья Александровна. На самом деле у меня – наркотическая ломка из-за того, что я не могу никуда поехать. Очень люблю путешествовать, а вот ситуация пока не позволяет. Вы, например, бывали в Петре?

– В Петре? Нет, а что это?

– Это город в Иордании. Он выдолблен в скалах. Там Спилберг третью часть «Индианы Джонса» снимал. Вы же ездите в Египет! Неужели вам не предлагали взять дополнительные экскурсии?

– Нет, ну, вы знаете – я люблю полежать на солнышке, окунуться в бассейн. Я так устаю на работе, что мне нужен полный релакс, Игорь Владиславович!

Она смеется, а я, стараясь не выдать иронии, улыбаюсь. Воистину правы были древние: каждому – своё…

– А вот вы всё-таки слетайте туда! Потратьте один день. Я уверяю вас – вы не пожалеете. Такого места, как там, нет больше нигде в мире. Это просто сказка какая-то…

– Правда?

– Абсолютно.

– Ну, хорошо, Игорь Владиславович, – я подумаю.

– Обязательно подумайте, Наталья Александровна!

– Всего доброго!

– Всего доброго!

Одарив друг друга самыми доброжелательными улыбками, мы расходимся. Пушистикова спускается на первый этаж, а я продолжаю подниматься наверх – туда, куда меня ведёт полученная предоплата.

Первым делом смотрю висящее перед входом в преподавательскую расписание: сегодня у Пироговой есть еще занятия в послеобеденное время. Это внушает оптимизм. Я открываю дверь и делаю пару шагов по направлению к пристально смотрящей на меня симпатичной лаборантке:

– Здравствуйте! Ирина Алексеевна в институте сейчас, не подскажете?

– Здравствуйте. А вот она, здесь! – взгляд девушки указывает на полированный – похоже, что совсем новенький – шкаф, за которым слышится звон чайной ложки.

– Кто это меня спрашивает? – выглядывает Пирогова собственной персоной.

– Игорь Сокол, Ирина Алексеевна. Здравствуйте, – как можно приветливей говорю я.

– А-а, добрый день, добрый день, – кивает она. – Сейчас, одну минуту: я с едой закончу…

– Конечно, ради Бога! – машу я рукой. Вскоре она выходит мне навстречу. Катя Пушкарева из сериала, ни дать, ни взять: что одежда, что физия. Лицо, конечно, не очень похожее, но не менее страшное, рождающее мысли о регулярных запоях его обладательницы.

– Что вы хотели? – не слишком любезным, но и не сказать, чтобы недовольным тоном спрашивает она. Я принимаю вид чеширского кота, когда от меня остается одна улыбка.

– Есть одна большая просьба к вам, Ирина Алексеевна. В одной из ваших групп, ЭПП-1-05, учится Синельникова Людмила…

– …Вроде бы есть такая!

– Она ходила на все ваши занятия, но у нее сейчас некоторые проблемы, которые не позволяют ей готовиться к сессии в полном объеме. Вы не могли бы поставить ей зачет? Как-нибудь уж…

– …У них дифференцированный зачет, – брюзжит Пирогова. – Вы какую оценку хотите? Тройку или выше?

– Желательно, конечно, четверку, Ирина Алексеевна, – со скорбными интонациями в голосе говорю я. – У нее нет плохих оценок. Девушка очень старательная…

– Уфф!… – Пирогова сердито выдыхает с таким видом, будто я у нее уже очень давно занял половину «штуки», сто раз обещал отдать, но вновь отказал в возврате. Впрочем, в каком-то смысле это почти так и есть: я с некоторой вероятностью (не больше сорока процентов, ибо с вероятностью шестьдесят из ста как минимум Синельникова сдаст зачет сама) делаю ее беднее на ту же самую сумму. – Ну, только в виде исключения!

– Безусловно, Ирина Алексеевна! – ликуя в душе, охотно подтверждаю я.

– Ну, ладно – она чуть поджимает губы, – поставим мы вашей Синельниковой. Но только скажите ей, что в следующем семестре ей еще экзамен у меня предстоит сдавать – пусть на чужую помощь не рассчитывает, а готовится сама! – она делает ударение на последнем слове.

– Обязательно скажу, Ирина Алексеевна! Да она всегда всё учит, так что можно даже в этом не сомневаться! – радушию и оптимизму, с которым я это говорю, нет границ.

– Хорошо.

По голосу Пироговой, конечно, чувствуется, что ее «хорошо» – примерно то же, что и «навязался ты мне на мою шею, ну да черт с тобой!», но мне это глубоко фиолетово. Она подходит к своему столу, находит среди возвышающегося на нем вороха бумаг рабочий журнал с уже изрядно заляпанной обложкой, листает и обнаруживает в нем нужную страницу. Недовольно посмотрев на нужную строчку, вырисовывает в ней «4», обводит цифру кружком и поднимает на меня глаза:

– У вас еще есть ко мне вопросы?

– Нет-нет, Ирина Алексеевна! Всё, спасибо большое и всего вам доброго…

– …До свидания, – упреждая мою аналогичную фразу, говорит она. Я отвечаю ей эхом и, пока она не успела передумать, оперативно ретируюсь из кабинета.

«Первый гол забит, один-ноль в мою пользу», – мысленно подвожу я первые итоги. – Но самая сложная (она же – самая прибыльная) часть задания впереди. Так что расслабляться еще рано.

С этими мыслями я поднимаюсь на четвертый этаж, где располагается кафедра высшей математики.

* * *

Вовсе не обязательно хорошо знать человека, чтобы понять, получится ли у тебя контакт с ним или нет. Иногда достаточно один раз его увидеть или даже услышать его голос. Я не знаю ни как выглядит Азбаров, ни какой из себя Калимуллин, если не считать схематичного описания, данного мне Азатом Салаховым. Но оно совершенно неинформативно. Главное ведь в нашем рейдерском деле – психология, определенные черты в характере человека, за которые можно зацепиться. В данном случае цепляться особенно не за что и приходится идти наощупь. Благо, задаток позволяет.

Открыв дверь кафедры, я пытаюсь сначала нащупать взглядом моих немногочисленных знакомых, которых можно, если что, попросить об одолжении – «перетереть» с иксом-Азбаровым и игреком-Калимуллиным. Как назло, ни одного «кореша» не видно, а в довольно просторном помещении кафедры сидят только брюнетистая лаборантка и седовласый старичок – судя по его скрюченной фигуре – невысокого роста, и я решаю, что согласно теории вероятностей и математической статистике, этот дедушка и есть Калимуллин. Я два раза говорю «здравствуйте» – отдельно лаборантке и дедушке – и затем спрашиваю, нарочито обращаясь именно к лаборантке:

– Простите, а Калимуллин Ирек Хафизович (имя-отчество вычитано мной на кафедральном стенде в коридоре) еще в институте? По расписанию у него сегодня занятия уже кончились…

– Что вы хотели? – вместо девчонки отвечает мне старик.

«Йес, овкоз!»

– Ох, здравствуйте! – еще раз говорю я. Старик в ответ только еле качает головой. – У меня к вам есть один маленький вопрос, Ирек Хафизович!

– Какой? – без тени улыбки кряхтит Калимуллин.

«Как говорил Остап Бендер при встрече с Коробейниковым: «А старичок-то – типичная сволочь!» – думаю я и тут же мысленно себя одергиваю. Я стал слишком циничен. Может, старик вовсе и не сволочь, любящая издеваться над абитурой, пользуясь тем, что ему от жизни уже ничего не надо, а просто болеющий за свое дело ветеран, которому не нравится всеобщий бардак в стране, и он считает своим долгом хотя бы на вверенному ему посту блюсти должный порядок.

– Ирек Хафизович, у вас в группе ТСП-2-05 учится Таганов Антон. Нельзя ли узнать, как у него ситуация с успеваемостью?

Калимуллин в раздумье собирает складки на лбу.

– Не знаю, не помню.

– Посмотрите, пожалуйста.

– А что именно вы хотели?

– Я хотел вас попросить помочь ему с зачетом по вашему предмету.

Калимуллин кисло усмехается, от чего морщин на его лице – по крайней мере, мне так кажется, – при их и без того достойном количестве становится еще больше. Затем достает из облезлого кожаного портфеля журнал и довольно быстро находит в нем нужную графу.

– У вашего Таганова… – он прерывается на пару секунд, чтобы прокашляться, – больше половины пропусков. Не сдано одно расчетное задание. Вы пришли попросить поставить ему зачет? – вытаращивается он на меня.

– Вообще-то да, – невесело говорю я, понимая, что мне собирается сказать этот дедок.

– Я не могу этого сделать. Извините. – Калимуллин захлопывает журнал и прикрывает его ладонью. – Он очень неаккуратный студент. Были бы у него хотя бы все расчетки выполнены, тогда еще можно было бы о чем-то говорить.

Калимуллин утыкается взглядом в стол. Довольно странно, но меня это сейчас даже радует: видеть его пристально смотрящие белесые глаза – удовольствие ниже среднего.

– Ну, что ж – понятно, спасибо. Всего хорошего вам, Ирек Хафизович.

– Всего хорошего, – кряхтит он вновь.

Я киваю на прощание лаборантке и выхожу в коридор. Найдя в расписании фамилию Азбарова, с удовлетворением отмечаю, что и он сейчас должен быть в университете, причем не где-нибудь, а совсем рядом, в Е-416. Я достаю мобильник: на часах девять тридцать пять, а, значит, занятие скоро должно подойти к концу, если уже не закончилось. Выхожу к главной лестнице Е-корпуса, напротив которой и находятся все аудитории с номером шестнадцать. В коридоре уже слышится гул, который быстро нарастает. Затем дверь четыреста шестнадцатой распахивается и высвобождает поток студенческих тел. Через минуту аудитория свободна, и я вижу, как нужный мне «объект А.» уже направляется к выходу, вертя в левой руке ключ от кабинета.

Азбаров выглядит как типичный сухарь и мужик с низкой потенцией – о последнем, согласно восточной физиогномике, свидетельствует перманентно поджатая нижняя губа. Строгое выражение почти неподвижного лица и острый взгляд узких, типично монголоидных глаз не предвещают мне успеха. По крайней мере, легкого.

– Здравствуйте, Ильдар Рифкатович!

– Здравствуйте. – Монотонный голос моего «объекта» кажется, не способен выражать какие-либо эмоции.

– Меня зовут Игорь Владиславович Сокол, я с кафедры маркетинга…

– Очень приятно, – все тем же бесстрастным голосом отвечает «объект».

– У вас сейчас найдется пара минут, чтобы поговорить?

– Да.

«Идеальная модель для создания интеллектуального робота…».

– У меня к вам будет большая просьба. В вашей группе ДПМ-3-04 учится Авхадеев Арслан. У него сейчас внимание от учебы отвлечено на некоторые семейные проблемы. Вы не могли бы ему тройку поставить, чтобы он хотя бы с зачетами не мучился?

– А вы кто ему будете? – спрашивает меня эта белковая вычислительная машина.

– Я – его знакомый.

Возникает пауза. Она длится несколько больше того времени, которое обычно требуется моим объектам разработки, чтобы принять решение. Но торопить ни одного из них нельзя. Тем более такого. У него сейчас, наверное, происходит перезагрузка.

– Этого студента я припоминаю. Он – редкий разгильдяй, чтобы не сказать более народно…

Я улыбаюсь, демонстрируя, что оценил юмор этого киборга.

– Поэтому пускай приходит и сдает сам, как положено.

«Фак! “А это, похоже, облом”, – подумал Штирлиц».

– Что, совсем уж ничего нельзя для него сделать? – без надежды в голосе на всякий случай спрашиваю я.

– Пускай приходит, – повторил запрограммированный ответ робот.

– Ну, ладно, Ильдар Рифкатович. Всего вам доброго.

Говоря заключительную фразу, я даже не смотрю на него и лишь краем глаза замечаю ответный кивок. Я выхожу из аудитории, делаю несколько шагов и останавливаюсь, чтобы дождаться Азбарова и подсмотреть, в какую сторону он пойдет. Азбаров запер дверь и направился вниз – очевидно, на вахту. Черт, что же тут придумать? Возвращать деньги уж больно неохота!

Тут я вижу поднявшегося по лестнице и свернувшего в сторону от меня Ленара Халфина, тридцативосьмилетнего зама заведующего кафедрой математики, который фактически и есть ее настоящий заведующий. Человек сам себе выделил двадцать пять групп. Если считать, что в каждой группе в среднем по двадцать пять человек, плюс-минус пять у дневников и вечерников, и с каждого собрать хотя бы по тысяче, выходит шестьсот двадцать пять штук за сессию – каждые полтора года можно покупать по однокомнатной. Даже если окучивать каждого третьего или каждого пятого, все равно с учетом не самого улётного прейскуранта «три за тройку, пять за пятерку» получается так же. В общем, товарищ Халфин – один из многочисленных «Кореек» нашего вуза. Я быстро нагоняю его и жму руку:

– Ленар, привет! Подскажи мне, пожалуйста, как найти подход к Азбарову?

– Не знаю, – вертит он головой. Видно, что его мой вопрос не удивил, но и не заинтересовал.

– Он что – действительно такой серьезный, каким кажется?

– Серьезный, – сначала утвердительно кивает он, а потом с усмешкой добавляет:

– Да у нас все серьезные!

– В общем, ты помочь мне с ним не можешь? – продолжаю я бомбардировку. – А то вопрос тут есть один. В накладе не будешь, если что.

– Это всё понятно, – меланхолично изрекает Халфин. – Но не могу, извини. – С этими словами он отпирает дверь какого-то хозяйственного помещения и, выразительно посматривая на меня, демонстрирует намерение исчезнуть в темном чреве открывшейся комнаты.

– Ладно, попробую как-нибудь сам, – говорю ему. – Пока!

– Пока! – отвечает он и спешно поворачивается. На лице у него читается явное облегчение от того, что я решил больше не прикапываться со своей просьбой.

Я выхожу из коридора на центральную площадку, не очень представляя, что мне делать дальше с «голубым» заказом. В этот момент звонит мобильник. Вынимаю его из сумки и смотрю на дисплей: Айсылу Мавлеева, староста менеджерской группы заочников потока «08».

– Игорь Владиславович, здравствуйте! Вы сейчас говорить можете?

– Здравствуйте! Да, вполне, Айсылу.

– Я хотела к вам подойти. У меня долг есть один с того семестра. Вы где сейчас?

– В «Е»-корпусе, на четвертом этаже.

– Ой, а я в «Г» на первом. Я сейчас подойду к вам, хорошо?

Корпуса «Е» и «Г» расположены напротив друг друга. Преодолеть разделяющее их расстояние совсем недолго, и я соглашаюсь подождать.

Минуты через полторы на лестнице снизу раздается цокание каблучков. Видно, что моя собеседница торопится изо всех сил. Пока между нами еще несколько метров, успеваю ее рассмотреть. Как всегда, элегантна: черные туфли и брюки в сочетании с алой блузкой и того же оттенка клатчем. Длинные волосы, перевязанные в стиле «конский хвост», четко выписанный рисунок тонких губ и удлиненный овал розово-фарфорового личика делают эту студентку одной из наиболее симпатичных особ последнего времени. Почти Дженнифер Коннели времён «Игр разума».

– Здрасте, Игорь Владиславович, еще раз!

– Здрасте еще раз, Айгуль! Что вы хотели?

– Я хотела поговорить с вами посчёт математики…

– Да? – смеюсь я. – Надо же – какое совпадение! Я с вами тоже!

– В смысле? – непонимающе глядит на меня она.

– У вас или ваших знакомых случайно Азбаров не вел этот предмет?

– Нет, у нас Газизуллин…

«Условная судимость в сельхозинституте, потом переход в наш вуз, и теперь сверхаккуратная работа через посредника» – тут же проносится у меня в голове досье на упомянутого товарища.

– …Но про Азбарова я слышала.

– А что вы про него слышали? – заинтересовываюсь я.

– Как-то парню одной моей знакомой надо было поставить у него трояк, чтобы не отчислили…

– …Ага-ага!

– Ну, короче, ничего не получилось, и этот парень подошел к Газизуллину, чтобы он поставил вместо него. Тот согласился. Пацан сидит, уже деньги ему отсчитывает, и тут сзади подходит Азбаров, хлопает его по плечу…

– Ничего себе! Здорово! – не выдержав, прерываю я ее своим возгласом.

– Точно! И говорит: «Пошли, сдавать мне будешь!»

– В смысле – ему деньги отдавать?

– Нет – он заставил его экзамен сдавать!

– Ну, и дела… – бормочу я.

– Да, вот так! – она кивает в знак согласия, что ситуация из серии «И такое тоже бывает».

– А много этот парень вашей подруги Газизуллину отсчитывал?

– Шесть тысяч.

– Это за что?

– За тройку, – отвечает мне спокойно Мавлеева.

– За тройку?? – не верю я своим ушам, зная, что в прошлую сессию с кафедры выперли Чурбанова, у которого было четыре с половиной за пятерку. Причем – через специализирующегося на посреднических делах бывшего студента.

– Конечно! – говорит она с таким видом, что, дескать, нечему тут удивляться. Мне становится обидно за нашу гуманитарную братию.

– Ясно… – я все еще не могу прийти в себя от шока. – А вы сами по поводу Газизуллина хотели поговорить, Айгуль, чтобы планку его сбить?

– Ага!

Мысленно оценив возможные плюсы – хорошие комиссионные или, не исключено, секс, и возможные минусы – вероятность неудачи, я все-таки решаю даже не связываться с ее просьбой. Обидно, конечно, но, обжегшись дважды, я подрастерял былой энтузиазм. Тем более, мне еще предстоит принимать экзамен в ее группе на следующий год – если у меня будет сильное желание замутить с ней что-нибудь, то возможности для этого появятся.

– Я его совершенно не знаю, Айгуль. Кафедра сложная, а вопросы можно решать, только если хорошо знаешь человека.

– Поня-ятно, – явно разочарованно протягивает Мавлеева. – Ну, ладно тогда, Игорь Владиславович. Вы уж извините – я пойду, сегодня дел много.

– Конечно-конечно, Айгуль… – мысленно кляня фортуну, говорю я ей.

«М-да, с этим заказом придется завязывать. Два-один не в мою пользу, а с учетом разницы забитых и пропущенных мячей, то бишь полученных и упущенных сумм, общий счет и того хуже. Нам такой футбол не нужен! Теперь… Валиуллина сказала, что этот … как его там?… Шарафеев будет сегодня с пяти и во вторник с двух. Его мы ждать не станем – кафедра горнодобывающих установок откладывается до завтра. Сейчас надо отбить эсэмэску Салахову и – домой…».

* * *

На выходе из здания встречаю Абрама Рувимовича Голощёкина. Абрам Рувимович – фигура колоритная при всем при том, что почти никакой фигуры в буквальном понимании этого слова в нем нет: рост без всякого преувеличения (или «преуменьшения») метр пятьдесят с кепкой, что делает его запоминающимся, но отнюдь не привлекательным в глазах женского пола, до которого он большой охотник. Шестидесятилетний коренастый крепыш с проплешиной на голове и типично этническим носом, он, как царь в сказке «Конек-горбунок», наверняка пошел бы на все, что угодно, лишь бы омолодиться – точнее, стать привлекательней внешне (молодость в смысле количества бросаемых палок за ночь или день ему не особо нужна – с этим у него, по слухам, до сих пор все в порядке).

– Здрасте, Абрам Рувимович!

– Приветствую! – говорит он мне, поживая руку. – Как докторская? Продвигается?

Это у него любимая песня при встречах со мной. «Как диссертация?», «Когда защита?», и тэ пэ.

– Продвигается, Абрам Рувимович. Только совсем не так быстро, как хотелось бы.

– А чего так? – традиционно интересуется он. Хоть я и понимаю, что заинтересованность он, конечно, изображает, поговорить с ним в силу живости его ума всегда интересно. Да и в некоторых случаях он действительно может оказать дельную услугу. Поэтому я в какой уже раз охотно поддерживаю начинаемую им словесную игру.

– Ну, вы же знаете: если бы ВАК не требовал теперь семь статей в своем перечне, я бы хоть через месяц на защиту вышел.

– А, может, помощь нужна?

– Да уже вряд ли, – развожу руками я. – Нужны только профильные журналы. Спасибо вам за то, что в столичное издание мои заметки помогли в свое время пристроить, но сейчас уже так нельзя. А вы как – всё аспиранток готовите? – Задав этот вопрос, я даже не пытаюсь сдержать улыбку.

– Готовим, всё готовим, – повторяет он мои слова и тоже, не став делать серьезную мину, разражается отрывистым «хе-хе-хе!».

– Хорошо же вы устроились, Абрам Рувимович! Завкафедрой – раз, секретарь в котирующемся журнале – два, своя фирма – три, аспирантки – четыре. Мне бы тоже так хотелось!

– Вот, давай скорей защищайся – и будешь!

– Фирма-то мне своя не очень нужна, конечно. А вот всё остальное – это очень даже неплохо было бы. Особенно последнее…

– Неплохо, неплохо! – подмигивает он. – Ты же понимаешь: главное для девчонки – то, что она лечь должна…

Я даже несколько удивлен такой откровенностью с его стороны – мог бы и не говорить, и так всем известны принципы его работы с молодежью! Хотя, впрочем, почему только его?…

– Полностью с вами согласен, Абрам Рувимович, – говорю я, хотя на самом деле согласен не полностью. Мне представляется, что в этом деле, как и в моем, то бишь в финансовом партнерстве со студентами, самое главное – добровольность, а не стопроцентная принудиловка. – Но вы мне скажите, пожалуйста, если можете: вы сколько получаете в общей сложности от всех ваших постов?

– Тридцать!

– А сколько у нас проректоры получают?

– Не знаю. Тыщ пятьдесят где-то. Ну, и тринадцатая зарплата такая же. Может, еще какие-то деньги обламываются.

– Мало. По сравнению с родным для нас обоих нефте-химическим институтом. Я там недавно вас на доске почета увидел. Самых известных и многого добившихся в жизни выпускников.

– А! Да, есть я у них! – с нарочитой небрежностью говорит Голощекин. – Ну, нефте-химический – это же вообще клондайк!

– Я слышал, что там у ректора только премия по итогам года пять миллионов, у проректоров – три. Неужели правда?

– Угу! – кивает он.

– Но ведь это же почти годовая зарплата президента США! У ректора, я имею в виду. А это только премия…

– …Ну, чё ж, – пожимает плечами мой визави. – Красиво жить, как говорится, не запретишь…

– …Я понимаю, но почему там все молчат-то? У них же остальные, если не считать заведующих кафедрами и прочей верхушки, копейки получают.

«Конечно, они эти копейки компенсируют по полной программе, – проносится у меня завистливая мысль. – Но ведь могли бы иметь хорошие деньги и на законных основаниях!»

– А чё ты скажешь? И кому? Ну, уволят тебя потом – дальше что?

– Но ведь благодаря этому всё и держится!

– …Ну, ты это: философию не разводи! В книжках своих пиши, если хочешь, а у меня и так дел полно, – со смешком произносит Голощекин.

– Вот как раз и собираюсь сделать нечто подобное, – на полном серьезе говорю я. – Меня на одну конференцию пригласили – видать, прочитали мои тезисы и впечатлились, поэтому решили дать слово на пленарном собрании, а не просто на заседании секции. В следующий вторник я туда пойду.

– Вот, и иди! Давай, пока!

– Абрам Рувимович! – вставляю я, пока он не убежал. – А вы уверены, что это только мы делаем наши дела, которых у нас всегда, как вы говорите, «полно»?

– Чё-то я не понял тебя…

– Ну, есть же известные и не очень факты. Например, то, что в восемьсот девяносто восьмом году никому не известный автор Робертсон опубликовал повесть о лайнере «Титан», который имел такое-то водоизмещение, столько-то пассажиров на борту и холодной апрельской ночью нарвался на айсберг. И всё почти точь в точь совпало.

– Это одно совпадение на миллион случаев, – отмахивается от моих слов Голощекин.

– Сразу по многим параметрам? А вы знаете про писателя Чиела, который в восемьсот девяносто шестом году сочинил новеллу о беспрецедентно жестокой банде, которая разгуливает по Европе и «мочит» всех, кто мешает прогрессу человечества? – продолжаю я цитировать ему любимых авторов юности, Повеля и Бержье.

– Нет. А что тут особенного? – Голощекин обнажает зубы в ироничной улыбке. – Такой футуристической литературы, наверное, много было.

– Может быть. Но вы знаете, как в новелле называлась эта банда?

– Нет!

– «СС».

Его лицо на долю секунды становится деревянным. Видно, что он слышит про это впервые. Впрочем, обычная бравада к нему возвращается очень быстро.

– Да ты чё? Серьезно?

– Абсолютно, – говорю я. – Исторический факт.

Я, конечно, не уверен, что этот факт – исторический: даже Интернет по соответствующим запросам выдает ссылку только на отрывок из повеле-бержьевской книги, а эти ребята могли и навыдумывать. Но мне нравится, что впечатление на Голощекина мое упоминание произвело сильное.

– Кстати! – вдруг вспоминаю я просьбу на днях обратившейся ко мне дамы с кафедры делопроизводства, с которой я регулярно здороваюсь, но имя которой до сих пор не могу запомнить. – К вам подходила эта женщина… как ее звать-то, я уж забыл…

– Да тоже не помню, – машет рукой Голощекин, – какая-то татарская фамилия! «Заху…хватуллина» или чё-то в этом роде…

Я по-разному отношусь к татарам (в зависимости от степени развитости в них националистических позывов), но почти всегда хорошо – к татаркам (и, наверное, не стоит второй раз объяснять, почему). Справедливости ради нужно сказать, что у них действительно много фамилий, которые по звучанию мало чем отличаются от смоделированного Голощекиным варианта. И, несмотря на всю мою офигенных масштабов «толерантность», в этот момент я прыскаю в кулак.

– Может быть! Но что вы ей сказали насчет ее племянника? Можно там решить вопрос с зачетом или нет?

– Я ей сказал – пусть идет в армию! Да задолбали они, эти татары, со своими родственниками. Как сделать что-то надо, так хер пробьешься через них. Татары – это, блин, мафия!

Мне становится искренне жаль ту тихую интеллигентную даму – такого резкого ответа она не заслужила, но в то же время я не выдерживаю и комизма слов Голощекина, начиная хохотать во всё горло.

– Ладно, я пошел! Дерзай! – говорит мне напоследок мой неполиткорректный собеседник.

Мы пожимаем друг другу руки, и он юркает в дверь Е-корпуса. Я спускаюсь по лестнице, и, нащупав ногами асфальт, поднимаю глаза в небо. Не показывали бы, что ли, американские сериалы? Когда смотришь на все эти Калифорнии и Майями-Бич, невольно думаешь: где мы, етить твою мать, живём? Уже конец мая, а третий день подряд восемь градусов и небо мышиного цвета. На улице ни одного студента. Хорошо хоть дождя сегодня нет. Будет ли завтра нормальная погода? Если верить «Яндексу», то да. Я набираю полную грудь сырого воздуха, неторопливо выдыхаю и мне от чего-то становится очень хорошо на душе, хотя внешняя ситуация к этому совсем даже не располагает. Будущая сессия пока в глубоком тумане, да еще, как назло, с утра старшая лаборантка на кафедре Кейсана подкинула работу – якобы срочную. Вроде как уже к сегодняшнему дню мне надо было сделать рабочую программу для открывающейся на кафедре экономики новой специальности у магистров, а служебная записка с требованием разработать сей опус дается на ознакомление тоже сегодня. Как, собственно, и всегда. Если что-то нужно, то это исключительно срочно и желательно прямо сейчас.

ДЕНЬ ВТОРОЙ: 19 МАЯ 2009 ГОДА, ВТОРНИК

Я по привычке чуть опаздываю на заседание кафедры и, как обычно, с трудом нахожу свободное место в одном из задних рядов двести восьмой аудитории. Почти все, за исключением нескольких человек, уже в сборе. Бочков мрачен и с отсутствующим видом слушает доклад Светы Жезлаковой – смахивающей на Тину Канделаки моей ровесницы, которую, будь она не такой худышкой, можно было бы раскрутить хотя бы на однократное перепихивание – об особенностях применения недавно введенной в институте балльно-рейтинговой системы.

– Так, коллеги! – вздыхая, оживает он, когда доклад Жезлаковой заканчивается. – Есть вопросы к Светлане Михайловне? Нет. Тогда, пожалуйста, вам слово, Захира Бараковна.

Со своего места на первом ряду встает Мандиева и начинает вещать – точнее, похрюкивать – про необходимость заполнения журнала выполнения аудиторной нагрузки, скорейшей доработки учебно-методических комплексов по читаемым дисциплинам и сдачи в редакционно-издательский отдел всех запланированных по графику пособий. Я, в свою очередь, начинаю медленно, но верно засыпать.

– Спасибо, Захира Бараковна, – наконец, благодарит ее Бочков. – Я хотел бы обратить внимание коллег на то, что все УМК должны быть готовы не позже, чем к двадцатому июня. После этого срока я буду подавать наверх сведения о должниках с последующем лишением их причитающихся надбавок…

«Бочков уже третий раз акцентирует внимание на этих несчастных УМК… И зачем ему надо так всех подгонять?.. Аттестация через год, установленный по всему университету официальный срок их доработки – до двадцатого октября. Хочет выпендриться перед ученым советом, что ли? Гордо заявить, что кафедра в полном составе готова?..»

– …И напоследок, уважаемые коллеги, у меня для вас неприятное известие.

Бубнёж в разных углах аудитории моментально смолкает.

– Вчера в нашем вузе представителями УБЭПа были задержаны с поличным трое человек: два выступавших посредниками студента и один – завкафедрой. Я надеюсь, что среди нас таких нет, и советую вам еще раз вспомнить о том, что, как бы не была неудовлетворительна жизнь преподавателя в плане зарплаты, забывать о возможной ответственности никогда не стоит. Все свободны.

Наши начинают расходиться. Я в числе первых покидаю помещение и направляю стопы в Г-корпус, чтобы, подышав по дороге свежим воздухом, перекусить и заодно спросить у знакомых девчонок из деканатов, кого это вчера повязали.

На проходной В-корпуса встречаю Инессу Алексеевну Савельеву. Инесса Алексеевна работает на нашей кафедре чуть меньше меня самого. Ей далеко за пятьдесят, но если уж в ком-то есть такое качество, как сексапильность, оно обычно сохраняется очень долго. Вот и в случае с Савельевой та же тенденция налицо: несмотря на возраст, она регулярно получает предложения от разных мужиков в нашем институте (и наверняка за его пределами тоже) о совместном отдыхе в Крыму или хотя бы в ближайшем санатории.

– Здравствуйте, Инесса Алексеевна!

– Здравствуйте, Игорь Владиславович! А вы чё не приходили в прошлую пятницу на кафедру? Мы очень хорошо отметили день рождения Захиры Бараковны, зря вас не было. Вообще Бочков наш всё делает прямо по учебнику: сплачивает коллектив, всеми попойками руководит лично…

– …Я не любитель таких компашек, Инесса Алексеевна!

– Да вы вообще не появляетесь на наших мероприятиях! А зря, зря. Не хотите прийти послушать, как вам там косточки перемывают?

– Ягирова с Мандиевой, что ли?

– Не только, Игорь Владиславович! Не только.

– Честно говоря, не очень.

– Ну, не хотите – как хотите! – Савельева лукаво улыбается и, помахав мне ладошкой, заворачивает в ведущий к столовой коридор.

«Может быть, она и права, – мелькает у меня мысль. – Хотя нет: если уж и нормализовывать контакт с шефом, то не таким способом».

…Едва я подхожу к буфету на третьем этаже, как из комнаты редакции журнала «Вопросы машиностроения», что напротив, навстречу мне выходит Лариса Марковна Щербинова, отвечающая за патентную проверку поступающих на публикацию статей. Щербинова – на редкость доброжелательная и располагающая к себе женщина и, что нечасто встречается при её отчестве, всегда носящая на груди освященный в церкви крестик.

– Здравствуйте, Лариса Марковна! – радушно приветствую я ее. – Как у вас дела? Море работы?

– Здравствуйте, Игорь Владиславович! Да уж, как без этого! – с грустью отвечает она. – Сегодня, правда, мы интенсивно не трудимся. Дела приостановлены ненадолго, до завтрашнего дня.

– А кто вам помешал?

– Как – вы не знаете о проблемах Абрама Рувимовича? – Щербинова смотрит на меня почти как на инопланетного пришельца.

На секунду у меня возникает легкий шок.

– Так это его вчера взяли? – выдыхаю я.

– Его, его, – кивает Щербинова.

– А сумма там, интересно, какая была? Тысяч двадцать, наверное?

– Да, где-то так.

– М-да-а… Жаль его, конечно. Что, наверное, особенно обидно, так это то, что на других технических кафедрах есть люди, которые регулярно по несколько сотен за сессию имеют, и ничего.

– Что вы говорите? Несколько сотен? – такое впечатление, что искренне изумляется моя собеседница. – Кошмар какой!

– Ну-у, кошмар-не кошмар – не могу сдержать усмешки я. – Такие у них предметы. Сложные – их не каждый может осилить. Тут уж ты или понимаешь, или – извини! Вообще – удивительно: вы же помните, как в прошлом году в наручниках вывели его бывшую аспирантку, которую он только-только защитил и на кафедру «вышки» пристроил? При ней тоже двадцать тысяч нашли. Почти мистика какая-то! Я тогда, как человек суеверный, испугался – подумал, что раз он и мне помогал, со мной тоже может какая-нибудь неприятность приключиться. Я даже перестал с ним на какое-то время общаться – так, только руку пожму и бегу быстрее от него. По-моему, он на меня за это даже обиделся. Потом, конечно, всё нормализовалось – мы стали разговаривать, как и прежде. А сейчас опять эти иррациональные страхи полезли.

– Ой, Игорь Владиславович, я не хочу об этом ничего слышать! – впервые за разговор улыбается мне Щербинова. Улыбается, конечно, потому, что и сама про меня что-нибудь да знает. – Я уж пойду, вы меня извините!

– Конечно-конечно, Лариса Марковна – как говорится, не смею вас задерживать! Увидите Абрама Рувимовича – передайте, что я ему очень сочувствую!

– Хорошо, обязательно! – смешливая улыбка вновь появляется на ее лице. Щербинова машет мне рукой и исчезает в дверном проеме, выходящем на центральную лестницу.

«Ничего себе! Ну, и подзалетел Голощёкин: мало того, что сам, так еще и студентов за собой увлек. Так, конечно, не он один работал и работает, но все равно неприятнейшая ситуация. А самое главное – только вчера ведь с ним разговаривал, а сегодня – такое! Даже не сегодня, а через несколько часов – взяли-то его вчера! Вот какова богиня Мойра: шустрый, как веник, умнейший мужик чего-то там предполагает, а она располагает…»

Я захожу в буфет и, пользуясь преподавательской привилегией, беру вне очереди два яблочных сока с треугольником и занимаю место за столом. Треугольник – строго равнобедренный, как рисунок в школьном учебнике геометрии и простой, как все гениальное, мини-шедевр татарской кухни, – уже сотни лет как продают и в Москве, и в других городах, но не все в той же Москве знают, что его существованием любители запеченной с луком и мясом картошки обязаны татарским кулинарам. Впрочем, узбекам и другим тюркоязычным товарищам, думаю я, поглощая первый поблескивающий запеченной корочкой угол, российское население обязано еще больше. Шаурма – любимое блюдо наших людей с низкими доходами, каковых в Эр-Фэ абсолютное большинство. Сейчас я, пренебрегающий открывшимися под боком всякими «элитными» точками и жующий в буфете свой «эчпечмак», как называют треугольник сами татары, уподобляюсь с точки зрения любителей понтов огромной массе лузеров, алкашей и просто бомжей. Но ничего не могу с собой поделать: мне нравится сей продукт, и я успокаиваю себя мыслью о том, что в наших краях полно людей не-лузеров, которые тоже с удовольствием едят треугольники, как в Америке многим миллионерам нравится еда из «Макдональдса». Впрочем, одергиваю я себя, сравнение некорректно: в любых «Макдональдсах», от Казани и Мамадыша до Амстердама и Парижа, мясо почему-то имеет совершенно одинаковый и крайне неприятный привкус какой-то тухлятины. По сравнению с ним вкус шаурмы и, тем более, треугольника будет, как дым отечества, и сладок, и приятен. Кстати, надо будет сходить в Институт экономики и менеджмента, что на Большевистской: может, они меня и в этот раз, как три года назад, пошлют в район лекции почитать? Как-то раз, три дня ночуя в деревенском доме по договору вуза, я наелся там разных пирогов на славу!

Утолив чувство голода еще одной порцией мучного, я выхожу из застекленного отсека буфета в центральный коридор и смотрю на дисплей мобильника: два двадцать пять. Шарафеев уже почти полчаса как должен принимать зачет.

* * *

Спустившись на второй этаж и пройдя по длинным «пищеводам» А– и Б-корпусов (в роли пищи этим железобетонным чудовищам, конечно же, выступаем все мы, кто здесь учится или работает), я в конце концов оказываюсь у аудитории Б-223. Она относится к кафедре горнодобывающих установок, и Шарафеев, как можно надеяться, сейчас там. Осторожно приоткрываю изрядно раздолбанную у основания – не иначе как пинками недовольных учащихся – дверь, и попадаю в забитую скрючившимися студентами клетушку, вдобавок еще и перегороженную массивным шкафом. За ним слышится шевеление, и с полным основанием можно предположить, что производитель этих шумовых эффектов – Шарафеев. А вот и он сам – почти двухметровый жердь в очках – выглядывает, как будто из амбразуры, опасаясь, очевидно, за чистоту эксперимента. То есть зачета.

– Здравствуйте, Марат Фарукович, – говорю я, испытывая некоторый внутренний дискомфорт: этот «Марат Фарукович» выглядит моложе меня, хотя на самом деле он старше. За те пять лет, что я с ним шапошно знаком, он нисколько не изменился: не поправился ни на килограмм и на лбу не появилось ни одной морщины.

– Здравствуйте! – отвечает он довольно настороженно.

– Можно вас на секунду?

– Проходите.

Я протискиваюсь через узкий проход между мебелью и стенной перегородкой и вижу перед собой заваленный ватманом с чертежами стол.

– У меня к вам одно очень деликатное дело, Марат Фарукович. В той группе, которая сейчас у вас сдает, есть такая Лейсан Валиуллина. У нее расчетка не сделана, но на занятия она ходила. Вы не могли бы ей как-нибудь зачет поставить?

Шарафеев секунду колеблется, потом говорит:

– Без выполненного задания я ей формально поставить не могу, поэтому мы сделаем так… – Он подходит к шкафу и достает с одной из полок по виду типичный реферат в полиэтиленовой обложке. Но, приглядевшись к титульному листу, я вижу, что это не совсем реферат, а как раз чья-то выполненная и уже «завизированная», с датой и росписью внизу, расчётка. Шарафеев открывает обложку, вырывает «титульник» с корнем и протягивает папку мне.

– Пускай она впишет сюда свои данные, и тогда я ей всё зачту.

– Спасибо огромное, Марат Фарукович! – расплываюсь я в улыбке. – Теперь я ваш должник – обращайтесь, если что. Кафедра маркетинга – помните, наверное?!

– Да-да, не за что! – торопливо отвечает он.

– Ну, не буду вам мешать проводить зачет – и так уже, наверное, прилично отвлек…

– Нет, ничего страшного!

– До свидания!

– До свидания!

Мы пожимаем друг другу руки, и я, довольный столь быстрой победой, тихонько удаляюсь, стараясь не спугнуть ни благосклонную фортуну, ни «сдувающих» со шпор студентов. Добравшись до лестницы, я набираю номер Валиуллиной:

– Да-а?!

– Лейсан, здравствуйте, вы сейчас где находитесь?

– Здравствуйте! Я тут со своими стою.

– Правда? Чё-то я вас не заметил. Хотя тут, в коридоре, конечно, очень много всякого народа. Подходите к Б-203, я сейчас там буду – объясню, что надо делать.

Через минуту она припархивает. В глазах – выражение щенячей нежности и преданности.

– Так, Лейсан! – говорю ей зачем-то строгим тоном. – Он сказал, что от вас требуется всего лишь вот что… – я достаю из сумки отданный Шарафеевым образец расчетного задания. – Сюда вы вставите титульный лист со своей фамилией и номером группы. И, собственно, на этом всё.

– Всё? – она не может поверить в свою удачу.

– Да.

– Вы просто спасли меня, Игорь Владиславович! – щебечет она. – Я верила в вас и знала, что вы мне поможете!

– Ну-ну, ладно вам! – я добродушно отмахиваюсь, предполагая, что девчонка напрашивается на замену отданных ранее денег сексом, которого мне от нее как-то не очень хочется. Чисто по-человечески она мне, правда, импонирует, но как самка – увы… – Сделаете, занесете ему – только напомните на всякий случай, что вы от меня. До свидания. Желаю удачи.

– Спасибо! Вам тоже удачи, Игорь Владиславович! Всего вам доброго!

Валиуллина наконец-то перестает таращиться на меня полными тепла и неги глазами, разворачивается и убегает обратно к одногруппникам. Надеюсь, эта мадемуазеля не собирается переделывать титульник на глазах своих друзей и подруг, а всего лишь оставила у них какой-нибудь пакет или куртку…

* * *

Я возвращаюсь в Д-корпус, чтобы, собрав всю волю в кулак, до упора напичкать записями этот проклятый журнал проведенных занятий – почти героизм с моей стороны. Впрочем, героизм вынужденный, так как далеко не в кайф еще раз выслушивать ехидное хрюкание некоторых особей женского пола относительно того, что, дескать, «есть у нас те, кто даже и не начинал журнал заполнять…». Но едва я успеваю пройти вертушку при входе, как навстречу мне попадается заместитель декана факультета по учебной работе Зинаида Максимовна Сучанских. Зинаида Максимовна здоровается со мной с мрачно-сосредоточенным видом. Одно время я учился вместе с ее старшим сыном, и на этой почве у нас долгое время существовали демонстративно доброжелательные отношения. Но последние полгода Зинаида Максимовна, как мне кажется, совсем неспроста сдержанно раскланивается со мной, хотя раньше мы с ней стабильно расцеловывались. По моим смутным, но настойчиво стучащимся в подкорке подозрениям она уже совсем не прочь повставлять мне какие-нибудь шпильки в колеса. И всё потому, что за последний семестр благодаря приходу Бочкова моя средняя зарплата, если сложить все официальные и неофициальные доходы, превысила шестьдесят тысяч в месяц, что больше, чем у наших проректоров и, я подозреваю, теперь уже больше, чем у ее сына. Гриша Сучанских, будучи студентом, имел прозвище «Гриша-сучок», и не столько из-за фамилии, сколько из-за особенностей внешности, унаследованных, как я понял уже гораздо позже, с приходом на работу в «индастриал», от своей матери. После окончания профильного экономического вуза он ушел в коммерцию и дослужился до поста финансового директора какой-то крупной конторы, но я-то точно знаю, что зарплату, превышающую полтинник, в Волго-Камске не получают даже управляющие игровыми клубами. Разве что банкиры и еще некоторые счастливцы. А если посчитать плюс к этому количество моих трудозатрат за последние пол-года, когда я всего два раза в неделю приходил на три поточных лекции, потому что всю практику вполне официально вели ассистенты, то получается, что по сравнению с топ-менеджерами большинства коммерческих фирм моя зарплата была еще выше. Топ-менеджеры, хоть и номинально, но должны были присутствовать на работе полный трудовой день, в то время, как я пять дней из семи мог делать всё, что хотел.

– Игорь Владиславович, – говорит мне Сучанских с характерными для нее бархатными интонациями. – Вы еще не сделали программы для магистров?

– Нет, Зинаида Максимовна, – признаюсь я. – Вчера, правда, почти подготовил одну из них, по истории и методологии экономической теории, но это дисциплина легкая и в принципе мне знакомая. А вот что делать с программой по современным проблемам экономики, я пока ума не приложу. В госстандарте по ним указано такое, что просто вообще…

– …Ну, вам придется срочно решать этот вопрос, Игорь Владиславович, потому что наша Марина Галеевна Аскерова завтра вечером должна уезжать в Москву…

– …Завтра? – моему изумлению нет предела. – Но меня никто не предупреждал об этом, и вообще само задание я получил только вчера. Нет, Кейсана, конечно, сказала мне, что всё вроде как нужно уже сегодня, но вы же понимаете, что это звучит несерьезно. И к тому же у нас всегда так говорят, по любому поводу…

– …В данном случае повод исключительный. В министерстве ее уже ждут. Если в четверг программы не будут представлены москвичам, потом у нас начнется разбор полетов, кто и почему сорвал лицензирование специальности, и крайнего найдут очень быстро. Не доводите до этого, Игорь Владиславович, прошу вас.

– Ладно, понял, Зинаида Максимовна. Спасибо за информацию, а то бы я и дальше не слишком торопился…

– …Торопиться надо изо всех сил! У Марины Галеевны есть ваш телефон; она вам сегодня позвонит, и вы с ней договоритесь, где и когда вы встретитесь.

Сучанских сворачивает в направлении деканата, а я в этот момент думаю о том, как несправедлив к ней был все последние шесть месяцев. Если бы она хотела меня подставить, она бы, конечно, сейчас ничего мне не сказала.

Я смотрю ей вслед и не могу отделаться от мысли, что маленький рост, неказистая внешность и располагающий певучий голос настолько часто скрывают под собой гремучую смесь железной хватки и тайных плотских желаний, что поневоле задаешься вопросом, почему так происходит. Если верить бывшим коллегам Зинаиды Максимовны, своих трех сыновей она в детстве держала в ежовых рукавицах и нередко лупила их ремнем, а на работе в то же самое время крутила роман с каким-то местным красавцем-мужчиной, за которым бегали еще очень многие институтские леди, но ей удавалось настолько опережать в данном вопросе своих конкуренток, что несколько женщин с другой кафедры даже собирались ее за это подкараулить и избить. Подумать только, что в советском институте могли кипеть такие поистине шекспировские страсти! «Ладно, – спохватываюсь я, – хватит глазеть! Если сказали – торопиться, значит, это мы и будем делать».

* * *

Я выхожу на улицу, чертыхаясь про себя в предвкушении бессонной ночи. Довольно резво топаю до остановки, сажусь в полупустой троллейбус и, комфортно расположившись в одиночку на заднем сиденье, по какой-то причине вновь вспоминаю о Шекспире. Шекспир – это, конечно, как сказал бы посещавший Волго-Камск Максим Горький, «глыба», «матерый человечище». На самом деле многовековое вранье о нем не прекратилось до наших дней и, я думаю, не прекратится уже никогда. А всё потому, что были и есть, как целомудренно говорят в таких случаях, «грёбаные» искусствоведы, которые защитили свои диссертации по его биографии, выдуманной ими самими. И этих светил науки не смущало, что у купца Шекспира собственные дети почему-то были неграмотными… Во всем мире существуют общепризнанные методы определения авторства текстов – по количеству используемых слов, особенностям выстраивания фраз и тому подобным вещам. Криптографы, работавшие не где-нибудь, а в самом Агентстве национальной безопасности США, с почти стопроцентной вероятностью установили, что за псевдонимом «Шекспир» прятался сэр Фрэнсис Бэкон, философ и по совместительству лорд-канцлер Англии. Только у него словарный запас текстов равнялся тридцати трем тысячам (у нашего Александра Сергеевича он тянул лишь на двадцать тысяч), а в первых изданиях «шекспировских» трагедий в витиеватых заглавных буквах различимо имя «Фрэнсис». Но сейчас, трясясь на ухабах дороги, считаюшейся одной из главных трасс города, я вспоминаю Шекспира-Бэкона отнюдь не из-за того, что он был крупнейшим драматургом и мыслителем своего времени. Я вспоминаю его потому, что одновременно он был еще и крупнейшим взяточником. Его даже хотели посадить, и лишь почти чудо спасло его от тюрьмы. Шекспир-Бэкон был философом – и я философ. Он был хорошим знатоком человеческих душ, что заметно в его сочинениях – и я неплохой, иначе я бы уже давно провалился на своей работе, как это произошло со многими другими моими сослуживцами. Наконец, он был великим взяточником – и я взяточник, хоть и не великий. Но кому из нас не хотелось бы сравняться с Шекспиром, не правда ли?…

ДЕНЬ ТРЕТИЙ: 20 МАЯ 2009 ГОДА, СРЕДА

Остатки дня, вечер и ночь я просидел над составлением столь замечательной программы, которая должна была понравиться москвичам непременно. Обязательные пункты, указанные в стандарте, свидетельствовали о таком владении материалом министерскими чиновниками, которое приводило в состояние благоговения и негодования одновременно: «теоретико-игровые модели олигополии», «оптимальные макроэкономические траектории как решения уравнения Эйлера», «основное арбитражное уравнение финансового рынка», «уравнение для стохастической динамики госдолга и его марковские свойства»…. У меня уже в какой раз за свою многолетнюю практику возникли серьезные подозрения, что госстандарты и проверочные тесты составляются в министерстве науки и образования бывшими троечниками. На этот раз троечники перепутали названия дисциплин: этот курс у магистров должен был называться не «Современные проблемы экономической науки», а «Математические методы в экономике». Но, как бы там ни было, к восьми утра работа в основном была закончена, и я, обессиленный, свалился на диван, чтобы вздремнуть хотя бы несколько часов. Но жизнь вновь подтвердила действенность законов Мерфи. Не уверен, что у Мерфи есть такой закон, касающийся именно сна, но, даже если и нет, его нетрудно слепить по аналогии с другими его творениями. В восемь тридцать раздается звонок мобильного. Усилием воли разлипаю веки и протягиваю руку к тумбочке. На дисплее высвечивается имя: РуслТроф. Меньше всего, если не считать Бочкова, мне бы сейчас хотелось слышать этого урода.

– Да, Руслан! – говорю я Трофимову по старинке, не надеясь на взаимность. Вряд ли он станет обращаться ко мне, как в былые времена, только по имени. Так и есть:

– Игорь Владиславович! Ничего, что я вас беспокою? Шефу звонила Зинаида Максимовна; говорит, что человек сегодня в Москву уезжает, а программы как не было, так и нет. Шеф потребовал узнать у вас, чё за х…йня?

«Вот сучонок! Лизоблюд поганый!»

– А я тебе скажу, Руслан Алексеевич, чё за х…йня! – стараясь не выходить из себя, проговариваю я каждую фразу как можно спокойнее. – Во-первых, мне Зинаида Максимовна только вчера сообщила, что доцентша с ее кафедры едет сегодня вечером, а Кейсана в понедельник, когда задание передавала, не обмолвилась насчет этого ни словом. А, во-вторых, я уже с этой Мариной Галеевной, которая едет к москвичам, вчера беседовал, и сегодня она программы получит.

– А подписи на них будут? – спрашивает Трофимов.

«Черт! Я второпях-то об этих подписях и забыл, а нужные люди целый день на работе сидеть не станут. Особенно их завкафедрой Мищенко. Тот, наверное, как обычно, уже до одиннадцати сбежит».

– Им что, обязательно с подписями эти бумаги нужны? Это же пока рабочий проект… – довольно тупо пытаюсь создать видимость отмазки я.

– Конечно, Игорь Владиславович! Вы об этом не подумали?

– Хорошо, сейчас еду. Шеф ко скольки будет?

– Сказал, что в девять точно, но быстро уйдёт.

– Ладно, понятно. Всё.

Я отключаюсь и, швырнув на одеяло брусок «Моторолы-К1» (я не меняю довольно херовую «Моторолу» на «Нокиа» только потому, что финны не додумались выпустить одну из своих моделей в виде радующего глаз золотого слитка), поднимаюсь с дивана.

* * *

На часах всего лишь девять тридцать, но Бочкова уже нет на месте. «Был, ждал аспиранта, но тот не пришел, и поэтому он уехал», – поясняет Кейсана. «И что – ничего не сказал насчет меня?» – удивленно спрашиваю я. «Ничего», – качает она головой.

Наша старшая лаборантка похожа на прилично располневшую рыжеватую Дюймовочку: за счет своего роста и невинных глаз она производит впечатление школьницы. Её нельзя назвать глупой, но у нее какие-то проблемы с речью, и прежде чем что-либо сказать, она почти всегда на секунду «подвисает», как система Windows Vista, загруженная на комп с оперативкой в пятьсот двенадцать мегабайт. Зная эту особенность Кейсаны, я надеюсь, что сейчас она вдруг выдаст вдогонку что-то обнадеживающее. Но ничего подобного не происходит. В этот момент на душе у меня становится противно. Надо же быть таким козлом! Плевать, что у Бочкова сегодня именины: уж он-то знает, что его подпись нужна в первую очередь – без нее не получишь остальные! Выйдя в коридор, набираю его номер.

– Да! – раздается в трубке недовольный голос.

– Виталий Владимирович, здравствуйте, это я. Разрешите поздравить вас с днем рождения! Я, правда, даже не знаю, что вам пожелать – у вас уже все есть: деньги, статус, имя. Может, вы мне сами подскажете, чего бы вы хотели?

Пауза. Затем жесткий голос Бочкова снова прорезается в трубке, и даже не видя своего босса воочию, я понимаю, что сейчас он не говорит, а цедит сквозь зубы:

– Ты поздравляй, а дальше видно будет.

– Ну… – не ожидав столь холодной реакции, я на доли секунды теряюсь. – Желаю вам стать теперь уже депутатом Госдумы. Нет, лучше федеральным министром по строительству. У вас получится, я в этом не сомневаюсь.

На другом конце слышится хмыкание.

– Ну, ладно. Чё ты хотел?

– Вы сейчас где находитесь? Мне ваша подпись очень нужна. Скажите, куда мне подъехать.

– Никуда подъезжать не нужно. Обратись к Кейсане, она все сделает.

Я уже догадываюсь, что он имеет в виду, но, поскольку для меня самого это впервые, на всякий случай переспрашиваю:

– Что? Она точно сама все вместо вас сделает?

– Говорю же – да! Мы живем в двадцать первом веке.

– Ладно, хорошо!…

В трубке раздаются гудки. Я возвращаюсь в построенный специально для наших лаборанток «предбанник» двести восьмой аудитории. Кейсана взирает на меня с таким выражением, будто заранее знает, о чем именно я ее сейчас собираюсь попросить.

– Кейсан! Я тут с Виталием Владимировичем только что общался. Он сказал, что ты можешь поставить то, что надо, за него…

Протягиваю ей заключительные листы обеих программ, где должны быть подписи всех ответственных лиц. Мои собственные автографы уже везде красуются первыми.

– Да! – кивает она. – Понятно. Но при вас я делать не буду.

– Не доверяешь? – сардонически усмехаюсь я.

– Доверяю, но все равно не буду делать, если не выйдете.

Мне сейчас не хочется выяснять, просит ли она выйти в аналогичной ситуации Трофимова или Мандиеву – слишком уж все висит на волоске по срокам. Я ухожу в коридор и прогуливаюсь по нему в течение четырех-пяти минут. Потом делаю обратный круг и, переступив порог предбанника, сразу вижу на столе при входе подписанные «Бочковым» листы.

– Образец у тебя какой-то неудачный! – со смешком говорю я. – Обычно он все-таки немного по-другому расписывается.

Кейсана не отвечает и, едва улыбнувшись, продолжает выстукивать на клавиатуре какой-то текст.

– Ладно, спасибо.

– Пожалуйста…

…Сложив в сумку драгоценные бумаги, бегу к замдекана Лене Ярошевич, потом к Мищенко и, наконец, к проректору по учебно-методической работе Дуранову. Слава Богу, все оказываются на своих местах. К трем часам дня я выполняю вверенную мне миссию и, казалось бы, с чувством выполненного долга теперь имею право расслабиться. Право – да, но оснований – нет. Сегодняшний утренний диалог с Бочковым окончательно показал, что шевелиться нужно немедленно. Или я найду какой-нибудь способ нормализовать с ним отношения, или провести успешно сессию он мне не даст. Вопрос состоит только в том, как их нормализовывать. После непродолжительных раздумий решаю нагло припереться на день рождения к своему дорогому шефу без приглашения, проверив поговорку о незванном госте. Если он будет разговаривать со мной так же, как сегодня утром по телефону, я уйду. Но если он примет подарки, а еще лучше – выразит неподдельное удовольствие от факта их получения, тогда будет отличный шанс прорваться.

* * *

Войдя в офис около половины пятого, я не обнаруживаю секретаршу Бочкова Венеру в своей комнате. При входе сидит незнакомая мне и ничем не примечательная внешне особа лет двадцати пяти, сотрудники принадлежащего Бочкову консалтингового центра буднично трудятся в застекленном отсеке напротив. На мою удачу почти в ту же секунду Венера выходит из прилегающего к входной двери кабинета. По обстановке, открывшейся моему взгляду, складывается впечатление, что Венера там или готовила закуски для стола, или ела сама, или делала и то, и другое. Так или иначе, она пребывает в хорошем расположении духа.

– А-а, здрасте, – кивает она мне тем не менее без энтузиазма. Становится очевидным, что Бочков и ей рассказал про меня нечто такое, от чего у нее отпала охота здороваться со мной так же радушно, как она это делала раньше.

– Здравствуй, Венера, – по традиции с дружеской интонацией говорю я. – Виталий Владимирович у себя, наверное, да? Он один?

– Он у себя, но с ним несколько человек. Трофимов в том числе, – выдаёт она справку.

– Я пройду к нему?

– Пожалуйста. Один он сегодня точно не будет, – произносит она уже дружелюбней, улыбнувшись.

Миновав знакомый небольшой коридор, я осторожно открываю дверь.

За покрытым белой скатертью столом, заставленным тарелками с фруктами и закусками в сопровождении почетного караула из бутылок, сидят трое. Сам Бочков, в белом джемпере на голое тело, расположился на стуле сбоку от дальнего края стола. Напротив него, у другого края, примостился Трофимов, а место ближе других ко входу занял абсолютно незнакомый мне товарищ с типично восточной внешностью и бросающимся в глаза чрезмерно удлиненным носом. Не без интереса отмечаю про себя, что мужик этот сильно смахивает на какого-нибудь киношного «авторитета».

– Заходи, Игорь! – весело выкрикивает Бочков.

Просто поразительно! Как будто не он лишь несколько часов назад говорил со мной так, словно я для него – злейший враг. Может, он уже хорошо датый?

– Здравствуйте еще раз, Виталий Владимирович! Я сейчас, только куртку повешу… – закопошился я перед входом.

– Ты чё пьешь? – все так же, как ни в чем не бывало, спрашивает меня мой неожиданно радушный шеф.

Я не люблю водку и пиво (хотя последнего сейчас на столе нет, но тем не менее), а употребляю только вино и коньяк либо что-то, максимально к ним приближенное. Но сейчас считаю нужным по-гусарски оборонить:

– Всё, что горит!

– Вот ни х…я себе! – Бочков окидывает взглядом присутствующих. – Ну, ты все-таки выбирай, что будешь: водку, коньяк, джин-тоник…

– …Тогда джин-тоник.

– Отлично. Мы тут тоже все его пьем.

Бочков достает новый бокал и, пока я окончательно привожу себя в порядок, наполняет его чайного цвета «Гордонсом».

– Виталий Владимирович, – говорю я. – Разрешите мне вас сначала поздравить!

– Ну, давай! – он встает из за-стола.

Я достаю из пакета, который приволок с собой, колоду карт. На ее обложке красуется глиняный мужичок с нереально большим эрегированным членом.

– Карты привезены из Испании, но вообще-то они перуанские, – поясняю я. – Там целая колода с похожими фигурками. Это у инков продается так, как у нас – матрешки на Арбате.

Как и в случае с водкой, я опять наполовину вру. На самом деле карты и привезены из страны, искусство которой изображают. Думаю, что я – единственный человек в Волго-Камске, который был в Перу (не считая, конечно, работников близлежащего вертолетного завода – эти вообще везде были). Но моим «коллегам», включая, естественно, и самого ВВБ, о факте моего вояжа туда знать совсем необязательно.

– Ага, ага! – как-то по-детски обрадовано восклицает Бочков. – Это как раз он, да?

Не знаю, что имеет в виду мой дорогой босс, но без лишних раздумий я говорю «Да», подтверждая его мысли, к чему бы они не относились.

– Теперь – осторожно! – С этими словами я вытаскиваю чуть изогнутый, украшенный замысловатым орнаментом нож. – Передавать из рук в руки нельзя, Виталий Владимирович, поэтому я кладу его на стол. Берите!

Бочков аккуратно поддевает его за прикрепленную к ножнам цепочку и чуть приоткрывает острое лезвие, немедленно вспыхивающее отраженным от люстры светом.

– Он тоже куплен в Испании, но это, признаюсь, китайская вещичка в чистом виде. Однако вещичка полезная. Щелкните здесь, – я указываю на выступающую из рукояти панель.

Бочков неожиданно робко проводит по ней большим пальцем, но безрезультатно.

– Еще раз! – настаиваю я.

Попытка повторяется, но опять с тем же итогом.

– Сильнее!

Мой достопочтенный шеф, наконец, прилагает нужное усилие, из-под выступа появляется синий огонек пламени, что приводит Бочкова в состояние умиления. Зажигалка внутри декоративного ножа и впрямь смотрится эффектно.

– Ага! – с довольным видом убирает он холодное оружие в сторону. – И что-то еще?

– И, наконец, вот это. – Я вынимаю из пакета совершенно ковбойскую шляпу, по какой-то непонятной причине продававшейся в Португалии. – Примерьте-ка, Виталий Владимирович!

Бочков натягивает подарок на свою широковатую, напоминающую тыкву черепушку, но шляпа сидит идеально – так, что я не удерживаюсь от восклицания:

– Виталий Владимирович! Да вы прям техасский шериф – только бляху еще на грудь нацепить!

Бочков расплывается в улыбке, неизвестный мне тип внимательно, изучающее смотрит то на презенты, то на меня, а Трофимов с посеревшим под цвет его несменяемого костюма лицом, кажется, сейчас начнет писать кровавым кипятком от зависти.

– Ясненько, спасибо! – Бочков берет у меня ставший пустым пакет и быстро, но бережно перекладывает в него обратно полученные вещицы. Мы пожимаем друг другу руки.

– С днем рождения вас, Виталий Владимирович! Здоровья и успехов во всех начинаниях!

– Спасибо, спасибо! – еще раз говорит Бочков и, открыв дверь стоящего неподалеку шкафа, прячет пакет в его недрах. В этот момент в кабинет входит рослый седоватый мужик лет шестидесяти.

– О-о-о! – возгласом приветствует его Бочков. – Борис Викторович, не забыл, не забыл – пришел все-таки!

– Витя, дорогой, привет! – мужик подходит к Бочкову и обнимает его, похлопывая по спине. – Поздравляю тебя, желаю, чтобы….

Я едва заметно морщусь и, как буддийский монах в состоянии медитации, отключаюсь ненадолго, чтобы не слушать слюнявые заверения в вечной дружбе. Я выработал эту технику уже довольно давно: ты видишь, что вокруг происходит, но почти не слышишь ту муть, которую несут окружающие.

– …Ну, давай за стол! – приглашает мужика Бочков после того, как получил от того две коробки с какими-то материальными подтверждениями истинно товарищеских отношений. Кажется, в одной из них – элитное вино, а в другой – непонятно что: то ли я так старательно не слушал всю эту хрень, то ли мужик ничего и не комментировал, предоставив Бочкову распаковать коробку в более приватной обстановке. В этот момент дверь снова открывается, и входит крепкий парень, которого я краем глаза заметил еще при входе в офис. Он смахивает на какого-нибудь шофера или грузчика, но судя по тому, как доброжелательно Бочков говорит ему «Сан Саныч, присоединяйся!», становится ясно, что, во-первых, он не из обслуживающего персонала, и, во-вторых, все поздравления и подарки Бочкову он сегодня уже высказал и презентовал.

Хозяин торжества разливает новым членам компании джин, предварительно заручившись их согласием. Все поднимают бокалы, и наш старикан, пригладив редкие седые волосы, начинает говорить тост. Я мысленно желаю самому себе как можно быстрее отсюда свалить, ибо моя миссия уже выполнена, причем небезуспешно, и вновь на секунду-другую отключаюсь. Все чокаются, отпивают содержимое крепко сжатых в руках резервуаров бодрости; затем Бочков и оказавшийся не по годам энергичным старпер начинают разговор «за жизнь». Остальные лишь прислушиваются, жуя бутерброды с красной икрой, и не вставляют ни слова. Мужик, видать, важная шишка. Мне поначалу его диалог с шефом не слишком интересен, но вот со стороны Бочкова мелькает фраза про кризис, на которую следует ответ старпера «А у нас в банке кризиса нет!», вызывающий смех хозяина кабинета. Это уже что-то. Прислушавшись к продолжению их беседы, я понимаю, что мужик не из какого-нибудь банка, а из национального, то бишь надзирающей за коммерческими структурами государственной конторы. Несколькими минутами спустя становится ясно, что раньше старикан долгое время работал каким-то начальником в таможне, и у него от этой работы остались самые тёплые воспоминания.

– Ну, не надо доводить, чтобы с тобой как с Дорогановым стало, – по какому-то поводу говорит этот старикан.

– Да уж, – соглашается Бочков.

Я допил свой бокал, и, поскольку уже шестнадцать часов ничего не ел из-за дурацких магистерских программ, чувствую, как меня начинает медленно, но верно развозить. Однако в общем и целом мой мозг, конечно, еще вполне дееспособен, и я быстро вспоминаю, где я уже слышал эту фамилию. Дороганов – начальник таможенного комитета в одном из российских правительств, против которого месяц назад возбудили уголовное дело. Об этом сообщали в новостях.

– Еще? – спрашивает у меня Бочков.

Я киваю, шеф наполняет мой бокал до краев, и меня, что интересно, уже не смущает свой почти пустой желудок. Салатики и бутербродики при моем брюхе не в состоянии заменить мне привычной горы картошки с гуляшом, но выпить ровно столько, чтобы почти полностью не воспринимать ненужный мне окружающий трёп – это для меня сейчас самая желанная вещь. А ржать в нужные моменты вместе со всеми я и так смогу.

Где-то минут через сорок мужик прощается и уходит. К этому времени я успеваю прикончить четвертый бокал. Бочков пересаживается на его место, оказываясь теперь рядом со мной и напротив Трофимова; заговорщическим взглядом окидывает нас обоих и сообщает:

– У этого товарища отличный бизнес был когда-то. Он до сих пор за счет этого припеваючи живет. Ну, сами просеките: вместо того, чтобы растаможивать машины как машины, их можно оформить как металлолом, а ему – соответствующее вознаграждение. И всем хорошо.

– Ясно, – говорю я. – А вы тут с ним упоминали Дороганова: против него за что дело открыли?

– У него в свое время свой склад был на таможне… – Бочков на секунду прерывается, отхлебывая джин, – он тогда ничего не боялся. А свой склад – для вас, молодежь, чтобы знали, – это пятьдесят миллионов долларов в месяц.

– Ни хера себе! – выпаливаем мы одновременно с Трофимовым. Я в этот момент прикидываю, что все хваленые гонорары американских звезд шоу-бизнеса – ничто по сравнению с доходами не только наших признанных олигархов, но и целой кучи не самых крутых чиновников, о которых никто ничего не пишет. Ради интереса решаю спросить у шефа вдогонку:

– А что: разве сейчас другие люди свои склады там не держат?

– Ну, к Дороганову там еще вопросы были, – неопределенно отвечает Бочков. – А он, наш товарищ, который ушел, молодец. И добра нажил, и врагов нет.

– Как они там работали – это же сказка, – подает голос длинноносый, которого я мысленно окрестил «абреком». – Просто вовремя чемоданчик наверх, в Москву, не забывай посылать, и всё будет нормально.

– Да, – кивает Бочков.

– А сколько надо было посылать? – вновь интересуюсь я.

– Если по совести, то ты должен отдавать пятьдесят процентов. За то, что работаешь на этой территории, – поясняет мой шеф.

«Предложить ему то же самое, что ли? – думаю я. – Но с чем тогда я сам останусь? Чёрт, если бы не Пирогова с экономики и не наш Мигунов, без проблем можно было бы так сделать. Но эти двое всё портят. Чё же теперь – оставлять себе триста-четыреста рублей за пятерку в преддверии аттестации? Как комиссия проверит моих гавриков по двум дисциплинам, так и попрёт меня начальство за «недопустимо низкий уровень подготовки». Нет, так не пойдет – надо придумать что-то другое. Бочков, конечно, если сейчас и намекает, тоже хорош: все люди, о которых я знаю (а я знаю практически обо всех), работают сами на свой страх и риск и ни с каким руководством не делятся. Что, в общем, справедливо: случись что – отвечать придется им и только им. Никакой завкафедрой или декан за них заступаться не будет».

– В принципе это всё от нашего тотального пох…изма идет, – говорю я. – Кстати, есть анекдот про пох…изм. Классический. Рассказать?

– Давай! – дает отмашку Бочков.

– Ленин, значит, собрал матросов и говорит им: «Так, идёте свергать царя. Те побежали к Зимнему. Навстречу им выходит царь и спрашивает: «Чё надо?». Они ему говорят: «Тебя, батюшка, пришли свергать». Царь спокойно так отвечает: «А на х…й?» Матросы репы чешут: «А действительно – на х…й?» Хоп, обратно побежали. У Ленина спрашивают: «Слушай, мы вот тут к царю пришли; сказали, что свергать его будем, а он нам говорит: «А на х…й?»

Я смотрю в первую очередь на Бочкова, наблюдая за его реакцией, но вижу, что и все остальные слушают меня очень внимательно.

– Ленин такой… – в целях придания красочности своему рассказу я начинаю изображать Ленина, щиплющего бороденку и потом машушего рукой. – «А х…ли?!»

После «А х…ли?!» раздается дружный смех. Я доволен – история удалась.

– Вот еще анекдот, только другой совсем – про секс по-татарски, – говорит «абрек». – Прихожу домой, вижу голую жену в кровати. Снимаю рубашку и брюки – раз. Снимаю носки и майку – два. Выключаю свет и ложусь спать – три. Ураза, бл…дь!

На этот раз хохот, включая и мой собственный, потрясает потолок. Соединение траха и мусульманских праздников в области национального юмора – это что-то новенькое. Если учесть, что никто из наших прагматичных татар в религию всерьез не верит, концовка с уразой звучит просто офигенно смешно. Классный анекдот, надо будет запомнить!

– А это у тебя какой секс изображен, Виталий Владимирович? – спрашивает Бочкова «абрек», показывая на стоящую в левом углу кабинета фотографию. Картинка и впрямь довольно странная. Бочков с распухшим лицом кроваво-красного цвета и закатившимися глазами возлежит в расстегнутом халате на обшитой деревянными рейками скамьи какой-то сауны.

– По-русски, – говорит шеф. – Ну, еще бы: меня тогда девка своими сиськами всего обмассировала. Поэтому я так и выгляжу.

– Лучше таким макаром у нас здесь, чем в каком-нибудь Таиланде, – вставляю реплику я. – Там не девки, а какие-то обезьяны! Самая стрёмная наша… – я чуть было по-пьяни не сбалтываю – «татарка», но вовремя спохватываюсь – …тёлка из деревни – это вполне симпатичная тайка. По крайней мере, у меня от Паттайи именно такие впечатления остались.

– Нет, разные есть, – несогласно вертит головой Бочков. – Вот когда мы ездили с одним друганом туда – нам очень даже ничего повстречались. Что интересно…

Бочков окидывает взглядом присутствующих. По всему видно, что он сейчас хочет поработать на публику.

– …Я у одной, которая была самой первой, спросил: «Ты ничего против не имеешь, если мы тебя вдвоем отдерем?» Она говорит: «Без проблем, я еще и подруг своих приведу». Я тогда спрашиваю: «А мама твоя выясняет у тебя, встречаешься ли ты вот так с иностранцами?» Она мне знаете, чё отвечает? «Нет, меня мама только спрашивает: ты покушала?»

Длинноносый хохочет вслед за Бочковым. Мы с Трофимовым и на редкость молчаливым «Сан Санычем» улыбаемся.

– Представляете?! – давится от собственного рассказа шеф. – «Ты покушала?». Ну, правильно: кормят, е…ут – чё еще надо?!

Я решаю дополнить обрисованную Бочковым картину:

– Да у нас сейчас ситуация мало чем отличается от Таиланда. Я вот когда рассказываю на лекциях про систему единого налога на вмененный доход, говорю, что есть в ней один коэффициент, который определяется на местном уровне. У нас в Волго-Камске, ребята, он для рекламы зависит от номера зоны – не путать с исправительно-трудовыми учреждениями. А зона номер два – это территория, находящаяся в пределах улиц Аломатского, Элдашева и Южной трассы, в просторечии – «Южки». Как только я скажу – «Южки», все начинают гоготать, особенно девчонки.

– Ну, конечно, – лыбится Бочков, – они же там всё знают: места, расценки…

– Но самый прикол был, когда мы с тобой, Виталий Владимирович, в Бразилию на карнавал летали… – намечает интригующее развитие сексуальной темы абрек.

Услышав сочетание слов «Бразилия» и «карнавал», моя рука, уже почти доставившая бутерброд с красной икрой по назначению, на несколько секунд зависает в воздухе, а я непроизвольно прерываю воспоминания длинноносого:

– Вы летали туда, Виталий Владимирович? Как я вам завидую: одна только базовая стоимость – десять тысяч долларов…

– …Тогда еще четыре тысячи было, – отвечает мне Бочков.

– В общем, – продолжает абрек, посматривая теперь не столько на своего делового партнера, сколько на нас с Трофимовым, – пошли мы на площадь вечером. Подбегают к нам девчонки такие – рост минимум метр семьдесят, сиськи из бюстгалтеров как мячи выскакивают. Начинают тереться о нас, хоровод вокруг водить, щипать за все места. Мы ржём, они ржут. Потом как налетели, так и убежали – только ляжки в темноте засверкали. В итоге прихожу я в номер – бумажника нет.

– А вас не предупреждали, что там такие вещи практикуются? – изрядно захмелев от пятого бокала, задаю не самый удачный вопрос я.

– Да предупреждали! – машет рукой Бочков.

– …Предупреждали, – говорит абрек. – Дело-то не в этом, а в том, что когда тебя такая девка вот такими – он описывает руками круг в воздухе – сиськами всего оботрет и ручонками общипет, ты забываешь обо всем, на х…й. Хорошо ещё, денег немного было – где-то долларов тридцать.

«Тридцать долларов и просто самому отдать можно за такое развлечение», – думаю я. – Хотя, с другой стороны, там, наверное, тридцать долларов развлекуха по полной программе стоит. Тем более в эпоху карнавала».

– Мне в прошлом году дипломница предлагала похожее удовольствие, – вступает в разговор Трофимов. – Так, чтобы не просто потереться, а еще и кончить. Я отказался – сейчас вот жалею: надо было кончить!

Он ухмыляется, поглядывая своими глубоко посаженными хорьковыми глазами на Бочкова и его друзей и игнорируя при этом меня. «Врешь ты, уродец мелкий!» – мысленно шлю я ему пламенный ответ. – «Никто тебе ничего не предлагал. Кому ты нужен со своей рожей карьериста? А если бы предлагал, то уж ты бы точно не отказался».

– У тебя и жена, и ребенок имеется, или только жена? – спрашиваю я его.

– Ребенок есть, – отвечает он, едва смотря в мою сторону.

– А где работает супруга?

– В строительстве – где еще!

В этот момент в мое не до конца замутненное алкоголем сознание ударяет молния. «В строительстве»? Так это значит, что его вторая половина – бесплатный информатор в компании конкурента Бочкова? Шеф поэтому его так приблизил к себе, а не только из-за профильно-экономической ученой степени? А Мандиева? Ведь она не экономист по диплому, подкалывала Бочкова на первом заседании кафедры, когда его представлял ректор, но Бочков почему-то ничего ей за это не сделал, и даже наоборот – приблизил к себе. Неужели тоже из-за того, что ее муж – прораб? Не удивлюсь, если выяснится, что и муж Светы Жезлаковой, бизнесмен, занимается именно строительными делами.

– Ты ребенка-то в новый детский сад устроил? – спрашивает его Бочков.

– Устроил. Пришлось, правда, пообещать директрисе за это элсидишный телевизор. Причем сначала она мне говорила, что у них мест вообще нет. Я ей предлагал денежку – отказывается. Тогда я говорю: а, может, вам укрепление материальной базы детского сада не помешает? Она, уё…ина такая, не может просто сама сказать: дай мне столько-то, и всё. Нет, ей надо делать вид, что она честная и благородная, а потом все-таки расколоться: «Ну, если у детского сада будет новый телевизор, то в следующем месяце, может быть, одно место у нас найдется». Не в этом месяце, а в следующем!

– Не только у нас так всё делается, – говорю я. – В любой типично восточной стране – в какой-нибудь Саудовской Аравии, например, – прийти к чиновнику с пустыми руками, – это значит высказать неуважение к нему. Вылетаешь, как пробка из бутылки, из его кабинета, и больше ни с одним вопросом к нему не обратишься.

– Не знаем, в Саудовской Аравии не были, – ехидничает Трофимов, вновь поглядывая исключительно на Бочкова.

– Да нет, это правильно, – изрекает шеф.

– И никого не отошьешь, всем надо дать, – подает голос длинноносый.

– Если у тебя нет независимого положения, – отвечает ему Бочков. – Вот я, например, в своём университете любого на х…й могу послать…

– …Так уж и любого! – улыбаюсь я.

– Да!

– А если вам позвонят, например, от прокурора или откуда-нибудь повыше?

– Неважно. Вот ко мне как-то Иванов, проректор, – поясняет Бочков своим соратникам по бизнесу, – девочку одну прислал. Эта девочка приходит ко мне и говорит: Иванов велел поставить. Я ей предложил пиз…овать отсюда. Потом меня Иванов вызывает к себе и спрашивает: «Почему вы отказали?» А я ему говорю: «Она мне сказала, что вы велели мне ей поставить. Это все равно, что я ей прикажу пойти и вам дать». Иванов такой: «Вот дура!» Я ему: «То-то и оно».

Я употребил почти без закуски уже пятый бокал, но в этот момент мое сознание уже вторично за последние две минуты проясняется, как стеклышко. Кого Иванов, интересно, послал? Наверняка свою секретаршу Леру Фомичёву, ведь он массовым лоббизмом никогда не занимался. Кто бы это ни был, несмотря на то, что девчонка, конечно, сама дура, факт отказа Бочковым проректору по учебной работе примечателен. Такие вещи никогда не проходят бесследно. Хоть протеже и сама была неправа, осадок всё равно останется. И при случае это можно будет использовать… Похоже, для Иванова неважнецкие отношения с заведующими нашей кафедрой становятся традицией!

– А как ты с остальными там ладишь, Виталий Владимирович? – любопытствует длинноносый «авторитет». – Вот с Фахрисламовым, например?

Фамилия гендиректора «Камскпроммаша», спонсора нашего университета, заставляет меня напрячься уже третий раз подряд.

– Да нормально, – Бочков тычет вилкой в маринованных маслят. – А чё нам с ним пока делить?

– Он у вас ведь там еще занятия ведет, да?

– Угу, – буркает мой шеф, прожевывая грибную порцию.

– А как он их ведёт-то? Он же вообще! – абрек щелкает ладонью по уху так, как обычно дети изображают лопоухость Чебурашки.

– Да, он такой! – Бочков несколько раз согласно качает головой. – Но знаешь, как он лекции читает? Он просто им говорит: «Ребята! Если вы к нам пойдете, вы будете получать вот столько бабла!» Они: «О-о-о, б…я!» «А если вы будете еще делать то-то и то-то, у вас тогда будет столько бабок, что ваще, на х…й!» Они: «А-а-а, б…я!» И лекции проходят на «Ура!».

– Понятно! – хмыкает абрек.

Беседа с обсуждением отношений на службе и тонкостях контакта с противоположным полом, вероятно, могла бы продолжаться еще очень долго, но, к счастью, Бочков объявляет, что ему еще сегодня нужно побывать по приглашению у кого-то в гостях раз, и в сауне два. Мы доедаем последние оставшиеся на столе икорно-колбасные бутерброды (к соленым огурцам, кажется, так никто и не притронулся), благодарим хозяина за угощение и начинаем снимать с вешалки куртки. В возникшей легкой сутолоке я слышу, как Трофимов, косясь на меня, шепотом спрашивает у Бочкова:

– Виталий Владимирович! Это как понимать?

Вот козлик! Это ведь он про мое неожиданное и успешное присутствие. Ублюдок мелкий! Ревнует, однако!

– Без комментариев, – так же тихо отвечает ему Бочков.

«Можешь не комментировать, – думаю я. – Мне важно только то, как ты теперь отнесешься к моим шалостям с денежными средствами студентов. Все остальное меня не волнует».

Трофимов, не прощаясь, быстро проходит мимо меня, исчезая в дверном проеме. Длинноносый Абрек и тихий Сан Саныч (он так и промолчал целый час с лишним) выходят на перекур. Мы с Бочковым как лица без вредных привычек остаемся одни. Я долго жму ему руку, а он лыбится так, как будто я его лучший друг.

– Виталий Владимирович! Хочу вам завтра план цикла из пяти статей по эконофизике продемонстрировать. Если я приду часов в одиннадцать, это как – нормально? Вы ещё не убежите?

– Нормально, – кивает он. – Я завтра буду до обеда…

…Входит Венера, начинает забирать тарелки с недоеденными угощениями, но, задев провод зарядного устройства, роняет мобильный шефа на пол. Я возвращаю телефон на место между вазами с фруктами; Венера и её хозяин, улыбаясь, говорят мне «Спасибо!», а я благодарю их стандартным «Всё было очень вкусно!». Прощаюсь с обоими и, окрыленный, вылетаю из кабинета, как орёл. Или, скорее, как сокол.

…На железнодородный вокзал к Марине Аскеровой я еду в таком шикарном настроении, которого у меня не было уже полгода, то есть с того момента, как я впервые заметил перемену отношения к себе со стороны Бочкова. Раскачиваясь из стороны в сторону в теплом, насыщенном парами бензина автобусе, вспоминаю народную мудрость о поведении в трудных ситуациях. Вспоминаю и говорю себе, что она, эта мудрость, тысячу раз верна. Никогда не надо опускать руки. Только тогда ты сможешь переломить кажущуюся безвыходной ситуацию в свою пользу.

ДЕНЬ ЧЕТВЕРТЫЙ: 21 МАЯ 2009 ГОДА, ЧЕТВЕРГ

Стремительно поднявшись на второй этаж своего почти любимого Д-корпуса, я замечаю произошедшую необычную перемену. Вместо привычной покрашенной в белый цвет кондовой фанерной двери кабинета заведующего нашей кафедрой красуется железная дверь темно-коричневого оттенка с пленочным покрытием косяка «под дерево». Дверь чуть приоткрыта, и видно, что, кроме Бочкова, стоящего сейчас ко мне спиной, внутри никого нет. Петли работают почти бесшумно; я тихо проскальзываю в кабинет и первое, что бросается в глаза – интерьер тоже заметно обновлен.

– Отличный вид, Виталий Владимирович! Здравствуйте!

Он оборачивается и мы, улыбаясь, пожимаем друг другу руки.

– Садись! – говорит мне шеф.

Я не без удобства размещаюсь на одном из новых офисных стульев, которыми он заменил стоявшие еще при Дулкановой советские деревяшки.

– Мне понравились твои вчерашние подарки, Игорь! – начинает разговор мой начальник.

– Да ну, что вы, Виталий Владимирович! Это были только презенты, – «ничтоже сумняшись», играю в скромнягу я. – До сих пор не уверен, что они соответствуют вашему уровню. Хотя, признаюсь, – старался, старался…

– …Игорь! – неожиданно серьезным тоном произносит Бочков. – Мы все-таки не первый день знакомы, поэтому я решил с тобой поговорить.

«Оба-на! Это становится интересным!»

– Я вас внимательно слушаю, Виталий Владимирович. Это без иронии – на самом деле внимательно.

– Ну, и чудненько. Ты знаешь, что мне на тебя жалуются каждый день?

Я, конечно, догадываюсь, но для начала можно и прикинуться шлангом.

– Кто?

– Коллеги твои с кафедры очень любят тебя. Практически каждый зашел ко мне и сказал кое-что…

– Коль скоро вы мне говорите мне об этом, Виталий Владимирович, я уже могу предположить, на что именно они жалуются…

– Вот именно. Есть такие, которые вообще чуть ли не каждый раз мне про тебя напоминают. «А вы знаете, что он то-то? А вы знаете, что он делает так-то и так-то?»

– Нетрудно предположить, кто это вещает! Мандиева и Ягирова!

– Ну, вот ты и сам всё понимаешь. Но меня напрягло не это. Я же тебе ни в прошлую, ни в позапрошлую сессии ничего не высказывал, верно? Наоборот, я всех отваживал, говорил: «Да, может быть, он ошибается. Но он работает, у него регулярно публикации в журналах выходят. А у вас они есть?» Они – «Хм!» – и затыкаются. А вывело меня из себя совсем другое…

– Что?

– Какие аргументы ты использовал для того, чтобы получить то, что ты хотел, с некоторых групп в прошлом семестре.

«Та-ак! Донесли все-таки! Вот суки! Но кому же это крыса-староста, всего лишь одна из пяти, проболталась, что я ей сказал о своих эксклюзивных отношениях с Бочковым, и что мы с ним будем плотно работать вместе, даже если проверка выявит, что отличники не могут ответить ни на один тест?».

– Виноват, Виталий Владимирович. Но в то время мне что-то показалось, что я не сильно грешу против истины…

– Может, ты бы и не грешил, если бы поставил меня в известность и что-то отщепнул мне потом.

«Началось! И сколько же тебе отщепнуть, мой дорогой начальник?»

– Ты хороший парень, слов нет, но беспрерывно выслушивать на тебя жалобы просто так мне уже надоело. А с учетом того, какие козыри ты использовал, тем более. Ты сам-то не считаешь, что ты мне должен?

– Считаю, Виталий Владимирович.

– Если по совести, ты мне должен пятьдесят процентов.

Я едва не охаю. Конечно, пятьдесят процентов – обычная ставка для посредников в таких делах, но посредников, которые хоть чуть-чуть, но рискуют – вроде парней, собирающих деньги для сотрудников высокодоходных кафедр. А здесь человек просто хочет получать бабло, ни хера при этом не делая.

– Те деньги уже кончились, Виталий Владимирович, – на всякий случай говорю я.

– Пускай кончились. Я говорю прежде всего про нынешний период.

– Ну, ладно. Тогда сколько ставить?

– Вообще, я считаю – брать надо редко, но много. У тебя это получается часто. Но всё равно ставить надо солидно. Чё ж иначе – ты себя не уважаешь?

– А вы знаете, что здесь так не принято? На вашей родной в недалеком прошлом кафедре есть дама, у которой до сих пор шестьсот пятерка, и у нее сейчас идет курс параллельно с моим. В две тыщи четвертом, когда я только-только начал работать, у нее было пятьсот, сейчас, в две тыщи девятом, у нее шестьсот. Вы представляете? А на нашей кафедре есть человек, у которого как было пятьсот, так и есть…

– Мигунов, что ли?

На секунду я замыкаюсь. Мигунов объективно – хороший мужик, и не очень-то хочется его закладывать. Но раз уж Бочков сам знает о нём… К тому же откровенный мигуновский демпинг меня просто достал. Я бы уже давно сделал цены в полтора раза выше, как на кафедрах философии, социологии и даже вшивой культурологии, если бы не он со своими предметами, идущими в том же семестре, что и мои.

– А вы неплохо осведомлены. Да. Правда, еще в прошлом году это у него была пятерка, а сейчас это как бы тройка. То есть он со всех дневников собирает по пятьсот, с вечерников по четыреста, а дальше сам смотрит, кто как занимался, и в зависимости от этого дифференцирует. Пускай это, по сути, гарантированная тройка, но это пятьсот, а не тысяча пятьсот, например.

– И сколько ты хочешь в итоге поставить?

– Я не знаю. Вы мне скажите! По сути, конечно, если в две тысячи четвертом пятерка по нашей гуманитаристике стоила пятьсот стандартно, то сейчас, после всех этих повышений, после такой инфляции она меньше двух штук никак не должна стоить.

– Правильно!

– Но стоит же, вот в чем дело! Из-за некоторых товарищей.

– Ну, если ты хочешь, я могу на экзамен к Мигунову прийти. Посижу у него, и всё, что он соберёт, он отдаст обратно.

– Да, но это будет потом. А на данный момент народ знает, что у него пятьсот, у мадам с кафедры экономики шестьсот, а у меня две тысячи, что ли, будет? Они сразу, даже не думая, пойдут в УБЭП.

– Тогда сколько ты поставишь?

– Я думаю, надо ставить где-то около тысячи восьмисот. Не ровно тысячу восемьсот, потому что если будет так, то они завопят – «В три раза больше, чем у той-то!». Знаете, как магазинах делают цены – не семь тысяч, а шесть девятьсот девяносто девять.

– Ты хочешь тысячу семьсот девяносто девять сделать, что ли? – со смешком интересуется Бочков.

– Нет – тысячу шестьсот пятьдесят, – говорю я. – Немного меньше, чем психологически важная цифра «тысяча восемьсот», и на триста пятьдесят меньше, чем психологически проигрышные две штуки.

– Ну, хорошо, давай так. Кстати, Игорь! На тебя лежат два заявления в нашем районном УБЭПе. Ты, вообще, рисковый парень. Во-первых, это всё до поры до времени…

Я улыбаюсь.

– Да-да-да! Ты знаешь, почему ты всё еще здесь сидишь, а не в другом месте?

– Почему?

– Потому что руководство заключило с ментами негласный договор. Наши у них сначала спросили: неужели нельзя трепать вуз не каждый год, чтобы по телевизору это все видели и слышали? Менты им ответили: «А что мы можем сделать? У вас такие студенты. Они приходят и пишут!» Поэтому сейчас каждый раз, когда встает подобный вопрос, их люди созваниваются с нашими, и наши говорят, кого можно кушать, а кого нельзя.

Объяснение Бочкова кажется мне весьма шатким. Если бы менты действительно спрашивали, можно ли им взять Дулканову, им бы на это отмашки не дали. Хотя вообще-то… если в тот момент ректора, на которого имеет выход кто-то из друзей Дулкановой, не было, а его функции исполнял Иванов, он бы вполне мог это сделать – Дулканову он всегда не переваривал. Тогда, может, и то, что говорит мой начальничек, – правда.

– А, во-вторых, – продолжает Бочков, – ты ведь своими низкими ценами и отсюда – сплошными проставлениями без всяких знаний подставляешь вуз. Через год – аттестация. Твои студенты ничего не смогут толком написать на тестировании, и тогда университет в десять раз больше денег отдаст.

Я молчу. С одной стороны, меня как-то мало волнуют подобные проблемы университета – контора у нас богатая; с другой, – я понимаю, что в бочковских словах есть резон, и я, по-видимому, неправильно сделал, что до сих пор не перешел на схему, по которой работают очень многие и даже наш Мигунов теперь, хотя еще год назад он «башлял» по моей системе. Надо действительно собирать со всех по минимуму, хотя бы по пятьсот, а дальше – пускай учат сами.

– Ты вот как проводил экзамен в прошлую сессию? У тебя есть какие-нибудь формальные доказательства того, что у них пятерки не просто так поставлены?

– Конечно, – говорю я. – До сих пор храню. Нас ведь уже давно обязали принимать экзамен сначала в письменной форме, поэтому все билеты, которые я им раздаю, у них заранее написаны, и подписи их имеются.

– Ну, хорошо – написаны. А они выучены ими, эти билеты?

– Не знаю. Когда что-то пишешь, машинально хоть чуть-чуть запоминаешь. Но думаю, что не больше.

– Вот пускай они выучат. Я тогда сообщу твоим коллегам, что ради снятия всех имеющихся вопросов я сам лично приду к тебе на экзамен…

– …Вы тогда уж и Трофимова с собой захватите, чтобы вторые подписи было кому ставить!..

– …Но ты сделай так, чтобы мы с Трофимовым не только сами могли к тебе прийти, а еще и позвать кого-нибудь. И сказать – вот видите, всё нормально.

– Устроим, Виталий Владимирович. Но все-таки проблема демпинга остается. Вы ведь, например, с этой дамой с кафедры экономики ничего сделать не можете – она вне вашей компетенции.

– Ошибаешься. Я могу пригласить сюда куратора нашего университета из УБЭПа, поговорить с ним по душам, и они эту даму слопают. На ближайшие полгода им хватит. Они могут работать только так. Потому что иначе брать надо всех.

В этот момент в кабинет входит парень, присутствовавший вчера на дне рождения у Бочкова. Молчун, которого ВВБ называл «Сан Санычем».

– Ладно, Игорь. Мне сейчас надо другими делами надо заниматься. Но мы с тобой к этому вопросу еще вернемся.

Я встаю, подхожу к своему боссу и крепко жму ему руку, долго потрясая ее, как генсек КПСС лидеру братской компартии. И впервые за последние несколько месяцев улыбаюсь ему совершенно легко и непринужденно, больше не думая с тревогой о том, что же это могло испортить его отношение ко мне и каковы будут перспективы грядущей сессии. Теперь с перспективами все ясно и схвачено надежно, как никогда.

– Хорошо. Спасибо, Виталий Владимирович! Всего вам!

Он не отвечает, но мою пятерню жмет так же крепко. Я подхожу к «Сан Санычу» и протягиваю теперь ладонь ему:

– Счастливо!

Как и в случае с Бочковым, ответом мне является смесь крепкого рукопожатия и молчания. Я выхожу из кабинета и чувствую спиной, насколько пристально оба смотрят мне вслед – даже мурашки по коже забегали. Но ничего: главное уже сделано.

* * *

Взяв ключ от четыреста шестой на вахте и поднявшись на четвертый этаж, я начинаю строчить эсэмэски старостам. В коридоре сутолока, разные группы толпятся в ожидании очереди на зачет, и меня кто-нибудь может толкнуть, не слишком удачно повернувшись. Но сейчас я в такой эйфории, что уверен – со мной ничего плохого не случится: ни в большом, ни в малом. Тем более не стоит бояться того, что кто-то нечаянно выбьет у меня из рук телефон.

Я с комфортом размещаюсь в своей любимой аудитории. Удивительно, но она опять пуста – вероятно, это происходит из-за человеческой лени: все стремятся взять ключи от четыреста второй или четыреста третьей, до которых два шага от лестницы. В ожидании ответных эсэмэсок я зажмуриваю глаза и неторопливо потягиваюсь: кажется, всё складывается, как положено. Внезапно раздается трель звонка. Я на смотрю на высвечивающееся на экране имя: ЛюдСинь. Данное китайское сокращение обозначает мою любовь Синельникову. Меня охватывают двойственные чувства: с одной стороны, сладкая истома, с другой – страх, что Пирогова могла и не поставить ей зачет.

– Здравствуйте, Людмила! – говорю я мягким голосом в трубку.

– Здравствуйте, Игорь Владиславович! – звонкий, журчащий ручеек ее тембра заставляет мое сердце сжаться. – Вас можно сейчас увидеть?

– Вам всегда можно! Я там же, где и в прошлый раз.

– В Д-406?

– Именно.

– Я сейчас буду! Подождите меня, пожалуйста, не уходите!

– Да я и не собираюсь!

– Хорошо! – В трубке раздаются гудки.

Вскоре распахивается дверь. Я вижу незнакомое лицо какого-то студента. Он тупо смотрит на меня, потом, ничего не говоря, отваливает обратно. Через минуту ситуация повторяется, только на этот раз заглядывают какие-то две девчушки. На третий раз в аудиторию на полном ходу влетает Синельникова. Одета, как и в понедельник, только прическа изменена на «конский хвост».

– Ох, здравствуйте, Игорь Владиславович! Как я торопилась! – ее милая улыбка начинает растапливать мое сердце.

– Здравствуйте, дорогая! Присаживайтесь, – я указываю ей на стул рядом со своим. – Что у вас случилось? Что-то с Пироговой?

– Нет-нет, с Пироговой все нормально. – Она занимает предложенное место и слегка поправляет волосы на голове. – У меня проблемы с электротехникой.

– Да вы что? У вас, такой умницы и красавицы, проблемы?

– Ага.

– А в чем они заключаются?

– Сама я могу не сдать – там слишком сложно. У нас ведет Эшпай. Раньше, как все говорили, на нее можно было выйти через Николину – она у нее практику часто ведет, и вообще они подруги. А сейчас Николина всем отказывает. Может, кто-то с ней и договорился, но это совсем немного человек, и никто не знает, кому это удалось. Скорее всего, это парни – она с ними обычно тю-тю-тю, сю-сю-сю.

– А напрямую к Эшпай подойти не пробовали?

– Напрямую она не берет. Ее как-то поймали прямо на зачете с деньгами. Правда, ничего не было – дело сразу закрыли, оставили работать – у нее там связи какие-то. Но после этого напрямую к ней уже никак.

– Ясно. А порядок цен у нее какой? Как у всех или выше?

– Выше. Тройка четыре, пятерка девять.

– Поня-ятно, поня-ятно – растягиваю слова я, уже предвкушая удачу. Потом подхожу к двери, запираю замок и убираю ключ в карман пиджака. Любой лоботряс, дернув закрытую дверь и заглянув краем глаза в пустую скважину, должен убедить себя, что в комнате никто не заперся изнутри. – Вам ведь надо не меньше четверки, Людмила, верно?

– Я иду на красный диплом, Игорь Владиславович! – улыбается мне Синельникова. – Стипендия уж, само собой, тоже нужна.

Я смотрю ей прямо в глаза. Попытаюсь не спугнуть.

– Хорошо, Людмила. Я помогу вам. Только мне от вас не нужно никаких денег.

Она опускает глаза и молчит, начиная понимать, куда я клоню. Лицо ее становится пунцовым.

– Я могу сделать для вас все, что угодно, если вы… ну, скажем так, дадите мне твердое обещание встретиться со мной.

Она вновь молчит секунду-другую, затем поднимает на меня глаза.

– Хорошо, Игорь Владиславович. Только если вы мне тоже дадите обещание, что никому не скажете об этом.

– Что вы такое говорите, Людмила! – восклицаю я. – Неужели вы всерьез думаете, что я буду болтать об этом направо-налево?

– Ну, нет в принципе, – она смущенно улыбается. – Просто уж на всякий случай сказала.

Я решаю, что пора переходить в наступление по всем фронтам.

– Людмила! А давайте…. Встретимся…. Прямо сейчас.

Она вновь вспыхивает багрянцем.

– Что, прямо здесь?

– Да. Вы привлекательны, я чертовски привлекателен. Чего зря время терять?

Она хихикает, на секунду отводит взгляд куда-то в сторону, затем поворачивается на своем стуле ко мне всем корпусом. Ее коленки теперь вплотную примыкают к моим, а приличная по размерам грудь заметно вздымается.

– Ну, хорошо. Только вы, Игорь Владиславович, никому не говорите. У меня парень есть. Он часто заходит за мной в университет. Если наши узнают, они ему сразу же…

– Успокойтесь, Людмила, милая! – мои интимные полутона в голосе удивляют артистичностью даже меня самого. – Здесь мальчиков нет. И я обещал вам…

С этими словами я распрямляюсь перед ней в полный рост, и мои оттопыривающиеся брюки оказываются прямо напротив ее лица. Я чуть наклоняю ее голову ближе к себе. Ее нос на мгновение упирается в прячущееся в одежде вздыбленное окончание моего лучшего друга. Она вздрагивает, на секунду замирает, но потом своими едва сохраняющими следы старого маникюра пальцами начинает расстегивать мне молнию на брюках. Высвободив мое богатство, она вновь на несколько мгновений останавливается, рассматривает его, будто решая, как лучше к нему подступиться. Дотрагивается языком до фиолетового купола, на долю секунды вызывая у меня подозрение, что сейчас будет демонстрироваться техника «девочка облизывает эскимо», которую, признаться, я не очень люблю. Но нет, всё нормально. В следующую секунду она заглатывает мое сокровище наполовину и начинает ритмично двигать ртом вдоль его древа. Достаточно быстро и умело, надо сказать. Я, раздумывая по ходу дела о том, на что еще ради карьеры готовы девушки, имеющие постоянных парней, кладу правую руку ей на голову и глубоко зарываю пальцы в густые каштановые волосы:

– Чуть медленнее, Людмила!

Она едва заметно вздрагивает и, на мгновение вскинув ресницы, выполняет мою просьбу. Я балдею. Сегодня у меня идеальный день. Внезапно из моей лежащей на столе «Моторолы» раздается мелодия вызова, установленная для деловых контактов, но сейчас самый большой грех – торопиться. Я медленно поднимаю раскладушку, чья позолота мешает рассмотреть в окне имя абонента, откидываю пальцем панель и, не всматриваясь в надпись на дисплее, вальяжным движением подношу телефон к уху. Чувствую себя Биллом Клинтоном.

– Да?

– Игорь Владиславович, это я, Лейсан! – верещит знакомым и кажущимся мне сейчас довольно противным голосом моя клиентка Валиуллина.

– Что случилось, Лейсан? – спрашиваю я, приглаживая по голове Синельникову, которая в эту секунду явно ослабила свою хватку. «Продолжай, продолжай!» – подбадриваю я её.

– Он поставил мне «два»! – почти кричит Валиуллина в трубку.

У меня возникает предательское ощущение, что сейчас у меня, в такой-то момент, пропадет эрекция. Чтобы поддержать самообладание, я обхватываю Синельникову за шею и начинаю глубже, чем обычно, насаживать ее на себя.

– Куда поставил? – от неожиданности и пикантности ситуации задаю я идиотский вопрос.

– В ведомость! Прямо в ведомость! – хнычет на другом конце Валиуллина.

– Я скоро буду и подойду к нему. Не уходите! – командую я и полностью отключаю мобильник, чтобы больше никто меня не беспокоил в столь ответственный час.

Людмила тем временем начинает приближать меня к пику блаженства. «Отлично!» – шепчу я. Впрочем, эти мои заверения в том, что я сейчас ловлю немыслимый кайф (хотя так оно и есть), предназначены не столько для нее, сколько для себя самого. Я восстанавливаю равновесие после звонка Валиуллиной и делаю это весьма успешно. Ну, что такого произошло? Ничего! В крайнем случае верну ей эти несчастные две тысячи, невелика потеря!

Наконец, я извергаю в Синельникову струю. Проглотив млечные потоки, она смотрит на меня своими васильковыми глазами и ждет, что я ей скажу. Я наклоняюсь и целую ее в губы. Поцелуй получается жарким, как это должно быть, и протяжным.

– Я вас обожаю, Людмила! И всегда обожал, с самой первой лекции!

Ее реакция не заставляет себя ждать:

– Вы мне тоже очень нравитесь, Игорь Владиславович. И тоже с первой лекции. – Заметив мою улыбку, она добавляет:

– Честно.

«Кукушка хвалит Сокола за то, что хвалит он кукушку, – мысленно переиначиваю я школьную басню. – Но ничего. Ведь, в конце концов, так всё и делается в нашем мире».

Я убираю неэстетично съежившийся член в трусы, застегиваю ширинку. Затем опускаюсь на стул, и мы с Синельниковой какое-то время испытующе смотрим друг на друга. Смотрим, не говоря ни слова. Я не хочу никуда идти. Я уже мысленно плюнул на полученные в понедельник две тысячи, и единственное мое желание – чтобы мой лучший друг как можно скорей ожил, и мы бы еще раз всё повторили. Или продолжили как-нибудь иначе. Пауза затягивается, и я решаю разбавить необходимое для восстановления сил время каким-нибудь трепом. Сначала мы болтаем о всякой ерунде вроде той, что в последнее время менты стали внезапно останавливать на улицах не только парней, но и девчонок, требуя предъявить мобильник для сканирования, и не дай Бог, если в этот момент телефона с собой не будет; потом переходим к нормальным темам.

– Людмила, вас родители куда-нибудь уже собираются определить в смысле места будущей работы?

– Нет, какой там! – она машет рукой.

– А сейчас вы где работаете?

– Мерчендайзером, – говорит она со смехом. – В промоакциях участвую.

– Это отстой!

– Конечно. Но вот мои девчонки знакомые работали в салонах сотовой связи, и там немногим лучше.

– Такого, мне кажется, быть не может, – замечаю я.

– Еще как может! Вот одна работала сначала в «Евросети», засиживалась там до вечера, а их за все, что можно, депремировали. Например, утром приходит менеджер-контролер, видит, что тут ценники криво стоят, там еще что-то, записывает, и потом всем двадцать процентов обрубают. Это уборщица на самом деле оставила, но контролеру и всем вышестоящим пофиг. Подружка уволилась и пошла к конкурентам евриков, в «Радист». А там вообще на коленях ползать заставляли…

– Да вы что? – ахаю я.

– Серьезно! На тренингах. Задание такое: надо упасть на колени и умолять что-то сделать. Она спросила – типа, на каком основании вы меня заставляете это вытворять, а ей сказали: «Ты – продавец, значит – должна уметь сыграть любую роль, уметь склонять на свою сторону клиента любым способом». Вот так.

Историй занятнее я не слышал уже давно: впечатление сравнимо с некоторыми зарубежными городами. И было бы из-за чего проходить через такое! Из-за работы в банке, с окладом в несколько тысяч у.е. – это еще как-то можно понять, хотя и не принять, но в салоне сотовой связи?… М-да! После такого трахнуться с преподавателем – это, конечно, уже совсем легко. Как выпить стакан воды, согласно рецепту мадам Коллонтай.

– Вы меня потрясли до глубины души, Людмил!

– Честно, Игорь Владиславович! Моя подружка потом сказала, что лучше уж она будет в промо-акциях участвовать, чем во всяких сектах работать.

– У меня довольно много знакомых, занимающихся бизнесом, которым бывают нужны свежие кадры. Если что, я вам скажу.

– Ладно, спасибо.

– Пока не за что. Честно говоря, я бы сам вас с удовольствием взял к себе – секретарем, например. Пошли бы ко мне?

– Пошла бы! А чего вы свою фирму не откроете?

– Уже открывал как-то. С друзьями, правда. Не пошло – только переругались и перессорились все из-за денег. Теперь вот не разговариваем друг с другом.

– А одному открыть?

– А зачем мне, с другой стороны? У меня и здесь бизнес неплохо поставлен.

– Это да! – смеется она.

– Не каждый бизнесмен в Волго-Камске имеет такие деньги, которые я имею. Он, конечно, напрямую под статьей, как я, не ходит, но там свои риски есть. Да и работать надо постоянно, контролировать процесс. Я же прихожу всего лишь на шесть часов в неделю и могу уехать куда угодно отдыхать в любое время, кроме сессии.

– Хорошо, конечно, тоже!

– Людмила! А вы куда за границу ездили?

– Никуда!

– Даже в Египет?

– Ага.

– А что так?

– Ну-у… Деньги нужны.

– Не знаю, как сейчас, но еще не так давно Египет стоил сущие копейки. За пятьсот долларов прекрасный отель в Хургаде. Все включено: еда от пуза, море, солнце. Уж такую сумму при желании всегда можно скопить.

– Наверное, – пожимает плечами она. Мне в этот момент начинает казаться, что зря я сказал ей про эти пятьсот долларов. Наверняка она сейчас думает что-то вроде «Если бы вас, преподов, не надо было кормить, я бы поехала». Поэтому я отчасти из-за желания загладить неловкость, отчасти искренне говорю:

– А, может, вывезти вас как-нибудь, Людмила? Можно было бы пожить недельку или в Египте, или в Турции. Что сказать вашему парню по поводу отлучки, не соображу – вам виднее. Что-нибудь уж придумаете…

Она смущенно улыбается, поправляя волосы:

– Ну, не знаю, Игорь Владиславович. Можно, наверное.

Её слова в сочетании с улыбкой вызывают во мне необоримое желание пофантазировать. За секунду я представляю себе всю картину в целом: как моя палица вновь готова к бою, и как, почувствовав это, я шепчу Синельниковой на ушко:

– Людмила, я хочу вас еще!

– Что, прямо сейчас? – будто бы смеется она, вызывая у меня ощущение чертовски приятного дежа вю.

– Прямо сейчас! Только на этот раз я хочу вас… в общем, обычно.

Я думаю в этот момент о стиле «догги». С такой пышной задницей, как у Синельниковой, я хочу ее именно так, но сообщать об этом пока не тороплюсь. Она, наконец, осознает, что я говорю серьезно, и поджимает губы:

– Ну, хорошо. А у вас есть что-нибудь, Игорь Владиславович? Я сегодня никак не защищена.

– Конечно, – киваю я, тут же расстегивая сумку и доставая бумажный пакетик с фотографией какой-то обнаженной и довольно симпатичной телки. – Мы только отойдем вон туда, – я показываю рукой на стену, разделяющую два окна с видом во двор нашего института. – Чтобы чуть подальше от двери было, ага?

Я раскрываю пакет и, поднявшись со стула, начинаю доставать из него презерватив, а Синельникова тем временем осторожно расстегивает мне молнию на брюках. Потом она аккуратно своими тонкими пальчиками раскатывает резину по моему орудию, и мы идем с ней к противоположной стене – туда, где из окон можно наблюдать, как студенты и преподаватели направляются из корпуса «В» в наш корпус, а навстречу им стремится аналогичный поток. Она хочет уже прислониться спиной к этой стене, как я ей говорю:

– Нет, Людмила! Повернитесь, пожалуйста, ко мне! На сто восемьдесят градусов!

Она смотрит на меня несколько удивленно. Потом поворачивается, опирается левой рукой о стену, правой – о выступ подоконника, и прогибается как можно сильнее. Я задираю ей платье, плавно спускаю колготки и почти рывком – белые (или чёрные?) ажурные трусики. Секунду-другую мы притираемся друг к другу, затем я резко вхожу в нее и мы начинаем сотрясаться в совместном ритме. Мы оба волнуемся и даже нервничаем – в дверь в любой момент могут постучать, – но чем дальше, тем больше я перестаю мысленно отвлекаться на это, а через полминуты уже не обращаю на такого рода возможность почти никакого внимания. Наверняка Людмилу данная ситуация беспокоит больше моего. Похоже, ей еще, помимо прочего, становится не слишком удобно держаться так, как она устроилась изначально – давление на кисти получается разным, и я вижу, как она теперь опирается только о стену. Ее голова сотрясается, ежесекундно создавая тот эффект, к которому я и стремился, когда приказал ей подойти именно сюда: здание В-корпуса с входящими и выходящими из него людьми пляшет то вверх, то вниз, в быстром темпе сменяясь видом прыгающего конского хвоста на ее голове. Мне всегда казалось, что этот тип прически придает женщинам дополнительную изюминку сексуальности, а сейчас он усиливает мои ощущения в разы. Именно это я и хотел увидеть – то, как институт и женская головка, подобно куклам в руках кукловода, дергаются в том темпе и в том виде, который задаю им я. Я управляю процессами, имеющими для меня значение, и делаю это так, как мне заблагорассудится.

Мы кончаем с ней почти одновременно. Она, начав стонать, закусывает губу, чтобы ее, не дай бог, не было слышно в коридоре, а я усиливаю и без того неслабый темп, чтобы излиться как можно скорее. Через минуту мы отваливаемся друг от друга, как плохо склеенные половинки вазы, в разные стороны. Она, натянув трусы, но все еще в спущенных колготках и в задранном платье, садится за парту в правом крыле аудитории, я бухаюсь на такую же парту, но только в левом ряду. В отличие от нее, я сижу на скамье с голой задницей, а мой друг, как флюгер, указывает в ее сторону. Надо бы подсесть к ней поближе, поцеловать или погладить ее, так или иначе без лишних слов отблагодарив за оказанное удовольствие. Но я пока этого не делаю. Все-таки она студентка, а я – ее преподаватель. Формально нас разделяет дистанция, иерархия. Я решаю сделать это позже.

Отдышавшись, она быстро вскакивает; за ней встаю и я. Мы начинаем одновременно приводить себя в порядок. Мои трусы и брюки все еще болтаются где-то внизу, и когда я наклоняюсь, чтобы поднять их, мой мозг не может не отметить лишний раз, как соблазнительна Синельникова. Я замечаю, как сексапильно она сгибает то одну, то другую ногу, подтягивая колготки; затем приспускает платье, поглаживая сквозь него бедра. Наверное, ей сейчас очень не хватает зеркала в полный рост, чтобы осмотреться и убедиться на сто процентов, что всё в порядке и можно смело выходить в коридор. Я вижу, что она уже в форме и выжидающе смотрит на меня, но я должен вести себя солидно, а, значит, не слишком торопливо. Затянув ремень на поясе, я делаю два шага к ней. Обнимаю ее за талию и, смотря прямо в глаза, говорю:

– Спасибо, Людмила!

– Не за что, – выдыхает она.

Мы долго, затяжно целуемся. Я при этом бросаю несколько коротких взглядов на вид, открывающийся из окна: спешащие по своим делам студенты и студентки, преподаватели и преподавательницы даже не догадываются о том, что только что происходило в угловой комнате на четвертом этаже Д-корпуса. От этого мне становится еще кайфовей на душе. И в том удивительном обстоятельстве, что за все это время нам с Людмилой никто не помешал, я вижу руку Бога, указующий перст судьбы; знак, что и дальше всё должно быть нормально.

…Но, к сожалению, весь этот достойный Казановы секс – сейчас только мечты.

– Мне было очень хорошо с вами, Людмил, но мне надо идти! – наконец, говорю я ей. – Эшпай будет сегодня в институте?

– Она сегодня до трех, – сообщает мне Синельникова. В ее глазах вспыхивает огонек, свидетельствующий скорее всего об удовлетворенности тем фактом, что я наконец-то занялся ее проблемой.

– Ладно. Вы сейчас идите домой, если у вас других дел нет. Я сообщу вам по эсэмэс, каковы результаты.

– Хорошо, Игорь Владиславович. Но вы меня выпустите? – она улыбается лукаво и, как мне кажется, очень сексуально. Впрочем, сейчас мне всё, связанное с ней, кажется сексуальным: даже ее сумочка, которую она накинула на плечо.

– Конечно, моя дорогая! – киваю я и, вынув из пиджака ключ, подхожу к двери и делаю два поворота в замке.

Она выпархивает из аудитории. Я удивляюсь, что в том маленьком коридоре-тупике, который ведет в четыреста шестую, нет ни единого человека. Хотя и в основном коридоре шума стало заметно меньше. Наверное, кто-то уже принял зачет. И, возможно, принял его так, как это частенько делал я: по списку сданных денежных средств в помощь голодающим преподавателям Поволжья. Что ж: тем лучше.

На прощание Синельникова оборачивается ко мне:

– До свидания, Игорь Владиславович!

Поворот ее плеча мне кажется суперграциозным. Я чувствую, что умиляюсь, как пацан, глядя на нее.

– До свидания, Людмила.

Я смотрю, как она повернет за угол. Цокание ее каблуков становится все более тихим и, наконец, неразличимым на фоне доносящихся из главного коридора звуков. Тогда я закрываю дверь на ключ, вынимаю его из скважины и прислоняюсь спиной к стене. Никто сейчас не должен мешать мне пережить заново в памяти те мгновения, которыми я упивался несколько минут назад. У меня в ушах звучит музыка – песня группы «Винтаж», которую, кроме меня, никто не слышит. Но в этом-то и вся прелесть…

Неистовый зверь – мой повелитель,

Моя колыбель – твоя обитель,

И ты решил, что будет делать всё наверняка

Плохая девочка…

* * *

Через двадцать минут я поднимаюсь на второй этаж Б-корпуса и сразу натыкаюсь на «подшефную» Валиуллину.

– Игорь Владиславович, хорошо, что вы пришли! – оглоушивает она меня своим возгласом….

– …Подождите, подождите, Лейсан! – прерываю я возможный поток эмоциональных и не относящихся к делу причитаний. – Расскажите мне в точности, как всё было.

– Я захожу к нему и отдаю ту расчетку, которую вы мне дали. Со своей фамилией, естественно…

– …Дальше! – проявляю нетерпение я.

– Беру билет. Ну, естественно, я ничего не смогла по нему написать. Он меня вызывает и говорит, что за пустой листочек он может поставить только два. Я ему говорю: «Я же от Соко…» – ну, то есть от вас. А он мне говорит: «Ну, и чё?» И раз – двояк прямо в ведомость!

– М-да… – не зная, что сказать на это, протягиваю я. – Может, это у него юмор такой?

– Не знаю. Чё же мне теперь делать? – у Валиуллиной на глаза наворачиваются слезы.

– Сейчас я к нему схожу. Ждите здесь. Зачетку только свою дайте.

Она протягивает мне зачетную книжку и с надеждой смотрит на меня, поднося руку к лицу, чтобы сдержать готовый прорваться плач.

Знакомым маршрутом я сначала прохожу в двести двадцать третью аудиторию, потом ныряю за шкаф, где, как в укрепленном бункере, отсиживается Шарафеев.

– Здравствуйте, Марат Фарукович, – без особого энтузиазма я протягиваю ему ладонь, которую он пожимает с такой же мерой готовности. – Что случилось-то у вас с Валиуллиной из ВПП-1-04? Она утверждает, что вы ей два поставили, хотя она принесла вам вашу расчетку и напомнила насчет нашего разговора.

– Да. Но это вы должны были принести расчётку так, чтобы никто этого не видел. …

– А-а! Так это я должен был ее принести? Вы вроде такого не говорили…

– Ну, конечно. Она пришла на зачет вместе со всеми и, естественно, я вынужден был поставить ей двойку.

– Исправить уже никак нельзя?

– Я в ведомость поставил. Теперь только когда я заполню ее до конца, сдам и получу новую.

– А если она сейчас разрешилку возьмет?

– У них в деканате не принято так. Даже если три человека из группы осталось, все равно дают допведомость.

– А-а! Ну да, точно, – киваю я.

«Валиуллина, конечно, глупо сделала, что поперлась к нему на глазах у всех, но и он, судя по всему, просто денег терять не хочет» – шевелится у меня в мозгу очевидное заключение.

– Ладно, Марат Фарукович. Значит, вопрос лежит теперь в сугубо технической, но не принципиальной плоскости, верно?

– Нет-нет, не в принципиальной! – спешит заверить меня Шарафеев.

– Отлично. Тогда она подойдет к вам в свое время, да?

– Конечно-конечно!

– Ну, хорошо. До свидания.

Я выхожу из двести двадцать третьей аудитории и второй раз за последние две минуты почти впечатываюсь в свою клиентку. Как и следовало ожидать, она не вытерпела ожидания и решила подойти поближе, опять на глазах у прочих товарищей из своего потока.

– Так, Лейсан, пойдемте-ка туда, – я показываю рукой в конец коридора. Секунд через двадцать мы вновь останавливаемся с ней у Б-203.

– Он говорит, что поставит вам, но позже, когда у него закончится ведомость…

– Но у меня в понедельник первый экзамен, а он завтра последний день принимает! – хнычет она. – У меня не будет допуска! И он врет, я это чувствую – он просто не хочет ставить…

– …Честно говоря, Лейсан, у меня самого сложилось такое ощущение. Поэтому сейчас мы с вами сделаем финт ушами. Я пока, чтобы не сглазить, не буду объяснять вам, в чем суть. Постойте здесь минут пятнадцать-двадцать. Я скоро приду.

С этими словами я выхожу на лестницу и бегу вниз. Через несколько минут (повезло с лифтом, поднявшим меня на восьмой этаж Г-корпуса) я уже оказываюсь в деканате вечернего отделения. На мое счастье, в нем сейчас в гордом одиночестве дежурит студентка Алия Закиуллина, которая благодаря мне трижды на халяву получала экзамены, а недолюбливающая меня её напарница – дама бальзаковского возраста – куда-то отлучилась.

– Алия, здравствуй! – дружески приветствую я её.

– Здравствуйте! – как всегда, подчеркнуто вежлива со мной она.

– Ты не могла бы меня выручить? Тут ваши Шарафееву сейчас зачет сдают. Он случайно, по ошибке одной моей подзащитной трояк поставил вместо четверки. Ты не могла бы мне распечатать еще одну ведомость на группу ВПП-1-04? Она у него до сих пор меньше чем наполовину заполнена, я видел, так что переписывать ему долго не придется.

– Там же еще подпись замдекана нужна, – говорит Закиуллина.

– Ну, если хочешь, схожу я сейчас к вашему заму. Где он?

– Ладно, не надо. Я сама у него подпишу. Подождите немного…

Через пять минут я получаю на руки новый экземпляр ведомости. Я готов ликовать от радости.

– Спасибо тебе, Алия! Ты не волнуйся – он принесет оба варианта: и старый, и новый.

– Пожалуйста. Да я и не волнуюсь.

С улыбками на устах мы расстаемся с ней на сегодня, и я лечу в Б-корпус. Снова почти врезаюсь при подъеме на второй этаж в Валиуллину, снова нахожу Шарафеева в «бункере» – в общем, полное «дежа вю».

– Здравствуйте, Марат Фарукович, еще раз! – говорю я ему, замечая, что мое второе появление стало для него полной неожиданностью. – Вот видите! – демонстрирую свежеотпечатанный список. – Мне в деканате навстречу пошли – новую ведомость дали. Исправьте, пожалуйста, оценку Валиуллиной прямо сейчас, а то она нервничает – ей на экзамен надо уже в понедельник идти, а допуска до сих пор нет.

Шарафеев медленно, нехотя осматривает лист, находит нужную фамилию и говорит:

– Мне, конечно, переписывать сейчас всё придется…

…Естественно, сразу же натыкаясь на мою ответную реакцию:

– Ну, всего лишь процентов сорок от общей численности, Марат Фарукович. А их всего-то в группе двадцать один человек.

Поняв, что деваться ему некуда, а делать хорошую мину этикет требует при любой игре, он выводит нужные зигзаги в графе под номером четыре.

– И еще в зачёточку, Марат Фарукович, – не давая ему остыть, говорю я.

Через минуту, отвесив Шарафееву порцию благодарностей, я выхожу в коридор. Спустя примерно тридцать секунд выслушиваю хвалебную «аллилуйю» от Валиуллиной, а еще секунд через двадцать, едва моя клиентка исчезает из поля зрения, получаю первую эсэмэску от старосты МП-2-05:

«Мы сегодня с Лилей к Вам сможем подойти только после трех, Игорь Владиславович».

Я быстро набираю ответное послание:

«Отлично. Это меня даже больше устроит. Подходите в пол-четвертого к Б-203».

Теперь надо выдвигаться в район аудитории Г-103. Сегодня – последняя поточная лекция у моих основных подшефных гавриков и, значит, всех одновременно старост проще всего будет поймать именно там. Хорошо еще, что эта лекция вообще проводится – по остальным предметам все уже закончено досрочно, но бухучет с его серьезной лекторшей – исключение.

Я перехожу в Г-корпус и спускаюсь на первый этаж. Пройдя по вестибюлю, сворачиваю направо в коридор, столь же узкий и длинный, как в здании, где пребывал Архитектор из второй части «Матрицы». Сто третья находится в конце этого желоба, и, по моим расчетам, там меня уже минут через десять-пятнадцать должны ждать старосты из дневного потока «ноль-семь».

* * *

Последние стайки студентов окончательно покидают огромную, одну из самых больших у нас в вузе, аудиторию. Старосты, предупрежденные моими эсэмэсками, терпеливо ждут меня на первом ряду.

– Здравствуйте, девочки!

– Здравствуйте! – отвечают они мне нестройным хором. Впрочем, хором в обычном смысле слова их голоса назвать нельзя – всего лишь троица восемнадцатилетних пигалиц, но зато в финансовом отношении это дирижеры самой настоящей капеллы – именно их группы уже не один семестр дают самую весомую прибавку к моему официальному жалованию.

Я подхожу к ним вплотную и, как обычно, достаю стопку листов бумаги А-четвертого формата, на которых крупными печатными буквами написан текст. Здесь, вероятно, стоит отметить, что все преподаватели делают ЭТО (не путать с сексом!) по-разному. Кто-то молчит, как партизан, до последнего, и лишь на зачете или экзамене выкладывает студентам, что он хотел бы за четверку получить столько-то, а за пятерку – столько. Это самый тупой способ из всех возможных, потому что самый опасный. Кто-то пишет искомые цифры мелом на доске перед всем потоком, а потом быстро стирает их. Это тоже примитивно – по двум причинам. Во-первых, сейчас во всех мобильниках есть видеокамеры, и вас вполне могут заснять на фоне таких замечательных уравнений, как 3=500, 4=900, 5=1000. А если и не успеют, то обязательно найдутся или придурки, или провокаторы, которые станут переспрашивать, и ваш устный ответ (рисовать что-либо на доске второй раз могут только дауны) также вполне может быть записан на чей-нибудь телефон. И, во-вторых, такая система – всего из трех уравнений – не позволяет дифференцировать людей, которые объективно требуют дифференциации. Те, кто посещали все лекции, всегда рассчитывают на скидку; круглые отличники почти всегда надеются на снисхождение – и так далее, и тому подобное. Поэтому лучше подробнейшим образом заранее расписать все возможные варианты на бумаге, причем именно написать от руки, а не распечатывать набранное на компьютере – вам ведь не хочется, чтобы при каких-нибудь особо неблагоприятных вариантах ваш домашний комп (а на чём вы еще могли набирать подобное?) был реквизирован в качестве вещдока. И уже этот предусматривающий все возможные тонкости текст дать вычитать самым надежным вашим помощницам – старостам.

Посему ясно, что и в этот раз я оперирую подобным текстом, большая часть из которого стандартна, и именно его я кладу на парту перед девочками. Они сбиваются в кучу и вцепляются взглядом в разложенные перед ними листы, как школьницы, впервые увидавшие эротический журнал.

ДОРОГИЕ МОИ! СЕЙЧАС ВАМ ЗАПРЕЩАЕТСЯ ЧТО-ЛИБО ГОВОРИТЬ ВСЛУХ! ЕСЛИ У ВАС ЕСТЬ ВОПРОСЫ, ВЫ ИХ МОЖЕТЕ ТОЛЬКО ПИСАТЬ.

На этом первая страница заканчивается. Я смотрю на старост. Они быстро кивают, и я убираю верхний лист, зажимая его в руке. Начинается дружное чтение продолжения:

КАК ВЫ ЗНАЕТЕ, НА СЛЕДУЮЩИЙ ГОД НАМ ПРЕДСТОИТ АТТЕСТАЦИЯ. ТО, ЧТО ВСПЛЫВЕТ ВАШ МЕНЕДЖМЕНТ, – ЭТО ОДНОЗНАЧНО. МНЕ БЫ НЕ ХОТЕЛОСЬ, ЧТОБЫ ЕЩЕ И С МАЛЫМ БИЗНЕСОМ У ВАС БЫЛА ПОХОЖАЯ СИТУАЦИЯ, КОГДА У ВСЕХ ПЯТЕРКИ, И НИКТО НИЧЕГО НЕ ЗНАЕТ. НО, ПОСКОЛЬКУ ИЗ ВАС ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ЧТО-ТО МОГУТ ВЫУЧИТЬ ЛИШЬ ЕДИНИЦЫ, МНЕ КАК-ТО НЕ ХОЧЕТСЯ В ПРЕДВЕРИИ АТТЕСТАЦИИ СТАВИТЬ ВАШИ БЛЕСТЯЩИЕ ОЦЕНКИ ЗА КОПЕЙКИ.

Я убираю вторую страницу. Девицы переглядываются: то, к чему я клоню, очевидно.

КАК ВЫ ЗНАЕТЕ, ТАКИХ ЦЕН, КОТОРЫЕ БЫЛИ У МЕНЯ РАНЬШЕ, ДАВНО УЖЕ НИ У КОГО НЕТ, ЕСЛИ НЕ СЧИТАТЬ ДВУХ ИСКЛЮЧЕНИЙ. Я ОДИН ВЕДУ СВОЙ ПРЕДМЕТ И МНЕ НЕ СОВСЕМ ПОНЯТНО, ПОЧЕМУ У ГУЗЛЕЕВОЙ С ВАШЕЙ КАФЕДРЫ ПЯТЕРКА ЧЕРЕЗ ПОСРЕДНИКА МОЖЕТ СТОИТЬ 8000 (ЕЙ ИДЕТ ПОЛОВИНА), НА КАФЕДРЕ ФИЛОСОФИИ ТРОЙКА СТОИТ 1000, А У МЕНЯ 1000 ДОЛЖНА СТОИТЬ ПЯТЕРКА ЗА СЛОЖНЫЙ КУРС. ЕЩЕ НЕ РОДИЛСЯ СТУДЕНТ, СПОСОБНЫЙ ВЫЗУБРИТЬ ХОТЯ БЫ НАЛОГИ, НЕ ГОВОРЯ УЖЕ ОБО ВСЕМ ОСТАЛЬНОМ.

Старосты переглядываются вновь, и с детским нетерпением ждут, когда я открою четвертую страницу. Что я и делаю.

У ВАС ИЗ-ЗА ТОГО, КАК ПРОХОДИЛИ У МЕНЯ ПРОШЛЫЕ СЕССИИ, НА ЭКЗАМЕНЕ БУДУТ ДВА ЧЕЛОВЕКА, «В ДОСКУ СВОИ». ВОЗМОЖНО, БУДЕТ ЕЩЕ ОДИН, ВНЕШНИЙ ПРОВЕРЯЮЩИЙ, НО БЕСПОКОИТЬСЯ НЕ СТОИТ. Я ВАМ ДАМ ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ ВОПРОСЫ, ВЫ ИХ ВЫУЧИТЕ И, ЕСЛИ ЧТО, С БЛЕСКОМ ОТВЕТИТЕ. КАК ОБЫЧНО, ВЫ ПОЛУЧИТЕ БИЛЕТЫ С РЕШЕННЫМИ ЗАДАЧАМИ, А ТЕОРИЮ НАПИШИТЕ САМИ.

Я выжидаю их реакцию. Сейчас они уже не крутят головами, а только по-собачьи преданно смотрят на меня, что близится решающий момент. И он действительно настаёт – вместе с пятой страницей:

«5»=1650, «4»=1150, «3»=650.

Девчонки бросают друг на друга многозначительные взгляды. Потом погружаются в свои мысли, оценивая реалистичность заданных параметров. Я убираю лист с прейскурантом.

МЫ УВИДИМСЯ В СЛЕДУЮЩУЮ СРЕДУ. КАК ОБЫЧНО, ВЫ НЕ ДОЛЖНЫ НАЗЫВАТЬ ГРУППЕ ДЕНЬ, КОГДА ВЫ СО МНОЙ ВСТРЕЧАЕТЕСЬ, А ТОЛЬКО ПЕРЕДАТЬ ИМ, ЧТОБЫ ВСЁ ПРИНЕСЛИ УЖЕ В ПОНЕДЕЛЬНИК – ТОГДА ВТОРНИК ДЛЯ ВАС БУДЕТ ЗАПАСНЫМ ДНЕМ. КАК ВСЕГДА, ВАМ КАТЕГОРИЧЕСКИ ЗАПРЕЩАЕТСЯ ПРИХОДИТЬ ВДВОЕМ – ПРИНИМАТЬ ВСЕ РАВНО БУДУ ТОЛЬКО ПО ОДНОМУ ЧЕЛОВЕКУ. И, КАК ВСЕГДА, Я НАПОМИНАЮ ВАМ, ЧТО ВСЕМ СТАРОСТАМ – БОНУС: ВСЁ БЕСПЛАТНО:).

Увидев последнее предложение, заканчивающееся смайликом, они охотно улыбаются мне в ответ. В их группах (как, впрочем, и во всех остальных) народ в массе своей до сих пор верит, что старосты, за исключением тех, у кого родственники – большие универские начальники, – платят наравне со всеми, а если имеют скидку, то совсем небольшую. На самом деле ничто не может быть дальше от действительности, чем такое мнение. Членкору Российской академии наук Борису Березовскому приписывается гениальная фраза: «Зачем покупать предприятие, когда дешевле купить его директора?» Я полностью с этим согласен: гораздо лучше сделать стопроцентную скидку всем старостам, чем потом иметь проблемы со всеми их группами. Именно они, старосты, должны взять на себя не только задачи агитации и пропаганды, но и самую главную миссию – удержание от активных действий тех, кто планирует испортить всю малину. И основная мысль, которую они должны внушить всем своим товарищам, звучит так же, как и ходовое на Руси выражение: «Да ладно!» Именно благодаря этому «Да ладно!» и делаются все большие дела. Людям должно быть на всё наплевать, даже если они трижды знают, что их начальники – патологические лгуны и воры.

Теперь оставляю перед старлетками последний лист, совершенно пустой.

– Вопросы?

Первая из них, Гульнара Габдулхакова, шатенистая кареглазка с тонкими чертами лица и гривой кудрявых волос, берет ручку и пишет очень красивым почерком:

«А самим сдать можно?»

Я отвечаю вслух:

– Да, конечно. Поскольку разбивку вопросов по билетам особо одаренные будут знать в этом случае, я им дам другие, тоже вполне официальные билеты, с подписью, где то же самое, что и для всех. Вопросы только будут скомпонованы по-другому и задачи будут другими, но аналогичными тем, что в основных билетах.

Эстафету принимает Элеонора Саматова – «натуральная» блондинка с хитрым, вечно постреливающим по сторонам взглядом и самая сексапильная из этой команды старост. Но почерк у неё заметно хуже:

«А как же проверки перед аттестацией?»

– В случае этого – я выразительным жестом показываю на листок с ценами, – все возможные осложнения рассосутся. – Саматова кивает.

– У нас есть люди, которые всегда учат. Галямов, Газзаева, Рязапова; еще несколько человек, – говорит третья, самая блатная и самая малоприятная из этой троицы, – Нателла Евгеньева, брюнетистая быкообразная толстушка. Внучка уважаемой начальницы отдела преддипломной практики Натальи Александровны Пушистиковой, она единственная из всех старост позволяет себе регулярно не здороваться со мной и не прощаться. Что ж – девушке повезло: будучи далеко не семи пядей во лбу, сдает все сессии досрочно, уезжая затем тусить к папе в столицу нашей родины, и не приходится сомневаться, что и с будущим трудоустройством на каком-нибудь хлебном месте у нее тоже всё заранее в ажуре.

– Пишите! – говорю я, показывая пальцем на лист. Она в ответ начинает выводить каракули: «Это ничего, что кто-то не сдаст?»

– Ничего, – киваю я. – Пускай останется так, как есть.

Какое-то время девчонки молчат, потом начинают обмениваться друг с другом фразами типа «Как думаешь – сколько человек у вас согласятся?», «Я думаю – почти все» и «Может, вот так лучше сделать?» Наконец, Гульнара озвучивает их коллективное мнение:

– Хорошо, Игорь Владиславович. В принципе всё понятно.

– Ни у кого больше нет никаких вопросов? – уточняю я. Все трое дружно мотают головами. – На всякий случай передайте своим, что если у кого-то из них вопросы будут, то я готов их выслушать в понедельник в три часа, но, естественно, при вашем посредничестве. Вы мне сами скажете, какого типа претензии есть. Теперь запишите, когда вы должны прийти ко мне. Я делаю в этот раз исключение из правил: день для вас всех будет общий – следующая среда, – но время разное. У Гульнары это одиннадцать часов, у Элеоноры – час, у Нателлы – три часа. Встречаемся прямо перед входом в Г-103, то есть, можно сказать, здесь же.

Они последний раз скрипят ручками, убирают блокноты в сумки и почти одновременно поднимаются со своих мест.

– До свидания, Игорь Владиславович!

На этот раз «до свидания» мне говорит и Евгеньева. Правда, делает она это намного тише других, но, как говорится, результат уже налицо. Я удовлетворенно покидаю аудиторию вслед за девочками. Мне тоже пора идти: время – пятнадцать двадцать девять, и у Б-203 меня уже ждут другие мои помощницы.

* * *

Проинструктировав (с помощью второй заранее подготовленной стопки листов формата А-4) старост групп МП-1 и МП-2-05 на предмет того, что за дифференцированный зачет их коллегам придется выложить по тысяче за четверку, а пятерок в этот раз во избежание проверок я вообще ставить не буду – разве что только тем семерым товарищам из их потока, кто исправно посещал лекции, я получил в качестве реакции традиционные загогулины на чистых листах бумаги. В первую очередь это были вопросы типа «А кроме тех, кто ходил на лекции, кто-то может еще получить 5, если очень надо?» Я нацарапал по соседству с их письменами, что «может, но это будет уже не за 1000, а за 1400». В целом обсуждение прошло, как обычно, – быстро и конструктивно – и закончилось тем, что девочки зафиксировали себе в органайзеры день и дату встречи: среда, пятнадцать тридцать и семнадцать тридцать соответственно.

До вечера удалось провести еще две встречи и обе – со старостами потоков вечерников. Впрочем, с теми из них, кто представлял поток ноль-пять, хлопот было меньше всего. Точнее, не было совсем. Никого даже не пришлось собирать – к каждой из них я подошел лично, и всё потому, что они уже несколько лет как сотрудницы нашего великого и могучего вуза. Все – в разных подразделениях, но все – как одна команда. Девочки проверенные, знающие; с каждой из них я уже имел опыт взаимовыгодного сотрудничества: бесплатная, естественно, пятерка – они же не просто старосты, они НАШИ старосты! – в обмен на сбор средств, и поэтому некоторые проблемы мог создать только другой поток вечерников, ноль-шесть. На нем одна из ответственных девиц своим поганым характером вызывала у меня как минимум аллергию, и, как назло, именно в ее группе водились крысы, от которых вполне можно было ожидать какой-нибудь пакости. Но инструктаж прошел – по крайней мере, внешне – безупречно. Девушки были вежливы и предупредительны, и даже та стерва, которую я на дух не переваривал, вела себя отнюдь не заносчиво.

Наверное, излишне будет говорить, что и переговоры с Эшпай у меня удались в тот день полностью, на двести процентов. Единственное, что потребовала от меня – рыбака, которого видно издалека, – сия неглупая дама, так это присутствия моей протеже на экзамене и старательного заполнения двойного листочка любыми отдаленно имеющими отношение к электротехнике фразами. Будут ли фразы соответствовать вопросам в билете – дело даже не десятое, а двадцать пятое. Самое главное – группа должна видеть, что сдают все. А как потом станут выставляться оценки, будет уже окутано мраком таинственности и конфиденциальности.

* * *

Я ехал домой не просто с чувством выполненного долга, а с ощущением того, что я – король своего, конечно, не такого уж шикарного, но всё-таки чертовски приятного мира. И единственным моим желанием было то, чтобы дни, подобные сегодняшнему, никогда не кончались…

ДЕНЬ ПЯТЫЙ: 22 МАЯ 2009 ГОДА, ПЯТНИЦА

Московско-волго-камское время – пятнадцать ноль-ноль. Я впервые за последние месяцы прихожу на работу в отличном настроении. Быстро здороваюсь с Кейсаной и еще одной нашей лаборанткой – Яной, смурной и довольно неприятной блондинкой, которая почти всегда непонятно чем занимается и почти никогда ничего не знает, о чем бы ее не спрашивали. Беру ключ от Д-208 и оповещаю обеих кумушек, что буду там как минимум в течение часа: мне нужно заполнить журнал выполнения учебной нагрузки, а с учетом того, что не заполнял я его с начала года, дело это небыстрое.

Сев на последнем ряду поближе к двери, я принимаюсь за работу, но, едва восстановив хронологию занятий за первый семестр, решаю передохнуть. Неторопливо, с чувством – с толком – с расстановкой, прогуляться по этой аудитории, с которой начиналась моя трудовая биография в «индастриале». Посмотреть из окна во двор и, увидев из него вход в В-корпус, мысленно сравнить эту спокойную картину со вчерашним виртуальным мельтешением в Д-406, во время мысленной тряски моего тела в унисон с телом Людмилы.

– Мои приятные воспоминания прерывает чей-то звонок на сотовый. Я вынимаю мобильник из кармана пиджака и вижу высвечивающуюся на экране аббревиатуру «РенХХХ». Черт, только этого товарища мне сейчас и не хватало! Но делать нечего – лучше ответить ему сейчас, чем ждать, пока он ответит мне потом…

– Да, Ренат!

– Здравствуйте, Игорь Владиславович!

– Здравствуйте! Вы встретиться со мной хотели?

– Да, если можно.

– Можно. Подходите в Д-208. Я пока там.

– Еще полчаса будете?

– Буду.

– Хорошо, я скоро подъеду.

– Угу, ладно…

Я отключаюсь. Настроение уже испорчено. Теперь не удастся настроить себя на работу, то бишь на заполнение необходимых остатков в журнале, ведь внутренний голос предательски шепчет: какой смысл это делать сейчас, если всё может пойти прахом уже в ближайшее время?

Минут через двадцать я всё-таки собираюсь с душевными силами и продолжаю выводить полагающиеся записи. Проходит сначала четверть часа, потом еще столько же; время течёт, а моего телефонного контрагента как не было, так и нет. Может быть, это и к лучшему, думаю я. Уйти сейчас? Нет, все-таки надо остаться.

Словно в ответ на мои размышления дверь приоткрывается с лёгким скрипом, и в проеме показывается короткостриженная голова Рената Нуриануллина.

– Заходите-заходите, Ренат! – говорю я. – А то я вас уже заждался.

Мой визави сначала отчего-то топчется на пороге, – вероятно, озирается по сторонам; затем осторожно заходит и так же осторожно прикрывает за собой дверь. «Видимо, это профессиональное», – возникает у меня мысль. Впрочем, с его родом деятельности такие привычки выработать совсем недолго.

– Здравствуйте, Игорь Владиславович! – он протягивает мне соответствующую своему росту маленькую руку, которую я еле пожимаю. – Извините, что задержался – пробки!

– Понимаю! – вымученно улыбаюсь я. – Вы по какому вопросу, Ренат? Опять кому-то что-то надо поставить с хорошей скидкой?

Сам по себе Нуриануллин, пухловатый парень в несменяемой джинсовой одежде, придающей ему вид советского фарцовщика, антипатии у меня не вызывает – скорее, даже наоборот. Но вот те, с кем я его периодически вижу, не внушают никакого доверия. И потому у меня сейчас нет другого пути, кроме как готовиться к трудному разговору. Мысленно настраиваться на положительный результат, – успешный блеф, – заведомо зная, что мой собеседник запросто может в него и не поверить.

– Нет, Игорь Владиславович, я по другому вопросу.

«Все понятно… Жаль, что время он выбрал неподходящее».

– По какому же, Ренат?

– Хотел еще раз предложить вам работать с нами… Как уже обсуждали – за наши пятьдесят процентов. Вы же помните Славу Можакова из ЭПП-1-07, по поводу которого я подходил к вам в прошлом семестре? Давайте сделаем за пятерку две штуки, и Слава соберёт со всех…

«Как, чёрт возьми, предсказуемо! Ну, теперь придется блефовать…»

– Ренат, а какой, если честно, мне в этом смысл? Недавняя история с Абрамом Рувимовичем блестяще показала, что все эти посредники никого ни от чего не защищают. Захотят раскрутить – раскрутят всю цепочку…

– Нет! – смеется Нуриануллин. – С Абрамом Рувимовичем другое было. Совсем другое.

– Ну, какая разница! Вы же мне хотите подсунуть своих людей, которых я абсолютно не знаю, чтобы они ставили народу такие цены, которые для меня совершенно нехарактерны. В моей практике за двухсеместровый курс раньше была штука максимум, а вы предлагаете сейчас за один семестр сделать две штуки. Народ тогда, даже не думая, пойдет в УБЭП.

Нуриануллин, кажется, предвидел такое мое возражение, и отвечает мне совершенно спокойно:

– Ну, и пускай идет. Один из моих пацанов, которые непосредственно со студентами встречаются, – это сын человека, который в районном УБЭПЕ наш универ курирует.

«Упс! Вот это поворот!»

– Так, значит – он сын УБЭПовца, говорите?

– Конечно. Так что вы будете работать с гарантией.

Я молчу, думая, как мне лучше ответить на то, что я сейчас услышал.

– Ну, все равно, Ренат! Вы посудите сами: всю жизнь у этих товарищей из потока ноль-семь было… – я рисую на листке бумаги цифры «500», «900» и «1000». – И вдруг появляется двойка с тремя нулями. Я думаю, они этого просто не поймут. Я не сомневаюсь, конечно, что если пятерка в две тыщи четвертом была такой – я снова рисую «500», – то сейчас объективно она должна равняться тому, что вы говорите. Но народ к этому не привык. Давайте сделаем так: в следующем году у меня будет новый поток, который меня вообще не знает – я у них никогда ничего не вел. Вот у них и попробуем организовать то, в чем вы заинтересованы.

– Значит, сейчас нет, Игорь Владиславович? Вы в этот раз еще сами будете собирать? – уточняет Нуриануллин.

– Да, Ренат. В этот раз пока да. – Я пытаюсь говорить эти слова как можно вкрадчивее. – Но со следующего года – пожалуйста: можно будет опробовать вашу схему. Тем более на дворе уже будет две тыщи десятый. Время менять уровень. Кстати, Ренат – раз уж мы об этом заговорили: все те парни, которые шныряют по вузу, ваши?

– Нет. Вы имеете в виду – которые работают по вопросам физики, математики, технических всяких предметов?

– Ага.

– Нет, не все. У некоторых преподов чисто свои люди есть.

– Ясно… Ну, хорошо – спасибо, что просветили. В общем, вы поняли, да, Ренат, почему сейчас нельзя сразу перейти на вашу систему?

– Конечно, понял, Игорь Владиславович…. – в голосе Нуриануллина чувствуется досада. Во всяком случае, мне бы хотелось думать, что это именно досада, а не скрытая угроза. – Ладно, тогда. До свидания.

– До свидания, Ренат, до свидания… – говорю я не слишком уверенным тоном. Впрочем, на прощание Нуриануллин руку все-таки подал – это слегка обнадеживает.

Он ушел, а я остался пребывать в совершенно расстроенных чувствах. Что, если я неправильно истолковал это его заключительное рукопожатие?

* * *

Через час я, так и не дописав до конца положенные строки в журнале, выхожу из стен универа, и на лестнице, ведущей в Г-корпус, натыкаюсь на Гульгину Шакурову. Девчонка чисто внешне – натуральная мартышка: даже гримировать не нужно. Но характер у нее легкий, а смех такой, что его можно записывать в автоматику для детских игрушек. Она стоит под навесом здания в красной футболке и потертых джинсах, то и дело поеживаясь. Сегодня весь день исключительно ясное небо, но для плюс пятнадцати ее одежда действительно не самая подходящая.

– Здравствуйте, Игорь Владиславович! Как хорошо, что я вас увидела!

Опять по поводу какого-нибудь предмета, думаю я. Ну, уж нет – хватит! Я, конечно, против тебя ничего не имею, и ты мне чем-то даже нравишься. Но я, слава Богу, договорился с Бочковым, и больше никакие копеечные приработки мне не нужны. Тем более, что кроме денег, предложить тебе, обаятельной обезьянке, нечего, хотя наверняка ты сама бы не прочь.

– Здравствуйте, Гульгина, – с деланным безразличием говорю я. – У вас ко мне есть вопрос?

– Да, Игорь Владиславович! – радостно верещит она. – По поводу перевода на бюджетное. Вы не могли бы мне помочь?

«Что-то новенькое…».

– А в чем именно должна заключаться помощь? И вам вообще какой смысл переводиться сейчас, уже почти на четвертом курсе, на бюджет?

– Экономия тыщ пятьдесят получается! – уверенно говорит мне Шакурова. – Сейчас надо деканату отдать полтинник, и к диплому сэкономишь столько же.

– А деканату – это кому именно?

– Зинаиде Максимовне. Через одну из девочек.

«Упс! Интересная информация – несмотря на то, что ее и можно было спрогнозировать из общих соображений».

– А через какую девочку?

– Да в принципе любую. Обычно через Полину Хлопьеву, хотя это сама Зинаида Максимовна выбирает, через кого с ней связаться. Но сначала я должна с ней поговорить сама и сказать, что хочу перевестись.

– Тогда в чем проблема-то, Гульгина? Я-то здесь зачем нужен?

– У меня есть конкурентка, за которую хлопочет Ильдар Мулланурович…

«А-а, Ильдар! Ушлый парень, конечно! В свои неполные тридцать уже и замдекана, и в мэрию кем-то там устроился».

– Кто это – конкурентка?

– Фаллахова. Вы ее знаете – она из нашей группы. Редко на занятия приходит, но она такая – заметная…

«М-да! В отличие от тебя, голуба, она действительно симпатичная».

– Я помню Фаллахову, Гульгина. А почему, интересно, Ильдар за нее хлопочет?

– А он дружит с ее парнем, который тоже у нас учится. Ну, можно сказать, с ее мужем – они уж давно живут вместе. И он, короче, ей всю сессию закрывает.

– Кстати! – обрадовано восклицаю я, радуясь зацепке. – Для этого перевода, наверное, действительно нужно как минимум очень хорошо сдать сессию, да еще и не одну. У вас с оценками вроде бы не очень? Вы по поводу этого как раз?

– Нет, Игорь Владиславович. Сессию я и сама закрою. Но я не смогу ничего выпросить у Зинаиды Максимовны, пока Ильдар Мулланурович толкает эту Фаллахову…

«Интересно, он ее только в одном смысле толкает?»

– Ну, а вы думаете, Гульгина, что я вам здесь смогу чем-нибудь помочь? Ильдар – в плотном контакте и с деканом, и с Зинаидой Максимовной тоже. Если есть такое решение – перевести на свободное место Фаллахову, – а я думаю, что оно есть, то здесь уж ничего не поделаешь. Извините.

– Ну-у, я могла бы вас щедро отблагодарить, Игорь Владиславович… – она надувает губки и заглядывает мне прямо в глаза.

«М-да, вот ситуация! Была бы ты посимпатичней – раз, и занимался бы лоббированием твоей конкурентки кто-нибудь не из нашего деканата – два, я бы, конечно, не отказался помочь тебе! А сейчас – прости!»

– Нет, Гульгина! – я стараюсь говорить твердо и даже строго. – Это пустой номер, совершенно понятно. Знаете, почти у всех адвокатов есть правило: не браться за заведомо проигрышные дела. Вот и я тоже не хочу браться за аналогичное дело. Вы уж меня извините – вы знаете, что я к вам хорошо отношусь, но – никак!

– Ну… – девчонка явно расстроена, но ничего – переживет. – Ладно тогда, Игорь Владиславович. До свидания!

– До свидания!

Она поднимается под навес здания, задрав голову вверх, как будто ощущая на себе первые капли начинающегося дождя. На самом деле, конечно, дождя нет и не намечается. Но даже если б он и был, с теми напрягами, которые создало навязчивое предложение Нуриануллина, мне сейчас не то, что дождь – и тропический ливень не повод отвлекаться от размышлений. О том, как же все-таки дальше будут разворачиваться события. Я медленным шагом подхожу к автобусной остановке. До интересующего меня в данный момент места идет куча всякого транспорта – вот, например, виднеющийся за светофором сто пятьдесят пятый пазик. Через минуту я плюхаюсь на его теплое сиденье и от испытанного совсем недавно стресса прикрываю глаза. Вскоре автобус будет проезжать мимо изображаемой на всех туристических буклетах колокольни, Боголюбского собора и отреставрированной Воскресенской церкви с часовней Вседержительницы, но мне сейчас нет до них никакого дела. Все эти красоты, как и помнящие знаменитых исторических персон белокаменные башни, я видел несчетное количество раз, а вот если я сейчас ошибусь (при условии, что уже не ошибся), то потом рискую долго не увидеть не только эти заслуживающие внимания туристов строения, но и все остальные, имеющиеся в нашем славном городе.

* * *

Один Великий Писатель какое-то время жил в Волго-Камске в скромном двухэтажном доме на улице, названной впоследствии в его честь. Через двадцать минут моё оцепенение в автобусе приходится прерывать потому, что двери неказистого пазика с шумом раскрываются на остановке, обязанной своим ребрендингом тому самому Великому Писателю. Не вполне уверенным от волнения шагом я выбираюсь из «маршрутки» и прохожу вперед метров двести.

Перед зданием Д-корпуса нефте-химического университета – бывшего особняка, превращенного после семнадцатого в учебного заведение, – до сих пор красуется памятник одному невинно убиенному революционеру. Хотя революционер наверняка был не таким уж и невинным – как пить дать в свое время сам чужой кровушки сполна полил, но в громких скандалах типа расстрела царской семьи не участвовал, и его отлитое из чугуна изображение сохранилось на видном месте до сих пор. Как, впрочем, и того, кто был главным толкачом всего мутилова, которое некоторые до сих пор именуют «Великой Октябрьской революцией». Тот толкач и поныне блистает своей металлокопией на самой что ни на есть центральной площади – прямо перед зданием местной администрации, давно перешедшей на классово чуждые пролетариату позиции. Одно время я долго не мог взять в толк, почему сие железо не отдают на переплавку, но потом, как мне кажется, понял причину. Эти истуканы ежедневно напоминают руководству – что вуза, что области – об их славной партийно-комсомольской молодости. А если бы у них не было этой молодости, то не было бы и нынешней обеспеченной старости.

По широкой парадной лестнице я поднимаюсь на второй этаж и, пройдя еще несколько метров, открываю дверь абонемента технической литературы. Время – половина шестого, но, как ни странно, народу внутри много – три шепчущихся о чем-то девчонки и двое парней, занятых поисками то ли того, что стоит прочитать, то ли того, что можно украсть. За служебной стойкой никого нет, но я-то знаю, что там в глубине, за стеллажами с книгами, древним советским холодильником и рассохшимся от времени шкафом, меня ждет Она – моя Любовь и, я надеюсь, моя будущая жена. Из раскрученных голливудских звезд она больше всего похожа на Монику Белуччи, только губы у нее значительно тоньше, чем у итальянки. Ее зовут, как и супругу Сальвадора Дали, – родители постарались с выбором имени, ничего не скажешь. И мне это только дополнительно льстит.

Я по-хозяйски прохожу внутрь служебной зоны и сквозь стеллажи вижу, как дверца шкафа начинает колебаться. Наверное, стоит сейчас перед зеркалом, услышав мои шаги, и лишний раз расчесывает волосы. Или обрабатывает их лаком. А, может, просто раскладывает на свои места томики по какому-нибудь сопромату или термеху, которые должны стоять на задней, прилегающей к стене полке и которые всегда лень раскладывать вовремя, по мере их сдачи студентами.

Я поворачиваю скрипящую дверцу, и вижу ее лицо. Ее большие серо-голубые глаза и обманчиво-скромную улыбку.

– Привет! – Я обнимаю ее за талию и целую в ждущие прикосновения губы, потом в шею.

– Привет! – говорит она мне, стараясь не прерывать ни на мгновение мой почти вампирский захват. Впрочем, через пару секунд я сам отрываюсь от ее шеи – Дракула во мне насытился – и начинаю пристально смотреть в черные, затягивающие, как лассо быка, зрачки; потом скольжу взглядом по белым брюкам и алой, украшенной стразами футболке:

– Как дела?

– Ничего, нормально. Я сейчас только отпущу народ, ладно?..

…Через пару минут она возвращается. За это время я успеваю устроиться на одном из не самых удобных стульев (впрочем, других здесь нет) и раз десять мысленно прокрутить свой разговор с Нуриануллиным.

– Как у тебя? Как студенты? – спрашивает Гала, присаживаясь рядом со мной.

– Уфф! – я делаю вид, что смахиваю капельки пота со своего лба. – Есть одна хорошая новость и одна плохая.

– Давай с хорошей.

– Кажется, дело выгорит. Я уж думал, что на этот раз не получится.

– Из-за шефа твоего?

– Да. Но он сам мне вчера, как говорится, сделал такое предложение, от которого я не смог отказаться.

– Какое? Хотя я догадываюсь! – улыбается моя Ненаглядная.

– Именно. Я даже немного удивился. Но делиться придется, это вопрос уже решенный.

– Чё же у вас там все такие продажные? – смеется она.

– Не хуже, чем у вас здесь, – замечаю я.

– А плохая?

– Плохая – то, что ко мне подкатил знакомый парень, наш бывший студент, и очень настойчиво предложил работать по этим делам вместе. У него целая команда из таких же, как он сам, причем один из этой шоблы – родной сынок УБЭПовца, который в районном УВД курирует наш универ.

– Ни фига себе… А что ты ему сказал?

– Пришлось максимально деликатно его отшить – как я могу соглашаться, если, во-первых, на меня уже Бочков сел, и, во-вторых, эти ребята работают за пятьдесят процентов и хотят сделать две штуки за пятерку? У нас на кафедре сроду таких цен не было. Точнее, они были, и намного больше, но не в виде системы. А эти парнишки хотят сделать именно систему.

– И как он отреагировал?

– Чисто внешне – достаточно спокойно, потому что я ему пообещал со следующего года начать работать вместе, а что будет в следующем году, еще неизвестно. Для начала самому дожить надо, а там время покажет. Если Бочкову случайно кирпич на голову не упадет или машина его не переедет, то в принципе есть совершенно реальная отмазка, чтобы не платить ни тому, ни другому. Правда, тогда и сам без денег остаешься, но сейчас главное – выиграть ещё годик.

– А что за отмазка?

– Аттестация, аккредитация. Все эти группы, у которых я сейчас читаю, пойдут на тестирование в полном составе. Если они ничего не напишут по менеджменту – это, как говорится, хер с ним: еще можно как-то брыкаться, косить на то, что они уже все забыли и тэ пэ. Но если они ничего не напишут еще и по малому бизнесу, который у них только-только закончился, то крыть будет уже нечем. Поэтому можно абсолютно честно всем – и Бочкову, и Ренату этому – сказать: ребята, сейчас пока никак не могу. Но тогда и самому всё придется очень строго выдерживать.

– М-да… Ну, и дела у тебя творятся.

– Да ладно – забудь об этом. Я почти уверен, что тот парень, Ренат то есть, ничего не станет в этом семестре в отместку мне делать. Тем более, в одной из групп учится его человек, которому нужна обязательно пятерка – у него зачетка хорошая. Я ему сделаю, как и в прошлый раз, хорошую персональную скидку, и он успокоится. Если он меня заложит, тот, кто придет на мое место, скидки уже не сделает – раз; неясно, станет ли что-нибудь гарантировать вообще – два. Вон Бочков наш: строит же из себя строго и неподкупного, и убедительно так строит. Даже находятся кретины, которые в это верят. Слушай, давай сменим тему, а? Ты уже, наверное, посмотрела все туры в Германию?..

…При словах о Германии моя Ненаглядная оживляется:

– Ага! «Старый город» и «Анкор» очень даже ничего, но там даты тебя не устроят. Ты же ничего не будешь оформлять заранее, чтобы сразу в середине июля поехать, верно?

– Конечно. Это плохая примета.

– Ну, вот. Поэтому здесь фактически ничего другого не остается, кроме как «Туртрансвояж». У них и цены такие же низкие, и всё, что нужно, есть.

– Точно? Не только баварские замки с какой-нибудь мелочью?

– Я же говорю – всё: баварские, рейнские замки, Бремен. Но в один из баварских замков – не в этот Нойшвайн… Ой, все время я спотыкаюсь на его названии!..

– Нойшванштайн, – подсказываю я.

– Не в Нойшванштайн, а в другой… – помнишь, в книге, которую я тебе подарила. Там еще грот есть, который в зависимости от подсветки то голубой, то красный…

– …Линдерхоф.

– Да, точно. В него, кажется, вообще никого не пускают. Только от ворот на него посмотреть разрешается, и всё.

– Жаль. Я бы очень хотел там побывать. Особенно в гроте.

– Особенно при его голубой подсветке…

– Да иди ты! – улыбаюсь я. – Сама, наверное, только и мечтаешь о розовом варианте…

– Он не розовый – он красный.

– Тем более. Слушай. Я тебе, конечно, верю, но мне как-то попадался сайт одной фирмы, у которой тоже всё было, а цены просто какие-то нереально низкие…

– …Может, это какая-нибудь левая фирмочка, которая только и ждет, чтобы кого-нибудь кинуть.

– Нет. Я помню точно – на ее сайте – очень приличном, кстати – было написано, что она существует с девяносто какого-то года. Надо будет найти этот сайт и сравнить.

Гала кладет мне голову на плечо.

– Слушай! Я, сколько ни вспоминаю все свои, в том числе наши с тобой поездки, всё равно на первое место ставлю Испанию. Даже не Италию, а именно Испанию.

– Испания – это да! – говорю я. – Жалко, что Сеговии не было, но ее в такие туры и не включают. Зато Гранада и Севилья чего стоят.

– Блин! Какие они! Особенно Севилья! Я просто как подумаю – так сразу еще раз туда хочется.

– То-то ты заставку на своем компьютере уже месяц не меняешь! Все любуешься на себя – как ты там, в Алькасаре?

– Ну, любуюсь, да! Но я действительно считаю, что Париж на таком фоне сероват.

– Согласен. Там только несколько мест, которые обязательно надо посетить…

– …В том числе на башню вечером залезть!

– Сто процентов!

– А Версаль…

– …Да, вот именно! Уж как ты хотела в него попасть! А он…

– …Без фонтанов – никакой. До Петергофа не дотягивает. Внутри – да, красиво, сопоставимо. А снаружи…

– …Просто мертвый. Но особенно добивают эти решетки колхозные, которыми они кустарники ограждают…

– …Ага!

– …У нас только на шести сотках такую позорную фанеру ставят. Придурки, конечно. Нет, чтобы сделать нормальные заборчики. Пусть даже не все из себя ажурные, но хотя бы… ну, я не знаю… элементарно копья поставить такие…

– Точно. А Италия, конечно, хороша – особенно, когда в первый же день попадаешь в Венецию…

…При слове «Венеция» у меня перед глазами возникает сиреневый туман:

– Если б были деньги, я бы каждый год летал туда. Как Бродский. Он просто бредил ею, и я его понимаю.

– Вот и я так же тридцать лет бредила Парижем…

– А он тебя разочаровал!..

– …Разочаровал. Единственное, о чем я жалею, – что я вместе с тобой на Нотр-Дам к гаргульям не лазила…

– Ну, ладно – я же тебе фотки дал. В Италии меня вот Флоренция немного разочаровала. Санта-Мария-ди-Фьори – это хорошо, но в целом город – не супер. Просто уж очень исторический.

– Ну, не знаю, – пожимает плечами Гала. – Мне Флоренция понравилась. Рима вот не хватило.

– Это да. В замок Святого ангела не сходили, на Форуме флэшка кончилась…

– Ха-ха! Есть еще тур – «Римские каникулы» – ты помнишь?

– Ну, ясное дело – помню! – улыбаюсь я. – Намёки твои ясны!

– А меня возьмешь?

– Да возьму, возьму! Куда уж теперь без тебя!..

…Мы целуемся и продолжаем наш вечер воспоминаний.

– Но все равно Италия – это на четверку. В Португалии я, в отличие от тебя, не была – не знаю, но из того, что было, Испания, Севилья особенно – это самое красивое!

– Есть еще сопоставимая вещь. Как раз в Португалии. Синтра. Это что-то! Другого такого места, я думаю, нигде больше нет. Масштаб вроде бы не такой большой, как в Альгамбре, но по-своему ничуть не хуже. Особенно мне в районе Риголеро понравилось. Ты же у меня брала фотку для компьютера, помнишь?

– Помню.

– А вот пирамиды в Египте – это, конечно, «минус»! Какие-то маленькие, приземистые.

– Ага! Совсем не кажутся такими громадинами, как должно бы. Я раньше читала и твои, и свои книги про все эти теории… И после того, как увидела жалкие горочки, пришла к выводу, что все это они могли сами построить – без всяких инопланетян и атлантов.

– Строили-то сами, но вот кто расчёты проводил? Там ведь как минимум намёк на метрическую систему. Тебе, кстати, обязательно надо было разориться на шестьсот долларов, но в Петру съездить, когда вы с Сережкой там были.

Упоминание о муже не вызывает у нее эмоций. Она уже привыкла к нему, как привыкают к старой мебели, которую лень менять, и к своей жизни на две постели. Точнее, на две палки, потому что в постели мы с ней бываем очень редко. В основном – в гостиницах вдалеке от родины.

– Я уж сама себе все локти искусала. Но знаешь – я тебе не говорила, чтоб не сглазить: я всю прошлую осень и зиму надеялась все-таки поехать к египтянам еще раз – только в Шарм-эль-Шейх, а не в Хургаду. Заодно и в Петру, и в Иерусалим.

– Да, там, в Шарме, всё под рукой. Еще Синай всего лишь за сорок долларов. Якобы гора Моисея – ха-ха! Кто это доказал, что он там был?

– Ну, знаешь – на эту гору я бы все-таки полезла…

– …Да я бы тоже полез. Здесь, в нефте-химе, на кафедре аналитической химии работает одна очаровательная женщина. Она у меня этот предмет вела…

– …Кто?

– Не скажу! Так вот, она говорила мне, что в тот момент, когда они с группой туда заползли, взошло Солнце. И у нее было просто какое-то фантастическое, сказочное ощущение. В общем, она сразу поверила, что в этой горе и впрямь что-то есть. А чего ты не поехала-то в итоге в Шарм?

– Я решила, что на всё денег не хватит: на Шарм, на поступление Ленки и потом на нашу Германию… Знаешь, сколько надо?

– Представляю…

– Ни хрена ты не представляешь. Ты даже никак узнать не можешь, сколько у вас в этом году поступление стоить будет. Я тебя прошу уже десятый раз.

– Во-первых, ты сама еще не определилась, будешь ли ты задействовать этого знакомого Сережки из министерства. А, во-вторых, так и быть – на днях выясню! – я чмокаю Галу в щёку.

– А цены в Египет, возвращаясь к нашим баранам, ты точно не представляешь. Когда мы ездили полтора года назад, на базе нашей «Альф Лейлы Валейлы» было шестьсот на двоих. Сейчас знаешь, сколько?

– Сколько?

– Семьсот на одного! Ну, то есть на двоих тыща четыреста да еще скачок курса прибавь…

– Да-а! Очень прилично вы сэкономили…

– Я считала: тридцать с лишним штук!

– Впечатляет. Правда, когда я считал все свои поездки, у меня получилась экономия в районе двухсот тысяч. Это помимо Италии!

– Ну, конечно, ты же ездил восемь раз за год! Хорошо всё-таки вам, пре-по-да-ва-телям! – на манер телекуклы Каркуши выговаривает она последнее слово. – С фирмы какой-нибудь, особенно где хорошо платят, посередине рабочего года попробуй-ка вырвись! А ты вот – пожалуйста: взял и, никого не спрашивая, столько стран объездил. Правда, на какие деньги ты это сделал…

– Ой, кто бы говорил! А на какие деньги ты Италию, Испанию и Париж объездила? В основном, по крайней мере?

– На свои! – хихикает Гала.

– Ну, да – конечно! На свои! И вообще: если бы ты была на моем месте, ты бы делала то же самое.

…Моя Любовь бросает на меня внимательный взгляд, умолкает на несколько секунд и потом выдает нечто вроде признания на очной ставке:

– Да: я бы предпочла рисковать, но иметь. Слушай, если серьезно: я-то раньше, когда регулярно слышала в сентябре разговоры наших дам с кафедр – кто куда ездил, кто как отдохнул, – даже и не представляла себе, что это всё в таких масштабах делается…

– …Естественно. Но не думай о них слишком плохо. Юные балбесы нынче все уже испорчены до нас. Траву курят? Таблетки пробуют? А какая им разница, что покупать – наркотики или оценки? Вот и мы им даём прикурить…

– …Пока ты не стал со мной откровенен и пока Катя не пришла к нам работать…

– …Это та маленькая худенькая брюнеточка с жутко озабоченным чем-то лицом?

– Да. Могу с тобой поделиться ее опытом по сдачи сессии.

– Ну, давай!

– У них преподы дают курсовые или контрольные, которые решить самому почти невозможно, если только ты вообще блестяще предмет не знаешь. Но неужели они, заочники, будут учить какие-нибудь там реакции по химии?

– Ага. И что: их заставляют покупать решенные контрольные?

– Не заставляют, а просто как бы между делом говорят, что есть, мол, такой-то человек, который их решает, дают телефон или е-мейл. Студенты идут к нему, за семьсот рэ получают то, что надо, а на самом деле этот человек – родственник препода или знакомый. Катя говорит, что она уже седьмую или восьмую контрольную за сессию так покупает.

– Тогда тебе самому мало совсем остается…

– Мало. Зато доказать что-то практически невозможно.

– Можно! Если захотеть…

– …Во всяком случае, гораздо сложнее, чем когда ты сам лично от них берешь. Возьми на заметку. Может, и тебе так стоит делать?

– Я же говорю – там мало выходит!

– Вот… – вздыхает Гала. – Твоя беда в том, что ты хочешь много и сразу. Ну, ладно – это твое дело. Но один случай у них – это да!… Не далее чем вчера про него рассказала…

– Что именно?

– У них сейчас один предмет идет. Вся группа собирает по пятнадцать тысяч за простой зачет.

– Сколько? – чуть не лишаюсь голоса я.

– Пятнадцать.

– За тройку фактически? Это вообще какие-то московские расценки. У нас нигде таких цен нет. Даже на юрфаке, я думаю. А что за кафедра?

– Материаловедения!

– Материаловедения?

– Да.

– И что: там такое сходит с рук?

– Ну, она мне сама сказала открытым текстом.

– А почему они не договорятся всей группой и не сдадут того, кто с них столько требует? Это же беспредел!

– Потому что это завкафедрой столько хочет.

– Какая разница! Даже деканов ментам сдают…

– А я узнавала. У него, говорят, родственник где-то на самом верху. Жаловаться бесполезно. К ректору подходили сто раз – он только плечами пожимает. Ты же Зинатову знаешь со своей кафедры?

– Да, вела она у нас что-то…

– Ну, вот: у нее здесь внук учится. Так она лично ходила к ректору и еле-еле отбила его, чтобы хотя бы с него денег не брали.

«…Такое мне, конечно, может только сниться», – думаю я.

– Ни хера себе… А собирают, конечно, посредники?

– Естественно. Если поймают кого-нибудь – через час позвонят, и их все равно выпустят. А зачет ты уже точно не сдашь. Сколько народу вылетело из института, не набрав вовремя нужную сумму, даже никто не считал! И мало того, этот заведующий всем своим на кафедре дает разнарядку: двадцати процентам вы ставите, восемьдесят процентов заваливаете и направляете ко мне.

– Круто, ничего не скажешь…

– …Круто! Как наша Анджела говорит – помнишь Анджелу? – «Я понимаю, конечно, – всем жить надо, но не столько же!»…

– …Слушай, он каждое лето может себе новый коттедж покупать, Кисюня. Или весь мир объездить…

– Да уж! Не то, что мы с тобой!

Мы одновременно смотрим друг на друга с завистливыми улыбками.

– В меде, я знаю, тоже есть человек, который себе коттедж построил. Знаешь, кто, Кисюнь?

– Кто?

– Один из принимающих этот-то, самый страшный для первокурсников предмет, где названия всех костей на латыни надо выучить…

– А-а, понятно! Ха-ха-ха!

– Вот! Никто выучить не может, он и построил. Но это, правда, за много лет. А тут всего лишь за год – по коттеджу…

– Ну, знаешь, – говорит она, – тебе вообще-то грех жаловаться. Даже в Перу, и то побывал.

– Сейчас вот жалею немного… Мачу-Пикчу – это, конечно, сильно, но и его, и плато можно было бы из Кубы посмотреть, пока там Фидель жив. Умрет – уже не то будет. К тому же в Перу красавиц дефицит, а на Кубе заодно можно было бы и с хорошенькими мулатками покувыркаться…

Она делает вид, что обижена, и поворачивается ко мне спиной, хотя я вижу, как она покусывает губы, чтобы не улыбаться.

– Ну-ну, ладно, я же шучу – ты же знаешь!

– А я вот над тобой тоже так подшучу – скажу, что на следующей неделе вылетаю в Эмираты клеить шейхов!

– Я за тебя не волнуюсь. Ты побоишься это делать, потому что знаешь, насколько ты красива. Любой шейх захочет тебя оставить в гареме, а быть украденной не входит в твои планы. Поэтому ни в какие Эмираты одна ты не поедешь.

– Ха! Ладно, звучит убедительно… – моя Любовь гладит меня по плечу. – Подожди: дверь закрою!

Она выходит к стойке. Почти в тот же момент слышится стук входящей двери, и мою Ненаглядную окликает чей-то женский голос. Он кажется мне знакомым, и я, настроившись за последние десять минут на волну приятного общения о туристическом досуге и не желая сидеть в одиночестве, выбираюсь из укрытия вслед за своей будущей женой. Так и есть: доцентша с кафедры электрохимических производств, в своем неизменном темно-зеленом костюме. Пришла, чтобы отдать Гале сборник рассказов Фолкнера. Я не знаю ее имени, но мы часто видимся и, поскольку как-то спонтанно в свое время начали здороваться, хотя и ни разу не общались, сейчас нет причин для того, чтобы оставаться в стороне от разговора, который она завела с Галой.

– Здрасте! – говорю я.

– Ох, здрасте-здрасте! – доцентша немного удивлена, что я вылезаю из «святая святых» абонемента. – Вы тоже здесь?

– Как видите, – я добродушно усмехаюсь.

Доцентша косится на Галу, потом смотрит на меня и, не выдержав позыва любопытства, считает своим долгом прояснить ситуацию:

– Вы что-то искали там или просто пришли?

– Просто пришел. – Мы с моей Любимой синхронно улыбаемся: поскольку ее не заботят слухи, которые о ней частенько распространяют, вопрос доцентши нас обоих только забавляет. – Я в последнее время литературу, подобную той, что здесь, не читаю. И вообще я почти ничего сейчас не читаю – если только Гала мне что-то подкинет; исключительно по ее настойчивой рекомендации.

– А что так? – дугообразно изгибает брови моя собеседница.

– Теперь я предпочитаю реальность виртуалу, – довольно претенциозно отвечаю я.

– А в чем это выражается?

– В стремлении постоянно ездить за рубеж и открывать для себя каждый раз что-то новое.

– А-а-а, – многозначительно протягивает моя «безымянная» знакомая. – Ну, это дело хорошее, конечно. Только не каждому по карману. А куда вы ездите?

– Примерно поровну и в Европу, и в Азию. Последнее – в широком смысле слова, то есть включая и Южную Америку.

– Что – правда? – неподдельно удивляется она. – И где вы там были?

– В Перу, – с напускной скромностью говорю я.

– В Перу… – в голосе доцентши проскакивают нотки зависти. – М-да, далеко. И дорого.

– Это того стоит, – спокойно, но с абсолютной убежденностью в голосе отвечаю я. – Вот хочу теперь поехать сначала в Мексику, потом в Гватемалу и во всё, что с ней рядом находится, а на посошок – во Французскую Полинезию и остров Пасхи. Настоящий край света для нас. Дальше уже ничего нет – только пингвины в Антарктиде.

– А почему вы стремитесь именно туда?

– Это связано с детскими и юношескими воспоминаниями.

– Воспоминаниями о чем?

– О будущем, – улыбаюсь я.

– А-а-а, я поняла, – она тоже улыбается, но довольно иронично. – Неужели вы верите во все эти теории? Дэникена и прочих?

– Как вам сказать?… – я на секунду призадумываюсь. – В теории – нет. А в отдельные факты – да.

– То есть как это? – с ощутимой долей ехидцы уточняет доцентша. Гала с интересом смотрит на нас обоих, и мне не хочется выглядеть перед ней словесным лузером, поэтому я концентрируюсь и сознательно начинаю накачивать себя зарядом задиристости и даже агрессии.

– Я, естественно, не верю в летающие тарелки инопланетян в наши дни, оставляющих круги на полях, потому что все эти тарелки делаются в Пентагоне, а круги рисуются СВЧ-излучателями – тут меня книги красноярца Полуяна совершенно убеждают. Я не сомневаюсь, что Дэникен местами перегибал палку или откровенно мухлевал. Но тем не менее в целом он прав. Или он, или Грэм Хэнкок, хотя их идеи возможно и скомбинировать. Вы читали Хэнкока, «Следы Богов»?

– Вы уже, наверное, понимаете, что нет.

Тон доцентши становится всё саркастичней, и это провоцирует меня на вспышку – впрочем, вспышку контролируемую:

– А вот вы почитайте, прежде чем говорить! Человек начинает с того, что приводит изображения карты шестнадцатого века, на которой с современной точностью нанесены берега Антарктиды. Потом перечисляет пропорции сооружений в Египте, Мексике и кое-где ещё и доказывает, что они связаны с прецессией, которую можно наблюдать только раз в двадцать шесть тысяч лет. Обнаруживает в разных мифах упоминания цифр, связанных с той же прецессией, объединяет это с фактом наличия календаря на уровне двадцатого века у примитивных майя, и задает простой вопрос: откуда у первобытных товарищей такие сведения?

– И что – тоже инопланетяне?

– Нет. У него это знания какой-то цивилизации, которая существовала очень давно и погибла в результате глобального катаклизма. Очень даже земная версия. И очень убедительная. Там еще куча других соображений им приводится: одни и те же изображения бородатых людей с европейской внешностью, которые, если верить мифам, выполняли цивилизаторские функции у индейцев…

– …Ну, вот именно – если верить. Если так во все верить…

– А причем здесь вера? Это как раз и есть факты, которые невозможно оспорить. Как вы их будете объяснять – это уже ваше дело, это и есть вопрос связной теории, а к конкретному способу связи всегда можно прицепиться. Но если смотреть по сути, глобально, то вариантов тут немного: или Хэнкок, или Дэникен, или и тот, и другой в какой-то пропорции.

Дама всплескивает руками:

– Я поражаюсь вам: вы ездите по таким странам, которые требуют очень больших финансовых затрат. Значит, вы умеете зарабатывать деньги, а это указывает на то, что вы – земной человек. И одновременно вы придерживаетесь таких взглядов…

Мне становится искренне жаль эту «Коробочку» за её мещанскую узколобость. Но я совершенно искренне предпринимаю последнюю попытку втолковать ей хотя бы что-то:

– Ну, такой уж я – прагматичный романтик. Или романтичный прагматик. На самом деле просто если вы спросите себя – а ради чего какие-то дикари творили всё это: ставили статуи по двести тонн, смотрящие в небо, таскали на себе такие же камушки, писали что-то о богах на летающих ладьях – это есть даже в официальном тексте «Ригведы», – то ответ будет только один: их что-то потрясло. Потрясло до глубины души, иначе они бы не стали так карячиться и стараться сохранить это в памяти. И я хочу проникнуться этой атмосферой, а не только увидеть ту эффектную, но стандартную красоту, которой напичкана Европа.

– Понятно… – доцентша вздыхает, решая, что спорить со мной бесполезно. – Ну, ладно, Галочка: я пойду, до свидания – обращается она к моей Любви, получая столь же любезный ответ. – До свидания вам тоже, – из вежливости добавляет для меня «зелено-костюмная» леди и поворачивается к выходу. Вся из себя такая хранительница Истинного знания, кандидатша каких-то там наук. Жаль только, что «Мисс Догма».

– До свидания, до свидания… – небрежно бросаю я ей вслед. И, сверля взглядом ее спину, шепчу про себя:

«И ради того, чтобы увидеть всё это своими глазами, я готов обобрать все вузы. И не только Волго-Камска!»

Когда доцентша окончательно испарается, моя Ненаглядная подходит к двери, задвигает до упора щеколду и показывает мне глазами, что нам стоит вернуться обратно за доисторический шкаф. Я с удовольствием подчиняюсь ее призыву, зная, что вслед за этим меня ждет что-нибудь приятное, и, разумеется, оказываюсь прав: ее правая рука ложится мне на ягодицы, а губы впиваются в мои собственные. Мы яростно целуемся таким образом в течение минуты, и под конец я начинаю тискать её не меньше, чем она меня.

– Ты очень хотел доказать ей свою правоту? – говорит мне Гала, утолив потребность в выходе страсти.

– Нет. Не очень. Просто меня бесят люди, которые тупо отказываются обсуждать некоторые вещи наподобие того, что у разных народов есть предания о лестнице в небо и о каких-то вратах, из которых идет белый – заметь: белый, то есть искусственный, – свет. Хотя, с другой стороны, так, наверное, действительно проще жить. Можно знать со школы, что китайцы называли свою страну Поднебесной империей, а императора – Сыном Неба, но не знать, почему они их так называли.

– И почему они их так называли?

– А я разве тебе об этом не говорил?

– Нет!

– Потому что их первый император, как они считали, прилетал из созвездия Большого Пса.

– Интересно…

– Я тоже так думаю. Но тем не менее Китай, Индия и Япония для меня лично – все-таки страны второй очереди. Даже в Африке мне хочется побывать больше, но я, честно говоря, элементарно боюсь туда ехать.

– Чтобы еще за свои деньги подцепить там какую-нибудь гадость, которую у нас никогда не вылечат…

– Вот именно. Какую-нибудь тварь, живущую в члене.

– Это тонкий намек на толстое обстоятельство? – смеется моя Любовь.

– Вообще-то нет, просто замечание, но ты можешь понимать его именно так.

– Спасибо, что-то не хочется!

– А вообще, с другой стороны, может, я и преувеличиваю. Летали же наши военные спецы туда, жили там годами, и ничего…

– Ой! С казанского вертолетного туда тоже регулярно наведывались и до сих пор это делают. Помнишь, я тебе рассказывала про Татьяну, которая мне легко так тысячу долларов одолжила, когда мы с Сережкой машину покупали?

– Да, чё-то такое припоминаю…

– У нее шикарная четырехкомнатная, две иномарки, и все потому, что ее муж десять лет в Африке отпахал. Вся квартира – в поделках из эбенового дерева. В центре зала на столике стоит вот такая ваза – Гала делает жест, которым обычно рыбаки изображают, что поймали очень большую рыбу, – до горлышка заполнена малахитом.

– Может, у них еще и алмазы есть? – спрашиваю я.

– Не знаю. Но квартира у них просто как сувенирная лавка. Куча этих масок всяких, барабанов…

– А у нее ничего страшного дома не происходило после того, как ее муж эти маски привез? А то, сама знаешь, говорят, что в каждую вторую местные колдуны что-нибудь подмешивают…

– Да вроде ничего не было. Они, наверное, на базаре оптом закупили всё – это был ширпотреб, и туда никто ничего не подмешивал. Подожди, я тебе не дорассказала. Ты вот говоришь – живут там наши годами. Они пьют только ту воду, которую им отсюда привозят. У них там однажды вся вода кончилась, так они двое суток водку глушили….

– Ха-ха! Серьёзно?

– Серьёзно. Летчики в дупель бухие были, когда обратно полетели, и как они добрались – это одному Богу известно.

– Чё уж – они не могли там кипячёную местную воду выпить?

– Нет! Случаи уже были – ложиться потом в койку и мучиться всю оставшуюся жизнь никто не хочет.

– Но я туда всё равно обязательно поеду, – говорю в итоге я. – Такой природы, как там, нет больше нигде в мире.

– Ты действительно прагматичный романтик, – смеется моя Любовь. – И мне, кстати, это в тебе очень нравится.

– Правда? А мне в тебе, знаешь, что нравится?

– ?.. – Она опять, как и при встрече, смотрит на меня с притворной скромностью.

– То, что с тобой можно сразу, почти мгновенно перейти от тем высокоинтеллектуальных к темам высокосексуальным…

Она хихикает. Я охотно дарю ей свой поцелуй, потом обхватываю ее за шею и начинаю склонять ее голову вниз – к тому месту, в котором сейчас сосредоточена вся моя высокая сексуальность. Она просит «нежненько» поцеловать ее еще раз и традиционно спрашивает, не клею ли я студенток, как раньше, до повторной случайной встречи с ней после большого перерыва. Я отвечаю, что с осени две тысячи четвертого я, конечно же, этого не делаю, потому что дал ей слово не обманывать ее, и это – почти правда, учитывая то обстоятельство, что целенаправленного поиска молодых особ из нашего универа я действительно не веду – просто иногда они сами ко мне приходят. Тогда, удовлетворенная моими словами, ласками и честным выражением глаз, она приседает на корточки и, быстро распаковав моего друга, заглатывает его как можно глубже. Я в этот момент думаю о том, какая же я, наверное, с точки зрения почти всех женщин мира, «сволочь» или «свинья». Впрочем, я сам не вполне уверен, что она не спит время от времени с другом своего детства, Фархадом, который одновременно – друг семьи. Она уверяет меня, что нет, потому что он «похож на таракана», но при этом признает, что, когда тот её подвозит на своей машине до дома, позволяет себе трепать её по коленке. А от коленки до чего-то большего, как известно, дистанция небольшого размера. С такими вещами типа друзей детства надо или мириться, все время ожидая от них соответствующих поползновений, или принимать «превентивные меры». Проще говоря – периодически иметь кого-то на стороне, чтобы было не так обидно когда-нибудь узнать, что тебе много лет подряд наставляли рога, как это происходит сейчас с ней и её мужем при моем деятельном участии.

Несколькими минутами спустя я разряжаюсь, затем помогаю ей подняться и целую. Она, как всегда, просит у меня какую-нибудь фигню типа «Тик-Така», чтобы забить запах спермы, а мне дает оторванный кусок туалетной бумаги, рулон которой у нее всегда предусмотрительно стоит в шкафу рядом с лаком для волос и дезодорантом. Я промокаю несколько раз головку члена, ожидая, когда из меня выйдут последние крохи моей самоидентичности, а она выпивает стакан воды, наблюдая за тем, как я жамкаю бумагой своего друга, и указывает мне на задвинутое под стол мусорное ведро. Остается только выбросить бумагу и застегнуться.

– Тебе хорошо было?

– Да, конечно. – Я улыбаюсь, потому что этот последующий вопрос она задает мне очень часто, хотя в подобных случаях вероятность того, что будет нехорошо или не очень хорошо, стремится к нулю. Я не знаю, насколько эффективна по данным маркетологов реклама бритв «Джилет – лучше для мужчины нет», но думаю, что в России ее эффективность очень высока, потому что стоит мысленно заменить название французской фирмы на французское же название орального секса, как реклама приобретает вечно актуальное для мужского уха звучание.

– Мы сегодня пойдем пораньше, ладно? А то Сережка в прошлый раз спрашивал, почему это я так задерживаюсь на работе.

– И чё ты ему сказала? Что тебя директриса загружает подготовкой сценария к очередному ответственному мероприятию?

– Ага. Но вечно такая отговорка работать не может, поэтому мы сегодня выйдем не позже чем в пол-седьмого.

– Хорошо, я не против. Только давай присядем на дорожку, – киваю я на стулья. Мы опускаемся на них синхронно и снова скрепляем наши губы поцелуем.

– Слушай! – моя Любовь строит мне озорную рожицу. – А интересно было бы узнать: у вас в институте голубые преподы есть или все такие, как ты – любители студенток?

– Ха! – я добродушно усмехаюсь. – Думаю, что даже на нашей кафедре они есть.

– Серьезно?

– Да. Хотя на сто процентов я не уверен, но процентов на девяносто – определенно.

– И почему ты так думаешь?

– Ты понимаешь – я много раз уже сталкивался с тем, что геи меня поначалу принимают за своего. Наверное, из-за моих длинных вьющихся волос. И я научился распознавать кое-какие их знаки и, главное, кожей чувствовать, что это именно они.

– Каким образом?

– Это сложно объяснить – это надо хотя бы раз испытать, – улыбаюсь я.

– Но все-таки?

– Ну… Они при встрече и особенно при знакомстве, сильно пожимая тебе руку, еще дополнительно несколько раз поддавливают точку у основания большого пальца. Получается, что они как бы массаж тебе китайский за секунду делают. А иногда даже просто ее поглаживают – буквально секунду, но заметить успеваешь.

– Что, правда?

– У меня, по крайней мере, было так. И в этот момент они, улыбаясь, как будто ты уже их лучший друг, очень пристально смотрят тебе прямо в глаза. И от этого их взгляда начинают мурашки по коже бегать, но не от страха, как это обычно бывает, а от того, что они тебя взглядом как будто раздевают. Если у меня появляются такие ощущения, я уже не сомневаюсь, что со мной здоровается именно нетрадиционный товарищ.

Гала начинает смеяться, как поклонница Задорнова на его концерте.

– И часто у тебя в институте бывали такие ощущения?

– В институте – нет, а так, вообще, бывают регулярно. – Теперь мы смеемся вдвоем. – Знаешь, с чего это началось? Помнишь, как наша гид в Париже, Кристина, говорила – «когда я была молода и хороша собой»? Вот в начале девяностых, когда я тоже был еще молод и хорош собой – ты ведь поэтому в меня влюбилась, верно?..

Моя Ненаглядная играючи хлопает меня по локтю:

– Не только из-за этого!

– Ну, спасибо! Я польщен! Так вот: в начале девяностых, когда книги были жутко ходовым товаром, на Брокгауза у Дома Печати все время стояли два мужика – торговали Тополем, Незнанским, экстрасенсорикой и тому подобными вещами. Оба были женаты, у одного даже, который был повыше ростом и поспокойнее, на пальце всегда кольцо было; имели детей – ну, в общем, полный набор. Я как-то стал замечать, что они на меня очень внимательно смотрят – так, что даже легкие и, должен тебе сказать, довольно приятные мурашки начинают по спине бегать. Те самые, как я потом уже понял…

– Тебе, значит, эти мурашки были приятны, да? Ха-ха! Тогда ты сам голубой, но в глубине души: латентный такой…

– Так, давай-ка, нагибайся снова! – я цапаю ее за шею и начинают склонять голову вперед, но она сбрасывает мою руку, не прекращая при этом хихикать. – Ты мне не даешь договорить, Кисюня! В общем, в один прекрасный – точнее, совсем даже непрекрасный день – сплошные тучи, холодный ветер, мелкий такой противный дождичек накрапывал, – я подхожу к ним. Они стоят уже напрочь бухие и еще по ходу пиво лакают. Ну, начинаем, как обычно, разговаривать о том – о сём. Один из них, который рослый, отчалил за новой бутылкой. И в этот момент второй, который понаглее, с виду – натуральный слесарь или водила, плотный такой бочонок с усиками, пододвигается ко мне, толкает меня своей толстой жопой и говорит: «Слушай! Ты нам с Володькой так нравишься! Так нравишься!»

– Ха-ха-ха! А ты что?

– Я просто отодвинулся и сделал вид, что не понял, о чем он говорит, а он это, хоть и бухой был, заметил и второй попытки уже не предпринимал. Я не стал на него орать, обзывать его, потому что люди не виноваты, и, самое главное, они привозили из Москвы такие интереснейшие книги, которые можно было купить только у них: поверь мне, я в то время знал ассортимент всех книжных магазинов города. В общем, ссориться с ними мне было не с руки. Но зато с тех пор я точно знал, что означают такие взгляды и, главное, мурашки по коже.

– И чё – ты такие же мурашки ловишь, когда на тебя двое с твоей кафедры смотрят?

– Смотрели. Раньше. Тот, у кого голос подозрительно высоковатый, даже как-то по спине погладил, когда мимо проходил. Теперь уже нет. Я своей ориентацией их разочаровал. Хотя взгляды и поглаживания – это не единственная причина, по которой я считаю их бисексуалами.

– А какая ещё?

– Несколько обстоятельств. Понимаешь, один из них – это бывший бизнесмен, богатый человек. Несколько квартир имеет, счета в банках, ежемесячный доход от всего этого хозяйства полтинник в месяц. А второй – обычный трудяга, который последовал моему примеру где-то три года назад, а до этого принимал все зачеты и экзамены по результатам тестирования. То есть сейчас-то у него, как и у меня, сверхприбыли, но раньше их не было, и он уезжал уже со второго января в районы на подработки в разных частных конторах. Короче, богач и бедняк, но при этом они друзья – не разлей вода. Это раз. Первый из них – гнида, каких мало, второй – очень хороший мужик…

– …Мужик! – смеется Гала.

– Ну, пусть не совсем мужик скорее всего, но тем не менее он – классный. Еще из той, уходящей породы семидесятников, то есть уже не идеалистов, но и не конченых циников – скорее, таких тихих ироничных интеллигентов…

– …Ясно. Продолжай.

– Ну, в общем, это тоже странно: совершенно разные люди – по материальному положению, по чертам характера, по моральным установкам – и всегда вместе.

– А третье?

– А третье – то, что первого из них, бизнесмена, я за все пять лет работы в институте ни разу не замечал болтающим с какой-нибудь девчонкой. Не отвечающим на вопросы после лекции или семинара, а именно просто треплющимся, с хихоньками-хахоньками. Зато раз двадцать я его засекал очень весело общающимся с парнями примерно его роста и одинаково субтильного телосложения.

– Ты думаешь, что это означает именно…

– …Видишь ли, в чем дело: его ведь невозможно купить задешево. Как он сам передавал мне один свой разговор со студентами: ребята, я не святой. Дадите мне тысячу долларов – возьму, а меньше – извините, идите учить. И все это знают, что к нему на кривой козе не подъедешь. В этих условиях он мог бы всяких красоток, которые в наших группах, я тебя уверяю, имеются, если не нагибать – все-таки внешне он далеко не Ален Делон, – то хотя бы пытаться кадрить. Но я-то знаю и от старост, и от других девиц, что он мучает всех. Он любит мучить – во многом из-за этого и работает, хотя мог бы в потолок весь день плевать, – но девчонок он любит изводить особенно. Я специально интересовался насчет некоторых супербарби-герл – они сдавали ему сами или как-нибудь договаривались? И мне всегда отвечали, что они, эти барби, ему сдавали. Никаких поблажек он им никогда не делал. Поэтому на всем этом фоне его дружеские базары с парнями похожего роста и щупловатой комплекции, согласись, выглядят как-то подозрительно…

– Да-а… Я тоже считаю, что это в принципе показатель.

– Ну, вот. Честно говоря, я думаю, что работа ему нужна больше как прикрытие. Жене, например, сказал, что поехал на занятия к вечерникам, а куда на самом деле – этого никто не знает. Будут думать, что по бабам…

– А на самом деле…

– В том числе. Раз в неделю – с друзьями в баню с девочками для приличия и маскировки, а потом – куда душа зовет. В общем, до поры до времени этот бизнесмен общался со мной очень даже хорошо. Но после того, как его друг летом увидел меня целующимся на кафедре с одной заочницей, которая прямо висла на мне – со следующего учебного года он со мной стал здороваться очень прохладно. Можно даже сказать – стал враждебно смотреть на меня. Тогда как-то всё совпало: и начало моей массовой практики, – сама знаешь, какой, – и зависания на мне этой заочницы. Он, наверное, решил, что мне слишком много счастья: и деньги появились, и девки есть, которые готовы на шею вешаться…

– …А ты спал с той заочницей? – прищуривается Гала.

– С Алиной-то?

– Ах! Ее, значит, звали Алиной?

– Нет, не спал. Она девка была и симпатичная, и с мозгами, но, во-первых, постоянно путалась с откровенно криминальными субъектами, а, во-вторых, хоть и смахивала улыбкой на Жанку Фриске, телом была далеко не Фриске. Тощая, маленького роста, задница такая же. А ты же знаешь, какие мне нравятся задницы – в виде сердца. Вот как у тебя, например. Стоп, ладно – хватит об этом…

– О чем – об этом? О задницах? – Гала шлепает меня по только что упомянутому нами обоими месту.

– Нет, о голубых и вообще о моих институтских делах. Ты мне лучше расскажи – что твоя Ленка? Занимается все по ЕГЭ с репетиторами или уже нет?

– Да. И пока все экзамены не сдаст, будет заниматься. Ой, как много в итоге приходится отдавать им! Вообще сколько же таких, как они, зарабатывают на таких, как мы! Классная у тебя все-таки работа, преподаватель!

– Хм!.. Я с этим не спорю! – смеюсь я. – Но думаю, что ты правильно сделала, что потратилась, потому что баллы у нее должны быть высокими – порядка восьмидесяти из ста. Иначе придется переплачивать за поступление, и я даже не могу спрогнозировать, сколько.

– Ты пока что не узнал, сколько вообще оно у вас теперь стоит, это поступление.

– Ну, ладно тебе! Узнаю – я же сказал.

– Когда?

– Завтра. Займусь этим прямо завтра.

– О! Чё хотела сказать! Решает она недавно тесты по «Обществу», раздел «С». Варианты вопросов послушай! Первый: перечислите отличия человеческого вида «Хомо сапиенс» от животных. Ну, простой вопрос, да? Чё там не назвать: прямохождение, членораздельная речь, всё такое. И второй вариант: назовите возможные причины третьей мировой войны.

– Да! Неравноценно, конечно…

– …Вообще! Ты сам-то, я уверена, призадумаешься, прежде чем написать, а тут школьники.

– Ну, ничего. Я верю, что она у тебя умница и справится с этим.

– Уфф… Остается только верить! Брать почитать что-нибудь будешь? А то я тебе принесла…

– Не знаю… А ты советуешь?

– Советую. «Сон Сципиона» Йена Пирса и еще один романчик – «Часовщик».

– Ну, давай…

Она вынимает из стола две книги. На обложке одной из них красуется зубчатая шестеренка со вписанным в нее человеческим силуэтом в стиле Леонардо да Винчи. Указав на неё, Гала сообщает интригующую подробность:

– Эта вещь тебе либо очень понравится, либо совсем не понравится, а про автора в Интернете абсолютно ничего нет.

– Интересно, как это? – говорю я. – Кортес… Наверняка, как Перес-Реверте, уже немолодой мужик, давно пищущий, но не так давно замеченный…

– Нет, в том-то и дело! Я проверяла.

– Дай-ка я посмотрю… – я пролистываю первые страницы книги. – Странно: написано, что перевод с испанского, но нет выходных данных испанского издания: года, издательства. А обычно их пишут. Знаешь, я подозреваю, что это пиар-легенда для какого-нибудь нашего, российского товарища, которого хотят раскрутить таким образом…

– Может быть, – соглашается моя Любовь. – Ну, сюжет здесь такой – это не передать, это надо читать.

– Хорошо, ладно – ты у меня убедила. Эту вещь я возьму. А что «Сон Сципиона»?

– Тоже не буду тебе рассказывать, иначе неинтересно будет, но почитать стоит. Возьми!

– Окей! А из того, чем я раньше увлекался? Вот Чингиз Абдуллаев, например, что-нибудь новенького написал?

– Нам пока только три его вещи новые пришли – что-то там про олигарха в двух частях и «Путешествие по Аппенинам». Олигархиада эта его так себе, а вот последнюю книжку очень даже можно проглотить. Знаешь, почему еще мне было особенно интересно ее читать?

– Почему?

– Вспоминаешь улицы, по которым мы с тобой гуляли. Во Флоренции особенно. А еще там есть у него такая фраза – ее Дронго говорит: «Место, где наш американский друг повесил сыщика». Догадываешься, о ком речь?

– О ком? – машинально спрашиваю я, но в следующую секунду соображаю. – А-а-а, понятно!

– Вот-вот!

– Слушай! Ты мне сказала сейчас про Ганнибала этого, и я сразу вспомнил даже не ту площадь, где он сыщика вывесил со вспоротым брюхом, и не галерею, по которой он шел, а тот магазинчик…

– …Где он покупал редкие духи?

– Именно. И в который я все-таки сбегал, пока ты в гостинице валялась.

– А чего мне было туда идти? Я же знала, что все нужные фотки ты сделаешь и мне их потом дашь. – Гала озорно улыбается и начинает провоцировать еще одно восстание моего лучшего друга, задирая левую брючину носком туфли и водя вверх-вниз по щиколотке.

– Да, халявщица, но я до сих пор думаю – как же всё это, блин, здорово сошлось тогда, что наша группа остановилась именно в той гостинице, которая была в семи минутах ходьбы от того магазина.

Она обнимает меня и, целуя в губы, говорит, как заклинание:

– Я хочу, чтобы у нас и в этот раз всё сошлось.

Мне приятно слышать её слова, но для порядка я не могу не усомниться. В конце концов, по моему личному опыту не раз выходило, что быть на сто процентов уверенным в успехе любого сложного дела – неважная примета.

– Ты уверена, что и в этот раз получится?

– Должно, – отвечает она с улыбкой Сирены на устах. – Впереди Германия.

Чуть помолчав, она добавляет:

– Знаешь, мне очень нравится, что ты, в отличие от моего Сережки, не сидишь сложа руки и не ждешь свои двенадцать тысяч в месяц. Ты стремишься, ты действуешь. В общем, поступаешь, как мужик.

Я смотрю в ее глаза и читаю в них то, что сейчас она говорит не просто из-за желания сделать мне комплимент. Она действительно верит в меня и хочет, чтобы я и дальше был успешней, чем ее муж. Это не может не ободрять, и я в данную минуту готов свернуть горы, а не то что с риском для карьеры собрать сотню-другую тысяч с вверенной мне студенческой паствы. Хотя, конечно, и не только в данную минуту, но именно сейчас это желание у меня особенно велико. И мне неважно то, что, даже если все пройдет как по маслу, мне придется оплатить ей поездку не на пятьдесят или семьдесят процентов, как обычно, а на все сто. На все сто, потому что, во-первых, я это обещал. А, во-вторых, по той причине, что ее деньги отложены на поступление дочери, если та не пройдет по баллам ЕГЭ. Мне сейчас хочется быть щедрым, великодушным рыцарем, полностью соответствующим ожиданиям своей Дамы Сердца.

С таким искусственно приподнятым самоощущением я спустя десять минут выхожу из здания своей Альма-Матер, провожаю Галу до дома, болтая с ней о всякой всячине, и меня захватывает такая эйфория, что кажется – бояться чего угодно в моей ситуации не стоит абсолютно. Потому что желания и эмоции моей Ненаглядной защищают меня не хуже любой брони, только брони невидимой. И на исходе этого вечера я отчетливо осознаю правоту тех, кто говорят своим родственникам и приятелям или, если они особо предприимчивы, пишут в книжках типа «Сам себе психолог»: главное – во что бы то ни стало следовать своей мечте. И тогда эта мечта обязательно сбудется.

ДЕНЬ ШЕСТОЙ: 23 МАЯ 2009 ГОДА, СУББОТА

Сегодня я пришел в университет довольно рано для себя – к половине двенадцатого. В последние годы я привык к тому, что учебная часть выполняет просьбы преподавателей, если коллективная заявка от кафедры направляется вовремя. Я как типичная «сова» всегда пишу, чтобы мне ставили начало занятий как можно позже – в час тридцать или даже в три, потому что ложусь ночью примерно в то же время. И, что интересно, эти просьбы почти всегда удовлетворяются. В общем, выспался я в этот день недостаточно, но меня лучше всякого крепкого чая или кофе бодрит мысль, что я, во-первых, могу один раз и пожертвовать сном ради любимой женщины, и, во-вторых, если с понедельника по среду все пройдет нормально, потом я буду беззаботно дрыхнуть лето и весь следующий семестр.

Я пешком поднимаюсь на четвертый этаж Г-корпуса – по субботам лифты не работают, – чтобы попасть в один из тамошних деканатов. Сегодня мне непременно нужно навестить старую знакомую. Я знаю, что до обеда она будет на месте и, главное, будет одна. Открываю дверь с железной уверенностью, что сейчас, как обычно, она сидит перед компьютером и, вместо того, чтобы приводить в порядок дела, раскладывает пасьянс «Паук». И, конечно, я и в этот раз не ошибаюсь.

– Привет, Зухра!

Ее мясистое тело и обрамленное почти цыганскими волосами довольно приятное лицо возбуждает во мне аппетит. Да и чисто по-человечески она вызывает большую симпатию. Хорошая девчонка: была бы чуть постройней, возможно, стоило бы ее куда-нибудь пригласить.

– Здравствуйте, Игорь Владиславович! Какими судьбами? – завидев меня, она поправляет прическу и одергивает короткую джинсовую юбку. Невербальные знаки симпатии: приятно, однако. Такие вещи всегда хоть немного, но льстят самолюбию.

– Ты будешь удивлена, но я к тебе.

Она удивленно взметывает брови:

– А причина?

– Причина очень простая. Только скажи мне сначала, пожалуйста, Зухра: ты меня давно знаешь? Доверяешь мне?

– Да, Игорь Владиславович! – смеется она. – А что: вы хотели меня куда-то пригласить?

– Почти, дорогая. Я тебя обязательно приглашу, куда ты сама захочешь, если ты мне расскажешь про то, что меня в данный момент очень интересует.

– Про что именно?

– Такое дело. Я тут работаю пять лет, а не знаю до сих пор, к кому обращаться надо, если хочешь знакомого запихнуть к нам. Я как-то никогда не лез во всё это – мне своего бизнеса хватало, а сейчас вот приспичило. Нужно пристроить человечка, а чё-как-почем, я не в курсе. Знаю, что в две тыщи пятом на вечернее сто двадцать было, а сколько на дневное, я понятия не имею, тем более сейчас. Ты меня можешь просветить на этот счет? Ты же вроде в приемной комиссии работала?

– Нет, я никогда там не работала, Игорь Владиславович. Но я знаю, конечно – в прошлом году сама своего троюродного брата устраивала.

– Естественно, на дневное к экономистам?

– Естественно.

– И чё – сколько было?

– Двести.

– Двести?? – я поражен до глубины души. Кто бы мог подумать, что теперь экономическое отделение «индастриала» так котируется!

– Да. Во-первых, к нам конкурс резко вырос – знают, что учиться легко, а в нефте-химическом или техническом любая оценка несколько тысяч стоит; иногда за тройку холодильник покупают. Все, кто к нам приходит из других вузов, говорят, что у нас тут вообще рай для студентов.

– А, во-вторых, – инфляция, хочешь сказать?

– Ну, конечно.

– Но это же ты мне общую цену назвала, за которую любая девчонка в комиссии работает. А она ведь не все эти деньги себе берет.

– Само собой.

– Поэтому скажи мне, пожалуйста, сколько в принципе достаточно иметь, чтобы поступить к нам?

– Сто.

– То есть девочки в комиссии за сто процентов работают?

– Ага.

«Неплохо… Двоих воткнул – зарплата доцента за полтора года, или одна моя весьма успешная сессия. А ведь эти девочки почти все еще студентки зелёные, вечернее или заочное не закончили. Вот почему, значит, даже наша тихая Кейсана с прошлого года в комиссию пристроилась…».

– Понятно. А лимиты всё равно есть же, наверное, на бюджетное?

– Есть, но они меняются, утрясаются – я их не знаю.

– А к кому обращаться надо, чтобы без девочек все эти вопросы решать?

– К Суркову.

– К председателю этому нашему бессменному?

– Угу. Он все вопросы координирует.

– То есть я к нему прихожу, стольник отдаю, и дело в шляпе?

– Да.

– А если я приду и скажу, что Петров-Водкин – мой человек или даже родственник, скидка будет?

– Нет. Так бы все ходили и говорили. Надо, чтобы фамилия была ваша или, по крайней мере, по документам ясно было, что это действительно ваш родственник. Тогда вообще бесплатно может быть.

– Бесплатно? А ты сколько со своего троюродного взяла?

– Двести.

– Общую ставку? То есть стольник в карман себе положила?

– Ага.

«Ух, ты! А девочка-то – большая лиса!»

– Ну, ты даёшь! – дипломатично улыбаюсь я.

– Конечно, – смеется моя словоохотливая «инсайдерша». – Чё же я буду – просто так, что ли, свои связи тратить?

– А почему ты всё время там не сидишь, в приемке?

– Мне незачем, Игорь Владиславович. У меня муж хорошо зарабатывает. Вот пускай он о деньгах и думает.

«О! Тебя, замужнюю даму, явно следовало уже куда-нибудь пригласить!»

– Слушай, Зухра: а если так произойдет, что у меня по каким-то причинам не получится напрямую к Суркову подойти – ну, например, на почве личной неприязни, то к кому надежнее всего обращаться? Я тебе не хочу сказать, что я с Сурковым на ножах – я его вообще лично не знаю, ни разу с ним не контактировал. Но мало ли – может, выяснится, что он – приятель тех, с кем я совсем не дружу.

– Да там много людей постоянно этим занимаются… Ну, вот Иванов…

– Какой еще Иванов? Проректор??

– Нет, однофамилец его с кафедры физкультуры. Потом еще Тулпан из библиотеки…

– …Это брюнетка с видом школьной учительницы? В читальном зале Б-корпуса сидит?

– Ага.

– Мне про нее как-то уже давным-давно говорили, что она – мутная, к ней лучше не обращаться…

– Да, про нее разное говорят, и такое в том числе. Но я не знаю – по мне так она нормальная.

– Ясно. А вот на третьем этаже этого корпуса? У нас тут столько всяких важных товарищей! Никто этим профессионально не занимается?

– Пушистикова Наталья Александровна.

– Пушистикова? – вторично удивляюсь я. – Заведующая тем самым обожаемым студентами отделом?

– Она. Через нее вообще много людей проходит.

– Интересно девки пляшут… А у нее есть своя, так сказать, выделенная линия, чтобы к ней в случае чего тоже всего лишь со стольником прийти?

– Этого я не знаю. Может, и есть. Но вряд ли она сама так будет делать.

– Ну, ясно. Спасибо тебе, дорогая. Ты мне очень помогла сегодня.

– Да не за что. Только вы, Игорь Владиславович, никому не говорите, что это я вам сказала…

– Зухра, за кого ты меня принимаешь? Нет, я прямо сейчас пойду и всем разболтаю.

– Хорошо! – она широко улыбается. – Игорь Владиславович, я сейчас уже, честно говоря, закрываться собираюсь. У вас еше есть ко мне какие-нибудь вопросы?

– Как, негодница – уже закрываешься? Ты должна работать еще как минимум полтора часа!

– Да ну – неохота! В понедельник будем все вместе пахать, а одной без девчонок как-то неинтересно.

– Понимаю тебя! – смеюсь я. – Ладно, Зухра – пойду, дорогая! Спасибочки тебе большое еще раз! Желаю, чтобы каким-нибудь твоим пятиюродным родственникам надо было поступать к нам и в этом году, и в следующем, и вообще всегда!

– Спасибо, Игорь Владиславович! Вам тоже хороших клиентов!

* * *

Я приезжаю домой и, не переодеваясь, с размаху бухаюсь на диван – хорошо, черт побери! Повалявшись минуту-другую, встаю, подхожу к столу и включаю ноутбук. Дождавшись окончания загрузки, выхожу в Инет и начинаю лазить по сайтам компаний, специализирующихся на автобусных турах в Европу. Слава Богу: не считая Англии, во все самые интересные ареалы, что находятся относительно далеко – в Италию, Испанию, Португалию и Францию – уже слетал. На автобусе, пока туда доедешь, всю задницу отсидишь и половину кайфа себе обломаешь. А вот в Чехию и германские страны можно и на четырехколесном транспорте добираться.

В этот момент раздается звонок мобильного. Я вынимаю телефон из сумки и смотрю на дисплей: номер, как и почти всегда, мне незнаком. Конечно, браться за частные заказы сейчас уже не с руки, но кто знает – может быть, это какой-нибудь томной красотке типа Синельниковой понадобилась моя помощь с техническими предметами? Поэтому я все-таки откидываю крышку:

– Да?

– Игорь Владиславович?

Какой-то парень. Может быть, и из моих, но его голос я все-таки не могу твердо идентифицировать.

– Слушаю вас.

– Вас хотят сдать. Мы можем с вами встретиться, чтобы обсудить это?

У меня такое ощущение, как будто бы кто-то сзади меня окатил ушатом холодной воды.

– Кто это говорит?

– Неважно. Я в вашей группе учусь. Так мы можем встретиться?

– Да… Но только когда?

– Предлагаю встретиться в следующий понедельник где-нибудь в универе.

«Лучше завтра где-нибудь в “Союзе”», – думаю я. – «”Союз”, этот гламурный базар, выглядит для такого рандеву достаточно подходящим местом: куча народу, производящего много шума, затрудняет запись на диктофон. Да и к тому же до понедельника я изведусь весь. Но надо не подавать виду, что я напуган».

– Хорошо, давайте попробуем в понедельник. Но если вы завтра будете тусоваться в какой-нибудь известной торговой точке, можно было бы и там. Объединим приятное с полезным, то бишь шопинг с беседой за чашечкой кофе.

– Не-а, завтра я не могу, – нахально отвечает мне этот пока неизвестный хлыщ. – Я завтра буду тусить за городом. Шашлыки, баня, все такое. Давайте в понедельник.

«Чё-то слишком нагло разговаривает для человека, который хочет меня предупредить. Но придется соглашаться».

– Ладно, тогда в понедельник. В одиннадцать напротив деканата в Д-корпусе можно пересечься. Устроит?

– Вполне. Тогда до понедельника. До свидания.

– До свидания…

В трубке раздаются гудки, но я ловлю себя на мысли, что сердце у меня сейчас бьется гораздо слышнее. Черт, ну надо же! Кто этот урод и что именно он хочет мне сказать? Неужели всё накрывается медным тазом?..

Я немедленно вырубаю компьютер, заодно отключаю телефон – не хочу больше никаких звонков: ни хороших, ни таких, как этот, – и, словно подкошенный, падаю на диван. Замечательное, распрекрасное настроение улетучилось бесследно. Я пытаюсь забыться; пробую, следуя своей обычной антистрессовой методике, даже уснуть, но понимаю, что поганое состояние на ближайшие два дня и бессонница на две ночи мне все равно обеспечены. И ладно еще, если в понедельник всё обойдется.

ДЕНЬ СЕДЬМОЙ: 25 МАЯ 2009 ГОДА, ПОНЕДЕЛЬНИК

В одиннадцать утра, когда я подхожу ко входу в Д-корпус, на лестнице меня ловит девушка из менеджерской группы потока «ноль-шесть» и просит помочь ей сдать «Делопроизводство». Мне, естественно, сейчас не до девушек, и я вежливо даю понять этой юной и не слишком симпатичной особе, что лучше бы ей пойти на хрен, но предварительно интересуюсь, кому именно она не может сдать.

– Купченко! – плаксивым голосом сообщает мне эта неудачница.

Про Купченко я слышу уже не в первый, не во второй и даже не в третий раз. Серьезная дама. Собственно, и вид у нее тоже серьезный. Надо будет сейчас узнать у Гульназ, каковы расценки у этой леди, если они вообще есть. Но сначала – самое главное.

В субботу мы договорились встретиться напротив деканата. Там всегда очень много страждущих, и я надеюсь, что это поможет заглушить диктофон, если он у моего визави будет включен. Знать бы еще, кто этот загадочный ублюдок. К счастью, томиться в неизвестности приходится недолго. Очень смутно, но все же знакомый мне худосочный, высокого роста хмырь из числа тех, кого видишь на своих занятиях в начале и в конце семестра, выныривает мне навстречу из толпы осаждающих деканатские бастионы:

– Добрый день, Игорь Владиславович!

Да уж – добрый! Все ясно – представитель дневников из группы МП-2-06. Фамилию я его не помню, но не сомневаюсь, что он мне скоро представится.

– Здрасте. Я вас внимательно слушаю…

Стараюсь смотреть на своего собеседника исподлобья, чтобы он сразу понял, что я не доверяю ни единому его слову.

– Ситуация, по поводу которой я вам звонил, такая. У нас в группе есть двое парней и одна девчонка, которым нужны нормальные оценки на зачете, но бесплатно. Они говорят, что если вы им просто так не поставите, они сдадут вас. Может под это дело попасть еще и староста, которая у них будет деньги собирать, но это их уже, как говорится, не… ну, вы понимаете – не колышет. Они так уже делали с Клемонтьевым, который с кибернетики – вы его знаете. Он согласился, и всё было нормально.

Та-ак… Кажется, шантаж. Я давно ждал, что кто-нибудь подойдет ко мне и скажет именно то, что говорит мне сейчас этот урод: или вы мне (варианты – мне и моему другу, мне и моей подруге) ставите просто так, или вы сядете. И всё, деваться некуда! Это же так просто, но эти бараны додумались до такой элементарной вещи только сейчас! Если преподаватель будет мстить им и умышленно заваливать на зачете или экзамене, даже не требуя теперь ни копейки, то процедура подставы элементарна: вложить в зачётку завернутые в тетрадный лист меченые купюры. Преподаватель открывает зачетную книжку и видит выпадающее оттуда что-то непонятное – не то листок, не то маленький сверток. Какая у него будет самая первая реакция? Поднять сложенный вчетверо тетрадный лист – это же рефлекс! И тут же входят менты, понятые и – финита ля комедиа. А эти малолетние волчата дружно подтвердят, что была договоренность принести деньги сегодня. Это настолько простой и действенный способ, что я сам бы на месте всех этих баранов давно бы его претворил в жизнь: если вы нам (нам – это значит не каким-то трем-четырем-пяти шакалам, а всей группе) просто так нормально не ставите (естественно, с учетом того, кто и как учил), – мы вас подставляем. Но, как и следовало ожидать, до всего простого додумываются лишь единицы.

– Как вас зовут? – с мрачным видом спрашиваю я.

– Назип Шакуров, – говорит мне хмырь.

– Группа МП-2-06, верно?

– Ага.

– А фамилии этих товарищей вы мне назвать можете?

– Пока нет. Они к вам подойдут на зачете. То есть я сам подойду с их зачетками.

– А вы, наверное, в помощь за посредничество тоже хотите четверку, так сказать, без обеспечения?

– Ну, да.

«Так! Сейчас, как и в случае с Нуриануллиным, главное – не показать, что ты струсил, но и не передавливать…»

– Ваши коллеги, наверное, не знают, что я ведь, вообще-то, не очень боюсь каких бы то ни было наездов. Даже если они и сдадут меня, я все равно останусь в университете и буду принимать у них сессию. То есть проблемы, которые они мне могут создать, скорее теоретические…

– …Нет, ошибаетесь! И практические…

– …Хотя, с другой стороны, лишний шум тоже ни к чему. Я, может быть, и пошёл бы вам навстречу, если был бы уверен кое в чём.

– В чём?

– В том, что вслед за вашими друзьями потом не потянутся остальные и не начнут орать «Мы тоже так хотим!» Где тут гарантия конфиденциальности?

– Я даю вам такую гарантию, Игорь Владиславович!

«А сейчас надо создать атмосферу доверительности. Для этого проще всего почаще называть этого хмыря по имени».

– Как вы можете поручаться за кого-то, Назип? Даже если они и, предположим, ваши друзья?

– Я даю слово, слово пацана, как хотите, что если вы сейчас соглашаетесь, всё будет нормально.

– Но фамилии своих друзей, Назип, вы отказываетесь, тем не менее, назвать?

– Пока да, но вы нас тоже поймите. А вдруг вы передумаете? Да и потом – вы и так догадаетесь, потому что скорее всего, кроме нас, все остальные принесут … ну, то, что надо… старосте.

– У меня нет такой привычки. Если вы, Назип – точнее, ваши коллеги, – готовы выполнять такие условия, то и я тоже готов.

– Они готовы. Это точно.

– Ну, тогда считайте, что мы договорились. Если у вас нет больше ко мне вопросов, я пойду – у меня еще сегодня куча дел.

– Да, ладно, хорошо, Игорь Владиславович. До свидания.

– До свидания…

Мы расходимся в разные стороны – он шмыгает куда-то вглубь коридора, к запасному выходу, а я иду к лестнице. При всем пережитом стрессе я чувствую громадное облегчение. Этот урод попрощался нормально, во взгляде или в жестах я не заметил ничего такого, что свидетельствовало бы о его желании меня обмануть. Нет – хоть это и действительно шантаж, но шантаж, предполагающий реальное выполнение условий игры. «Минус четыре тысячи» в предполагаемой сумме сборов – совсем небольшая плата за то, чтобы находиться на свободе.

* * *

Я поднимаюсь на второй этаж, сворачиваю налево и захожу на кафедру делопроизводства. Старшая лаборантка Гульназ Шамагсумова, полногрудая девушка с губами «а ля Анджелина Джоли», но портящими всю эту красоту боксеркими плечами, сидит, по своему обыкновению, за компьютером и, кажется, раскладывает пасьянс. За соседним столом что-то пишет та самая дама, которую в свое время «отбрил» павший в боях за достойную жизнь Абрам Рувимович Голощекин.

– Привет, Гульназ! Здрасте!

Обе кивают мне, Шамагсумова при этом добавляет:

– Здрасте, Игорь Владиславович! Я сейчас подойду к вам.

Я выхожу в коридор, краем глаза успев заметить, как она вынимает из сумки файл с вложенным в него свертком. Спустя пол-минуты она выходит из кабинета.

– Куда пойдем, Игорь Владиславович?

– Давай вон туда – я указываю рукой в направлении нашей кафедры. Не дойдя до нее двух метров, мы сворачиваем направо и идем по направлению к компьютерным классам кафедры промкибернетики.

– Гульназ, я хотел вас спросить по поводу Купченко. Она чё, вообще не пробивается?

– В каком смысле? – недоуменно смотрит на меня Шамагсумова.

– В этом! – я поднимаю правую руку и тру пальцами так, как будто пересчитываю купюры в пачке.

– А-а, нет, почему?! Пробивается.

– Вообще-то непохоже.

– Но это, если я к ней подойду…

– А, вот оно что. А сколько у нее?

– Пятьсот.

«Еще одна штрейкбрехерша! – думаю я. – Вот почему мы так отстаем по сравнению с другими деканатами!»

– Ясненько. А как часто это бывает?

– Редко. Даже очень. Она вообще мало берет.

– Понятно… Ладно, Гульназ, спасибо за информацию. Скажите-ка мне лучше сейчас, сколько человек сдало? Все?

– Все, – кивает Шамагсумова. – Может, далеко уходить не будем, Игорь Владиславович? Прямо здесь?

– Ладно, давайте.

Она протягивает мне файл с содержимым. Я говорю ей:

– Потом, минут через десять посмотрю. Если что, зайду еще раз или позвоню.

– Хорошо. Но там все правильно, итог общий тоже выведен.

– Я не сомневаюсь в этом, Гульназ. Спасибо вам, ждите свою пятерку. Скажите всем, что завтра в шесть пятнадцать – зачет. Сбор в фойе нашего корпуса, у зеркала. В принципе вы и одна, без них, можете подойти с зачетками. Для быстроты процесса можно мою фамилию, предмет и число везде написать.

– Поняла, передам. Спасибо вам, Игорь Владиславович. Ну, я пошла тогда?

– Хорошо, идите, Гульназ.

– До свидания!

– До свидания!

Я убираю файл в сумку. Пересчитать, конечно, можно и вечером, и завтра утром. С Гульназ накладок никогда не было и, я надеюсь, не будет и сейчас. Я выруливаю к лестнице через другой угол замкнутого в почти идеальный квадрат коридора, спускаюсь вниз к проходной, и, чуть замешкавшись на вертушке, выхожу из здания. Сегодня с утра, не прекращаясь, идет дождь, но мне он сейчас пофигу: главное, что сердце почти успокоилось. Накрывшись зонтом, я перебегаю в В-корпус, где меня уже должна ждать Алена Голицина, секретарь деканата промышленной электроники. Алена – одна из самых милых и абсолютно несовременных из встречавшихся мне за последние пятнадцать лет девчонок, волею судеб вынужденная впрягаться в нашу воровскую систему. У нее иконописное лицо, характер «агнца божьего», и если бы сейчас был любой век, кроме двадцатого и нынешнего, она (как и работающая с ней ее двоюродная сестра Настя) вполне могла бы стать послушницей какого-нибудь монастыря. Попетляв в коридорах В-корпуса, я добираюсь до нужной двери и нажимаю на ручку.

– Привет, девчонки!

За огороженными стойкой тремя столами сидят сама Алена (непосредственно перед «барьером» – так сказать, на приемке клиентов, вечно нуждающихся в каких-нибудь справках или в информации, когда будут заместители декана), чуть поодаль – Настя, и в самой глубине приемной, близ окна, – Лиля. Настю и Лилю объединяют три вещи – они уже закончили наш универ, не нашли более подходящей, чем секретарско-деканатская, работы, и обладают модельным ростом. На каблуках они кажутся едва ли не на голову выше меня, что в случае с Настей мне особенно нравится. Настя, с ее кротким нравом и старомодными взглядами на жизнь могла бы, как и ее сестра, или стать монахиней в веке так семнадцатом, или отменной женой мне в веке нынешнем – иногда я всерьез думаю об этом. У меня, конечно, уже есть моя Гала, с которой я впервые увиделся в десятом классе школы, а близко познакомился в девяносто пятом году, что по нынешним временам – огромный стаж отношений (правда, этот стаж на какое-то время прерывался, но это не так уж важно). Однако зацикливаться только на какой-то одной кандидатуре никогда нельзя. Настя, конечно, не так эффектна внешне, как Гала, но она и вполне недурна собой. Плюс к этому – моего любимого телосложения: не худышка при том, что не толстуха (чего я не перенес бы в своей избраннице). А то, что у нее, похоже, нет никакой природной склонности крутить романы с двумя поклонниками одновременно, делает ее даже более привлекательной в моих глазах. Если баба может, как моя Гала, в течение многих лет наставлять рога одному своему мужику, то где гарантия, что она не будет делать того же самого и по отношению ко второму, то есть ко мне? Настя – это сама целомудренность; особенно в наше время, когда никому нельзя доверять на все сто, даже себе, и это – такое ее достоинство, которое, при всех моих серьезных видах на Галу (с перспективой добиться ее развода с мужем и так далее), до сих пор заставляет меня не упускать из виду Настёну.

– Здравствуйте-здравствуйте-здрасте! – несутся поочередно навстречу мне приветствия девушек.

– Как дела? – интересуюсь я (в основном у Алены и Насти).

– Нормально. Как ваши? – спрашивают меня почти одновременно сестры. Улыбки у них все-таки очаровательны, думаю я в этот момент.

– Тоже ничего. Алена, у тебя – как? Всё готово?

– Да, почти, Игорь Владиславович. – Она лезет в нишу стола и, достав из нее свернутый в несколько раз тетрадный двойной листок, протягивает его мне. – Только Галимуллин не сдал, но его и не видно – он на занятиях почти не появляется; в четверг и пятницу его вообще не было. Он сам к вам, наверное, подходить будет; как обычно уж – скорее всего на допсессии.

– Ясно, Аленушка, спасибо. – Я убираю сверток в сумку. – Тогда скажи своим, что завтра в шесть у них будет зачет. Если сами придут, пускай собираются на первом этаже Д-корпуса, у зеркала. Ну, ты сама знаешь – их присутствие в принципе необязательно. Зачетки пускай тебе передадут только вовремя, и всё…

– Да, конечно, Игорь Владиславович.

– Ну, тогда – до завтра, Аленчик!

– До завтра, Игорь Владиславович!

– До свидания, девчонки! – говорю я на этот раз Насте и Лиле, замечая, что Настя поднялась со стула и, похоже, намерена выйти вслед за мной.

– До свидания! – дружно говорят они мне. Сестра Алены при этом продолжает двигаться к выходу.

– Настя, мы, кажись, вдвоем идем? – подмигиваю я ей. – Ну, пошли, прогуляемся – заодно поболтаем!

– Хорошо! – улыбается моя потенциально возможная супруга.

– Ладно, еще раз счастливо всем! – помахиваю я на прощание рукой и, приоткрыв дверь, пропускаю вперед Настю.

Мы выходим с ней в коридор. Я притрагиваюсь к ее локтю:

– Настюша! Я тебя слушаю, дорогая!

– Игорь Владиславович, я просто хотела пойти в другой деканат! – показывает она мне рукой в направлении лестницы.

– А! Я думал, что ты мне сказать что-то хотела!

– Нет! – смеется она.

Я смотрю на нее почти с нежностью. У меня до сих пор сохранилось чувство вины за позапрошлый год, когда я был ее научным руководителем, сделал ей всю расчетную часть диплома, а она на защите схлопотала тройку. Отчасти потому, что робко держалась (хотя разве могут по-другому держаться перед комиссией агнцы божьи и монастырские послушницы?), но в основном – из-за стервозности Дулкановой, узнавшей от своей бывшей старшей лаборантки и по совместительству – доверенного лица в финансовых вопросах, что я выполнил за Настю практически весь диплом. Это, к сожалению, нетрудно было разнюхать, ибо секретарша Дулкановой и Настя не просто работали в одном университете, но и учились в одной группе. Вероятно, Дулканова подумала, что я делаю это из-за денег, и решила мне таким образом испортить малину. На самом деле причина заключалась в моих чувствах к Насте, и хотя потом я не отказался принять от нее пять тысяч за сделанную работу, для нее скорее всего осталось тайной, что если бы она мне даже не заплатила ни копейки, я бы на нее за это не обиделся.

– Хорошо все-таки, что Дулканова потеряла свой пост, да? Так ей и надо! – вспоминаю я почему-то давний эпизод.

Настя кивает, и в этот момент мы с ней оба замечаем, что с лестницы в коридор завернула сама героиня нашего обсуждения.

– Ну, прям вообще: помянешь его, вот и оно! – тихо говорю я. – Настя прыскает в кулак. Через несколько секунд Дулканова уже рядом с нами.

– Здрасте! – приветствуем ее мы. Все-таки про деловую этику забывать не стоит.

– Здрасте, – отвечает эта мегера.

Иногда я поражаюсь не только тому, как облик человека не соответствует его сути (это-то как раз бывает чаще всего), но и полному совпадению внешней формы и внутреннего содержания. Дулканова внешне – это вариант «мымры» из «Служебного романа» в исполнении Фрейндлих, только с совсем уж безнадежно лошадиной челюстью и костлявым телом. Довершает сей букет матовый цвет кожи уродливого лица, что в совокупности создает идеальную иллюстрацию к народному выражению «Страшная, как смерть». Мы ждем, пока это лесное чудовище (хотя, конечно, гораздо лучше было бы сказать – уё…ище) пройдет мимо нас.

– Как твоя личная жизнь? – дождавшись, наконец, когда ходячий скелет под названием «моя бывшая заведующая» скроется за поворотом, игриво спрашиваю я Настёну. Впрочем, я подозреваю при этом, что никакой личной жизни у нее скорее всего нет. Она, следуя старинным представлениям о должном, наверняка ждет если и не принца на белом коне, то, во всяком случае, – человека, в которого она могла бы искренне влюбиться.

– Нормально, – отвечает она, но в ее голосе мне слышится прямо противоположное.

– А почему одета вся в черное? Ты знаешь, что это означает, по мнению психологов?

На ней и в самом деле, как это бывает чаще всего, черные брюки и черная водолазка.

– Что? – улыбается она, но как-то неуверенно.

– В условиях европейской или, как у нас, европеизированной культуры это означает, что женщина неудовлетворена своей сексуальной жизнью; подавляет свои настоящие сексуальные желания.

Она начинает смеяться, но у меня тут же возникает ощущение, что этот ее смех вовсе не так весел, как ей бы хотелось показать.

– Да-да! Они сидят где-то глубоко внутри неё, и она по каким-то объективным или субъективным причинам не может дать им выхода.

– Нет, Игорь Владиславович, у меня всё в порядке! – Она продолжает делать вид, что ей очень смешно.

– Ты замуж скоро собираешься, Насть? – задаю я ей провокационный вопрос.

– Ну, не знаю, – пожимает плечами она. – Может быть.

– По-моему, ты врешь, – леплю я ей откровенно, – но если ты говоришь правду, то мне очень жаль. Такие кадры, получается, от нас уходят!

Она снова смеется:

– Я еще пока никуда не ухожу, Игорь Владиславович!

– Ну, и слава Богу, Настюш! – Я похлопываю ее по локтю. – Ладно, я побежал. Рад, что увидел тебя. Пока, счастливо!

– Вам тоже счастливо!

Я смотрю на её длинные светло-русые волосы, глаза и улыбку, и в этот момент её образ мне кажется похожим на тот, что мог бы быть на картине «Княжна Ярославна благословляет князя Игоря».

* * *

Спустя несколько минут я оказываюсь в приемной проректора по учебной работе Иванова. Его брюнетистая секретарша Лера Фомичёва по совместительству – староста одной из моих групп. Она – приятная внешне, но худая до чрезвычайности мадемуазель (точнее, теперь уже мадам – с недавних пор замужем за выпускником нашего вуза). Впрочем, то, что у нее такое телосложение, меня не удивляет – Иванов сам для своего почти пятидесятилетнего возраста на редкость поджарый мужик, напоминающий легкоатлета, а такие «спортсмены» редко любят девиц с широкими бедрами и талией, равной их собственной.

– Я к вам сама подойду, Игорь Владиславович. Ближе к обеду. Вы где будете?

– Где-нибудь в «Г», – отвечаю я. – Ты мне дозвон сделай, я тебе эсэмэску сброшу с номером аудитории.

– Хорошо, – говорит она. На этом мы временно прощаемся. Я, как и обещал, перехожу в Г-корпус и спускаюсь на первый этаж, чтобы взять на вахте ключ от какой-нибудь комнаты. Во-первых, необходимо в спокойной обстановке все-таки пересчитать полученные деньги и, главное, отметить в своем рабочем журнале, кто на какие оценки претендует – не тащить же с собой написанные почерками старост «исходники» на зачет! Во-вторых, надо иметь удобное место встречи с «полномочными представительницами» дневного потока «ноль-шесть», первая из которых уже должна скоро подойти в университет.

Свободной оказывается аудитория Г-410. Захватив ключ, я уже начинаю делать первые шаги по лестнице, как в этот момент в сумке слышится звонок-оповещение о входящей эсэмэске. Вынимаю телефон, откидываю поблескивающую золотом крышку и читаю на экране: «Ст-МП-2-06».

«Проснулась, стерва!» – думаю я. Нажимаю на клавишу. Перед моими глазами оказывается текст без какого бы то ни было приветствия:

«Группа не хочет сдавать. Говорит, что слишком много учить. Вы где сейчас будете?»

Вот зараза! Сначала из ее группы ко мне подходят всякие шантажисты, а теперь еще выясняется, что эта свора вообще не хочет платить. Здесь что-то не так. Пока не буду отвечать, надо кое-с-кем переговорить.

Через минуту с небольшим я оказываюсь у четыреста десятой. Рядом с ней вижу, как всегда, пунктуальную старосту группы МП-1-06 Юлю Нечаеву.

– Здравствуйте, Игорь Владиславович! – кивает мне она.

– Здравствуйте, Юля. Как у вас дела?

– Да ничего, нормально.

Я открываю дверь и, пропустив вперед эту хрупкую блондинку, посылаю ей вслед кодовый вопрос:

– У вас полный боекомплект или как?

– В принципе да, – отвечает она.

Я запираю дверь, оставляя ключ в замке. Мы проходим к преподавательскому столу, Нечаева садится за парту напротив и, достав из сумки сложенный пополам одинарный лист тетрадной бумаги, протягивает его мне:

– Это список, Игорь Владиславович. Посмотрите пока!

Я пробегаю взглядом по перечню фамилий и соответствующим им оценкам со сданными суммами.

– А это – остальное! – она протягивает мне второй сложенный вдвое лист, из которого торчат разноцветные края бумаг другого сорта. Я быстро пересчитываю их количество и сверяю с итоговой цифрой в первом листе.

– Все верно, Юля, – киваю я. – Но здесь нет еще Зариповой и Трифонова.

– Они не успели; сказали, что завтра принесут, – извиняющимся тоном говорит она.

– Ну, ладно, не страшно. Зарипова, по-моему, – человек надежный, а Трифонов ваш – балбес известный, он все время в последний момент приносит, верно, Юль?

– Конечно, – подтверждает Нечаева.

– Отлично. Завтра тогда пересечемся на вахте Д-корпуса до зачета, где-нибудь за двадцать минут. А сам зачет на семь назначим – предупредите всех!

– Хорошо, Игорь Владиславович…

– Только у меня к вам еще один вопрос будет, Юля. Очень деликатного свойства.

– Да! Какой?

– Это касается группы МП-2-06. До меня доходят слухи, что там на полном серьезе хотят меня… – я выдерживаю паузу – сдать. А сейчас еще староста их мне присылает сообщение такого свойства, что много материала, группа отказывается учить – я делаю выразительный жест пальцами, показывая, что речь идет о деньгах. – Вы не знаете, Юля, в чем там может быть дело?

– М-м-м, – выдавливает из себя Нечаева, явно взвешивая, стоит ли мне сообщать о своих подозрениях или нет, но потом все-таки решает, что стоит. – Да, такое может быть. И это скорее всего связано с самой Людмилой.

– А что она? – я превращаюсь в само внимание.

– Ну-у, она могла сама накинуть сверху, вот поэтому и отказываются. Такое уже было один раз.

– Когда? – изумляюсь я.

– На кибернетике. Клемонтьев принимал у нас экзамен, поставил одной девчонке три, а она как возьмет и громко скажет ему при всех: «За семьсот и тройка?» Он такой: «Какие еще семьсот?» Вот так и вскрылось, что их Людмила сверху двести своих добавила. Ее потом группа заставила вернуть эти деньги обратно.

– Недурно, – только и могу в ответ на это вымолвить я. – И ее после этого не сменили? Оставили старостой?

– Да. Только вы не говорите, Игорь Владиславович, не только ей, а вообще никому, что это я вам сказала.

– Само собой, Юля – ну, что вы уж! Вообще эта ваша Боярышкина – просто чудо в перьях. Она – девушка с явно завышенной самооценкой…

– Да, – кивает Нечаева. – Мы между собой зовем ее «Людмила Зыкина».

– Ха-ха-ха! Очень точно! – от души смеюсь я. Нечаева лукаво улыбается. – Ладно, Юля – огромное вам спасибо за информацию.

– Не за что. Ну, что – я тогда пойду, Игорь Владиславович?

В этот момент в коридоре слышится какой-то непонятный шум и в дверь начинают громко стучать. Я спешно прячу список с деньгами в сумку, а моя помощница выскакивает из-за парты. В этот момент у меня в голове пулей проносится страшное подозрение, но, поглядев на Нечаеву, я тут же отбрасываю его: уж кто-то, а она не могла меня предать.

Я распахиваю дверь и вижу на пороге Ларису Александровну Щербич – доцентшу с кафедры физики и неизменного члена комиссии на вступительных экзаменах. За ней стоит толпа из человек тридцати как минимум.

– Здравствуйте! – говорит она мне.

Вместо ответного приветствия мне так и хочется ей сказать: «Инфаркт с вами получить можно!». Но – корректность превыше всего:

– Здравствуйте!

– А у нас здесь сейчас будет пробный экзамен!

Все ясно, думаю я, – это товарищи, которые посещают подготовительные курсы. Но, черт возьми, как они невовремя приперлись: мало того, что напугали, еще и придется новую аудиторию искать.

– Хорошо, проходите, пожалуйста.

Щербич вводит за собой всю скопившуюся в коридоре шоблу. Я не забываю сказать ей стандартную фразу, протягивая ключ:

– Это я вам оставляю тогда?

– Да-да, ладно, спасибо! – кивает она мне.

Юля, втянув голову в плечи и дождавшись, пока толпа схлынет, выскальзывает из аудитории. Щербич провожает ее цепким взглядом. Наверняка подумала, что я с этой нежной девочкой здесь крутил шуры-муры. Впрочем, все равно: в конце концов, это не так уж далеко от истины, хотя и не применительно к данному случаю.

Я выхожу в коридор за Нечаевой и говорю, стараясь смотреть ей в глаза так же, как это делают герои мелодрам:

– Еще раз спасибо вам большое-пребольшое, Юлечка!

– Еще раз большое не за что, Игорь Владиславович!

– До свидания, дорогая вы моя!

Прелестно улыбаясь, она тоже прощается; затем быстрой походкой пересекает коридор и сворачивает на лестницу. Я смотрю ей вслед и думаю, что, может быть, и стоило бы с ней что-нибудь замутить. Но эти мысли у меня моментально сменяются деловыми, поскольку почти одновременно приходят две эсэмэски – одна от секретарши Иванова, другая – снова от старосты МП-2-06. На этот раз текст более чем лаконичен:

«Вы где?»

Не была бы она старостой, ее стоило бы поучить хорошим манерам. Но сейчас не время. Посылаю обеим одинаковые сообщения: «Подходите к Г-103», и сам бодрым шагом направляюсь туда же.

* * *

Староста МП-2-06 Людмила Боярышкина, приглаживая свои рыжеватые волосы и рассматривая в зеркальце, ровно ли легла помада, уже поджидает меня в условленном месте. Заметив мой силуэт, она довольно оперативно прячет в сумку лежащую на подоконнике косметичку вместе со своим запечатленным в амальгаме не слишком презентабельным отражением, и принимает вид кошки, которая не знает, кто съел хозяйскую сметану. Я же с трудом сдерживаюсь, чтобы не сорваться на нее немедленно.

– Здрассте! – вылетает из ее уст небрежное приветствие.

– Добрый день. Пойдемте чуть дальше.

Мы проходим вперед пару метров и, завернув за угол, оказываемся перед закрытым служебным входом в вотчину электриков. Площадка метр семьдесят на метр семьдесят с узким, как будто монастырским окошком, – довольно странное место для встречи. Но мне нравится то, что я могу просматривать и пространство рядом со сто третьей, и весь длинный коридор в целом, оставаясь незамеченным.

– Людмила, – говорю я ей максимально спокойным тоном, на который сейчас способен, – взгляните-ка вот сюда!

По пути я решил зайти в один столь же укромный, как этот, закуток и набросать на скорую руку текст своей адресованной Боярышкиной пламенной речи, который, с учетом ее хитропопости, мне не хотелось бы проговаривать вслух. Вынимаю из сумки несколько размашисто исписанных листов бумаги и кладу их на маленький, в пару локтей, подоконник. Боярышкина утыкается взглядом в первый листок, и я вижу, как на ее усыпанном веснушками лице начинают проступать багровые пятна.

– Всё не так, как вы думаете, – говорит она, не поднимая на меня глаз. Что является лучшим свидетельством попадания в цель.

– Там написано, Людмила, что я вас ни в чем не обвиняю. Но ЭТО у вас с Клемонтьевым было – значит, у меня не могут не возникнуть сомнения и относительно нынешней ситуации. Вы можете еще раз поговорить со своими и объяснить им, что сейчас не две тыщи третий или четвертый год. Поэтому должно быть, в частности, вот так… – я царапаю на последнем прочитанном Боярышкиной листе строгое, но не вполне математическое равенство «5=1000».

– Да я им объясняю, – всё так же понурив голову, отвечает она. – Многие уже согласны, но есть те, кто, как говорится, мутят…

«О-о! Уже, оказывается, “многие” согласны. Прогресс налицо!»

– Постарайтесь, Людмила. Если у вас всё получится, то тогда напишите мне завтра днем, чтобы мы заранее где-нибудь пересеклись с вами, – почти ласково говорю я. С ней сейчас нужно обращаться как с ученицей или, точнее, учеником. Этаким малолетним не до конца испорченным сорванцом из первого класса, которого нужно пожурить, но при этом дать понять, что на самом деле он очень хороший мальчик, взрослые дяди и тети его очень любят, и ему только необходимо исправить свою маленькую ошибку. Иначе сорванец может взбелениться и сделать гадость назло.

– Хорошо, – кивает она. И я вижу, что победил.

* * *

Через минуту с небольшим приходит Лера Фомичёва. Я машу ей рукой из своего укрытия, и она заворачивает ко мне, удивленно улыбаясь:

– А вы чё здесь, Игорь Владиславович?

– Да как-то так получилось, – обнажаю я зубы в ответной улыбке. – Что у тебя есть для меня хорошего, Лерочка?

– Всё у меня хорошее! Вот! – она протягивает мне файл, заполненный ксерокопиями каких-то лекций, между которыми прощупывается довольно пухлая пачка.

– А что ваша отличница Гордеева?

– Сда-ла! – махнув рукой, по слогам произносит Лера, давая понять, что в наше время даже идущим на красный диплом девушкам в лом учить, если есть возможность купить.

– Прекрасно! А то я по поводу нее немного волновался.

– Только, Игорь Владиславович! – проникновенно смотрит мне в глаза Фомичёва. – У меня есть к вам одна просьба.

– Да! Какая, Лера?

– Багаутдинова Регина есть же у нас в группе?

– Это та, которая вечно у тебя в приемной сидит?

– Ага. Она – моя подруга. Нельзя ей как-нибудь… поменьше сделать? Хотя бы на двести?

– Ради тебя, Лера, можно сделать всё, что угодно! – отвешиваю я комплимент.

– Ой, тогда спасибо! – улыбается она. – Там уже лежит с учетом… скидки.

– Да не за что! Тебе тоже спасибо за помощь.

– Я еще хотела вас предупредить, Игорь Владиславович, – внезапно выдает мне Фомичёва.

– О чем? – мгновенно настораживаюсь я. Хотя это еще слабо сказано. В действительности у меня возникает ощущение, что я вижу над собой меч на тонюсенькой ниточке.

– По вузу, не только по нашему, сейчас ходит девушка – представляется заочницей, и просит ей как-нибудь побыстрее поставить. На самом деле она из УБЭПа. Будьте осторожны.

– Ой, спасибо, Лерочка! – облегченно выдыхаю я, едва сдерживаясь, чтобы не рассмеяться. Я-то уж подумал, что секретарша самого Иванова сообщит мне сейчас нечто действительно важное. А когда слышишь о такой мелочи, как девушка из УБЭПа, чувствуешь, что жить стало не просто веселее, но еще и комфортнее.

– Пожалуйста! Ну, я пошла тогда, Игорь Владиславович!

– Иди, Лерочка! Спасибо тебе еще раз!

– Вам тоже спасибо, Игорь Владиславович.

Я выхожу из укрытия, машинально смотрю ей вслед и в этот момент замечаю, как в начало длинного, словно анаконда в одноименном фильме, коридора входит староста группы ВПП-2-06. Мгновенно дергаюсь назад, прячась в тень своего закутка. Так: сейчас надо, как и в случае с Боярышкиной, собрать всю свою выдержку в кулак.

Обладательница милого имени Надя Борисова – одна из самых паскудных старост, которые мне только встречались за мою довольно богатую преподавательскую карьеру. Внешне она принадлежит к тому же типу, к которому я мысленно причисляю певицу Земфиру и персонаж «Солнце» из «Дома-2» – то ли страшненькая девочка, то ли симпатичный мальчик. Вдобавок она еще и на редкость щуплая без пяти сантиметров лилипутка – эдакий стойкий оловянный солдатик без всяких бросающихся в глаза женских половых признаков. У нее низкий голос, создающий ощущение, что эта стерва – существо с железной, трудносгибаемой волей. Держится она подчеркнуто независимо, а разговаривает иронично, как бы подчеркивая, что я на период сессии от нее завишу, коль скоро хочу получить от группы деньги, а не какие-то там знания на экзамене. По ней видно, что она считает себя жутко умной, умнее меня самого и многих парней, с которыми ей приходится иметь дело. И как всякая стрёмная девица, необделенная мозгами и волевыми качествами, наверняка думает о том, как же это несправедливо, что мир устроен мужским, а не женским – сиречь амазонским, и как жаль, что для достижения жизненного успеха ей еще очень много придется отсосать как в переносном, так и в прямом смысле этого слова.

Через минуту, настроившись на боевой лад, я выхожу из-за угла и вижу, как подошедшая к назначенной аудитории и, естественно, не обнаружившая меня там Борисова стоит теперь, прислонившись к стене напротив, и крутит правым носком по полу, как будто растирая непогашенный окурок. Она краем глаза замечает меня, поворачивается, но, подойдя ко мне, и не думает здороваться при этом. Физиономия этой выдры, что, впрочем, для неё характерно, не выражает абсолютно ничего, ни единой эмоции.

– Где передавать – здесь? – спрашивает она, намекая на то, что коридор слишком хорошо просматривается.

– Нет. Там, – отвечаю я, указывая на «монастырский» подоконник. Мы заворачиваем в мой закуток.

– Два человека не сдали, – небрежно говорит эта юная Горгона, извлекая из сумки бумажный сверток. – Халтурина и Мещерякова.

– Почему?

– Говорят – денег нет.

Эти слова снова произносятся ей как бы между прочим. Меня больше всего сейчас беспокоит то, что она может совершенно неслучайно использовать такие выражения, впечатывая мой голос в память своего диктофона. Поэтому я вынимаю лист А-четвертого формата и, с трудом подавляя в себе злость, размашисто пишу:

«У НИХ НЕТ 500 РУБЛЕЙ? НА ДРУГИЕ ПРЕДМЕТЫ ЕСТЬ, А НА МОЙ НЕТ?»

– Не знаю, – пожимает плечами Борисова. Вид ее при этом абсолютно пофигистский. – Но это ведь, в конце концов, ваша воля, – ставить или не ставить им что-нибудь на экзамене.

Она пристально смотрит на меня, посылая мне взглядом намек, что не собирается лезть из кожи вон, чтобы уговорить этих клуш перестать выделываться и раскошелиться, наконец, как все приличные люди.

– Ну, я надеюсь, что вы все-таки еще раз с ними поговорите и объясните им ситуацию, – говорю я, тут же дописывая на листке: «ОНИ ЗАДЕРЖИВАЮТ ВСЮ ГРУППУ. БЕЗ ЭТОГО Я НЕ МОГУ НАЧАТЬ РАЗДАВАТЬ БИЛЕТЫ С РЕШЕНИЯМИ ЗАДАЧ».

При этом я, в свою очередь, внимательно смотрю на нее, очень надеясь, что и в моем взгляде она читает ответный месседж: «А это уже твоя проблема, сучка ты недоделанная! За такие уговоры ты и получаешь свою пятерку даже не с дисконтом, а бесплатно, не скидываясь вместе со всеми! Вот и будь добра пошевелить задницей!»

– Ладно, хорошо, – пожимает плечами Борисова.

– Хорошо, раз ладно, – говорю я. – Зачет завтра в семь. Вы свободны.

– Угу. До свидания, – выдавливает она все-таки из себя дань приличию.

– Всего хорошего.

Она своей мальчишеской походкой начинает движение по коридору, а я молча шлю ей пожелание как можно быстрее исчезнуть из моей жизни, и желательно – бесследно.

* * *

Через тридцать пять минут встречаюсь со старостой ВПП-1-06 – там, слава Богу, без эксцессов (заслуга помощницы – девочка просто замечательная), и вскоре я с чувством хорошо проделанной работы выхожу из Г-корпуса, намереваясь спокойно доехать домой и предаться приятному процессу подведения первых итогов и менее приятной, но необходимой процедуре переноса нужных оценок из списков старост в свой журнал. У входа стоит великое множество студенческих компашек по двое-четверо гавриков в каждой, и абсолютно вся эта тусующаяся молодежь, без разбора пола и возраста, дымит сигаретами, что вообще-то строжайше запрещено, но кто же у нас обращает внимание на приказы? Я лавирую между этими «могучими кучками» и слышу непрерывный гул, слагающийся из обсуждения начавшейся сессии, нюансов личных отношений и достоинств марок автомобилей: «Машка реально сама будет пересдавать, короче – Рустем, ты казёл, б…я – “Инфинити” – это х…йня!». Непроизвольно обращаю внимание на одну из «четверок»: двух крашеных блондинок, довольно смазливых, и двоих парней братковского вида. Один из них орет в мобильник так, что, если бы не шум, создаваемый другими компаниями, его бы наверняка было слышно у автобусной остановки:

– А мне пох…й, ё… тэ! Скажи ему, что, если он не отдаст, ему пиз…ц, на х…й!… Чо?… А меня это ваще не е…ёт, понял?…

Именно в моменты, когда я слышу на лестницах и в коридорах нашего вуза похожую феерическую ненормативщину, у меня сразу отпадают все сомнения по поводу оправданности собственных действий. Брать взятки с большинства студентов – плохо? Да с таких не то, что грех брать – с таких грех не взять!

Правда, следующая мысль, которая у меня возникает в подобных случаях – а станут ли они лучше от этого? Станут ли более цивильными и менее циничными от того, что я буду из них выкачивать то, что мне нужно? Может быть, в тот момент, когда они не смогут купить не только какую-нибудь семидесятилетнюю тетю, а еще и меня, они и в самом деле проникнутся пониманием факта, что не всё в этом мире должно продаваться?

Но третья вспыхивающая в моем сознании идея тут же подводит черту, ставит жирную точку в этих дискуссиях с самим собой. «У меня впереди – Венеция! (Сантьяго, Мехико, Янгон). Над ними должны были восемнадцать лет работать их родители. И то, станут ли сейчас эти малолетние волчата чуточку лучше или чуточку хуже, меня, если использовать привычную для них терминологию, абсолютно не е…ёт». И на этот раз в мысленном сражении остатков моей совести с Венецией опять побеждает Венеция. Forever.

ДЕНЬ ВОСЬМОЙ: 26 МАЯ 2009 ГОДА, ВТОРНИК

Волго-Камская инженерная академия располагается в центре города – не только в одном из самых престижных районов, но ещё и в одном из самых лакомых кусочков этого района. Вокруг – зелень, относительная тишина и спокойствие, нарушаемые в основном автомобилями студентов. Каждый раз, когда я вспоминаю про этот вуз, или, тем более, собираюсь в нем побывать, мой мозг тут же машинально выдает мне справку: «Поступление на архитектурное отделение, по слухам, равно десяти тысячам баксов». Видимо, это уже профессиональное; что-то типа болезни.

На часах полдень. Я прохожу в актовый зал главного корпуса и вижу, что народу в нем собралось на удивление много. С чего, правда, непонятно. То ли потому, что мероприятия проходит под эгидой Министерства по делам молодежи, спорта и туризма, то ли просто от того, что у философов Волго-Камска наступило весеннее обострение, но зал забит почти до отказа.

Владимир Александрович Свасьянц, заведующий здешней кафедрой философии, занимает место на сцене, в центре президиума, вместе со своим замом Викой Малышенко и какими-то двумя товарищами, которых я не знаю. Свасьянц – человек уходящей эпохи. Потомок тех, кто перебрался в Россию, спасаясь от турецкой резни, он – старик в высшей степени деликатный, совмещающий увлечение философией физики с написанием на досуге приятных на слух стихов. И, что стоит отметить особо, в силу «профессиональной» направленности уже моей личной деятельности, в денежных делах ни разу не замеченный – я думаю, ввиду элементарной непричастности к таковым за всю свою семидесятилетнюю жизнь. Сейчас он объявляет следующего докладчика:

– Слово предоставляется профессору такому-то… из такого-то университета…

Если верить программе, которую я получил при входе в зал, то следующим должен выступать я. Вовремя пришёл, ничего не скажешь! Меня охватывает легкий мандраж; я пересаживаюсь с «камчатки» на один из средних рядов, в котором заметил свободное место. Через пятнадцать минут вялые аплодисменты предыдущему докладчику подсказывают мне, что наступает волнительный момент:

– Слово предоставляется доценту кафедры маркетинга и управления Волго-Камского государственного университета тяжелой индустрии, кандидату философских наук Соколу Игорю Владиславовичу!

Я уверенным шагом иду к сцене, забегаю наверх по ступенькам и, кивнув Свасьянцу и Вике, занимаю место у кафедральной стойки. Вижу сотни глаз, источающих слабый переливистый свет, как люминисцентные водоросли в океане. Взгляды направлены прямо на меня. Ничего страшного: говорить на большую аудиторию – дело привычное. Просто надо набрать в легкие побольше воздуха и не смотреть пристально на толпу, которая на тебя уставилась.

– Я начну издалека, уважаемые коллеги, и заранее прошу меня за это извинить. Но, во-первых, название нашей конференции – «Актуальные проблемы науки и общественного развития» – уже не предполагает уделения внимания только социальной проблематике. А, во-вторых, – без предварительного объяснения не будет понятна моя позиция по вопросам, которые тоже значатся в перечне тем нашей конференции – вопросам политики и общественного сознания. По сути, сегодня я не буду говорить о философии – я буду говорить о совершенно конкретных вещах, имеющих, как мне представляется, огромное мировоззренческое значение, если суметь сделать из них правильные выводы.

Выдержав небольшую паузу, вижу, что вниманием этой пёстрой аудитории я уже овладел. Отлично: можно начинать жарить.

– Известно, что в человеческом организме триллионы триллионов клеток. Каждая из них должна работать согласовано с другой с точностью до долей секунды, иначе обменные процессы в организме будут нарушены, и тогда станет возможно все, что угодно – от медленного развития раковой опухоли до мгновенной смерти. Однако вся эта работа в конечном счете координируется мозгом. Элементарный подсчет количества вариантов решений, которые принимает мозг, показывает, что оно на порядки превышает число атомов во Вселенной. Если последнее число, по современным оценкам, равно приблизительно десяти в восьмидесятой степени, то в случае с управлением телом со стороны мозга получается величина, как я уже говорил, большая не в разы, а на порядки. Но это почему-то никого не удивляет! Хотя, если представить нейроны в виде привычных нам компьютеров, то ни одно сетевое объединение подобной техники, будь это сам Интернет, не сможет переработать такое количество информации и за миллиарды лет. Возникает вопрос: как же такое удается нашему мозгу? Я напомню, что тактовая частота работы нейрона – ноль целых три десятых секунды, а скорость прохождения импульса от нейрона к нейрону примерно равна скорости звука в воде! У любого нашего домашнего компьютера аналогичные характеристики лучше в тысячи раз. Разве это не является подлинным парадоксом, уважаемые коллеги?

Когда мы при встрече с нашими знакомыми идентифицируем кого-то как Ивана Ивановича Петрова, а кого-то – как Петра Петровича Сидорова, то тем самым мы фактически решаем задачу, которая заключается в одновременном анализе отличительных меток – сомножителей, образующих какое-либо число. Любой нормальный человек совершает процедуру идентификации своего знакомого в считанные доли секунды. Известны случаи, когда психически больные люди могли мгновенно и безошибочно перемножать огромные числа – они послужили прототипами для героя Дастина Хоффмана в фильме «Человек дождя». И здесь мы вновь сталкиваемся с отмеченной ранее особенностью мозга – сверхбыстрая и при этом, что очевидно в случаях с людьми типа героя Хоффмана, – неконтролируемая разумом вычислительная способность.

А какая скорость вычислений реально достижима в данный момент? Известно, что для нахождения конкретной пары сомножителей, при перемножении дающих определенное тысячезначное число, на современном компьютере нужно затратить десять в двадцать пятой степени лет. Этот и подобные ему факты используются в ныне действующих алгоритмах шифрования, которые потому и считаются практически абсолютно надежными. Что, в свою очередь, означает, что наш мозг, координирующий деятельность клеток, просто не может быть обычным компьютером. Но тогда каким же компьютером он является? Я сразу уточню, что употребляю здесь выражение «является компьютером», сознавая ограниченность этой аналогии…

…Перевожу дыхание. Сотни глаз направлены на меня подобно прожекторам или рентгенам. Они хотят меня не просто видеть, а просветить насквозь. Но от этого я вдохновляюсь еще больше.

– И ответ здесь, уважаемые коллеги, на мой взгляд, с учетом нынешнего уровня наших знаний может быть только один: наш мозг, точнее – каждый нейрон в нем, – это не цифровой компьютер, а компьютер квантовый. Несомненно, многие из вас или читали, или просто слышали о том, что планируется создание таких устройств, но не все знают, на чем основан принцип их действия. А основан он на том, что любой квантовый объект способен одновременно находиться в огромном числе самых разных состояний, что невозможно согласно житейской логике и здравому смыслу: например, не может кто-то из нас быть и не быть в данном зале одновременно. Однако квантовые объекты способны и не на такое, поэтому процессором в квантовом компьютере должны быть сами атомы. За счет того, что они одновременно находятся во множестве состояний, как раз и будет достигнут колоссальный выигрыш в скорости. Например, обозначенную мной ранее проблему нахождения нужных сомножителей тысячезначного числа будущие квантовые компьютеры станут решать вместо десяти в двадцать пятой степени лет за несколько часов! Как говорят в таких случаях, «почувствуйте разницу»! Сейчас достоверно известно и то, что аналогичный выигрыш в скорости квантовые компьютеры будут иметь также в области обработки сверхбольших баз данных – поиска в них нужной информации. А для квантовых или же подобных им систем – мы сейчас будем предполагать, что глубинные слои мозга и есть такая система – должно быть характерно свойство, которое, возможно, сильнее всего отличает квантовые объекты от объектов классических, с которыми мы имеем дело в повседневности. Это свойство называется нелокальностью и проявляется оно в так называемых «запутанных», или «зацеплённых» системах. Оно характеризуется тем, что объекты, провзаимодействовавшие друг с другом, будут после этого сохранять связь между собой, причем она, эта связь, будет действовать не просто со сверхсветовой скоростью, а мгновенно. Берется частица с каким-то интересующим нас показателем – допустим, что этот показатель равен нулю. Потом частица распадается на две части, одна половина улетает на один край Вселенной, вторая – на другой. Затем измеряем показатель у одной из половинок – предположим, он равен минус единице. Тогда у другой половины мгновенно тот же показатель становится равным плюс единице. Как вторая частица может знать о том, какой показатель в данный момент времени мы обнаружили у ее пары? Это неизвестно. Я опускаю здесь некоторые нюансы, но в целом все происходит именно так.

Вы, вероятно, сейчас задаете себе вопрос: к чему я вам все это рассказываю, ведь тематика нашей конференции посвящена не концепциям современного естествознания. К тому же наверняка многие из вас знают: гипотезы о том, что в определенных клеточных структурах происходят квантовые процессы, существуют уже не одно и не два десятилетия – вспомним хотя бы работы Пенроуза. А рассказываю я это вот для чего. При всех разговорах о квантовом характере мозга и мышления при этом не акцентируется внимание на некоторых аспектах, выводах из этих, как мне кажется, совершенно обоснованных и даже единственно возможных гипотез, которые уже имеют прямое отношение к нам и к тому, ради чего мы здесь сегодня собрались. Для нас сейчас важно лишь то, что у сложной квантовой системы могут быть такие информационные и энергетические свойства, которые будут сохраняться при любых взаимопревращениях и распадах частиц, входящих в данную систему. И для того, чтобы вас не томить, я перейду к разговору об этих неизменных свойствах. При этом я буду считать частицами нас с вами. Есть ли у нас такие свойства, которые сохраняются столетиями, если не тысячелетиями, и при этом практически нисколько не меняются? Есть, и мы все с вами знаем, как они называются – очень модным когда-то словом «менталитет»…

…Услышав последнюю фразу, народ оживляется: то ли устал слушать, то ли интуитивно почувствовал, что я сейчас собираюсь сказать нечто такое, о чём никто из присутствующих даже не подозревал.

– В качестве характерной особенности российского менталитета очень часто указывают такую черту, как покорность – знаменитое долготерпение русского и шире – российского – народа. Что бы власть имущие с нами не делали, – и я сейчас говорю не только о политическом ее эшелоне, но и самом что ни на есть рядовом – например, власти в том же институте, университете, – мы терпим до последнего. Это и было для меня загадкой, которую я поставил себе целью разгадать. И здесь мне очень помогло то, что долгое время я занимался изучением, если использовать терминологию Карла-Густава Юнга, коллективного бессознательного: архетипами и так далее – все мы понимаем, о чем идет речь.

Одним из важнейших методов анализа коллективного бессознательного Юнг, как известно, считал изучение мифов, сказок, обычаев того или иного народа. А что такое русский народ, кто такие русские? Я сейчас буду говорить именно о них, как бы абстрагируясь от того, что и сам русский на четверть. Обычный дилетантский ответ – это восточные славяне. Конечно же, это не так. Русские – это смесь двух этносов: восточно-славянского, который жил на необъятных равнинных просторах, в частности – на берегах Днепра, и финно-угорского, который жил в таежных лесах. Многие наши соседи – удмурты, марийцы – вот они: современные финно-угры. К ним гораздо позже присоединился монголо-татарский, или просто монгольский этнос. Если же мы посмотрим на русские народные сказки, которые все мы, независимо от национальности, читали в детстве, мы увидим, какие персонажи в них преобладают: волк, лиса, медведь и так далее. Но ведь это типичные лесные обитатели! Значит, на самом деле именно финно-угорское, а вовсе не славянское наследие сидит в нас прочнее всего. Монгольский этнос, правда, оказал огромное влияние на становление нашей нации, ее культуры – не зря же есть пословица «копни поглубже русского». Но монголы – это степные кочевники, а в русском фольклоре, как мы уже поняли, преобладают именно лесные персонажи, и, следовательно, колоссальное влияние на наши корни имеет финно-угорский этнос. Даже название столицы нашей родины – финское: «Моск» – в переводе означает «медведь», «Ва» – это вода. А у финно-угорцев существовал обычай – совершенно потрясающий обычай: я, когда о нем впервые прочитал, чуть со стула не свалился!…

…В зале послышался смешок.

– Я даже не представлял, что такое вообще возможно, но, оказалось, что все-таки возможно. Я адресую каждому из вас простой вопрос: если вам нанесли оскорбление – не рядовое, а серьезное, настоящее оскорбление, какова будет ваша реакция? Наверняка кто-то захочет совершить нечто аналогичное, кто-то захочет отомстить, но уж, во всяком случае, никто не будет делать так, как учит нас христианство: подставлять правую щеку после того, как ударили по левой. ТАК ВОТ, – повышаю я голос, – У ФИННО-УГОРЦЕВ СУЩЕСТВОВАЛ СЛЕДУЮЩИЙ ОБЫЧАЙ: ПОСЛЕ ТОГО, КАК ЧЕЛОВЕКУ НАНОСИЛИ ОБИДНЕЙШЕЕ ОСКОРБЛЕНИЕ, ОН ШЁЛ К ДОМУ СВОЕГО ОБИДЧИКА И ВЕШАЛСЯ У НЕГО НА ВОРОТАХ В ЗНАК ПРОТЕСТА!!

Сказав это, я выжидаю паузу. Общий секундный ступор. Потом весь зал разражается громовым «Ха-ха-ха-ха-ха-ха!»

– Вот так же и мы с вами. Наш человек, если он действительно наш человек, не станет бунтовать! Он будет лежать на кровати, деградировать, спиваться, а в итоге пойдет и повесится на воротах коттеджа нового русского. Вот так и действует коллективное бессознательное. Мы все забыли о своих корнях. Казалось бы, это было давным-давно, но это сидит в нас и действует изнутри. Поэтому вот она, наша судьба. Именно поэтому мы – обреченный народ. А то, что было монгольское завоевание или, как утверждает Лев Гумилев, симбиозное сосуществование, только усугубило ситуацию. Я прекрасно помню, как еще в школьных учебниках истории писалось о том, какие обычаи действовали в войске Мамая, хана Батыя и прочих монгольских полководцев: вся армия поделена на группы по десять человек, и если с поя боя убегал один, то казнили всех, кто был с ним в одной десятке. Казалось бы – зачем, ведь они ни в чем не виноваты? Может быть, они очень даже храбро сражались? А, неважно! Был рядом – значит, виноват! Вот также и мы. Если представить себе гипотетическую ситуацию, что среди нас появится какой-то безумно храбрый товарищ, который поставит себе целью свергнуть ту систему, которую он считает несправедливой, его скорее всего сдадут собственные друзья или соседи – потому что так безопаснее. Что будет свидетельством того, что в друзьях и соседях прочно сидит и действует монгольское коллективное бессознательное.

Или возьмем другой актуальный пример – коррупцию. Все мы знаем, что с нас дерут деньги на каждом шагу – теперь даже за то, чтобы устроить ребенка в детский сад. Может быть, я перегибаю палку, но мне кажется, что кто-то из наших политологов верно сказал: если бы мы давали меньше, то с нас бы и брали меньше! Однако мы по-прежнему даем, и все продолжается, как раньше…

…В этот момент меня так и подмывает прокричать: «А эти молодые гибриды волчат и овец, наши студенты! Если бы они, идиоты, поняли, что любой преподаватель, вступающий в неформальные отношения с ними, на самом деле только рискует! Если бы они просто отказались платить, пригрозив УБЭПом, то никто ничего бы с ними сделать не смог – максимум поставить тройку на экзамене. Вся их вшивая стипендия за полгода, которую они получают, вполне сопоставима с отчислениями, которые они делают нам, товарищи, или даже в разы меньше! Единственное оправдание для их овечьей робости – это то, что цена за хорошую оценку бывает копеечной. Но в любом случае они дураки. Благодаря их тупости мы с вами, друзья, собираем такие суммы, которые и не снились работягам на фирмах, хотя они пашут с девяти до шести каждый день. Единственные выигрывающие от всей этой бараньей стадности нашей молодежи – мы! И храни, Господи, этих юных финно-угорцев с зачётками! Аминь!». Но, конечно, ничего подобного я не говорю и тем более не выкрикиваю, а просто веду свою речь к завершению на драматично-высокой ноте:

– …И продолжается потому, что мы не можем вылезти из собственной шкуры. Сознание, как доказано многочисленными исследованиями, – это всего лишь английская королева, которая царствует, но не правит. Абсолютно любое решение на несколько миллисекунд раньше, чем оно будет нами осознано, оформляется на уровне бессознательных импульсов. А если бессознательное – квантовая или подобная квантовой система, то наше долготерпение останется с нами навсегда. Обычно на это возражают, что если мы знаем о сковывающих нас ограничениях, то мы сможем эти ограничения снять: как говорили классики, свобода есть познанная необходимость. Но скажите: знаем ли мы о таких наших индивидуальных свойствах, которые мы, тем не менее, не можем переделать? Которые управляют нами или просто существенно влияют на выбор жизненного пути? Конечно, и их довольно много: темперамент, наличие или отсутствие математических способностей, музыкального слуха и так далее, и тому подобное. Тогда почему нельзя предположить, что существуют и какие-то наши коллективные свойства, которые, даже если мы о них и узнаем, мы не сможем изменить? Я думаю, что в случае с нашим долготерпением, закодированным на уровне квантовых свойств нашего бессознательного, наблюдается та же картина. Мы можем сколько угодно выискивать причины, рациональные доводы для того, чтобы стерпеть и на этот раз, но не знаем, что еще основатели психоанализа называли подобные вещи рационализацией. Не рациональным выбором, а поиском внешне убедительных оправданий для тех импульсов, которые задаются нашей бессознательной сферой. Мы никогда в массе своей не будем жить хорошо, потому что подавляющий процент нашего населения в глубине своей психики носит идею, что надо повеситься, когда тебя унижают до последней степени. И структуры нашего рабского коллективного подсознания, то есть менталитета, – это то, от чего мы не в состоянии освободиться. Потому что подсознание сильнее сознания. Потому что структуры сильнее людей. Спасибо за внимание!..

…В зале стоит такая тишина, что она кажется физически невозможной при подобном скоплении народа. Через секунду она разрывается оглушительными аплодисментами. Я стою слегка взмокший от волнения, но гордый и довольный собой.

– А можно задать вопрос докладчику? – почти одновременно несется с нескольких сторон.

– Да, конечно, но Игорю Владиславовичу предоставляется для этого всего лишь несколько минут, – говорит Свасьянц и для меня, и для тех, кто больше других размахивает руками, подбираясь поближе к сцене. – Основную часть прений мы перенесем на заседание секций и круглый стол.

– Скажите, пожалуйста! – обращается ко мне какой-то лысеватый мужик лет пятидесяти в серого цвета костюме, поражающем своей нафталиновой замшелостью. – Казалось бы, столько уже было сказано о необходимости развития гражданского общества в России, столько выделено грантов на анализ путей его построения, но при этом ни разу с общесистемных позиций не было проанализировано, а возможно ли это в принципе? Если я вас правильно понимаю, вы считаете, что это в нашей стране невозможно?

– Если не вдаваться в нюансы, то – да, – отвечаю я. – Наши политические игроки, включая и партии, так же трусливы, как и рядовые граждане. Единственная форма легальной общественной самоорганизации, которая возможна у нас – это кучки по интересам, которые будут тихонько, чтобы другие не услышали, выпрашивать подачки с барского стола.

Со своего возвышающегося над прочим людским пространством места я вижу, что мужик удовлетворенно кивнул, однако вслед за этим подбросил второй вопрос:

– Но в случае с коррупцией вы, как мне представляется, перегибаете палку. Дело не только в нашем долготерпении. Разве её, то есть коррупцию, возможно искоренить в России?

…И здесь меня прорывает на откровенность:

– Вы знаете – как ни странно, да! Для этого нужно сделать самую малость: отменить уголовную ответственность, во-первых, за дачу взятки, и, во-вторых, – за шантаж, связанный с дачей взятки. Сейчас, в эпоху, когда видеокамера есть в каждом мобильнике, не говоря уже про специальную технику, записать разговор с тем, кто вымогает у вас взятку или, как посредник, объясняет её схему, не составляет никакого труда. Представьте себе, что вы сегодня попросили тысячу долларов за свои услуги, а завтра или через семь лет к вам придет ваш клиент и потребует от вас уже три тысячи долларов, и ему за это ничего не будет. В общем, надо сделать так, чтобы стало выгодно «сдавать» – и взяточничество почти прекратится. Есть один почти универсальный закон – «Восемьдесят на двадцать». Согласно ему, двадцать процентов – это десять процентов тех, кто будет брать и воровать всегда, как это было даже при Сталине, и десять процентов тех, кто этого не станет делать при любых обстоятельствах. А восемьдесят процентов ведут себя по ситуации: если все вокруг начинают брать и воровать, то они включаются в этот процесс. А если видят, что пошёл отбой, то и они прекращают это делать. Поэтому я и говорю: полностью решить проблему, конечно, нельзя, а вот сбить процентов на семьдесят-восемьдесят – можно.

Лицо задававшего мне вопрос мужика отчего-то даже просияло. Самонадеянно думать, что это я его так увлёк своими идеями, но, чёрт возьми, всё равно приятно.

– Только кто у нас это будет делать! – весело выкрикивает он мне.

– Это уже другой вопрос! – улыбаюсь я. В зале раздаётся смех.

– А правомерно ли ваше предположение, что, если внутри нейронов есть некие квантовые слои, которые обеспечивают быстродействие нашего мозга, то эти самые квантовые слои тоже образуют «зацеплённую» систему? Ведь тогда получается, что существует эдакий глобальный интернет из мозгов разных, в том числе ничего не знающих друг о друге людей? – пропищала противным голоском какая-то бальзаковского возраста дама в бордовом платье из первого ряда.

– Думаю, что такое предположение не просто допустимо – оно с необходимостью следует из факта существования так называемого закона Ципфа-Парето, который мной уже здесь, в общем-то, упоминался, – спокойно отвечаю я. – Распределений, которые для удобства называют «ципфовскими». До сих пор никто не в состоянии объяснить, как может одна и та же по сути формула, в которой варьирует только показатель степени, описывать абсолютно разные вещи. Например, закон самого Парето гласит, что приблизительно восемьдесят процентов богатств принадлежит двадцати процентам населения, двадцать процентов клиентов приносят восемьдесят процентов прибыли, и так далее, и тому подобное. Тем же самым паретовским законом описывается – что бы вы думали? – распределение гравитационной плотности в звездных системах! А закон самого Ципфа устанавливает столь же асимметричное использование слов в законченных текстах большого объема. Распределение властных полномочий в обществе, численности жителей городов, число открытий и изобретений и столько всего ещё, вплоть до результатов сдачи экзаменов и числа владельцев имений, принявших участие в восстании якобитов, описывается одной и той же формулой. Отсюда и следует, что мысли и действия самых разных, не связанных между собой в повседневной жизни людей оказываются сцепленными, как в обычной материальной системе – например, как снежинки в горах любимого нашими олигархами Куршавеля. Я сейчас намекаю на то, что данному закону подчиняется и распределение числа частиц в сошедшей лавине. Разные ученые и изобретатели, часто даже не подозревая о существовании друг друга, делают, как им кажется, сугубо индивидуальную работу, которая на поверку оказывается выраженной коллективной формулой. Все это неизбежно свидетельствует о том, что наши мысли – это в какой-то степени не только наши мысли. И возможным это, уважаемые коллеги, оказывается по одной причине – каким-то глубинным, неосознаваемым слоям нашего мышления свойственна квантовая или подобная квантовой организация. Почитайте работы академика Маслова. Он доказывает, что на элементарном уровне, на котором раньше физиками было получено распределение Бозе-Эйнштейна – одна из двух квантовых статистик – можно из этого распределения вывести закон Ципфа-Парето.

– А вы полагаете, что возможно мерить физическим аршином общественную материю? – высунулся из общей массы долговязый вихрастый парень. – Не игнорируете ли вы тем самым специфику социальной сферы?…

…Теперь уже, при виде таких недоумков, у меня возникает желание постебаться.

– Дорогие друзья! Из года в год мы обсуждаем практически одни и те же проблемы – оснований мира и мышления вообще и социальных отношений в частности. И каждый раз делаем это с одним и тем же, а именно – почти нулевым – результатом. Почему же так происходит? Почему физика и другие естественные науки добились столь впечатляющих результатов за четыреста лет своего существования, а обществознание в самом широком смысле этого слова как вращалось в кругу одних и тех же ходов мысли, так и продолжает вращаться? Мы с вами, положа руку на сердце, не можем не чувствовать некоторого дискомфорта от того, что получаем такие же надбавки за свои ученые степени, как, например, математики или технари. Но они занимаются делом, а чем занимаемся мы? Вечно спорим друг с другом и предлагаем диаметрально противоположные решения одних и тех же вопросов? На мой взгляд, единственным способом хоть как-то оправдать свое существование в науке – именно науке, а не говорильне парламентского типа – могла бы стать попытка выстроить некий проект, который бы объединил между собой самые разные области знания. В частности, этот проект позволил бы сформировать обществоведческие схемы по образцу схем физических.

– А осуществимо ли это? – выкрикивает с места все тот же парень.

– Разумеется, – говорю я, – все мы прекрасно знаем, какие мыслители считали и считают, что это нереализуемо в принципе. Но специфика наших дней как раз и состоит в выявлении того факта, что «невозможное возможно», как правильно пел один финалист «Евровидения». Если еще пятнадцать лет назад никто и не слышал про такое направление, как эконофизика, когда, например, динамика фондовых рынков описывается теми же уравнениями, что и хорошо изученные физические процессы, то сегодня это направление имеет все шансы стать мэйнстримом в экономической науке. Если раньше скатерть-самобранка или лампа Алладина считались ненаучной фантастикой, а проще говоря – сказкой, то сегодня работающие в корпорациях типа Ай-Би-Эм специалисты всерьез обсуждают создание в будущем наноассемблеров – роботов, собирающих на уровне отдельных атомов нужные нам объекты. В принципе вековая задача алхимиков – нахождение философского камня – уже решена. Будущие нанороботы смогут разобрать на элементарные частицы любое вещество и потом по имеющимся у них матрицам собрать новое. Можно будет делать золото хоть из металлов, хоть, пардон, из фекалий. Пока у инженеров есть свои технические трудности, а основная наша с вами трудность, друзья, заключается в том, что для развития междисциплинарных исследований требуются люди, одинаково сведущие и в точных, и в гуманитарных науках. Это почти нереально, а значит, требуется объединение усилий огромного числа специалистов из далеких областей знания. Но для того, чтобы организовать эти усилия, сначала требуется заинтересовать людей – показать им, что смычки, мосты между их сферами интересов не просто есть, а буквально бросаются в глаза. И стоит только эти мосты расчистить, как между разными науками наступит такой взаимообмен данными, который неизбежно приведет, не побоюсь этих слов, к новой научной революции, аналогов которой не было уже восемьдесят с лишним лет, если вести отсчет с Пятого сольвеевского конгресса. А это, в свою очередь, приведет к появлению качественно новой философии – не к пустопорожней, ни к чему не обязывающей трескотне, в которой иногда встречаются рациональные зерна, а к научно обоснованной системе взглядов, которая будет не мешать усвоению новых данных, как это нередко происходит сейчас, а, наоборот, – способствовать ей, стимулировать ее и заглядывать, как и положено философии, за горизонты, но не отрываясь при этом от научной почвы.

– Однако вы не очень высоко цените способность людей к коллективной рефлексии, – продолжает напирать на меня этот недопырь. – Вы…

«Наверное, аспирант той дамы в бордовом!» – усмехаюсь я про себя, и в этот момент раздается голос Свасьянца:

– Уважаемые коллеги! У вас еще будет возможность задать Игорю Владиславовичу свои вопросы и сегодня, и завтра. К сожалению, мы все связаны регламентом. Я благодарю сейчас Игоря Владиславовича за содержательное выступление, но вынужденно прерываю его, потому что необходимо предоставить слово еще многим участникам нашего сегодняшнего пленарного заседания.

Я киваю Свасьянцу и Вике – не только в знак прощания с ними, потому что оставаться здесь я больше не собираюсь, но и в знак благодарности за то, что быстро избавили меня от общения с идиотами, – и быстро спускаюсь со сцены. Все эти жаждующие повыпендриваться и показать, что они тоже не лыком шиты, поцы и матроны не вызывают у меня никакого желания во что бы то ни стало доказывать им свою правоту. Наоборот, они вызывают у меня желание зевнуть и лечь спать, оставив их наедине с собственным скудоумием.

Проскакивая по левому проходу зала, успеваю заметить среди массы лиц пристально смотрящую на меня девушку – похоже, что натуральную блондинку. Девушка весьма хороша собой и призывно улыбается мне поистине голливудской улыбкой. Я посылаю ей воздушный поцелуй и пытаюсь сообразить, кем может быть эта дива, затесавшаяся на сборище людей, среди которых красавцев и особенно красавиц днем с огнем найти весьма проблематично. Красивые женщины, к сожалению, почти никогда не идут в науку – туда идут серые мышки, надеющиеся найти себе такую же невзрачную и потому беспроблемную пару. Жаль, что мне пора бежать на встречу с мадемуазель Боярышкиной, которая уже успела сегодня прислать эсэмэску с отчетом о проделанной работе. Не иначе как вчера вечером сорганизовала всех, башковитая стервоза, – наверное, у группы был какой-то зачет, поэтому всё так оперативно и получилось. Вообще-то настроение для флирта у меня сейчас как раз подходящее. Но – работа превыше всего.

* * *

Съездив домой, чтобы забросить переданные старостой МП-2-06 деньги и переписать в журнал оценки, я заодно плотно набиваю свой истосковавшийся по еде желудок борщом с бутербродами и возвращаюсь к шести в универ в самом хорошем расположении духа.

Алена, Гульназ и Лера уже ждут меня у кафедры с собранными зачетками. Мы здороваемся, как старые добрые знакомые.

– Располагаться будем в двести тринадцатой, – говорю я им. – Ну, что – кто из вас зайдет ко мне первой?

Секунду они переглядываются. Затем Алена и Гульназ синхронно озвучивают решение:

– Пускай Лера заходит. Мы подождем.

Я про себя улыбаюсь. На самом деле, конечно, отношения между девушками вполне доброжелательные, без снобизма, и в другой раз первой вполне могла бы зайти Алена или Гульназ. Но мне сейчас любой их порядок безразличен, ибо я пребываю в состоянии полнейшей эйфории. Охват вечерников получился практически стопроцентным, если, конечно, не считать нескольких девчонок, которые учатся в этих группах и одновременно, как и сами старосты, работают у нас на кафедрах или в деканатах. Этим четверки или, что бывает чаще, пятерки положены бесплатно по определению. Единственный незначительный источник беспокойства заключается в дневном потоке «ноль-шесть», и снова – в группе Боярышкиной. Там деньги не сдали пятеро, и если вычесть трех человек, о которых говорил юный шантажист Шакуров, и его самого, то получится, что остается еще одна девушка, которая ходила на лекции и которая, судя по всему, собиралась отвечать сегодня сама.

…За полчаса расписываю зачетки – благо, Лера, Алена и Гульназ помогают мне, по ходу дела заполняя все графы, кроме тех, где ставятся оценка и подпись. Потом маюсь от безделья до без пятнадцати семь, пока не приходит группа Юли Нечаевой, и картина повторяется. Сучка Борисова, появившаяся ровно в семь пятнадцать, объявляет мне, что те две клуши, которые не хотели сдавать деньги, так их и не сдали. Хорошо еще, что в силу отсутствия у этих дур каких-либо знаний они даже не будут заходить ко мне, как сразу сообщила Борисова, а то я уж напрягся, ожидая начала представления в стиле «Браслеты-шоу». Наконец, очередь доходит до менеджерских групп. Когда все автографы для первой из них уже проставлены, приплывает Боярышкина и кладет мне на стол сразу две стопки зачеток своих коллег из МП-2-06: одну увесистую и вторую – совсем скромную, в которой на вид не больше пяти «корок».

– Это – от Шакурова, – поясняет она, указывая на вторую стопку. – Он сказал – вы знаете.

– Угу, – киваю я равнодушно.

– А Хисамова будет сдавать сама, – Боярышкина смотрит на меня взглядом, говорящим хрестоматийное «Не виноватая я!». На что следует мой невозмутимый, как у багдадского халифа, ответ:

– Пригласите ее, когда я закончу…

«Один человек «минус» – это не страшно: главное, что остальные на месте…»

Отпускаю Боярышкину через пятнадцать минут, и вслед за ней в аудиторию входит та мадемуазель, что отказалась платить. Типичная «серая мышка», не вызывающая у меня никаких эмоций – ни положительных, ни отрицательных.

– Здрасте! – выдыхает она, от неуверенности сильно сжимая в руке пухлую тетрадь.

– Здрасте! – Я показываю ей на одну из парт перед собой. – Располагайтесь вот здесь. Сейчас мы с вами побеседуем.

Она, робко передвигаясь, занимает предписанное ей место и достает из сумки зачетку, ручку и листок бумаги.

– Ручка и бумага – излишни, – комментирую я. – Насчет зачетки – не знаю, посмотрим. У нас, как вы знаете, зачет, а не экзамен, поэтому билеты и полчаса времени не предполагаются. Я задаю вам любой вопрос. Выпаливать ответ сразу необязательно – даже знатокам в «Что? Где? Когда?» дается минута на размышление. Соответственно, возможность подумать у вас есть всегда. Вы готовы?

Она молча кивает.

– Ну, тогда начнем. Первый вопрос: какие существуют обязательные условия возможности перехода на упрощенную систему налогообложения?

Хисамова реагирует почти моментально:

– То, что объем выручки за первые девять месяцев календарного года не должен превышать пятнадцать миллионов рублей с учетом коэффициента-дефлятора, а стоимость амортизируемого имущества не должна быть больше ста миллионов рублей.

– Правильно, – ободряюще говорю я. – А кто у нас вообще не имеет права переходить на упрощенку?

– Банки, страховщики, профессиональные участники рынка ценных бумаг, ломбарды, организации и предприниматели, реализующие подакцизные товары… – Хисамова умолкает.

– Есть еще кто-то?

– Есть, – согласно качает она головой. – Но я не помню.

– Ладно, следующий вопрос: базовая доходность по общепиту сколько?

– А общепиту какому? – робко уточняет Хисамова. Такой степени подготовленности от нее я даже не ожидал.

– Хм-м… Ну, допустим – с использованием залов обслуживания посетителей.

– С использованием залов – тысяча рублей на квадратный метр.

– Хорошо…. – девица удивляет меня всё больше. – А коэффициент «Ка-два» для платных автостоянок чему равен?

– Если автостоянки открытые, то единице; если нет, то ноль-пять, – спокойно и четко отвечает мне эта «мышка».

«М-да… Похоже, передо мной – уникальный экземпляр по нынешним временам…»

– А сколько дней положено по закону для госрегистрации индивидуальных предпринимателей?

– Пять.

– А подпись в заявлении на госрегистрацию должна быть…. что? Продолжите мою мысль!

– Удостоверена нотариально.

«Все понятно. Здесь от денег придется отказаться. Но девчонка – молодец, она заслужила это. Быть может, благодаря таким наша страна и не развалится, когда почти на все значимые должности придет нынешнее поколение студентов, ни хрена не знающих свое дело, но зато хорошо знающих, как брать и давать взятки. Хотя нет – всё равно развалится. Потому что таких слишком мало».

– Финансовое оздоровление должника осуществляется в каком порядке?

– Сначала…

– …Ладно! Верю! Давайте зачетку.

Несмотря на всю невыразительность лица Хисамовой, видно, что радости её нет предела. Я добродушно усмехаюсь про себя: можно подумать, что это какая-то великая победа – сдать зачет! Хотя, вероятно, для нее – великая, поскольку она наверняка думала, что я буду ее топить. Может быть, если бы она мне была лично неприятна, я бы так и сделал пару раз. Но потом ведь все равно пришлось бы поставить, потому что слупить бабок уже невозможно: вероятность того, что вместе с ней придут оперативники УБЭПа, растет прямо пропорционально числу ее попыток сдать самостоятельно. А подвергать себя такому риску из-за одного человека, то есть тысячи максимум – невероятная глупость. У них, конечно, не простой зачет – дифференцированный, а, значит, можно в качестве отместки попытаться поставить тройку. Но ведь и она имеет право не согласиться с такой оценкой. Если все-таки поставлю, напишет жалобу в какую-нибудь учебную часть, а если нет – в следующий раз даже не будет пытаться сдать сама: сразу приведет за собой УБЭП. Хуже всего в нашей работе именно это: не так уж важно, просил ты сам деньги или нет – тебя могут подставить в любом случае. Не успеешь открыть зачетку, как из нее вывалится сверток тетрадной бумаги в клеточку. Ты даже в первую секунду не осознаешь, что там внутри – просто небо потом для тебя имеет все шансы тоже стать в клетку на ближайшие несколько лет. Конечно, вероятность условного срока почти стопроцентна, но возможно и то, о чем говорил на собрании ректор – три года на поселении. И когда ты будешь всем объяснять, что в данном конкретном случае не просил у этой «мамзель» ни копейки, тебе никто не поверит. Потому что все знают, что раньше ты это делал, и делал часто.

Я вручаю Хисамовой зачетку и вдруг, повинуясь какому-то внезапно нахлынувшему чувству, говорю ей:

– Спасибо.

Она смотрит на меня так же удивленно, как если бы я, будучи банкиром, предложил ей взять беспроцентный кредит на несколько лет.

– За что?

Я вздыхаю и отвечаю совершенно искренне:

– За то, что учитесь.

Она ничего не отвечает и, не прощаясь, выходит из аудитории.

ЧАСТЬ II

ПРЕСТУПЛЕНИЕ И НАКАЗАНИЕ

ДЕНЬ ДЕВЯТЫЙ: 27 МАЯ 2009 ГОДА, СРЕДА

В одиннадцать утра я, как штык, у Г-103 – точнее, в своем излюбленном закутке за поворотом. Но проходит сначала пятнадцать минут, потом полчаса – никого. На звонки и эсэмэски не отвечает ни одна староста. К счастью, я знаю, что у первой группы из потока ноль-семь тремя этажами выше сейчас должен проходить зачет, и, выматерив про себя проявивших безалаберность помощниц, начинаю подниматься к Г-400. Навстречу мне попадаются знакомые студенты – как раз те, что меня сейчас больше всего интересуют. Некоторые из них говорят «здрассьте», но в большинстве своем огибают меня кругами, не поздоровавшись. В чем, черт возьми, дело? Довольно быстро в поле зрения возникает Гульнара Габдулхакова. Я к ней питаю самые теплые чувства, поскольку она – одна из самых добросовестных старост, что мне когда-либо встречались. Однако и Гульнара бежит мимо, и такое впечатление, что совсем не собирается останавливаться – словно у нас и не было никаких договоренностей, и не должно было быть рандеву еще тридцать с лишним минут назад.

– Здрасте! – говорит мне она скороговоркой вместо обычного «Здравствуйте!» и продолжает чесать в направлении расположенного посреди коридора буфета.

– Здрасте, – в тон ей отвечаю я. – Гульнара, скажите мне, пожалуйста: вы почему не пришли в назначенное время?

– Все сами будут сдавать! – выпаливает она.

Шок. Ступор. Транс. Нокдаун.

– Что – совсем все? – задаю я от неожиданности весьма по-дурацки звучащий вопрос.

– Все абсолютно. Если кто-то захочет договориться, сам к вам подойдет – я этим заниматься не буду. Извините, я сейчас очень тороплюсь на другой зачет. До свидания.

– До свидания… – только и могу вымолвить я.

Произошло что-то не просто неординарное, а совсем из ряда вон выходящее. Но что? И спросить ведь не у кого! Все только виляют и убегают.

Я медленно спускаюсь на первый этаж и, шаркая, как паломник в бреду, направляюсь к сто третьей аудитории. Может быть, имеет смысл постоять на этом месте – когда-то весьма успешном для меня? Помолчать, помедитировать, наконец, и что-то само собой прояснится?

Всё еще пребывая в прострации, начинаю входить в узкое жерло коридора. И в этот момент меня сзади окликает знакомый голос:

– Игорь Владиславович, можно с вами поговорить?

Я оборачиваюсь: ну, так и есть – Ира Донскова. Плотненькая хохотушка с вечно лукавым выражением лица, она выполняет функции старосты группы, когда их блатная Нателла, досрочно закрыв очередную сессию благодаря бабушке, сваливает в Москву. Я уже работал с Ирой и в прошлом, и в позапрошлом семестре. Недостающие до полного комплекта финансовые средства от своей группы она доносила весьма успешно – ни за кем из ее одногрупников-балбесов мне самому бегать не пришлось, и общаться один на один на допсессии – тоже.

– Можно, Ира!

– Здравствуйте! – улыбается она.

– Здравствуйте! Вы по поводу экзамена, конечно?

– Да. После того, что случилось, мне Нателла сказала – если хочешь, занимайся. Ей, типа, проблемы не нужны.

– А что именно случилось?

– А вы не в курсе, да? – Донскова складывает губы в ироничный бантик.

– В курсе, но только в самых общих чертах, – вру на ходу я. – Мне бы хотелось узнать детально.

– Во вторник к нам на зачет пришел завкафедрой или еще кто-то из начальства, вызвал всех старост и сказал, что если кто-то будет собирать деньги, то его отчислят. После этого Нателла и сказала мне: «Ты можешь, если хочешь, взяться за это». Но она сама связываться не будет.

– Вам это сказал завкафедрой? – как громом пораженный, говорю я.

– Кажется, да.

Я стою, не зная, как мне реагировать. Ну, и скотина Бочков! Как бабки, так ему подавай в первых рядах, а как делать что-то, так он, значит, играет в строгого и принципиального профессора!

– А что мы делать сейчас будем, Игорь Владиславович? Желающие-то есть! – вновь с улыбкой говорит Донскова.

– Кроме вас, Ира, это сколько человек?

– Еще двое на пятерку и четверо на четверку.

– Они раньше уже сдавали? – на всякий случай спрашиваю я.

– Да. Но сегодня Нателла уже всё отдала обратно.

– Угу, ясно…

…Мной по-прежнему владеет мандраж, но приходится срочно брать себя в руки.

– Так, Ирина! Я сначала должен до конца все выяснить, и только потом я смогу вам ответить – да или нет.

– У меня сейчас новый номер, – предупреждает она. – Давайте, я вам дозвон сделаю, и вы сохраните его.

– Ладно.

Секунд через десять номер Донсковой определяется.

– Хорошо, Ира. Я сброшу вам информацию не раньше, чем завтра после обеда, потому что только в час будет заседание кафедры.

– Ладно, договорились. Я на вас надеюсь – мне ведь, сами знаете, нужна пятерка – у меня все пятерки в зачетке.

– Я понимаю. Значит, до завтра. Всего хорошего.

– До завтра! До свидания.

…Проходит минута. Я стою ошеломленный, не зная, куда податься. В ногах чувствуется такая слабость, что очень хочется куда-то присесть. Единственная скамейка находится метрах в пяти от меня, однако сейчас мне кажется, что и это – далеко. Я всё же поворачиваюсь в искомом направлении, но тут же сзади раздается еще один знакомый голос:

– Игорь Владиславович! Можно вас на минуту!

Конечно: это обаятельная девчушка из группы Донсковой; светлая шатенка, как и сама Ирина. Я не вел у них практику и до сих пор не знаю, как ее зовут, но она всегда мило улыбалась мне при встречах, а в прошлом году на лекциях сидела в первых рядах. Хорошистка или отличница из числа тех, кто мне искренне симпатизирует. Она быстро подбегает, но не в одиночку – видно, как вслед за ней устремляются еще три юных леди. Ближайшую из них я хорошо помню, ибо внешность у нее примечательная – черты лица, напоминающие о барышнях эпохи института благородных девиц в Смольном. Канун октябрьской революции – дочка какого-нибудь дворянина или почтенного чиновника на фотографиях той поры, в изобилии представленных в музеях. Да и рост очень приличный, выше моего собственного.

– Здравствуйте, Игорь Владиславович! – выкрикивают они мне почти хором. – Мы не знаем, что нам сейчас делать.

– Вам нужны только хорошие оценки, верно? – сразу перехожу к сути я.

– Да! – начинает говорить одна за всех та милашка, которая позвала меня первой. – Но мы же не ходили, мы ничего не знаем, а нам сказали, что не вы у нас принимать будете, а заведующий кафедрой и еще кто-то. Мы вообще не готовы, и поэтому хотели бы поговорить. Может, как-нибудь получится?

– Может, и получится, девочки, но сейчас ничего определенного я вам сказать не могу. Завтра будет заседание – там и расставим точки над «и». Тогда я смогу дать вам ответ.

– Пожалуйста, Игорь Владиславович, нам очень нужно, – вновь в унисон тараторят они.

– Так, давайте выделим из вас как бы старшего ответственного. Пускай это будете вы, – говорю я своей «старой знакомой», взявшей инициативу переговоров на себя. – Как вас зовут?

– Неля Минниахметова!

– Мне нужен ваш номер телефона, Неля. Сделайте мне дозвон, пожалуйста.

– Сейчас…. – она торопливо вытаскивает из сумки «Нокиа-Е65». – Диктуйте.

– Восемь-девятьсот восемнадцать-шестьсот одиннадцать-пятнадцать-восемьдесят восемь.

– Пятнадцать-восемьдесят восемь – эхом повторят она за мной и жмет на клавишу вызова. Секунды через три-четыре мой мобильник произносит «Хэлло, Мото!»

– Хорошо, Неля. Теперь вы, девочки, – говорю я остальным. – Называйте свои фамилии и оценки, на которые претендуете. Сейчас только достану кое-что…

– Я рывком вытаскиваю из сумки рабочий журнал, прислоняюсь к подоконнику и снимаю прикрепленную к журналу ручку.

– Салимуллина. Пять, – диктует мне первая.

«…Не страшная, но ничего особенного. Совсем даже ничего. Не тот случай…»

– …Так! Отметил!

– Ягзарова! Мы все на «пять», – говорит вторая.

«Оценка внешних данных – аналогичная. Не то…».

– Назипова, – проговаривает третья – та самая рослая и эффектная барышня «из дворян или разночинцев».

«Вот это уже подходящая кандидатура, но лицо слишком серьезное. Не согласится скорее всего».

– Хорошо, девочки. Завтра во второй половине дня я напишу ответ Неле, а она передаст его вам, окей?

– Да, ладно – спасибо, Игорь Владиславович, – говорит мне каждая из них.

– Пока не за что. Пока не за что.

– До свидания! – выпаливают они вновь почти одновременно. Неля Минниахметова при этом улыбается и, что приятно, улыбается как-то особенно тепло, по-домашнему. Она со своим довольно хрупким телом, округлым личиком и прической карэ кажется похожей на какого-то симпатичного птенчика. Уже довольно взрослого птенца, который не вчера вылупился, но еще не утратил веру в окружающих его птиц, чтобы озлобиться и стать циничным двуногим с крыльями, которые используются им не из любви к полету, а исключительно ради жучка на дереве.

Через пять минут я выхожу из здания, впервые не очень представляя, что мне делать дальше. Дождаться того, что завтра Бочков скажет на заседании и, главное, что он скажет после него – это само собой. Но если он брякнет – «Тебя увольняют!», что тогда?

«Надо съездить во ВКИБ и ВКИМ, – думаю я. – Всё-таки столпы нашего частного образования. Может, подработка в каком-нибудь районе отыщется на день-два. Платят, конечно, немного, но в остальных местах – и того меньше. Заодно узнать, как у них там со штатами. А завтра пройтись по кафедрам своего родного нефте-хима и прочих уважаемых государственных структур. Узнать хотя бы, когда заведующие страждущих ходоков принимают. Пора брать дополнительные пол-ставки».

ДЕНЬ ДЕСЯТЫЙ: 28 МАЯ 2009 ГОДА, ЧЕТВЕРГ

Как и следовало ожидать, подработки ни в Институте бизнеса, ни в Институте экономики и менеджмента не нашлось. Но гораздо больше меня огорчило то, что в государственных конторах (то есть тех, где только и можно вступать со студентами в неформальные деловые отношения) всё уже давным-давно было забито, и даже о четвертинке стандартной нагрузки там лучше было не спрашивать – больная мозоль: «Демографический кризис, сокращение преподавательских штатов – вы же понимаете, Игорь Владиславович!» Одним словом, унылые лица и отсутствие веры в будущее. В тринадцать ноль-ноль я с тяжелым сердцем поднимаюсь на второй этаж когда-то любимого мной Д-корпуса и иду в аудиторию «208»: заседание кафедры на этот раз проводится там. Дверь плотно прикрыта – значит, тусовка уже началась. Я дергаю за ручку – так и есть: полный аншлаг. Преподавательский стол, за которым сейчас сидит Бочков, расположен напротив двери. Бросив на меня колючий взгляд, мой шеф что-то продолжает говорить. Рядом с ним стоит какая-то незнакомая мне дама из серии «далеко за сорок». Я пробираюсь к свободному стулу на предпоследнем ряду и слышу, как Бочков делает объявление:

– Так, коллеги! Я думаю, Амина Минзакировна и ее научный руководитель Георгий Николаевич Мищенко учтут наши замечания по диссертации – работа пока сырая, и через месяц либо уже в сентябре мы ее заслушаем повторно. Сейчас мы предоставим слово для отчёта одному из наших аспирантов. Пожалуйста, коротенько только.

Сидящий на первом ряду парень встает с места и разворачивается лицом к присутствующим. Я едва не ахаю. Это же Габдель Хасанов – мой бывший студент из ЭПП-1-03. В памяти моментально проносится тот день, 10 января 2005 года, когда после экзамена в Г-503 народ уже разошелся и я, уставший после шести часов непрерывного выслушивания всякой галиматьи и высматривания шпаргалок, навешиваю, наконец, амбарный замок на дверь аудитории. В длинном, тянущемся, как кишка, коридоре правого крыла, кроме меня, Габделя и стоящей поодаль рослой блондинки, больше никого нет. Хасанов, потерев обильно усеянную прыщами щеку, подходит ко мне:

– Игорь Владиславович, я очень хотел бы с вами поговорить.

– По поводу? – спрашиваю я его, прекрасно понимая, о чем именно сейчас пойдет речь.

– Вот стоит Рита Шастреева, – указывает он рукой на блондинку. – Это моя девушка. Ей не нужна четверка, а мне не нужна тройка. Вы не могли бы пойти нам навстречу?

– Нет, не мог бы.

– Нам это очень нужно, Игорь Владиславович. И мой отец, и ее родители должны увидеть хорошие зачетки. Это вам за то, что вы поднимете наши баллы – он показывает мне, что у него в кулаке зажата смятая пополам пятисотка. – Это немного. Но, пожалуйста, помогите.

– Это немного, – делаю я вид, что меня не устраивает предложенная сумма.

– Да, но она, вы же ей сами говорили, чуть-чуть не дотянула до пятерки. А я своими силами тоже что-то выучил – мне просто не очень удачный билет достался.

– Об этом сразу все узнают, и больше уже никто ничего учить не будет…

– Никто не узнает, – уверенно говорит Хасанов.

– Ну, конечно! – усмехаюсь я.

– Не узнает. Обещаю. Вы поможете нам, Игорь Владиславович?

Такая ситуация – впервые в моей жизни. Это что-то сродни первому сексу – точнее, моменту, когда с жаждущей близости и уже почти раздетой напарницы осталось только стащить трусы. Разница лишь в том, что здесь еще примешивается ощутимая доля страха.

– Ну, хорошо, – соглашаюсь я…

…Хасанов что-то говорит о своих научных публикациях за этот год, а волна памяти несет меня дальше, когда я, дождавшись, пока блондинка и ее кавалер уйдут, спустился вниз и зашел на вахту. Вешая на гвоздь ключ, я чувствую, как сзади кто-то подходит. Секунду спустя незнакомый женский голос шепчет мне:

– Игорь Владиславович, здравствуйте, мне нужно с вами поговорить.

Я оборачиваюсь и вижу одну из наших уборщиц. Выше среднего роста, довольно дородное тело, широкое лицо и большие грустные глаза. Как-то раз я ее мельком видел в этом корпусе.

– Здравствуйте, – настороженно киваю я.

– У вас завтра экзамен в группе ЭПП-2-03, Игорь Владиславович. Там учится моя племянница Гизатова Гузель и ее подруга, Фирдоусова Джамиля. Им очень нужны пятерки, а времени учить нет, – быстро говорит моя собеседница. – Поставьте им, пожалуйста, я вам буду очень признательна.

Она быстро протягивает руку, и не успеваю я пошевелиться, как ее пятерня уже оказывается в нижнем кармане моей изрядно потертой от времени зимней куртки. Легкое шуршание не оставляет сомнений относительно того, что именно она мне положила.

Я молча вынимаю из кармана две пятисотенные купюры и протягиваю их ей.

– Возьмите, пожалуйста. Не нужно. Вы же здесь работаете, я вашу племянницу и так вытяну завтра, не буду задавать ей дополнительных вопросов…

Уборщица берет мою руку за запястье и деликатно, почти бережно поворачивает ее обратно.

– Она вообще ничего не учила. И ее подруга тоже. Возьмите, Игорь Владиславович: у вас зарплата маленькая, а кушать и вам тоже надо.

Я вижу, как она опускает пятисотки обратно в карман. И я этому уже не сопротивляюсь…

– Спасибо, – невнятно проговариваю я.

– Вам спасибо, Игорь Владиславович. До свидания!

Она выскальзывает из тесной вахтенной будки и через несколько секунд исчезает за поворотом, ведущем на лестницу – ту самую, по которой я шел несколько минут назад. Я выхожу вслед за ней. Едва киваю от волнения контролерше, миную тихим шагом «вертушку» и через несколько шагов оказываюсь на улице. Впереди меня – оживленная трасса, переходящая в одну из ключевых магистралей города. На лестницах толпятся курящие студенты – и парни, и девушки в примерно равной пропорции. Тогда еще курить у здания универа не было запрещено. Хотя, конечно, и сейчас картина не изменилась.

Я впервые наварил за тот день. Наварил полторы тысячи рублей при месячной зарплате в семь. И почти не комплексовал по этому поводу. Ведь я ни у кого их не просил и тем более не вымогал, а это было неплохой прибавкой к грядущему старому Новому году.

* * *

Все эти воспоминания, «спрессованные в мгновения», нахлынивают на меня при виде того самого студента, благодаря которому и началась моя бурная взяткоемкая карьера. Он был первым змеем, соблазнившим Адама; с него начался этот порочный, но по-своему на редкость приятный путь, который, кажется, сейчас имеет все шансы прерваться, если я не разрулю возникшую ситуацию.

Хасанов заканчивает отчёт, и Бочков просит покинуть его аудиторию.

– А сейчас, уважаемые коллеги, мне необходимо сообщить вам о крайне неприятном случае, который имел место на днях и который напрямую касается нашей кафедры.

Мои поджилки становятся каменными. Сейчас я услышу самое главное. Мрачное лицо Бочкова и его упорно отводимый от меня взгляд не предвещают ничего хорошего.

– Двадцать три человека из разных групп ЭПП– и ЭПЛ– потока «ноль-семь» написали коллективную жалобу в студенческий профком. Жалобу на одного из наших коллег.

– ….А о ком идет речь? – перебивает Бочкова Ягирова.

– Через полторы минуты вы об этом узнаете… – Посмотрев на сидевшую в моей стороне Ягирову, Бочков вновь ухитрился не задеть взглядом меня. – Так вот, жалоба касалась поборов за выставление оценок на экзамене. Как мне сказали – тысяча шестьсот пятьдесят за пятерку, тысяча сто пятьдесят за четверку и шестьсот пятьдесят за тройку…

– Ого! – со смехом выкрикивает из последнего ряда Жданов. – Это с НДС или без?

«Отличная шутка, надо отдать должное этой сволочи! – думаю я.

Бочков, как мне кажется, воспринял реплику Жданова аналогично – и рад бы засмеяться или хотя бы улыбнуться, да не позволяют собственные ущемленные интересы и мое присутствие вдобавок. Пока он давит улыбку, длится неловкая пауза, из которой присутствующие делают вывод, что сейчас лучше не смеяться вообще.

– Причем, как было сообщено, практически никто эти пол-года на занятия не ходил, поскольку сделка такого рода предполагалась с самого начала. Вы знаете, что студенты у нас учатся непростые. В результате они дозвонились до Фахрисламова…

У меня душа медленно, но верно сползает в пятки. Генеральный директор спонсорского предприятия нашего универа – это уже не хухры-мухры. Только скандала с участием VIP-персон мне и не хватало!

– …Фахрисламов в отсутствие ректора, который, как вы знаете, находится сейчас на лечении, позвонил Дуранову, а Дуранов распорядился уволить этого преподавателя немедленно и направил к старостам этих групп председателя студенческого профкома Кузнецова. Кузнецов строго-настрого запретил и старостам, и студентам вообще влезать в игры с деньгами и сказал, что экзамен у них буду принимать я вместе с Трофимовым. Но поскольку, строго говоря, информация о коллеге Соколе может оказаться только провокационными слухами…

– О Соколе такие слухи идут с начала его работы в институте! – громко заявляет Ягирова.

«Вот дура, бл…дь!», – чуть было не сплёвываю на пол я. – «Жалко, сейчас неподходящая ситуация, чтобы рассказать публично о том, как ко мне два года назад подвалили одна «мадемуазеля» с просьбой помочь ей с сопроматом, где завкафедрой в то время был ее муж. ”Он ставит четверку за полторы”, – доверительно сообщила мне эта девица. – “Тогда зачем вы обратились ко мне?” – спросил я. – “А он проходного двора из этого не делает”, – последовало объяснение. – “Редко кому так ставит, а мне сейчас нужно”. Но морда у нее была страшная, а заказов и без того слишком много, и я отказался. Впрочем, скорее всего Ягирова о таких деталях из жизни своей второй половины никогда и не знала. Сама она в людях не разбирается, иначе не воспринимала бы Бочкова как избавителя от коррумпированной Дулкановой. В лицо ей никто не скажет, а про несколько случаев из своей биографии ее супруг мог и умолчать – ему ведь, как и любому мужику, была нужна заначка от жены!»

– Я не буду сейчас ничего утверждать, – говорит Ягировой Бочков. – Если бы речь шла, скажем, о выдвижении кандидатуры Сокола на должность профессора, я бы вас поддержал. А вот что касается этой ситуации, то был ли с его стороны факт приказа старостам собрать деньги или нет, мы не знаем. Однако то, что старосты составляли списки тех, кто уже сдал деньги, – такой факт был.

Ягирова молчит; остальные слушают, замерев не хуже фигур мадам Тюссо. Меня удивляет только то, что почему-то не видно радости на лице Мандиевой, сидящей прямо напротив Бочкова. Я облажался, а она серьезна, как никогда. С чего бы это?

– Я изложил своё мнение Дуранову, он со мной не согласился, и после двухдневных непрерывных переговоров между нами и Фахрисламовым было принято решение позвонить ректору. А ректор мне сказал такое, что вначале было где-то даже обидно слышать, а потом я понял, что, по большому счету, он прав.

Пауза. Я вижу, что уши присутствующих настроены, как локаторы. Удовлетворенно оценив такую реакцию, мой начальничек продолжает:

– Так вот, ректор сказал следующее: «А что Сокол? Вы сами виноваты в том, что у вас такое произошло». Я спросил: «Как это – сами?» И ректор ответил: распоряжение о приеме экзаменов не поодиночке, а бригадами преподавателей существует уже несколько лет. Если бы к данному распоряжению относились не формально, подписывая ведомости по дружбе, а со всей серьезностью, и, главное, студенты знали бы о том, что у них любой экзамен будет принимать комиссия, этого бы не случилось. Поэтому я сейчас не просто прошу, а приказываю: все зачеты и экзамены принимаем только по двое…

…Тишину в аудитории потревожил коллективный выдох собравшихся.

– …Только в соответствии с графиком взаимного присутствия, который мы утвердим сейчас, и никаких досрочных сдач. Тем более – с учетом расценок…

Бочков криво улыбается, что мне совсем даже не по кайфу. Я понимаю, конечно, – конспирация есть конспирация, – но этого мог бы и не говорить, козлина!

– А что касается вышесказанного, то по итогам консультаций с ректором и Дурановым было принято решение: на экзаменах у Сокола будем присутствовать мы с Трофимовым, а также будет представитель профкома студентов. Руслан Алексеевич, пожалуйста, огласите список взаимопосещений…

…Через пару минут собрание закончено. Я впервые в полной мере – гораздо сильнее, чем вчера, – ощущаю на себе выражение «находиться в нокдауне». С одной стороны, почти всё обошлось – меня не уволили и даже утёрли нос тем, кто бы этого хотел. Например, Мандиевой, которая, судя по всему, окончательное решение администрации относительно меня уже знала, поэтому и сидела без своей обычной ухмылки. С другой – ущерб мне нанесен такой, какого не было еще никогда. Хуже может быть только вывод из здания универа в наручниках. Я покидаю двести восьмую и жду, когда появится Бочков. Он выходит довольно скоро, но, как назло, за ним увязывается Мандиева и проскакивает к нему в кабинет. Приходится ждать еще. Минуты через три эта свинья выбегает, и я захожу к своему дорогому шефу.

Бочков разговаривает с кем-то по внутреннему телефону. Я делаю несколько шагов вперед и останавливаюсь прямо напротив него – нас разделяет лишь панель стола. Наконец, он вешает трубку и мы секунду-другую смотрим друг на друга, не говоря ни слова. Я протягиваю руку первым:

– Здрасте, Виталий Владимирович!

На приветствие он не отвечает, но руку подает. Мы снова какое-то время молчим, потом он выходит из-за стола и встает рядом со мной. Впрочем, чувствуется, что это он делает не из-за особого расположения, а скорее из-за того, что ему куда-то надо идти.

– Хотел, как лучше… – говорю я, предполагая, что продолжит он мою фразу по-черномырдински. И не ошибся.

– А получилось, как всегда. Видишь, чё вышло. Мне сейчас надо к Дуранову. Я еще буду сегодня.

Я поворачиваюсь и иду вслед за ним к выходу. Открыв дверь, он назидательно выдает мне афоризм:

– Мой знакомый всегда в таких случаях говорил: не надо, как лучше, а надо, как надо!

Я ничего не отвечаю на это и не прощаюсь. Во-первых, по умолчанию предполагается, что я сегодня зайду к нему вновь. А, во-вторых, если я сейчас начну отвечать ему, как мне хочется, то обязательно упомяну про его фразу насчет «расценок», что будет тактически неверным в нынешней ситуации.

Он направляется к лестнице, а я сворачиваю вправо и иду по коридору до конца, утыкаясь в аудитории, относящиеся к кафедре промкибернетики; вижу проходящего поблизости Клемонтьева и отворачиваюсь, чтобы не здороваться. Мне плевать, что он это заметил – мы с ним не друзья и даже не приятели, а у меня в данный момент просто нет никакого желания это делать. Сейчас гораздо важнее сосредоточиться и подвести все промежуточные итоги.

Первое: меня не уволили – это самое главное. Теперь нужно стать на время каким-нибудь Эркюлем Пуаро и опросить старост, чтобы хоть как-то прояснить, кто бы это мог так настучать на меня. Двадцать три человека – это не шутка. Здесь понадобится скурпулезная работа. Первые двое, конечно, очевидны: это Петрова и Заббарова из ЭПП-1-07. Две упертые отличницы, считающие себя очень интеллектуально развитыми, и не здоровающиеся со мной с прошлого семестра, когда они по списку Гульнары, который я до сих пор бережно храню, скинулись вместе со всеми на менеджмент. Живое воплощение слов мудрого товарища Сталина. Я думаю о них так, потому что знаю: во времена Иосифа Виссарионовича пройти парадными колоннами по Красной Площади могли только те девушки, у которых обязательно всё было выпукло в тех местах, которые должны быть выпуклыми. Прямо противоположную по данному критерию категорию девиц Сталин называл «идейными селёдками», которые, по его мнению, свои фигуры в стиле «доска и два соска» компенсировали тем, что вечно что-то читали и зубрили. Сталин, безусловно, был прав. Весь мой педагогический опыт свидетельствует о том, что такие «идейные селёдки» есть абсолютно в каждой группе. Как правило, их двое, и почти непременно они – ближайшие подруги. На лекциях всегда сидят на первом или максимум втором ряду, чтобы демонстрировать преподавателю свои пламенные взоры, горящие огнем жажды знаний, и действительно зубрят все до последней буквы.

Второе…

Мои размышления прерывает звонок мобильника. На дисплее высвечивается надпись «Ст-Гуль-07», что означает Гульнару Габдулхакову, и я немедленно открываю «раскладушку»:

– Да, Гульнара!

– Здрасте, Игорь Владиславович, это староста группы ЭПП-1-07 говорит, – слышится в трубке хриплый и явно не гульнарин голос. Кто это может быть? Ага, вспомнил: одна из её подруг.

– Наверное, это всё-таки не староста говорит, а Лаврентьева, – отвечаю я.

– Ну да, но какая разница? – на другом конце раздается довольный смешок.

– Принципиальная, – мрачно произношу я. – Со старостой я бы пообщался, а с вами – нет.

Я отключаюсь и пытаюсь прикинуть, что бы могла значить эта наглая выходка. Гульнара передала свой телефон подруге – это ещё нормально, но та звонит и представляется ее именем, причем по голосу чувствуется, что она на редкость уверена в себе. Мысленно записываю Лаврентьеву в «список двадцати трех», как я успел про себя окрестить жалобщиков. Но главное: в курсе ли Гульнара, что ее близкая приятельница скорее всего бегала в профком? Знала ли она о ее планах? А если знала, то почему не удержала ее?

* * *

…Поболтавшись около часа, я возвращаюсь обратно в «предбанник» Д-208. Вижу там Кейсану и Трофимова, но Кейсана тут же выходит – формально, чтобы принести бумагу для принтера, хотя мне кажется, что она просто почувствовала, что у меня с замом Бочкова есть необходимость пообщаться.

– Вот скоты! – я даже ударяю кулаком по шкафу. – В нефте-химическом три штуки допуск к экзамену стоит. Это только для начала по три скидываются, а дальше как повезет…

– Ну… – неопределенно отвечает Трофимов. – Ты радуйся, что хоть так всё получилось. Хорошо, что куклу не подбросили.

– Да, это они могут, – говорю я. – В пять минут шесть секунд. Шеф когда будет?

– Он уже здесь.

– Хорошо. Ты подпиши пока ведомости – у меня их целая куча скопилась…

…Через пять минут Трофимов заканчивает выводить свои автографы и возвращает бумаги мне. В этот момент входит Кейсана.

– Ладно, скоро зайду к нему, – вру я. – В деканат только спущусь.

На самом деле я передумал. Я не собираюсь ни идти в деканат, ни возвращаться к Бочкову. Мне просто не хочется с ним сегодня говорить. Не из-за того, что он предал всю историю публичной огласке – сделать это как заведующий он должен был, но вот шутить по поводу «расценок» точно был не обязан.

Я выхожу на улицу и, завернув за угол, начинаю отстукивать эсэмэски старостам менеджерских групп из потока «05»: «Сегодня в три часа у Б-203». Довольно скоро мне приходят два одинаковых ответа: «Хорошо».

* * *

Мы встречаемся со старостой МП-1-05 Лейлой Абасимовой, довольно симпатичной худощавой брюнеткой, на втором этаже Б-корпуса. На ней привычные моему глазу джинсы – в чем-то другом я ее даже не помню и потому подозреваю, что данный тип одежды призван скрыть какой-то телесный изъян. Она переминается с ноги на ногу так, как это делают зимой голосующие на трассе девушки, на которых, кроме короткого полушубка и колготок, почти ничего больше и нет.

– Лейла, вы принесли всё с собой? – с ходу беру я быка за рога.

– Не-а, – спокойно говорит мне она. Я даже не осознаю в этот момент отчетливо, какие эмоции больше вызывает во мне ее ответ: то ли гнев, то ли страх. В группе Абасимовой есть самые настоящие ублюдки, от которых можно ожидать не просто шантажа или провокаций, а чего-нибудь гораздо худшего. А всякого рода слухи о проблемах ненавистного им преподавателя на таких уродов в состоянии подействовать, как спичка, поднесенная к канистре с бензином.

– А почему? – стараюсь говорить спокойно я.

– Ну, вы же вчера отменили. Мы уж слышали, что на вас пожаловались, поэтому я пока дома всё оставила. Мы все-таки как сдаем, Игорь Владиславович?

– Мы сдаем нормально. Как обычно, Лейла, – холодно говорю я. – А вот до меня почему-то доносятся слухи, что некоторые ваши товарищи что-то там против меня замышляют, и вы вроде как на поводу у них пойти хотите. Это правда?

Я изображаю максимально пристальный и жесткий взгляд. На самом деле никаких слухов нет, и то, что я импровизирую на ходу – просто превентивный удар; артобстрел, чтобы мои потенциальные противники сидели тихо в своих окопах и не высовывались. Тем более, что Лейла прекрасно понимает, на кого из ее группы я могу думать в первую очередь, и, стало быть, если надо, донесет мои подозрения до нужных адресатов.

– Да вы что? – улыбается она. Надо сказать, улыбка ей очень к лицу: притягивает к себе взор и превращает ее в без пяти минут красавицу.

– Да, Лейла. Представьте себе, – всё с той же деланной подозрительностью говорю я.

– Это вам из МП-2, что ли, про меня так сказали?

– Может быть, но это неважно.

– Игорь Владиславович, это ерунда, – она всё так же очаровательно улыбается. – У нас полный порядок. Есть две девочки, которых вы знаете – они хотят пятерки и еще пока не… отдали то, что надо, но я к ним прямо сейчас подойду. Мы у двести шестнадцатой стоим – там, в конце – машет она рукой, – зачет сейчас сдавать будем. Если у них с собой есть, я сразу возьму.

– Ну, хорошо, Лейла, – теперь я говорю уже с почти отеческим добродушием в голосе. – Допустим. Но когда мы встретимся уже, так сказать, глобально?

– Я не знаю. У нас зачет назначен на три, а препода нашего до сих пор нет. Говорят, что у него есть привычка опаздывать часа на два. Он так стабильно делает.

– У него – это у кого? – интересуюсь я.

– У Хайдарова.

– А он вам не намекал на то, что неплохо было бы скинуться?…

– Нет.

«Понятно. Человек компенсирует отсутствие поборов тем, что заставляет студентов ждать его до посинения, а потом наверняка еще и прессингует по полной программе».

– А спрашивает он строго?

– Да! Еще как!

– Всё ясно, – улыбаюсь я. – А вы живете далеко, Лейла?

– В «десятке».

– У-у-у… Воистину далеко. Так во сколько нам лучше тогда встретиться?

– Давайте часов в девять или даже в десять в «Обруче» или «Трёх буквах».

– Давайте лучше в девять у «Трёх букв».

– А-а! Вы где-то там живете? – улыбается Абасимова.

– Точно.

– Но вы нам дадите ответы на тесты, как мы договаривались, или нет?

– Обязательно. Теперь, после всего случившегося, принимать зачет у вас я буду только на компьютерах, чтобы в случае чего вы всегда могли сказать, что проходили тестирование. Я, правда, не знаю, как вы успеете их размножить – я был сегодня в пятьсот тринадцатой, смотрел журнал предварительной записи: абсолютно всё, кроме как с восьми утра завтра, забито под завязку.

– Ничего! Мы поедем к матери Альбинки Каримовой на работу – у нее там есть ксерокс.

– Кто-то из ваших будет на машине?

– Ага! Ирка Тернова на своем внедорожнике. Ей родители недавно свой «Ниссан» подарили, себе новую тачку взяли.

– Ох! Хорошо живете – молодежь! У вас, я смотрю, всё под контролем!

– Еще бы! – Абасимова смеется.

– А, может, вы меня тогда подвезете и до «Союзной площади», чтобы я с Катей встретился?

– Да, конечно, Игорь Владиславович. Какие проблемы?

– Ну, спасибо. Я вашей Терновой честно заплачу стольник, чтобы она меня еще потом ближе к дому подбросила. А то после десяти общественный транспорт у нас, сами знаете, катастрофически отсутствует.

– Хорошо. Я думаю, она не откажет вам, – Лейла хитро улыбается. – Ну, ладно, я уж пойду тогда?

– Идите. Удачного зачета.

– Спасибо.

Мы расходимся, но почти сразу после этого на лестнице между первым и вторым этажами я встречаю старосту МП-2-05 Катю Гурееву – голубоглазую миниатюрную шатенку с точёным, словно у римских статуй, профилем.

– Здравствуйте! – говорит она мне, вздыхая так, как будто бежала или изрядно устала от подъема. Впрочем, первое скорее всего верно. – Вы получили мою эсэмэску, Игорь Владиславович?

– Да. До сих пор стояли в пробке?

– Вообще кошмар какой-то!

– Ну, ладно – хорошо, что выбрались. Вы… принесли с собой?

Гуреева отрицательно качает головой, чуть потупив взгляд.

– А почему, Катя?

– Потому что группа очень нервничает, Игорь Владиславович. Они мне вообще говорят: до тех пор, пока он тебе не покажет распечатку тестов с ответами, ничего ему не отдавай.

– Ничего себе заявочки!… – удивленно реагирую я.

– И по самому тестированию у наших есть вопросы, Игорь Владиславович.

– Например?

– Например – зачем оно вообще нужно? Мы же с вами так никогда не делали. Смысл в чем?

– Смысл, Катя, в том, чтобы в дальнейшем, особенно с учетом нынешней напряженной ситуации, никто не мог оспорить ваши результаты. Наш общий знакомый Мигунов Сергей Петрович у вас как свои зачеты проводит?

– На компьютерах…

– Ну, вот! Он верно поступает. Потом никто не сможет обвинить его в том, что предварительно он со всех вас по пятьсот собрал. Потому что на самом деле занимались вы по-разному, и он это учитывает, когда оценки ставит. И результаты тестирования для него – как щит и меч.

– Хорошо, ладно, – машет рукой Гуреева, – это, допустим, правильно. А вот если кто-то сдал, например, на три или четыре, а тесты напишет на пять? Или наоборот?

– Какая разница, как он их напишет? Свою оценку он и получит.

– Так вы же говорите, что сейчас с учетом ситуации результаты тестирования имеют значение! И у нас балльно-рейтинговая система…

– Вот именно – балльно-рейтинговая! А вы с Лейлой, когда журналы в конце каждого месяца сдавали, что-нибудь там писали в моей графе?

– Кроме сентября – нет.

– Ага, а почему? Потому что преподаватель может не успеть к положенному сроку провести у вас контрольное занятие, чтобы выставить эти самые баллы. Даже Лариса Никитична наша, на что уж буквоедка, ничего вам в журналы не ставила, так?

– Да.

– Вот поэтому я и проставлю вам баллы за каждый месяц в зависимости от того, какие результаты у вас будут на тестировании. Допустим, как вы говорите, кто-то сдавал на три, а на тестировании у него выходит пятерка. Я ему в ведомости рисую по минимуму за каждый месяц, а за зачет ставлю максимум или почти максимум. Но в сумме у него этих баллов получится на тройку! Тридцать пять плюс тридцать пять или даже сорок – это все равно трояк в итоге! Четверка-то с семидесяти шести начинается.

– А-а-а!.. – задумчиво протягивает Гуреева, и я вижу, что, по крайней мере, ее лично я убедил. – Ну, тогда ладно. Я скажу нашим.

– Скажете-то вы скажете, но когда мы с вами сегодня встречаться будем, Катя?

– Даже не знаю… У меня после этого зачета потом еще экзамен на курсах по английскому… Я дома буду не раньше пол-десятого или даже в десять.

– Это нормально. Я в девять встречаюсь с Лейлой. Потом на машине подъеду к вам. Вы ведь где-то у Союзной площади живете, верно?

– Да.

– Вы мне скажите номер дома, чтобы я мог людям объяснить, куда нужно ехать.

– Нет, давайте я вам номер дома говорить не буду – лучше я сама на остановку подойду.

– Часов так в десять – пол-одиннадцатого? Со всеми делами на руках, да? Это слишком рискованно, Катя.

– Нет-нет – нормально. Я скорее всего маму попрошу со мной сходить. Вдвоем нестрашно.

«Оп-паньки! Ещё мам привлекать к таким вещам будем! Хотя, впрочем, чего тут особенного? Когда поступали – кому-то платили. Если не сразу стали старостами – значит, и за какие-то предметы тоже раскошеливались. Так что не в первый раз замужем».

– Ладно, Катя – давайте тогда так. В пол-десятого я вам пошлю эсэмэску – вы мне ответите, где находитесь.

– Хорошо. Я уж сейчас пойду на зачет, ладно, Игорь Владиславович?

– Конечно-конечно. Успеха вам сегодня. Двойного причем.

– Спасибо.

* * *

Без десяти одиннадцать вечера я иду по улице Чапаева. На всем протяжении залитой апельсиновым светом дороги почти нет людей. Даже машины, и те проезжают редко, хотя обычно их в это время еще бывает предостаточно. Вдали изредка мелькают силуэты таких же, как я, одиночек, но тут же исчезают в темноте, сворачивая во внутренние дворы либо, что тоже не исключено, в прилегающие к трассе кустарники, чтобы избавить свой организм от излишков водки или пива. При температуре в пятнадцать градусов и чистом небе, не мешающем разглядывать звезды, я бы с удовольствием задержался здесь еще хоть на час, но мне мешают это сделать без малого пятьдесят штук наличными, которые лежат сейчас у меня в сумке. К тому же с учетом сегодняшней потребности как следует выдрыхнуться, снимая таким незатейливым образом стресс, времени на сон остается совсем мало. Завтра к восьми нужно быть в компьютерном классе, помогая ребятишкам оправдать полученные четверки и пятерки.

ДЕНЬ ОДИННАДЦАТЫЙ: 29 МАЯ 2009 ГОДА, ПЯТНИЦА

– Давайте-давайте быстрей! – тороплю я народ. Сейчас придет другой преподаватель.

Мои гаврики с кипой бумаг судорожно ищут в них нужные тесты и сравнивают ответы. Ксерокопии ходят по рукам, и это дает свои плоды: у некоторых идиотов уже стопроцентный результат.

– Граждане, вы что: с ума сошли? – шиплю я на них. – Вы что – сумасшедшие гении? Хотя бы одну ошибку для приличия делайте!

Мое предсказание относительного другого преподавателя вскоре сбывается – в аудиторию заходит сухопарая и нервозная тетка лет сорока, первым делом гаркающая на бредущий за ней табор:

– Так! Увижу у кого-нибудь шпаргалку – выгоню сразу! Всем ясно??

Еще один редкий для нашего вуза образец неподкупности. По лицу этой дамы видно, что такие ценные указания она дает не для того, чтобы расширить на будущее диапазон расценок, а потому, что никаких расценок у нее нет в принципе.

– Добрый день! Вы еще сколько здесь будете? – говорит она уже мне.

– Добрый день. Минут пятнадцать точно. Некоторые компьютеры свободны – может, вы пока начнете запускать людей?

– Нет, лучше подождать и запустить сразу пол-группы, – упрямо встряхивает головой моя визави.

– Ну, хорошо, – обрадовано говорю я и, подойдя к своим, шепчу: «Пятнадцать минут у вас еще есть, закругляйтесь».

Они молча кивают и продолжают сосредоточенно выискивать правильные ответы. Я прошу Оксану Александровну, добродушную заведующую залом, родившуюся в один день с Софией Ротару, распечатать мне результаты тестирования группы МП-1-05:

– МП-2-05 пока не надо: они, во-первых, еще корпят там и, во-вторых, часть из них еще вообще ни разу отвечала.

– А когда же они будут? – всплескивает руками Оксана Александровна.

– Понятия не имею. Придется упрашивать… – едва заметно показываю глазами на «даму в сером» – так мысленно я окрестил прибывшую «училку» за действительно серое платье на ней и мрачноватое выражение лица. Судя по ее рабочему журналу, который она вместе с какими-то бумагами уже разложила на столе, незнакомка – с кафедры русского языка.

Четверть часа пролетают со скоростью свиста. Я прошу ребят как можно быстрее очистить помещение и ждать меня вместе с остальными поблизости. Вчера кто-то очень кстати не то забыл вернуть на вахту, не то просто потерял ключ от соседней лекционной аудитории. В итоге сейчас обе моих группы набились туда, судача так громко, что иногда приходится заходить к ним и довольно сильно на них прикрикивать. Впрочем, толку от этого мало, ибо не может человек продолжительное время повышать голос на своих спонсоров. Которые к тому же вчера поздно вечером и сегодня рано утром проделали большую работу по распространению правильных ответов на тесты и с поставленной перед ними задачей уложиться в срок почти справились.

Проходит полчаса. Какую-то часть из этого времени я с интересом смотрю, как дама в сером надзирает за своими подопечными. У меня сейчас одна задача: каким-то образом уговорить эту «мисс» в следующий заход посадить за компы и моих оставшихся сонных тетерь. Но только я собираюсь приступить к ее выполнению, как раздается звонок. На дисплее, как и вчера, высвечивается «Ст-Гуль-07». Надеюсь, что на этот раз это все-таки сама Габдулхакова…

– Да?

– Игорь Владиславович, здравствуйте, это я. Можно с вами сейчас переговорить? Нужно выяснить, что происходит.

«Если б ты знала, как я хочу узнать то же самое…»

– Подходите к Г-513!

– Хорошо! – голосом, достойным тургеневской девушки, отвечает Гульнара. Если без иронии, она и в самом деле очень воспитанная и вообще просто замечательная девчонка. Сейчас с ней стоило бы говорить строже, учитывая то, как она реагировала на меня два дня назад и то, что разрешила кому не надо позвонить со своего телефона. Но, поскольку я питаю к ней теплые чувства, мне как-то не хочется быть с ней подозрительным деспотом.

Гульнара появляется минуты через две. Она поправляет свои вьющиеся, как у пуделя, волосы, приветливо улыбается и, похоже, стремится загладить мое впечатление от своего позавчерашнего шарахания.

– Здравствуйте, Игорь Владиславович!

– Здравствуйте!

– Скажите, пожалуйста, что все-таки случилось?

– Лучше это вы скажите мне, Гульнара, почему вы не подошли ко мне в среду и не сказали, что к вам приходил Кузнецов?

– А он нам сказал, что вас уже нет в универе.

– В каком смысле – нет?

– Вообще нет.

– Вот пускай Кузнецов говорит это до пенсии, моей причем. Мне было очень неприятно. Вы втроем разбежались, как крысы. Ну, ладно – теперь о деле. Кто, по-вашему, мог пойти в профком?

– Я честно не знаю, Игорь Владиславович! – начинает тараторить Габдулхакова. – Ну, не считая, конечно, Заббаровой и Петровой – вы уж понимаете, что они там были. Но все остальные сдали. Наша группа вообще раньше всех была готова…

– Да-да. Верю… – задумчиво киваю я. – Но тогда кто это мог сделать не из вашей группы?

– Из группы Элеоноры вполне могли. Ее девчонки в четверг, после того, как мы с вами собирались в сто третьей, у меня всё спрашивали.

– То есть как – у вас? А что – Элеонора им ничего вообще не объясняла?

– Нет. Она им только сказала, что будет тестирование, и куда-то ушла.

– М-да… – неопределенно мычу я в ответ. На самом деле информация, сообщенная Гульнарой, весьма серьезна: она свидетельствует либо о уже предельном, в крайней степени, пофигизме старосты ЭПЛ-1, надеящейся, что всё и так сойдет, или…

– Из группы Нателлы, конечно, тоже могли – помните, она вам называла тех, кто всегда сами учат, – продолжает стрекотать Габдулхакова, – но мне кажется, что в основном это пошло от Элеонориной группы.

– Ясно. Спасибо вам, Гульнара. Вы мне дали интересную пищу для размышлений, – искренне говорю я.

– Не за что, Игорь Владиславович.

– А сейчас, кстати, есть желающие из ваших?

– Наверняка есть, но все боятся. Я сама тоже боюсь – обещали же отчислить за это, – но я обязательно поспрашиваю и, если что, напишу вам.

– Хорошо. Я рад, что мы с вами встретились и по-доброму поговорили. Жаль только, что у вас народ такой пассивный. Всего лишь две мымры портят жизнь всем. Могли бы скинуться где-нибудь по двести-триста, набрать тысяч десять и дать их какой-нибудь тёте за то, чтобы она им тройки влепила. Тогда бы они лишились красного диплома, и у них не было бы больше мотивации подставлять всех остальных. Ладно – у меня сейчас, в общем-то, зачет. Я пойду, но буду ждать вашей эсэмэски. Спасибо вам еще раз.

– Вам тоже спасибо, Игорь Владиславович. До свидания.

– До свидания.

Я возвращаюсь в пятьсот тринадцатую, смотрю на мониторы ближайших к выходу компьютеров и вижу, что балбесы дамы в сером, оказывается, не такие уж балбесы: судя по количеству правильных ответов, некоторые из них вскоре начнут покидать свои места. Недолго думая, решаю испытать подворачивающийся шанс, и вновь, как это уже не раз бывало, запускаю поведенческую программу кота из графства Чешир:

– Ну, как они? Впечатляют своей грамотностью?

– Ох, впечатляют! – дама качает головой.

– «Превед, медвед!», да?

– Вы знаете – да! – почти театрально взмахивает руками она. – Я, честно говоря, сначала думала, что это просто стиль такой, принятый в Интернете; особенно у молодых. Нет – они и в жизни так пишут!

– Ну, вы особо не переживайте – мы тут все уже бессильны что-либо изменить. Это либо закладывается с первых классов, либо нет. Рассказать вам, кстати, анекдот про урок русского языка в грузинской школе? Советский еще анекдот, но очень хороший!

– Ну, давайте – раз уж мы тут все сегодня делим это пространство…

– Учитель говорит: «Дэти! Придумайте вапраситэльное прэдлажение!». Один тянет руку. Учитель: «Давай, Гиви!» Гиви такой встает и говорит: «Прихажю дамой послэ шьколы – дома нэт никаво. А?»

У дамы примерно секунды полторы выражение лица нисколько не меняется: то ли она – член (или, скорее, мозг) добровольческого общества по борьбе с юмором, то ли просто вконец задерганная несложившейся личной жизнью баба, и смысл сказанного до нее доходит не сразу. Но в конце концов даже она разражается коротким смешком.

– Тоже ведь абсолютно точно спародированы особенности чужой речи, верно? – пытаюсь я «раскочегарить» эту мрачную особу.

– Да уж, – кивает она.

– «Упс!», как говорят американцы: а вы мне сейчас на освободившиеся места не разрешите посадить пятерых своих бедолаг? Опоздали из-за транспорта, а учатся они неплохо – без них распечатка результатов сильно проигрывать будет. А?

Дама криво улыбается, но все-таки говорит то, что мне и было от нее нужно:

– Ну, ладно – сажайте!

– Вот спасибо вам большое, от души просто!

Как по мановению волшебной палочки в тот же момент пять студенток этой несущей свет русского языка леди встают и уходят, и я срочно машу рукой заглядывающим в аудиторию представителям «бедолажной пятерки»:

– Быстро сюда!

«Неплохо учащиеся» троечницы вереницей забегают в класс и хлопают на меня глазами, как куклы.

– Те и те места ваши, но недолго! – показываю я им диспозицию. – Пошевеливайтесь!

Пока мои подшефные раздолбайки усаживаются за компьютерами, я продолжаю информационную осаду дамы в сером, не давая ей соскочить с нужной волны.

– А вы что читаете в последнее время? – задаю самый избитый, но и самый эффективный в подобной ситуации вопрос.

– В последнее время – ничего, – односложно отвечает дама.

– Вы знаете – я тоже. Раньше как-то больше интересных вещей было. Но у меня сейчас появилась идея – просеивать в первую очередь те произведения, где действие происходит в местах, которые ты в принципе, теоретически, в состоянии посетить. То есть я имею в виду, конечно, Европу – на какую-нибудь Южную Америку нашей зарплаты не хватит.

Моя визави одобрительно кивает, и я чувствую, что задел в ее душе нужную струнку. Особенно близкой ей, видимо, показалась мысль про «нашу зарплату».

– Вы читали, например, «Ангелов и демонов» Дэна Брауна? – продолжает меня, как Остапа, нести дальше.

– Нет, я даже фильм не смотрела. А что?

– В чем-то даже более интересная вещь, чем «Код да Винчи».

– Правда? – удивленно спрашивает моя собеседница.

– Да. Но главное – то, что «Ангелы и демоны» плотно связаны с Римом, а «Код» – с Лондоном, Парижем и церковью в Шотландии. Вот о таком чтиве и таком туризме я и говорю. Потом, когда уже побываешь там, начинаешь перелистывать, и те же книги воспринимаются совершенно иначе. Они становятся живыми…

…За нашими разговорами о литературе и смысле жизни время проходит быстрее, чем можно было ожидать. Мои троечницы успешно отстреливаются, и через тридцать минут, распечатав два протокола тестирования, я велю старостам собирать зачетки. Все довольны; миссия выполнена успешно. Спустя еще полчаса иду прополоскать горло каким-нибудь соком в буфет, и при выходе с лестничного пролета натыкаюсь на Дуранова.

– Ты что, ёп!.. – Он с трудом успевает сдержаться, чтобы не выдать классическую для нашей страны фразу. От него я такое слышу впервые, но гораздо больше меня поражает другое – то, как быстро – можно сказать, моментально, – изменяется его лицо. Оно багровеет, как перезрелый помидор, искажается в какой-то нелепой гримасе, и приоткрытый рот обнажает подгнившие корни нижних зубов:

– Тебе говорили много раз, – и намеками, и полунамеками, – что так нельзя!

Он брызжет слюной, и одна из капель попадает мне на грудь. «М-да, – думаю я, – а с нервишками у тебя, дружок, явный непорядок. Хорошо тебе – получаешь свой полтинник плюс кафедральная зарплата за учебные часы. А что бы ты, интересно, делал на моем месте, когда тебя с одной стороны – могут сдать, с другой – говорят, что сдадут немедленно, если не поставишь без знаний и без денег нужную оценку, и с третьей – намекают, что сдадут в перспективе, если откажешься работать вместе с ними и милицией?»

Дуранов собирается сказать что-то еще, но вместе этого с возгласом «Да вообще!» нервно машет рукой и сбегает по лестнице. Я, помаявшись на месте пару секунд, чтобы прийти в себя, – все-таки эскапада Дуранова задела за живое – направляю стопы в буфет, как и планировал.

* * *

Через сорок минут я стою на втором этаже Д-корпуса напротив кафедры делопроизводства и смотрю на постные лица старост экономических групп из потока «ноль-семь». Отсутствует Гульнара, зато те, кто меня больше всего интересуют, – Элеонора и Нателла – со мной и растерянно глазеют по сторонам.

– Скажите-ка мне, пожалуйста, дорогие мои: сколько человек у вас сдали то, что необходимо, до того, как к вам пришел Кузнецов? Начнем с вас, Нателла.

– Ну… Немного, – отвечает мне, насупившись, эта кадушка (у нее и в самом деле фигура близка к квадратной). – Человек десять.

– А список у вас есть старый?

– Список?… Нет.

– Неужели вы его не сохранили? – прищуриваюсь я.

– Выбросила я его уже, – бубнит Евгеньева. – И вообще…

– Что – «вообще»?

– Он неполный был. Думала – потом запишу… Многие мне во вторник принесли, но сразу пришел Кузнецов.

– Понятно. А вы хотя бы тех десятерых, которые раньше всех принесли, вспомнить можете?

– Вспомнить?… Нет, наверное.

Мне с этой блатной колодкой все становится ясно. Память у нее отшибло, ха!

– Ясно. Вы свободны! – говорю я ей таким тоном, которым директора магазинов отчитывают рядовых продавцов. Мажоры, конечно, к директорской манере не привыкли. Вот и этой суке такое не понравилось. Она резко поворачивается и уходит, не удосужившись хотя бы что-то промямлить на прощание.

– Теперь с вами, Элеонора, – обращаюсь я к окончательно сникшей старосте группы ЭПЛ-1-07. – Может быть, хоть вы мне сможете сообщить, кто у вас сдал… то, что надо, до прихода Кузнецова?

– Сейчас нет, но я скорее всего смогу найти список дома.

– Сколько было человек в нем?

– Примерно пол-группы.

– А вы далеко живете?

– Нет, рядом. Через час точно привезу уже.

– Хорошо, тогда я вас жду.

– Ладно, Игорь Владиславович. И ещё. Я хотела вам сказать одну вещь.

– Какую, Элеонора?

– Нателла, когда мы с ней в понедельник обсуждали финансовые дела – ну, еще до Кузнецова, – мне говорила, что не доверяет вам.

У меня брови ползут вверх от удивления:

– В каком смысле – не доверяет?

– В смысле – вообще не доверяет. – Саматова, кажется, сама испугалась собственной инициативы выдать мне конфиденциальный разговор со своей «деловой подругой», и прячет сейчас от меня глаза.

– Ну-у, ладно. Буду иметь это в виду. Хорошо, что сказали мне, Элеонора, спасибо. Так я вас жду?

– Да-да! – оживляется она. – Может, я даже раньше буду; может, уже минут через сорок.

– Хорошо. – Я хочу сделать вид, что весьма приободрен ее словами и изображаю улыбку. Улыбка, впрочем, получается довольно натянутой.

– До встречи, Игорь Владиславович!

У Саматовой все-таки очень сексапильный голос, думаю я. За него ей многое хочется прощать. Сейчас у меня от её тембрики такое ощущение, как будто лиса или кошка провела по моей руке своим пушистым и обалденно приятным на ощупь хвостом.

– До встречи, Элеонора!

* * *

Я дожидаюсь прихода Саматовой в двести тринадцатой аудитории уже ровно час двадцать минут, но ее всё нет и нет. Посылаю сначала одну, потом вторую эсэмэску, но ответа по-прежнему не приходит. Ситуация меня ощутимо раздражает, и я уже начинаю всерьез подумывать о том, чтобы свалить отсюда немедленно, оставив потом нерадивую старосту вместе с ее группой решать свои проблемы самостоятельно. Однако в моем телефоне, наконец, раздается сигнал входящего сообщения. Я нажимаю на клавишу и на экране высвечивается лаконичный текст:

«Скоро буду. Большие пробки».

Я фыркаю, но теперь уже продолжаю ждать, не ерзая беспрерывно на стуле. «Скоро», впрочем, затягивается еще на двадцать с лишним минут. Когда в дверном проеме появляется фигура Саматовой, я готов испепелить ее взглядом:

– Говорите – рядом живете, Элеонора?

– Извините, Игорь Владиславович, – произносит она, потупив взгляд. – Я еще искала долго. Поэтому так получилось.

– Ну, ладно. Проходите, садитесь, – я указываю ей на парту, вплотную примыкающую к преподавательскому столу.

Она с видимым усилием протискивается вдоль сиденья – похоже, что зазор между ним и партой слишком мал. Присев, вначале поправляет юбку – то ли потому, что действительно хочет удостовериться, что та не задралась случайно, то ли стремится ненароком привлечь внимание к своим бедрам, которые у нее очень даже «ничаво». Покопавшись в сумочке, Саматова протягивает мне листок тетрадной бумаги в клетку, который в свое время не иначе как изрядно жевали. Я беру его, аккуратно разворачиваю (даже сам не знаю, почему я это делаю именно аккуратно – все равно у него вид, как из задницы. Наверное, профессиональная привычка бережно обращаться с документами, которая автоматически переносится на бумаги любого содержания) и погружаюсь взглядом в накарябанный на нём обезьяньим почерком «листинг».

Первое, что я вижу – в нём указано явно не пол-группы. И даже не две трети. Это почти полный список. Я бросаю взгляд на Саматову, а она, что интересно, немедленно опускает глаза.

– Насколько я помню, Элеонора, в вашей вотчине тридцать два человека, – умело (наверное, опять-таки профессионально) сдерживая закипающую внутри меня смесь гнева и разочарования, говорю я. – А здесь, судя по всему, человек двадцать пять как минимум вписано. Или около того. Это, по-вашему, половина группы?

– Ну… нет… Но это настоящий список, Игорь Владиславович! – лопочет Саматова.

«Кого, интересно, ты так выгораживаешь, что раздула исходник в полтора раза?» – вертится у меня на языке.

И в этот момент меня осеняет. К моему величайшему сожалению, это прозрение вовсе не со знаком «плюс» – совсем даже наоборот. Я вдруг внезапно понимаю (хотя, конечно, должен был понять это гораздо раньше, но, как выражаются студенты, «затупил»), что опрашивать старост, заставлять приносить их старые списки, даже если эти списки трижды подлинные, а не умело приукрашенные, почти абсолютно бессмысленно. Потому что наверняка очень многие из тех, кто побежал жаловаться в профком, вначале предусмотрительно отдали денежки старостам, чтобы на них нельзя было подумать.

– Ладно, пусть будет настоящий. Все равно это безыдейно.

– Почему безыдейно, Игорь Владиславович?

– Потому что, сдается мне, большинство из тех, кто ходил в профком, подходили и к вам. Такое ведь тоже может быть?

– Может быть, да… – Саматова отвечает явно растерянно, и это меня, как ни странно, радует. По крайней мере, складывается впечатление, что ей самой мысль о подобной конспирации жалобщиков не приходила в голову, и она заинтересована найти «крыс» не меньше моего.

– А посему, Элеонора, – вздыхаю я, – будем расходиться. Услышите что-нибудь интересненькое – сообщите мне.

– Ну, я могу вам сказать кое-что и сейчас, Игорь Владиславович. Самыми первыми ко мне подошли Гаврюшина и Измайлова, отдали всё на пятерку, – их точно можно исключить…

– Я, к сожалению, не ассоциирую в ваших группах фамилии с физиономиями, Элеонора, – я же почти не вел у вас практику. В лицо я, конечно, знаю почти всех, а вот по именам – почти никого. Ладно, эти фамилии я запомню. Это всё?

– Нет. У нас в этом семестре появилась новая девушка – Сабирханова. Она с нашей группой почти не общается. Вроде и не плохая, но никак себя не проявила. Зато она контачит с группой ЭПП-1, и особенно с теми двумя отличницами, о которых вы знаете.

– А вот это уже что-то, – преображаюсь я. – Как, говорите, ее фамилия – Сабирханова?

– Да.

– Я ее помню очень смутно. Она ко мне обращалась из-за того, что хотела менеджмент перезачетом поставить. Ей не нужна была ни пятерка, ни четверка – в зачетке у нее все тройки, а количество часов в другом вузе у нее было приличным, поэтому я ей просто нарисовал трояк. Мы обошлись без… ну, вы понимаете.

– Ага, – кивает Саматова.

– Вот… Значит, она общается с теми двумя, да? Это серьезная информация. Ещё есть у вас что-то?

– Пока это всё.

– Ну, ладно. Держите меня в курсе, Элеонора, хорошо?

– Хорошо, Игорь Владиславович. До свидания!

– До свидания!

Саматова покидает аудиторию уже не в таких расстроенных чувствах, как пришла в нее десять минут назад. Да и у меня сейчас настроение улучшилось, и я уже гораздо меньше жалею о двух часах потраченного времени. По большому счету, конечно, ничего пока не изменилось. И вообще, если смотреть на ситуацию глобально, то при справедливости представлений о цикличности развития мироздания у меня после нескольких лет охеренного везения и процветания, несомненно, наступила черная полоса в жизни. Мой личный, вслед за всем цивилизованным миром, финансовый кризис, так как все имевшиеся авуары истрачены на путешествия, половину полученных сейчас денег придется отдать Бочкову, а как получить остальные, я пока не знаю. Методы Эркюля Пуаро в чистом виде я всё-таки применить не могу – просто не имею права заставлять кого-либо отвечать на мои вопросы, поэтому остается одна надежда – на «шпионские штучки». Проще говоря, на то, что кто-то в нужный момент сболтнет мне нечто важное, что и позволит мне локализовать угрозу, то бишь вычислить эти двадцать три гнусные рожи (точнее, двадцать одну, ибо с двумя все ясно). Поскольку старосты уже на первой стадии моего расследования показали себя или посредственно, или просто отвратительно, перспективы раздобыть таким образом нужную мне информацию за необходимое время весьма туманны. Похоже, даже очень похоже на то, что выбираться мне из этой черной полосы предстоит именно так, как и должно быть в соответствии с ее названием: впотьмах и наощупь… Но тем не менее если не верить в лучшее, оно и никогда не наступит, не правда ли?

* * *

…Я выхожу из двести тринадцатой и вижу, как на скамейке напротив сидят две шалавы – иначе не скажешь: встрепанная «химия» по моде конца восьмидесятых на башке у каждой, прозрачные лосины из той же эпохи (хорошо хоть, что не цветные – какие-нибудь зеленые или малиновые), лица уже много повидавших на своем семнадцатилетнем веку – точнее, прочувствовавших собственными задницами и передницами – секушек. Обе они довольно симпатичные и плюс к этому у каждой – качественный макияж. Одна из них, с «платиновым» цветом волос, что-то рассказывает другой, «натуральной блондинке»:

– И он, прикинь, прикАзывает мне, чтобы я сама ему, значит, все сделала.

– Же-есть, б…я! – отвечает «блондинка».

– Да ваще п…дец, я и говорю…

Кажется, этих девиц я уже раньше видел в одной из наших элитных групп, когда заходил с отчетом о работе куратора (то есть себя самого) к Гугенхаймеру, замдекана по воспитательной работе – он у них ведет немецкий. Наши будущие пиарщики – точнее, пиарщицы, судя по всему. Хотя что тут такого – эти две уж точно умеют устанавливать «связи с общественностью» (в основном – мужского пола) как надо.

Глядя на них, мне вспоминаются сразу два анекдота: один про Штирлица (Штирлиц шел по ночному Берлину и увидел у фонаря двух женщин. «Бл…ди», – подумал Штирлиц), а второй – про эволюцию. Анекдот про эволюцию мне нравится больше, и в этот момент мне очень хочется его рассказать какой-нибудь из этих дур с пещерными мозгами и столь же пещерным лексиконом:

– Привет, красотка! Хочешь стать первобытной женщиной?

– Не-а!

– Ну, и оставайся обезьяной!

* * *

Через пятнадцать минут я уже еду на автобусе в сторону остановки имени Великого писателя и вспоминаю про этих двух мокрощёлок: шлюхи шлюхами, конечно, но отжигать с такими можно хорошо. Кстати: надо бы зайти к Гугенхаймеру и лишний раз напомнить ему, что мне сейчас не до кураторских бумажек – пускай он просто напишет в своем отчете, что я всё положенное сдал, причем вовремя. Не хватало только, чтобы на ученом совете упомянули мое имя еще и в контексте халатной работы с подрастающим поколением. Ко второму курсу внимания меньше, чем к первому, так что, надеюсь, Гуген выполнит мою не слишком обременительную просьбу без вопросов.

Петр Иванович Гугенхаймер, или попросту Петя Гугенхаймер (ему меньше тридцати) – личность примечательная. Во-первых, тем, что более нелепого сочетания имени-отчества и фамилии, чем у него, кажется, трудно придумать. Во-вторых, при всей нелепости данного ему от рождения ФИО его фамилия – одна из самых «понтовых» в Волго-Камске, да и, я думаю, что и не только. Студенты ввиду их тотальной безграмотности в области филологии думают, что он немец. Этим юным менеджерам, экономистам, юристам и пиарщикам невдомек, что фамилия Пети – вовсе не немецкая, но сам он, кажется, не имеет ничего против того, чтобы его принимали за чистокровного арийца. Недавно Петр взял в кредит «Мицубиси», за которую, как он доверительно поделился со мной, платит по пятнадцать тысяч в месяц. В общем, для человека, работающего в системе высшего образования без ученой степени, жизнь у него вполне удалась. Но для меня сейчас гораздо важнее всего вышеперечисленного то, что он – большой друг Элеоноры Саматовой, и это может мне помочь в поиске нужных сведений. Выпрашивать под каким-нибудь предлогом список жалобщиков он, конечно, в профком не пойдет, но пригодиться – вполне в состоянии.

Спустя полчаса, собрав всю волю в кулак и стараясь ничем не выдать своего состояния, я вхожу в помещение абонемента технической литературы родного нефте-хима и вижу сидящую у стойки Галу. Любителей чтива, слава Богу, не наблюдается. Мы говорим друг другу «Привет!»; теперь мне еще нужно пройти несколько метров и обогнуть стойку, чтобы мы могли сплестись в объятиях и поцеловаться. По завершении этого обязательного, но приятного и вполне искреннего ритуала, пользуясь тем, что студентов поблизости нет, я сажусь рядом с ней.

– Ты прочитал книги? – ласково интересуется моя Ненаглядная.

– Начал «Часовщика»; дошел до того места, где ему предложили пойти работать в инквизицию. К «Сну Сципиона» пока еще даже не притрагивался.

– Ну-у… Жаль. Я тебе приготовила еще одну вещицу вместо «Сна» – тоже не из наших авторов. Про итальянских оперных кастратов восемнадцатого века – просто обалденно!

– Да? А как называется?

– «Плач к небесам»!

Меня даже передергивает. Только книг с подобными названиями мне сейчас и не хватало! У меня самого, бл…дь, такой «плач к небесам» намечается, что «мама, не горюй!».

– Нет, ты же знаешь – в ситуациях, связанных с риском, я никогда не читаю ничего содержащего двусмысленные заголовки и завершающие фразы. А то получится, как с Наполеоном, который кадетскую тетрадь оборвал на словах «Святая Елена, маленький остров»… – я выразительно смотрю на Галу, напоминая ей, что и в самом деле серьезно отношусь к своему суеверию.

– Ну, ладно – как хочешь. А цены ты узнал?

– Узнал. Могу тебя обрадовать – поступление стоит не сто-тридцать-сто пятьдесят, как я раньше предполагал, а двести.

– Сколько?? – ахает она.

– Двести. Но это через девушку в комиссии. Если через меня, идущего напрямую к человеку, который решает вопросы, – то сто. Так что расслабься – этим летом денег на Германию у тебя хватит.

– Чё, серьезно? – моя Любовь расплывается в улыбке. – Ну, ты меня на самом деле обрадовал!

– Ага. Прямо, как реклама «Он Клиник».

– Какая?

– А, ну да – ты же у нас телевизор не смотришь. Крутили они один ролик: «Лечение геморроя – вы достойны самого лучшего!».

– Пфф! – прыскает Гала. – Ничего так! Но мне, честно говоря, почти такая же реклама с Шарлиз Терон о-очень нравится…

– Я помню. Ты мне уже однажды говорила, что балдеешь от этих слов: «Ведь я этого достойна?!»

– Да… Это плохо?

– Нет. Потому что уж кто-то, а ты этого действительно достойна. Самого лучшего…

Гала обвивает меня руками, и мы снова целуемся, не обращая внимания на то, что нас могут увидеть случайно вошедшие в этот момент студенты.

– Мы с Сережкой, – внезапно говорит мне она, – на днях подвозили одного парня. Всего из себя такого: хорошо одетого, с правильной речью. Он всю дорогу болтал со своим другом, рассказывая, как его банк здорово договорился с каким-то университетом. Смысл был в том, что теперь они получат миллионы под шесть или семь процентов годовых и будут хорошо жить на этом ближайшие несколько лет. Ты не знаешь, о каком университете и о каких это миллионах под семь процентов в наше время могла идти речь?

– Не знаю, но могу предположить, – реагирую я довольно меланхолично. – Университетом может быть хоть технический, хоть «индастриал», но скорее всего наш с тобой родной нефте-хим. А миллионы-миллиарды под семь процентов годовых – это, вероятно, то, что сейчас выделяется под развитие нанотехнологий.

– А точно ведь! – хлопает меня по коленке Гала. – У нас чуть ли не факультет специально под эти штучки создавать собираются. Может быть, и на самом деле это нефте-хим имелся в виду.

– Технический тоже мог быть со схожей вероятностью. У моего индустриального шансов существенно меньше.

– Слушай – вот красота, а? Для руководства: нашего, вашего – без разницы! Делать вообще ничего не надо: просто клади деньги и разницу пили с банкирами – никто в накладе не останется!

– Конечно!

– А сами нанотехнологии при этом никого не волнуют… Жалко! – моя Любовь вздыхает. Похоже, что неподдельно.

– Действительно, кстати, жалко! – довольно неожиданно для самого себя, с жаром говорю я. – По мне… – я перехожу на шепот – лучше со всех студентов регулярно по пятьсот собирать, чем эти деньги просто так в банках замариновывать. Американцы с японцами уже триллионы вкладывают – потому что это реализация того, о чем написано в сказках. Лет через пятьдесят-семьдесят всё изменится настолько, что разница будет еще круче, чем между началом и концом прошлого века. Мне, например, больше всего интересно, как войны тогда вестись будут.

– А как они будут вестись?

– Да никак! Внешне. Знаешь ведь: термиты в Африке неслышно съедают дом; только-только он стоял нормально и вдруг – бац! – и рушится разом. Вот так же армии невидимых роботов будут проникать на чужую территорию, выводить там из строя, что надо, а потом смотришь – ядерные ракеты не взлетают, компьютеры не работают, народ непонятно от чего подыхает.

– Неужели всё так будет?

– Конечно. Это уже, можно сказать, рабочие проекты. Правда, и сейчас разрабатывается кое-что эффективное, из той же серии – не уничтожать, а просто временно вывести из строя. Знаешь, какое самое забавное оружие делается сейчас?

– Какое?

– Сбрасываются бомбы, и трое суток, – все, включая армию, дрестают поносом в позе орла. Кто на ведрах, кто в кустах, потому что унитазов на всех не хватит. За эти три дня страна спокойно оккупируется…

– Ха-ха-ха! Что, правда?

– Абсолютно.

– Прикол!

– Не то слово!…

…Без десяти шесть, после того, как все «уважаемые читатели» уходят, мы болтаем еще довольно долго на разные темы, но в конечном итоге разговор скатывается к привычному в последнее время набору: намечаемому путешествию в Германию, сдаче дочерью Галы ЕГЭ и буйствам плоти.

– Ты заразил меня своим Линдерхофом, – моя Любовь прогибает спину, по-кошачьи потягиваясь. – Надо будет еще поискать маршруты, где он есть, но я вообще-то почти все посмотрела. Если мы берем тур с ним, то мы автоматически не едем в Гейдельберг, а там университет. Жаль…

– …Конечно, – киваю я. – Хотя бы из-за одного преподававшего там Гегеля лично мне стоит туда съездить…

– …Да, я про это тоже читала. Но нет такого, чтобы и то, и то было.

– Слушай: в крайнем случае – черт с ним, с Гегелем. Без Линдерхофа и грота Венеры я не поеду.

– Ну, хорошо – я еще раз посмотрю. – Слушай! Ну, мы сегодня с Фархадом насиделись в его машине…

– …А потом, после экзамена, что делали? – я смотрю на свою Ненаглядную с притворной укоризной.

– Да ничего! – улыбается она. – Я ждала-ждала, думала, что вот сейчас Ленка выйдет в туалет и пришлет мне эсэмэску. А она не прислала – сама всё написала…

– …Молодец, – вставляю я.

– Ага! Слушай! Она у меня не так давно проходила пробный экзамен. Я до сих пор не могу получить его результаты. Спрашивается, зачем мы тогда платили? Ещё знаешь, чё? Там был вопрос про отношение к культуре, памятникам искусства и тому подобное. В разделе «С» надо было выразить свое мнение, какой-то личный комментарий по этому поводу дать. Сможешь угадать, что она там смастрячила?

– Что?

– Оказывается, она у меня две недели назад прочитала «Тёлок» Минаева…

– …Ха-ха! Ты же ей вроде не собиралась давать эту вещь?

– А она сама улучила несколько моментов, когда меня дома не было, и быстренько-быстренько все прочитала.

– И что после этого?

– После этого она написала, что, мол, богатые девушки из гламурной тусовки ходят в Эрмитажи и прочие места не для того, чтобы проникнуться духом великого искусства, а просто чтобы засветиться; сказать, что «мы там были»…

– Ну… Умница она у тебя, с одной стороны. Во-первых, правильно написала. Во-вторых – ты ей книгу не показывала, а она все равно ее нашла и, не спрося ни слова, прочитала. Шустрая девочка растет, с характером…

– Ой, ты бы знал – с каким! Во где «Скорпион»! Соответствие своему знаку на сто процентов.

– …А с другой стороны – обнаружила у Минаева пикантные пассажи про кокс и про секс. Типа: «Уберёшь буковку?»; «Браток, там что-нибудь еще осталось? – Осталось! Иди, дое…и!»

– Ну… Чё же сделаешь? – моя Любовь пожимает плечами.

– Сейчас-то она у тебя еще Толстого читает, а вот пойдет на чей-нибудь день рождения и тоже останется там сидеть в туалете с открытым ртом, – поддразниваю я свою Ненаглядную.

– Да ну тебя! – трескает она мне ладонью по запястью.

– И куда только наркоконтроль смотрит? И полиция нравов впридачу?…

– А у нас её нет! – хихикает Гала.

– Да, вообще-то. У нас не Майями, к сожалению. На таких, как ты, этой полиции явно не хватит!

Мы, не сговариваясь, встаем одновременно и идем за шкаф – туда, где ждет наших отражений зеркало. Мне почему-то при этом хочется неторопливо прогуляться вдоль стеллажей и провести рукой по корешкам расставленных в них книг, собирая пальцами осевшую на них пыль и, как ни странно, ловя от этого кайф. Наслаждение, свойственное, я думаю, всем библиофилам. (Фак, ловлю я себя тут же на мысли: как все-таки извратилось мое и не только мое сознание за последние лет десять. Слыша окончание «фил» или «филия», я думаю теперь только о сексе, и получается, что я не читаю книги, а трахаю их. Впрочем, это скорее книги уже затрахали меня. Слишком долго – практически до того момента, когда я начал свой универский бизнес, – я жил в системе координат, заданной в первую очередь ими, а не реальностью.

– Слушай! – говорю я. – Как всё изменилось. Раньше бы мне и в голову не пришло после фразы то ли из первого, то ли из второго бала Наташи Ростовой – «Пойду-ка я, мон ами, сосну часок-другой» – подумать или, тем более, сказать: «Ага, иди сосни». Причем, если ты помнишь рекламу пылесосов у «Эльдорадо», еще и добавить – «За копейки».

Я вижу, как она намеревается задать стандартный вопрос, и прерываю его в самом начале:

– Нет-нет, это не тонкий намек на толстое обстоятельство. Это грубый приказ.

И с этими словами я наклоняю её голову вниз.

ДЕНЬ ДВЕНАДЦАТЫЙ: 30 МАЯ 2009 ГОДА, СУББОТА

Утро начинается с эсэмэсок.

«Игорь Владиславович, здравствуйте! Вы будете у нас на экзамене?»

Вот тебе «на»! Сама её величество Нателла Евгеньева забеспокоилась!

«Обязательно. Пускай ваша группа готовится ОЧЕНЬ ХОРОШО!» – садистски улыбаясь, выстукиваю я ответ.

«Вы не будете помогать нам?» – высвечивается на дисплее через две минуты.

«Нет. У меня сейчас другое настроение, другое желание…» – я желчно усмехаюсь и нажимаю на клавишу отправки.

Еще через пару-тройку минут приходит довольно интересный текст.

«Я надеюсь, что скоро настроение у вас изменится, и вы нам поможете!:))».

Похоже на намек. Хотя, возможно, просто глупая шутка. Набираю естественный в моей ситуации вопрос:

«А с чего это оно должно у меня меняться?»

Очередное СМС превосходит все мои ожидания:

«Ну, я думала – на консультации отдам вам всё необходимое, и вы нам поможете! Решать вам!»

Вот это новость! Неужто отказники сообразили, что ошиблись, и решили пойти на попятную? Импульсивно отвечаю:

«Это интересное предложение. Но в любом случае я должен посмотреть всё необходимое еще до консультации»…

…А уже в следующее мгновение понимаю: Нателла, эта напыщенная стервоза, еще никогда таких елейных писем мне не присылала. Что-то здесь не так…

«Я подумаю и сообщу свое решение позже», – отправляю сообщение я. Секунду спустя (надо же, как иногда бывает – очень кстати!) приходит эсэмэска от Нели Минниахметовой:

«Здравствуйте, Игорь Владиславович! Ну, как? Вы узнали, можно будет нам поставить?»

С учетом одной моей задумки, которую я начал обмозговывать еще вчера вечером и которую мысленно окрестил (в честь компьютерной игры) «Стратегией», сейчас мне лучше всего отвечать обтекаемо, не выдавая пока своих настоящих планов.

«Вероятность 50 процентов, но пока не уверен, поэтому на всякий случай обязательно учите!»

«Да я уж третий день учу-учу, но всё чё-то не запоминается», – почти обреченно пишет в ответ Минниахметова.

«Понимаю – тяжело. Одни налоги чего стоят. Неля, у меня к вам есть вопрос. Мне сейчас ваша Нателла прислала эсэмэс и САМА предложила собрать с группы все необходимое на консультации. Что вы по этому поводу думаете?»

Я жду ее послания с нетерпением – как школьный непоседа, которому его подруга-отличница должна сообщить, отчитала ли его перед классом за результат прошлой контрольной математичка или нет. Первая часть ответа приходит быстро:

«Ну, даже не знаю, Игорь Владиславович!:). Вообще это странно. Наша Нателла для нас никогда ничего не делала. Она знает, что у нее самой всегда все будет хорошо, и поэтому на группу ей наплевать».

Неплохо, но этого мало, чтобы сделать окончательные выводы.

«А сколько у вас иногородних в группе, Неля? Хотя бы скажите: больше половины или меньше?»

«Очень много, Игорь Владиславович! Почти все!» – высвечивается у меня на дисплее через минуту. Хм! Однако! Это несколько портит мои предварительные умозаключения.

«Тогда это в принципе объясняет то, что она предложила все собрать именно на консультации, а не раньше, как это обычно делалось».

Я жду минуту, две, пять – ответа все нет. Шесть, семь… Девять-десять… Когда цифры на дисплее мобильника показывают очередную смену времени, наконец-то приходят ещё две эсэмэски:

«Когда это всё случилось, а Нателла пришла и объявила, что она этими делами заниматься не будет, потому что за них пообещали отчислить, кто-то из наших даже ляпнул: уж кого-кого, а тебя, Нателл, точно не отчислят. Она…»

«Она все равно сказала: нет, мне, типа, проблемы не нужны. Поэтому я сама очень удивлена, Игорь Владиславович!»

Ну, умница девчонка! Надо будет ее куда-нибудь пригласить после сессии, когда весь этот бардак будет позади. Не откажет уж, я надеюсь!…

«В самую точку, Неля! Ладно, спасибо вам за информацию. Поживем – увидим! До свидания!» – набираю я последний на сегодняшний день ответ. Ловлю себя на мысли, что стремлюсь при этом касаться пальцами клавиш как можно легче, почти ласково. Как будто у меня под рукой не мобильник, а, например, Нелино плечо…

«До свидания, Игорь Владиславович!» – прилетают вскоре греющие мне душу строки.

…Представив себе раз десять, как мы могли бы покувыркаться с моей милой помощницей, я, наконец, стряхиваю с себя приятные грезы и отбиваю текст Евгеньевой:

«Нателла! Честно признаюсь – ваше предложение обдумывал, но все-таки решил от него отказаться. Всего вам хорошего».

Сладко потянувшись и зевнув, натягиваю на себя одеяло, хотя в комнате совсем не холодно. Наверное, такое желание, размышляю я, возникает как продолжение моих мысленных кульбитов с Минниахметовой: скольжение легкой материи по моему почти обнаженному телу действует на меня сейчас не хуже «Виагры». Машинально смотрю на появившийся в окне дисплея дежурный месседж «Вам тоже всего хорошего!» и с довольно ощутимой брезгливостью засовываю телефон под вторую подушку. Но тут же вспоминаю, что не послано ещё одно важное сообщение; вновь достаю «золотой брусок» и выщелкиваю любопытствующее «Гульнара, здравствуйте! Как там у вас ситуация?». Ответ приходит быстрее, чем я ожидал:

«Здравствуйте. Есть желающие сдать все, что нужно!»

Так… Гульнара – человек надежный; во всяком случае – не подлый. Ее группа тоже готова признать свои ошибки?

«А кто именно?»

«Просто спрашивают. А вы на экзамене точно будете?»

Сомневается, блин!

«Конечно. Вы все-таки поточнее расспросите, кто готов сдать все, что нужно. До свидания».

«Хорошо. До свидания».

Так, надо все еще раз хорошенько прикинуть. Гульнара, в сущности, предлагает мне сотрудничество. Это нормально. Но то же самое предлагает и Нателла, что сверхподозрительно. Рисковать? Нет, не стоит. Надо применить «Стратегию»… А перед этим как можно полнее установить «профкомовский список»…

Я снова беру сотовый и набираю эсэмэс для Фахрутдиновой – как и Неля Минниахметова, очень милой девочке, стабильно сидевшей у меня год назад на первой парте и охотно улыбавшейся в те моменты, когда я на нее смотрел:

«Здравствуйте, Эльмира! Это И.В.Сокол. Вы не против, если я вам помогу на экзамене? Можно – вместе с вашей подругой!»

Реакция, как и в случае с Гульнарой, не заставляет себя долго ждать:

«Здравствуйте! Мы были бы вам очень признательны, если бы вы нам помогли!:)»

Я улыбаюсь, глядя на комбинацию двоеточия и правой скобки. Ты радуешь меня своей непосредственностью, детка!

«Но сначала и вы мне, пожалуйста, помогите, хорошо? Эльмира, помните, мы с вами как-то встретились на остановке, а рядом с вами стояла еще одна девушка из вашей группы? Она высокого роста, худощавая. Как ее зовут?»

«Гаврюшина Динара» – высвечивается через минуту на дисплее.

Я моментально вспоминаю то, как за неделю до случившегося та же Гаврюшина прошла мимо меня и, холодно взглянув, не поздоровалась. Значит, носила в себе какую-то агрессию. А, следовательно, Элеонора Саматова скорее всего ошиблась, когда сразу вывела эту мадемуазель из списка возможных ходоков в профком. С вероятностью больше пятидесяти процентов она сдала деньги в первых рядах исключительно для маскировки. Так, а с кем я её чаще всего вижу? С Бикмуллануровой – неказистой девчонкой с глазами навыкате. Та вообще никогда не здоровается. Так, отлично: еще двоих из списка, можно сказать, установили. Посылаю эсэмэску:

«Спасибо, Эльмира! Я вам скоро напишу. До свидания».

Итак, сейчас самое важное – определиться в принципе, что нужно делать обязательно и чего не нужно делать ни при каких условиях. Экзамен уже во вторник. Это означает, что ни вычислить, ни узнать от какого-нибудь доброго дяди имена всех заговорщиков до этого времени я не успею. Стратегия намбер уан: прийти и замочить всех без исключения, чтобы были тотальные тройки. Плюсы: достижение чувства удовлетворения от исполненного ритуала мести. Минусы: это не приносит никаких денег и, самое главное, под мой огонь попадают ни в чем не повинные ребята. Уродов было всего двадцать три, а общее количество душ – сто тринадцать. Итого лишаюсь примерно ста тысяч денег и наказываю непричастных. Вывод: данная стратегия хреновая. Стратегия намбер чю: прикидываюсь больным, предоставляю возможность Бочкову замочить тех, кто, несмотря на мои предупреждения и посулы, придет на экзамен (а те, кто придут, и есть бунтовщики – по крайней мере, в абсолютном своем большинстве). Бочков режет их всех со свирепым видом (делать такой вид – карающего Зевса – у него хорошо получается), я тут вообще не причем, и прихожу только на допсессию к тем, кто действительно «ждет, надеется и верит». Минусы: Бочков не поставит тем ублюдкам, о которых я знаю достоверно, тройки, а поставит лишь четверки, ибо троек они объективно недостойны, а топить их в присутствии Кузнецова или кого-то еще из профкома он не будет. Плюсы: получаю сто тысяч, что даже с учетом отстегиваний Бочкову не такая уж плохая компенсация за мои моральные страдания. Вывод: применяем стратегию номер два. В настоящий момент, правда, у меня нет знакомых врачей, способных сделать мне больничный, но я не сомневаюсь, что при нынешнем уровне развития товарно-денежных отношений в обществе вообще и бюджетной сфере в частности никаких проблем с этим не будет.

* * *

Несколько лет назад туристическая фирма «Паспарту» купила себе один из офисов в уникальном месте – во всем городе другого такого больше не сыскать. Вдоль здания высажены голубые ели, и если бы не его одноэтажность и скромные габариты в целом, то можно было бы подумать, что компания расположена в каком-нибудь бывшем райкоме или горкоме. Я прохожу между «вечноголубыми» (звучит отменно!) созданиями и, открывая дверь, ощущаю странное чувство, будто деревья, дотрагиваясь до меня колючими лапками, тихо пытались что-то сказать.

За столом слева от двери восседает знакомая мне девушка Диана (как-то мы с Галой приходили к ней поинтересоваться одним туром, но в итоге моя Любовь потащила меня в другую компанию). Диана – весьма упитанная мадемуазель с медленно, но верно заплывающими от жира глазками, красящая свои кудряшки на голове в ярко-рыжий цвет, – восхищает меня тем, что с вероятностью девяносто девять и девять десятых процента могла бы стать победительницей конкурса «Бюст Волго-Камска», если бы таковой проводился. Каждый раз, когда она, с её страстью к туфлям на десятисантиметровом каблуке, начинает ходить по офису в поисках какого-нибудь справочника, у меня возникает ощущение, что она вот-вот полетит вперед под тяжестью собственных молочных желез. Мы с удовольствием здороваемся друг с другом (правда, причины для этого удовольствия у каждого свои), я киваю расположившейся у дальней стены напарнице этой секс-бомбы и опускаюсь на стул. Наша милая беседа начинается.

– Как ваши дела, Игорь? Вы хотите на этот раз куда-то поехать без своей девушки? – Диана улыбается с таким видом, будто уверена на все сто, что моя реакция будет положительной.

– Вы угадали, – улыбаюсь и я в ответ. – В Германию, главную страну порно. Но у меня есть одна проблема…

– Да? Какая?

– Я хочу поехать уже на следующей неделе, а формально у меня еще отпуск не начался. Поэтому мне понадобится больничный, а сделать его сам я не могу – подруга матери, которая раньше могла выручить, после инсульта сидит дома, а своих знакомых врачей у меня нет. Может быть, у вас они найдутся?

– М-м-м… – Она облизывает пухлые губы. – Одна раньше была, но сейчас ее тоже нет. Альбин! – окликает она вторую сотрудницу. – У тебя есть кто-то, кто может сделать больничный?

– Гульшат же делает в тридцать девятой поликлинике, – будничным тоном реагирует закованная во все черное Альбина: кожаная юбка, куртка, достойная знатного байкера, черные туфли и колготки. На закомплексованную девицу она, впрочем, не похожа – скорее, наоборот, в ней чувствуется напор и агрессивная сексуальность. В общем, типичная современная вампирша, но, черт возьми, приятная.

– А-а, точно же – Гульшат! – как будто просыпается Диана. – А какой у нее сейчас сотовый, не подскажешь?

– Девятьсот восемнадцать тридцать шесть двадцать пять сто один, – отчеканивает поклонница стиля «нуар».

– Так-так… Сейчас… – моя «Мисс Бюст» хватает со стола какую-то дореволюционную модель «Сименса» и начинает тыкать в клавиши. – Чё там дальше после двадцать пять?

– Сто один.

– Ага, сто один, – эхом откликается «леди Ди» и добивает оставшиеся цифры. – Сейчас! – заговорщически шепчет она мне, но, услышав голос в трубке, переключается на свою невидимую собеседницу:

– Гульшат, привет! Это Диана из «Паспарту»… Ага, приветики. Мне твой новый номер Альбинка дала. Слушай, Гульшат: мой клиент хочет поехать на следующей неделе в Европу, но у него работа. Надо сделать больничный. Сможешь?… Ну, на две недели где-то… Сможешь, да? Ага, хорошо…

– А сколько это будет стоить? – шепчу я.

– А почем это, Гульшат? – передает мой вопрос Диана. – Понятно… Сто тридцать рублей за один день!

– Отлично, – киваю я.

– Он согласен. Тогда я ему твой номер даю – он тебе позвонит, и вы с ним встретитесь… Ладненько. Спасибо тебе, дорогая…. Да ничё. Но клиентов пока мало, поэтому я еще не знаю, еду я туда в этот раз или нет… Ага, ну, ладно, давай, пока. Целую…

Она кладет сотовый и радостно сообщает то, что мне, в общем, и так уже известно. Я забиваю в мобильник номер этой Гульшат и обещаю прийти в понедельник или во вторник – «в общем, как только будет ясно, с какого числа мне выпишут больничный». Последовательно раскланиваюсь с Дианой и обладательницей хорошей памяти Альбиной и спешно вываливаю на улицу, набирая подсказанную мне спасительную комбинацию.

– Да? – раздается в трубке.

– Гульшат, добрый день. Это Игорь; по поводу моего вопроса вам только что звонили…

– А! Да-да-да! Здравствуйте!

– Гульшат, я хотел уточнить: сейчас все-таки лето – мы под каким предлогом две недели оформлять будем?

– Предлагаю конъюнктивит! – слышится на другом конце смешок.

– Конъюнктиви-ит? – удивленно тяну я. – И чё – сколько можно лежать с ним?

– Делали и на неделю, и на две, и на три – прокатывало! Я думаю, и у вас никаких проблем не будет.

– Хорошо, вы меня убедили, – не слишком уверенно говорю я. – Где с вами можно встретиться?

– Я живу на Остроградского, рядом с торговым центром «Соул».

– Ну, тогда нет проблем. Я должен буду подойти к центру или прямо к вам домой?

– Прямо домой.

«Упс! Не блатная «разведёнка» ли? Жить становится всё лучше и веселей!»

– Хорошо. Диктуйте мне ваш адрес, Гульшат…

* * *

Через двадцать минут выясняется, что Гульшат, во-первых, сама не работает в больнице, как я предполагал изначально, а только «знает очень многих нужных людей», во-вторых – не блатная разведенка, а обременная детьми и живущими в ее квартире родственниками дама чуть постарше меня самого, и главное, в третьих, – совсем не так хороша внешне, как мне рисовалось в воображении (тембр голоса все-таки бывает очень обманчив!). Но это ничего – не за тем пришел, в конце концов. Получив «денежки вперед» и данные моего медицинского полиса (они у меня вместе с номером страхового свидетельства и ИНН выписаны в блокнот), Гульшат пообещала зайти к своей знакомой уже в понедельник, «так что со вторника у вас все будет оформлено как положено, не переживайте».

– Я хотел бы выйти на работу не двадцать второго, а двадцать пятого, – говорю я. – Вы знаете, Гульшат, – нас, преподавателей, отдел кадров заставляет в период сессии присутствовать по шесть астрономических часов каждый день независимо от того, есть, например, занятия у заочников или их нет. А мне чё-то совсем не хочется приезжать ради такой ерунды в институт даже на шесть минут. Двадцать пятого у меня экзамен, а за день до этого консультация, но консультировать там некого – пять человек в группе. К тому же они и так всё знают.

– Вы мне позвоните в воскресенье, двадцать первого, и уточните тогда, каким числом мы с вами будем закрывать больничный – двадцать вторым или двадцать четвертым. – Она отвечает спокойным голосом профессионала, съевшего собаку на подобных вопросах.

– Хорошо, – я удовлетворенно киваю. – Так и сделаем. Ну, спасибо вам заранее, Гульшат. Я пойду тогда?

– Ладно! – Она чуть наклоняется вперед, протягивает руку и поворачивает вертушку замка, открывающего железную дверь «тамбура». «Тамбур», в котором мы вели наши переговоры, по доброй отечественной традиции отгораживает ее и соседнюю квартиру от остальных обитателей этажа и прохожих на лестничной клетке. Стандартная, но нравящаяся мне отделка обоями «под кирпич»; несколько пар ботинок, сапог и тапок, тёмно-бежевый коврик под ногами. Всё, как обычно; всё, как у людей. Веет домашним уютом, желанием беззаботно развалиться на диване перед телевизором, не «парясь» из-за того, какие сволочи хотели (а, скорее всего, хотят и сейчас) меня подставить и сдать. Черт, и почему столько проблем навалилось? Стоп, говорю я себе, не хнычь. Во-первых, могло быть гораздо хуже. Во-вторых, мои проблемы – всего лишь следствие того, что я не желаю жить на двенадцать тысяч в месяц, а желаю, как все приличные люди, иметь деньги хотя бы на хороший отдых с подругой. Разве это не стоит того, чтобы рисковать пару раз в год? Особенно учитывая, что по большей части риск невелик: народ ко всему приучен. Серьезные издержки могут возникнуть только в отдельных, особо специфических случаях.

Я прощаюсь с Гульшат и уже через несколько секунд оказываюсь во дворе ее дома. Зеленеющая листва плотно посаженных друг к другу деревьев и отличная погода – это единственное, что сейчас хоть немного радует глаз.

* * *

Спустя полчаса я у себя в берлоге и, откинувшись на кресле, пишу эсэмэски. Сначала Неле Минниахметовой, Эльмире Фахрутдиновой и Ире Донсковой, что взял больничный и на экзамен им лучше не приходить; потом месседж Трофимову:

«Я заболел. Второй экземпляр билетов у шефа есть. В понедельник у этих групп консультация, если что. Кашу заварили Заббарова и Петрова из ЭПП-1-07. Это известно на 120 процентов. Выпускать их на допсессию нельзя ни при каких обстоятельствах (даже если они будут просить об этом)».

Ответа от Трофимова, естественно, ждать не приходится – ну, как же он, ни к чему не причастный замзавкафедрой, снизойдет до этого! Зато от моих юных помощниц (правда, не от всех) эсэмэски пропиликивают довольно оперативно:

«Ой, Игорь Владиславович, а как же теперь мы? Девчонки приедут только в понедельник, но они мне все оставили. Может, вы все-таки придёте?» (Неля)

«Понятно. Я подумаю, но скорее всего буду тоже оформлять больничный» (Ира)

Недолго думая, выстукиваю ответы:

«Ничего не могу поделать, Неля. Пускай ваши подруги сами определяются, идти им на экзамен или нет; тем более, что бюджетница из них только одна. Вы на внебюджете, но я вам очень не советую подвергать свои оценки в дипломе опасности. Лучше дождитесь допсессии».

«Я не сомневаюсь, что вы приняли правильное решение, Ира».

Вскоре звучит сигнал входящей эсэмэски, но на этот раз – только от одной моей невидимой собеседницы:

«Выздоравливайте, Игорь Владиславович. Я пока не определилась. На всякий случай буду учить. До свидания!»

Милая девочка, ничего не скажешь!

«До свидания, Неля! Спасибо!»

Я нажимаю на клавишу. Эсэмэска отправляется в путь, а я встаю с кресла и отправляюсь на кухню. Все-таки не зря говорят, что набивание брюха – очень эффективный способ избавиться от стресса. Заодно еще раз можно подумать над тем, а не стоит ли завтра или – особенно! – послезавтра обломить всех и внезапно явиться, наставив троек хотя бы тем, про кого всё известно наверняка. Какой бы вариант я не выбрал, приятнее это будет сделать за столом – пожевывая бутерброд с копченой колбасой и запивая его сладким чаем.

Ответа от Фахрутдиновой так и не приходит. Зря она, конечно, поступает подобным образом, эта вертихвостка. Наверное, думает, что раз она мне нравится, то может себе это позволить. Могла бы для приличия накропать что-нибудь типа «Нет, спасибо, я все-таки сначала сама попробую сдать». Хотя скорее всего она просто уже списала своего преподавателя со счетов, решив, что меня и в самом деле не должно быть на экзамене, как их группам и сказали первоначально. В любом случае за такое неприглядное поведение ей теперь не будет никакой поддержки с моей стороны. Пускай выбирается сама как хочет.

ДЕНЬ ТРИНАДЦАТЫЙ: 1 ИЮНЯ 2009 ГОДА, ПОНЕДЕЛЬНИК

Сегодня понедельник, а, значит, на дворе уже первое июня – всемирный день защиты детей. Но, поскольку эти самые дети, только слегка переросшие школьный возраст, устроили мне веселую жизнь, я не сомневаюсь, что отмечать этот славный праздник я не буду даже тогда, когда у меня появятся собственные чада. Весь день страшно гудит голова. В час с небольшим я подумал о том, что по идее в эти самые минуты я уже должен проводить консультацию. С этого момента и началось непрерывное мучение содержимого моей черепной коробки, которое длится уже шесть часов и от которого не помогают даже лекарства. Я пытаюсь, прикрыв глаза, по своему обыкновению отлежаться на гостевом диване, расстеленном прямо на полу, но к вечеру у меня от этого затекают мышцы. Я встаю, сажусь за стол и какое-то время просто тупо смотрю на окружающие меня с трех сторон стеллажи, из ячеек которых уже на меня самого смотрят вытянувшиеся, как на боевом дежурстве, Озирис и Анубис, загадочно, на манер Джоконды, улыбающиеся лики не то людей, не то гуманоидов из камбоджийского храма Байон и привезенные из Лангедока рыцари-тамплиеры. От соседства с ними мне впервые не радостно на душе, поэтому я иду на кухню, завариваю крепкий чай, наливаю его в чашку и в ожидании того, когда он остынет, включаю «ящик» и несколькими нажатиями клавиш на пульте нахожу НТВ. Обычно, чтобы быть в курсе событий, мне хватает Интернета, но если уж я что-то и смотрю по телевизору, то почти исключительно программу «Сегодня» и «Следствие вели…» с Леонидом Каневским. «Сегодня» – моя любимая и, по-моему, объективно самая стильная новостная передача на федеральных телеканалах. В свое время забавно было наблюдать, когда там впервые появилась Лиля Гильдеева. Каждый раз, когда я ее видел еще на никчёмном казанском канале «Вариант», я думал, какая умница тут пропадает. С такой пулеметной четкостью речи и таким аристократичным овалом лица ей в эфире суверенного Татарстана просто не было равных. И вот она в Москве – мечте всех провинциалов, даже если эта провинция продвинутая – как Казань. Оказавшись на НТВ, Лиля не иначе как от дикого волнения стала запинаться по нескольку раз в каждом своем выпуске, чего в Казани с ней – по крайней мере, на моей памяти – не случалось никогда, и вдобавок какие-то кретины-стилисты сделали ей шарообразную прическу, из-за чего Лиля из особы, просящейся на обложку журнала, превратилась в лапутянского болванчика. Но сегодня новости ведет не она с Пивоваровым, с которым они смотрятся вместе как муж и жена, а другая пара, Белова-Яковенко. Хотя эти ребята мне тоже очень импонируют, почему-то хочется переключиться на какой-нибудь местный канал, что я и делаю. Начинается обычная мутота, которую я смотрю только ради шумового фона, избавляющего меня от ставшей невыносимой тишины. Банальная текучка плавно переходит в криминальную хронику дня. Её сегодня читает Ольга Венкова. Многих она своим монотонным голосом раздражает, но мне эта серьёзная девушка чем-то нравится, и уж если слушать сейчас от избытка депрессивных чувств и личного эгоизма про что-нибудь эдакое, то лучше – в ее исполнении. В данный момент я не прочь узнать про какие-нибудь столкновения дорогих иномарок для того, чтобы забить свою собственную ноющую в груди боль. Боль, впрочем, слишком патетичное и потому неподходящее для данного случая слово. На самом деле она – всего лишь гнусная смесь сожалений об утраченном комфорте и страха за будущее. Мне неловко перед самим собой за свою мотивацию, но я успокаиваю себя тем, что поступаю сейчас не хуже, чем очень многие. В конце концов, это не так мерзко, как глазеть с затаенной злорадной улыбкой на окровавленных жертв теракта… Я отхлебываю глоток «Ахмада», и в этот момент чуть не роняю чашку из рук:

– По сообщению ГУВД, сегодня с поличным при получении взятки в размере тридцати тысяч был задержан доцент кафедры промкибернетики Волго-Камского университета тяжелой индустрии. В момент задержания преподаватель оказал активное сопротивление сотрудникам УБЭПа; пытался избавиться вначале от зачеток, затем от переданных ему денег, но все его попытки не увенчались успехом. Данному сотруднику уже предъявлено обвинение…

Чёрт, блин, вот это да! Кого это взяли уже второй раз подряд за эту сессию? Неужели Клемонтьева? Да, точно его – он там самый известный и намозоливший глаза. Но это, в конце концов, закономерно. Если всегда и со всех собирать пусть даже и по пятьсот – есть риск, что кому-нибудь одному это не понравится, и этого будет достаточно. От одной доминошки рушится весь дом.

Я допиваю чай и возвращаюсь в комнату, где меня уже ждет пикающий телефон. На дисплее мерцает текст «1 непрочитанное сообщение от “Ира Донскова”».

«Здравствуйте! Я взяла больничный. А на допсессии вы точно будете?»

Уф! Знать бы самому!

«Точно-точно! Но на всякий случай почитайте что-нибудь обязательно».

* * *

Как и следовало ожидать, в этот вечер приходит еще одна эсэмэска, но уже не от Донсковой, а от Минниахметовой. Что выглядит весьма забавно – с похожим на перевертыш вопросом:

«Здравствуйте, Игорь Владиславович! Я решила не брать больничный. А вас завтра точно не будет?»

Вздыхаю. К сожалению – да, дорогая!

«Точно, Неля!»

«Ну, я все-таки попробую, Игорь Владиславович. Выздоравливайте. Если что, скажу, чтобы не ставили в зачетку; приду на допку. Девчонки тоже пойдут, но они так напуганы, что им лишь бы сдать!»

Мне хочется снова пойти на кухню и что-нибудь сожрать, но прежде чем это сделать, я быстро набиваю три коротких предложения:

«Спасибо. Удачи вам, Неля. Потом напишите мне, как всё прошло».

Когда я через двадцать минут возвращаюсь в комнату, слышу попискивание лежащего на диване телефона. «1 непрочитанное сообщение от “Неля-07”!» – гласит надпись на дисплее. Я нажимаю на клавишу и вижу набранное заглавными буквами одно-единственное слово. Но в этот момент оно мне кажется чем-то большим, нежели просто словом. Оно выглядит для меня весточкой из будущего. Добрым знаком.

«ХОРОШО!:)»

ДЕНЬ ЧЕТЫРНАДЦАТЫЙ: 2 ИЮНЯ 2009 ГОДА, ВТОРНИК

В одиннадцать утра я посылаю эсэмэс Элеоноре с ехидным «Ну, как успехи?:)». «Не очень», – приходит ответ. – «Почти у всех, в т. ч. Халитовой, двойки. Девчонки ревут».

Я торжествую. Йес!

«Но к кому-то и рационально отнесся. У Гаврюшиной и Бикмуллануровой пятерки».

От второй половины эсэмэски у меня легкий ступор. Бикмулланурова и Гаврюшина посетили одно занятие за семестр, и у них пятерки, а у зубрилы Халитовой, которая была на всех лекциях и семинарах – двойка??

Неужели Бочков узнал фамилии жаловавшихся и сейчас фартит им?

«Он на нас орал! Говорил, что мы пошли против кафедры вместо того, чтобы подойти к нему и пожаловаться сначала».

Ну, здесь он молодец: правильные установки молодежи дает. Но всё-таки: подставщик он или нет?!

«Вы, естественно, не ходили, как я вам и говорил?»

«Естественно, – появляется через три минуты новый текст. – Теперь надо будет посмотреть, как сдаст третья группа».

«Посмотрим, – отвечаю я. – Ладно, спасибо вам за информацию, Элеонора. До завтра».

«До завтра» – высвечивается у меня на дисплее. А я с тревогой думаю в этот момент о том, что непредсказуемость мироздания – скорее недостаток, чем достоинство. Если бы я знал с вероятностью примерно восемьдесят из ста ход своей жизни – не всей, а лишь той ее части, что касается материального благосостояния, – мне было бы не столько скучно, сколько спокойно. Знают же обитатели Рублёвки, что если на земле не случится катастрофы, старт которой жрецы майя наметили на две тысячи двенадцатый год, то, несмотря на все кульбиты в стране и в мире, деньги у них не кончатся. Может, и не для шикарной, но уж точно для безбедной жизни. Получил бы я, неважно от кого, – хоть от Бога, хоть от черта – такой прогноз, и тогда мои нервные клетки были бы в целости и сохранности. А, поскольку еще древние, не зная такого слова, отлично понимали, что минимум стрессов есть максимум здоровья, то мне осталось бы только отблагодарить того, кто обеспечил бы меня таким знанием, принеся ему в жертву мясо какого-нибудь животного. Например, Мандиевой с нашей кафедры. Очень даже ничего был бы презент.

Я беру с полки томик исторических фантазий Носовского и Фоменко и начинают неторопливо вгрызаться в его содержимое. Есть у меня такой метод борьбы с мучающими тревогами и страхами – уйти с головой в изучение какого-нибудь далекого от повседневности опуса. В свое время товарища Фоменко я не осилил – полистав, сразу захлопнул, решив, что это просто какой-то бред. Сейчас есть и время, и где-то даже желание покопаться в чем угодно, лишь бы отвлекало от ситуации.

Через час мое скептически-пренебрежительное отношение начинает сменяться удивлением, а местами и восхищением. Стеб над описанием Марко Поло страны под названием «Китай», в которой венецианец умудрился не заметить иероглифического письма и Великой китайской стены, выглядит блестяще, как и гравюры из книги Поло о «Китае» с типичными зарисовками быта Золотой Орды. М-да – всё это весьма занятно и, кажется, совершенно правильно. Но вот новая хронология, ради которой все это писалось… Достаю с полки две книги из серии «Антифоменко», внимательно изучаю первые сто страниц в каждой. Этого мне хватает, чтобы убедиться: прославленный математик Фоменко или заблуждается, или лжет, причем вероятнее второе. Он вытаскивает интереснейший материал для того, чтобы доказать несостоятельные теории. Особенно ту, которую я уже успел окрестить каламбуром: «Везде была сплошная Русь-Орда. Да!»…

Убираю опус Фоменко на место и решаю заодно полистать тысячестраничный труд некоего Мурада Аджи, который купил еще прошлым летом, в магазине рядом с домом Галы, и с тех пор из-за провокационно звучащего названия «Азиатская Европа» ни разу не открывал. Правда, с другой стороны, если бы не было этого абсурдного титула, я бы на него, возможно, и вообще не посмотрел. Открываю на первой попавшейся странице и вижу нечто… Рисунок железного не то украшения, не то религиозного символа, похожего, как родной брат, на немецкий железный крест. Надпись под рисунком гласит, что эта вещица найдена на Алтае.

Листаю дальше. С моего расстеленного на полу гостевого дивана в принципе невозможно упасть, и это меня выручает. Потому что на сей раз перед моими глазами оказывается один в один крест тамплиеров. Точнее, то, что так выглядит. Надпись под рисунком: «Крест из тюркского захоронения, VII век».

Чтобы уложить хотя бы в какую-нибудь систему ошарашившие меня картинки, начинаю читать книгу с самого начала. Тюркское руническое письмо, «Сибирская цивилизация» советской археологии, Тенгри-Хан и названный его сын Христос… К концу четвертого часа я испытываю шок, не меньший, чем должен испытывать правоверный монах после чтения «Кода да Винчи». Я-то думал, что третьего «Кода» уже не дано: первый – Дэна Брауна, второй – Бориса Акунина, здорово описавшего в «Алтын-Толобасе» историю с Евангелием от Иуды. Но оказалось, что есть и третий – от некоего Мурада Аджи… Надо посмотреть, что он за птица…

Спешно открываю «Яндекс» и набираю запрос. На первой же страничке ссылок вижу заголовок «Экстремальная история». Щелкаю по нему дважды, и раскрываю текст, подписанный неким научным сотрудником Института истории Академии наук Татарстана. Отлично: мнение татарина в данном случае особенно ценно! Через минуту разочарованно вздыхаю. Татары должны на руках носить этого Мурада Аджи – еще больше, чем Гумилева, которому они в Казани поставили памятник на бывшей улице Свердлова, а они его хают. Если уж они пишут, что Аджи – фантазер, приводящий, правда, «интересные факты», то что говорить обо всех остальных… Дальше и смотреть не стоит. Из любопыства на всякий случай захожу еще на личный сайт автора. Понятно: он – географ. Как и Гумилев. Результаты пока неутешительны, но, во всяком случае, мне теперь становится понятным, о чем двадцать лет назад кричал на казанской площади Свободы какой-то полубезумный на вид старик из националистического движения. Мне почему-то врезался в память тот эпизод из вечерней новостной программы, когда сухощавый акын в тюбетейке с пеной у рта гавкал в микрофон, что у татар украли историю. Были сибирские татары, еще какие-то татары, а их, оказывается, обделили. Тогда это мне, школьнику, казалось нелепым и смешным. После прочтения трехсот страниц Аджи мне уже так не кажется… Единственное, что нужно подправить – заменить слово «татары» на слово «тюрки».

Решаю ненадолго отложить «Азиатскую Европу» в сторону – такое надо переварить! – и снова беру Фоменко. После спокойно-рассудительного Аджи он воспринимается как-то совсем иначе – не так бредово, во всяком случае. Не фокусируюсь ни на чем конкретно – просто, вручив себя в руки интуиции, стараюсь методом научного тыка обнаружить нечто ценное. Заметив главы, посвященные индейцам, вспоминаю свое путешествие в Перу, останавливаюсь и начинаю внимательно читать:

«СВЯЩЕННАЯ КНИГА ПОПОЛЬ-ВУХ АМЕРИКАНСКИХ ИНДЕЙЦЕВ МАЙЯ ОКАЗЫВАЕТСЯ ЕЩЕ ОДНИМ ВАРИАНТОМ БИБЛИИ».

«Начало книги Пополь-Вух близко к первым главам книги Бытия известного нам сегодня варианта европейского Ветхого Завета. Рассказывается о сотворении мира, сотворении мужчины и женщины, о потопе и т. п. Наличие параллелей между Пополь-Вух и европейской Библией – факт, хорошо известный историкам»…

«ПОЧЕМУ ИСТОРИКИ ОБЪЯВИЛИ ДИКИМИ ТЕОРИЯМИ МНЕНИЯ НЕКОТОРЫХ УЧЕНЫХ ОБ ИСТОРИИ ЗАСЕЛЕНИЯ АМЕРИКИ?»

«В книге историка В.И.Гуляева “Америка и Старый Свет в доколумбову эпоху” одна из глав имеет примечательное название: «Начало спора. “Дикие” теории».

«В.И.Гуляев: “В подробном и бесхитростном рассказе Хуай Шеня в 499 г. н. э. некоторые ученые усматривали не более и не менее как намек на открытие Америки китайцами за 1000 лет до Колумба… Американские индейцы очень близки по своему физическому облику монголоидному населению Восточной Азии….

“Чистая правда, – думаю я. – Бывает и так, что похожи на смесь монголоидов и кавказцев, но больше все равно на монголов”.

…Мысль об азиатском происхождении американских индейцев была высказана еще в 1590 году, когда испанский монах Хосе де Акоста впервые постулировал наличие в древности северного сухопутного моста между Америкой и Азией на месте нынешнего Берингового пролива… В XVII веке голландец Иоганнес де Лает в качестве основного ядра азиатских переселенцев в Америку назвал уже «скифов»”…

«Скифы мы, азиаты мы» – вспыхивает у меня в памяти знакомая со школьных лет строчка.

…И в этот момент я, как ошпаренный, вскакиваю с постели, хватаю убранную было книгу Аджи и, едва не раздирая страницы, ищу нужный мне фрагмент. Я помню, что он на том развороте, где изображена фигурка агнца божьего, и меня уже не удивляет, что эту вещицу, как и тамплиерский крест, нашли в алтайском кургане… Так, есть!

«На Алтае и в других сибирских регионах обитания тюрков (никак не связанных с Палестиной) сохранились древние народные предания, которые ставят в тупик ученых, – по сути это фрагменты Ветхого завета, его сюжетная канва. Откуда? Первым их нашел русский миссионер, священник Стефан Ландышев и опубликовал в XIX веке. Просто поразительное сходство с библейскими преданиями о сотворении мира, о сотворении человека, о грехопадении, об истинной вере и т. д.»…

Я прерываю чтение, потому что голова начинает идти кругом. Неужели это правда? Значит, Америка и впрямь заселялась тюрками?

Расслабившись, начинаю по новой перелистывать страницы у Фоменко, посвященные Америке:

«“ДРЕВНЯЯ” СТАТУЭТКА МАЙЯ С ЧАЛМОЙ-ТЮРБАНОМ НА ГОЛОВЕ. ИСТОРИЧЕСКИЙ МУЗЕЙ “ROM”, ТОРОНТО (КАНАДА)», – гласит надпись под фотографией…

Чувствуется, сегодняшний вечер доведет меня до шаманского транса. Я вновь вскакиваю, как человек, ужаленный змеей в монгольской степи или латиноамериканских джунглях, делаю шаг вправо и бережно снимаю с полки привезенную мной из Перу фигуру человека, держащего в руках отрубленную голову. По поводу того, что изображает это творение, как говорила нам гид Оля, у ученых нет никаких версий, кроме одной: это каким-то образом связано с каннибализмом… Версия, конечно, фуфловая. Даже я, не будучи ни историком, ни этнографом, помню наизусть строчки из «Печальных тропиков» Леви-Стросса насчет индейцев, которые играли отрубленными головами, как персонажи «Алисы в стране чудес». Аналогичная игра была и у кельтов в Ирландии, которые называли ее «брейнболом», и именно от нее пошло то, что мы теперь называем словом «футбол». Если я сейчас ничего не путаю, то когда-то давно я уже слышал о том, что кочевники Азии, сидя на лошадях, играли в степи отрубленными головами в подобие крикета. Про кочевников, правда, точно не помню – надо будет перепроверить. Но – не отвлекаться! Сейчас важно не это, а совсем другое…

Я подношу загадочного для академической науки «чибрика» прямо к носу, разглядывая каждый квадратный сантиметр поверхности. И впервые замечаю, что головной убор этого странного существа подозрительно смахивает на шапчонку какого-нибудь казаха или киргиза…

* * *

…Уже на сон грядущий, заворачиваясь в одеяло, еще раз прокручиваю в голове цепочку, приведшую к сегодняшней находке – мнимой или настоящей. Статью про это написать, что ли? Нет, нельзя – засмеют, потом вообще ничего никогда не издашь и главное – не защитишься. Докторская для меня пока что важнее предполагаемой правды-матки. Хотя, с другой стороны, когда я защищусь, надо будет еще получать звание профессора, претендовать на пост заведующего кафедрой и удерживать его в случае получения. А для тех, кто работает в институтах Академии, постоянный кусок хлеба тем более дороже подобных экстравагантностей. В общем, идею с публикацией надо оставить. Конечно, с другой стороны – обидно. Здесь ведь, если покопаться, можно выйти и на фундаментальные вещи. Например, на идею переноса мыслей методом, характерным для микромира, когда разделенные пространственно частицы переводятся в одно и то же состояние. Что, несомненно, будет подтверждать квантовые теории разума – по крайней мере, некоторых его неосознаваемых слоев. Написать Дубровскому, что ли, про это? Он ведь у нас мэтр по вопросам сознания… Критиковал квантовый подход; заявлял, что вот если бы, мол, одинаковые идеи появлялись у жителей Европы и индейцев Амазонки, это был бы действительно точный пример действия нелокальности психики, но почему-то такого не наблюдается… Сказать ему в письме: «Товарищ Дубровский! Уважаемый Давид Израилевич! Если вы не думаете, что сибирские тюрки и палестинские израильтяне когда-то общались между собой, и если вы не верите, что какой-нибудь сбежавший давным-давно в Сибирь монах ознакомил сибирских туземцев с Библией, то вот она – квантовая телепортация мысли в действии!». Только сдается мне, что и этот посыл будет в пустоту. В восемьдесят лет своих взглядов уже не меняют. Да и мне самому кажется, что здесь дело скорее обошлось без квантовых штучек: всё объясняется какими-то вполне приземленными механизмами. Если не считать гипотетического монаха, например – тем, что с евреями и тюрками контактировали представители погибшей на заре веков цивилизации.

Я ворочаюсь с бока на бок от происходящей внутри меня борьбы с собственными идеями и желаниями, но при этом как-то странно улыбаюсь сам себе. Всё-таки я на верном пути: если истина в наше время уже никого не интересует, то самая разумная стратегия – это и есть то, чем я занимаюсь: внаглую делать деньги и тратить их на впечатления, которые останутся с тобой на всю жизнь.

ДЕНЬ ПЯТНАДЦАТЫЙ: 3 ИЮНЯ 2009 ГОДА, СРЕДА

Я пишу Элеоноре уже в час дня, чтобы иметь на руках полные данные. На мой запрос – «Ну, как дела у группы ЭПП-1? Сколько процентов завалили?» – приходит обескураживающее: «Нисколько. Вроде бы все выходили довольные». Набираю эсэмэс для старосты ЭПП: «Гульнара, у вас примерно какое количество человек не сдало?». Ее ответ не просто не радует, а настораживает: «Не знаю, я отвечала в числе первых и потом сразу ушла». На всегда вежливую и отзывчивую Гульнару это не похоже. Я чувствую – что-то не так; уже почти не сомневаюсь в том, что две главные грымзы получили-таки свои пятерки, но до выяснения всех обстоятельств предпочитаю гнать от себя дурные мысли, с головой окунаясь в изучение странностей исторической науки в изложении математика Фоменко. Оказывается, это может быть куда более сильным лекарством от хандры, чем я предполагал вначале.

Под вечер бросаю данное занятие – вероятно, из-за того, что ветер слишком сильно завывает в окнах, а в сочетании со спустившимися сумерками с накрапывающим дождем на психику это действует не просто угнетающе, а убийственно. Страх охватывает все сильнее. Для таких ситуаций у меня есть одно не всегда помогающее средство – почитать уже не сложнозакрученную, а душеспасительную литературу, то есть такую хрень, тратить время на которую в обычные дни себя не заставишь. Например, труды Эммануэля Сведенборга. Вроде бы и человек был интересный – первый учебник по алгебре в Швеции написал, в геологии и металлургии что-то новое открыл, в общем – чуть ли не весь восемнадцатый век просвещал свою родину, но под старость ударился в общение с ангелами и открылись у него способности экстрасенса. То, как он на расстоянии увидел, что начавшийся пожар в Стокгольме остановился за три дома до его собственного, до сих пор все кому не лень пересказывают. Вот только читать его теологические труды совершенно невозможно. Повторяясь, как испорченная пластинка, совершенно разные вещи он подгоняет под одну и ту же нехитрую схему, и получается у него, что, о чем бы в Библии не шла речь, означает это либо Мудрость и Святость Божию, либо их отрицание. В общем, «Атас!» и «Тушите свет!». Более-менее занятная книга у него лишь одна – та, которую издали на русском самой первой: «О небесах, мире духов и об аде»; эдакое теологическое фэнтези. Но сейчас мне не до развлечений: я полон мрачных предчувствий и мне хочется погрузиться во что-то лучше соответствующее настроению. Вот, например, стоит-сверкает позолоченной полосой на корешке его книга с подходящим к случаю названием: «Апокалипсис открытый». У меня ведь свой личный апокалипсис, похоже, уже начался, поэтому полистаем-с!

Едва начав чтение, понимаю, что больше пятидесяти страниц этой мути мне не осилить. Дойдя до сороковой, начинаю мысленно оставлять зарубки на воображаемом дереве: сорок первая, сорок вторая; сорок пятая, сорок шестая… Ну-ка, ну-ка – что это?…

Я благодарю судьбу, что в этот момент ничего не ем и не пью, поднимая градус удовольствия от текста – от попавшихся мне на глаза строчек можно было бы запросто поперхнуться:

«Нужно упомянуть здесь о древнейшем Слове, которое было в Азии… Оно до настоящего времени сохраняется у народов, живущих общинами в Великой Татарии».

Теперь уже я вцепляюсь в книгу обеими руками так, как в двенадцатилетнем возрасте вцеплялся в продаваемые подпольно черно-белые эротические фотографии:

«Я говорил с духами и ангелами, которые были оттуда в духовном мире, и они сказали, что имеют Слово; что имели его с древних времен; что они совершают свое Богослужение по этому Слову, и что оно состоит из одних соответствий. Они сказали, что в нем есть даже Книга Праведного, которая упоминается Иисусом Навином; также, что у них есть книги Браней Господних и Пророчества, упоминаемые Моисеем; когда же в их присутствии я прочитал слова, которые Моисей цитировал оттуда, то они хотели увидеть, были ли эти слова там, и нашли их. Из этого я заключил, что древнее Слово еще существует у них. В ходе разговора они сказали, что поклоняются Иегове, одни как невидимому, а другие как видимому Богу. Впоследствии они сообщили мне, что не позволяют чужестранцам приходить к себе, кроме китайцев, с которыми они живут в мире, потому что император Китая – оттуда. Затем они сказали мне, что они так плотно населены, что сомневаются, есть ли какая-либо область во всем мире более густо населенная… Спросите об этом в Китае, и, может быть, вы найдете, что Слово там среди татар».

«Слово среди татар» – то есть среди тюрков… Если факт открытия этого самого «Слова» состоялся только в девятнадцатом веке благодаря миссионеру Ландышеву, откуда про него мог знать Сведенборг?…

Не связаться ли по электронке с этим Мурадом? Написать ему: «Господин Аджи! Продолжайте в том же духе! Сведенборг бы вас поддержал!». Надо срочно полистать мурадовскую книженцию еще раз…

Я снимаю с полки «Азиатскую Европу» и раскрываю ее в самом начале. Кажется, что-то важное мне уже попадалось еще до раздела о монотеистической религии Тенгри… Ага, вот! Страница сто пятьдесят четыре:

«А началось все с письменных памятников, открытых тогда в России, вернее – в Южной Сибири, на древней родине тюрков. Памятники эти простояли более тысячи лет забытыми. Изучение истории «басурманских» народов не интересовало российскую науку.

Вот почему находки Даниэля Готлиба Мессершмидта остались без внимания. Этот естествоиспытатель из Данцига первым среди европейцев в 1719–1727 годах путешествовал по Сибири…

Примечание: есть мнение, что первым был все-таки пленный шведский офицер Ф.Стралленберг. Он увидел загадочные наскальные знаки в 1713–1722 годах, проживая в Сибири, и назвал их руническими из-за внешнего сходства с германскими рунами»…

Ну, наконец! Проблема разрешилась. А то – ангелы, ангелы! Сведенборг просто пообщался с этим – как его? – Стралленбергом (кстати: кто его оттуда вытащил обратно в Швецию – из Сибири-то?). И потом всё приписал духам. Или ангелам. Да какая разница? Нет, всё-таки про это нужно будет доложить на Культурологическом Конгрессе в Питере. И плевать на реакцию уважаемого академического сообщества!

Настроение у меня заметно улучшается. Я уже почти не думаю о результатах сегодняшнего экзамена у группы ЭПП-1. И вновь, как и вчера перед сном, задаю себе вопрос: а правильное ли решение я принял в том памятном две тысячи пятом – не заниматься больше серьезно наукой, не копаться днями напролет в библиотеках и не корпеть вечерами и ночами над компьютером, занося в его память пришедшие по прочтении мысли, а заниматься сравнительно честным отъемом денег у подросткового населения? Может быть, мне просто надо было продолжать идти тем путем, на который меня наставляли еще в годы существования Советского Союза – путем Декарта и Планка? Может быть, давно бы уже докопался до чего-нибудь такого, что даже официальная наука не смогла бы игнорировать?

Нет, не надо было. Жить тогда на что?

ДЕНЬ ШЕСТНАДЦАТЫЙ: 25 ИЮНЯ 2009 ГОДА, ЧЕТВЕРГ

(4-24 ИЮНЯ ПРОПУЩЕНЫ ПО БОЛЕЗНИ. ДИАГНОЗ: КОНЪЮНКТИВИТ. ВСТРЕЧАЛСЯ ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО С ГАЛОЙ

И ДИПЛОМНИКАМИ)

Пол-десятого утра. Я только что отдал больничный Кейсане, взял у нее ведомость и теперь отправляюсь отрабатывать свои дополнительные четверть ставки на дружественной кафедре философии. Иначе говоря, принимать экзамен по концепциям современного естествознания у будущих знатоков германского права: есть и такая группа в нашем разностороннем университете. В ней всего десять человек, причем пять уже досрочно разъехались на практику по немецким городам-побратимам. Проводить занятия почти не требовалось, так как все равно на них никто не ходил. Точнее, появлялись два человека, и те нерегулярно – две девчонки, одна из которых работает у нас в универе. Естественно, чтобы не мучить их и не мучиться самому, я пообещал всем им поставить хорошие оценки просто так, без всякого «взимания налогов» с моей стороны в обмен на то, что в случае проверки посещаемости занятий вину за их отсутствие они должны взять на себя. Так, я знаю, многие делают. В общем, сплошная красота и благодать. Картину портит только то, что сейчас присутствие второго человека на моем экзамене гарантировано, и этот человек – Гусейнов. Старик (ему далеко за шестьдесят), мужик спокойный, но плохо то, что он может быть и упрямым. А еще хуже, что я ни разу не слышал, чтобы он брал – один раз, правда, двоечницу из МП-1-03 попросил купить учебники за тройку, но это не считается. И, наконец, он физик по образованию, поэтому будет довольно трудно навешать ему лапшу на уши и объяснить, почему я собираюсь поставить четверки-пятерки людям, которые не могут сказать, чем отличаются кванты от кварков. Он-то ведь будет думать, что я с них предварительно сколько-нибудь да слупил!

Иду в корпус «Б» и, пройдя почти до конца коридора, захожу в незапиравшуюся с прошлого вечера сто пятнадцатую комнату. Не сажусь за стол – все равно скоро придется провести в сидячей позе как минимум полчаса, – а, заложив руки за спину, начинаю расхаживать взад-вперед, пытаясь успокоиться. Немного погодя в аудиторию забегает Ира Донскова со своей подругой, рослой симпатичной брюнеткой.

– Здравствуйте, Игорь Владиславович! – говорят они мне почти одновременно. В глазах – смесь сомнений и надежды.

– Здравствуйте, девочки! Проходите к столу, – приглашаю я. – Хотите узнать, можно ли решить вопрос?

– Да… – на правах «старшей» кивает за двоих Донскова.

– Ещё сам не знаю. Сегодня, надеюсь, отвечу вам. Мне надо сначала увидеть кое-кого.

– Но шансов больше за то, что удастся?

– Скорее всего.

– Ну, мы тогда вам пока оставим, а вы нам потом эсэмэску сбросите, если что.

– Хорошо. С учетом того, что в чистом виде приобрести то, что вам надо, теперь нельзя, вы можете оставить вот так… – я беру со стола чистый лист бумаги, приготовленный для записи номеров билетов у правоведов, и выписываю равенства «5=750», «4=500», тут же зарисовывая их клубами «дыма». – Это только поддержка, девочки. Учить всё равно нужно…

– Мы понимаем! – вновь за двоих отвечает Донскова.

– А вы, Ира, не могли бы взять на себя оставшихся товарищей из вашей группы?

– Не знаю… Мне бы не хотелось – там столько всяких ненадежных…

– Вот, Баграмову, например? У нее вроде всегда пятерки были – наверное, и в этот раз надо…

– Ой! Она мутная!

– Мутная?

– Да!

– Как насчет Рахимбаевой тогда?

– Фу! Какашка!

– А парни ваши, которые на тройку согласны?

– Это вообще вода в унитазе!

– Прямо вот так? – улыбаюсь я. От сантехнического ассоциативного ряда Донсковой мне становится весело.

– Да! Давайте уж лучше мы вдвоем, а остальные пускай сами, если что.

– Ладно, хорошо. А вас как зовут, кстати? – спрашиваю я у ее подруги.

– Оля Пензова.

– Очень приятно, Оля. Ладно, девочки – тогда вперёд!

Знакомый звук открывающихся женских сумочек и шелеста купюр меня теперь не радует. Почти в ту же секунду в коридоре раздаются приближающиеся шаги. «Быстрей!» – шепчу я. Едва успеваю спрятать деньги в карман, как в комнату на полном ходу врывается Бочков с торопящимся за ним Трофимовым. Я делаю девчонкам глазами знак, чтобы они как можно быстрее исчезли (впрочем, они понимают это и без меня), протягиваю руку Бочкову, которую он едва пожимает, и дожидаюсь, пока такое же формальное приветствие мне соизволит продемонстрировать Трофимов. Секунду спустя становится понятным, чем еще, кроме снобизма, объясняется вялость их реакции: в комнату входит Гусейнов.

– А где народ? – со страшно недовольной миной на лице спрашивает меня Бочков, располагаясь за партой напротив окна.

– Я им велел подходить к Б-203, – оправдываюсь я. – Мне на вахте сказали, что ключ от сто пятнадцатой не сдавали. Я не знал, что она открыта, и поэтому сразу взял от Б-203…

– Да мне чихать, кто и что сказал! – неожиданно взрывается мой партайгеноссе. – Сейчас сюда может комиссия прийти и проверить, здесь ли мы проводим экзамен.

Рявкание Бочкова едва не подбрасывает меня на месте от приступа гнева. У меня возникает сильнейшее желание подойти к своему дорогому шефу и прямо здесь отвесить ему несколько тумаков по роже. Я понимаю, конечно: маскировка перед Гусейновым должна быть, но не в такой же степени!

– Сейчас позвоню их старосте, – нехотя отвечаю я.

Нахожу в списке последних вызовов номер Татьяны Лащинской – приятной девочки, которая работает у нас в управлении БЖД, – и нажимаю на кнопку вызова:

– Алло, Татьяна? Да, добрый день еще раз. Подходите не в двести третью, как я вначале сказал, а в сто пятнадцатую, по расписанию. Да, она открыта. Всё. Только как можно быстрей давайте.

Через минуту стук каблуков оглашает комнату. Друг за другом входят Лащинская, ее подруга Яузова – девица поистине топ-модельного роста, и один незнакомый мне парень (на занятиях он не появлялся ни разу).

– Здрассте! – говорят мне все трое.

– Здрасте. Тяните билеты!

Я занимаю свое место за столом и фиксирую на листочке номера, которые они мне называют. Дождавшись, пока они рассядутся, кому где удобнее списывать, встаю со стула и делаю вид, что тщательно смотрю за тем, как бы они не достали свои шпаргалки. Двое не пришли, думаю я. Нет, уже только один – товарищ с забавной фамилией Сорвабашний. Вечно хитрящая и здоровающаяся только перед экзаменами Бакунина с лебезящим «здраасте!» прошмыгивает в аудиторию и показывает мне какую-то липовую справку. Из ее содержания следует, что сейчас ввиду состояния здоровья сдавать экзамен юрист Бакунина никак не может. Я отпускаю эту лисицу на все четыре стороны и говорю оставшимся бедолагам:

– У вас тридцать минут.

Будущие светила юриспруденции вздыхают так, как будто им было сказано про три минуты. Перевожу взгляд на Бочкова и Трофимова: они ухмыляются, чем вызывают у меня очередной приступ ненависти. Ладненько! Придёт время – я вам отомщу, уроды!

Гусейнов заискивающе спрашивает у Бочкова:

– Виталий Владимирович! Можно мне тоже вопросы задавать?

«И ты туда же, старик?! Надеешься подлизаться? Это бесполезно! Тебя все равно уволят сразу после аттестации!»

– Конечно, можно! Даже нужно! – мой шеф говорит с видом прокурора, требующего не просто большого, а максимального срока для преступника.

Полчаса проходят незаметно. Если раньше вырванные из тетрадей двойные листочки перед моими правоведами были чисты, как первый снег, то сейчас они похожи на тот же самый снег, но только по которому лениво прошлись вороны и оставили на нем редкие следы.

– Ну, что: я думаю, ждать дальше смысла нет, – авторитетно заявляет Бочков. – Пожалуйста, начинаем по одному.

Ближе всех ко мне сидит тот самый парень, которого я вижу впервые за семестр. И по этой причине именно на него падает жребий. Разумеется, как джентельмен он и так был бы должен пойти первым. Но теперь – в силу его месторасположения – он еще и обязан это сделать.

– Первый вопрос: «Нетрадиционные источники энергии».

– О! Школьный учебник по географии за шестой класс – хмыкает Трофимов. Бочков усмехается, Гусейнов не выражает никаких эмоций.

– Я не знаю, – сразу сдается парень.

– Что же вы – не можете назвать ни одного нетрадиционного источника? – глумится Бочков.

– Нет, – подавленно кивает головой будущий мэтр юриспруденции.

– Это у нас, во-первых, какие источники энергии – возобновляемые или невозобновляемые?

– Невозобновляемые…

– Невозобновляемые?? – глаза Бочкова округляются. Впрочем, и мои тоже. – А нефть, газ – как по-вашему, какие источники? Возобновляемые или нет?

– Возобновляемые… – кажется, решил довести всех до состояния шока будущий молодой специалист.

– Хм-м… Я думаю – здесь все ясно – смотрит сначала на меня, потом на всех остальных мой начальник. – Придете на допсессию. Следующий!

На место парня садится Лащинская.

– Билет номер три, первый вопрос: «Проблемы “Стандартной модели” в физике».

– Угу. И что вы можете сказать по данному поводу? – уже предвкушает победу Бочков.

– Ничего…

– Следующий вопрос!

– Водородная энергетика. Использование явления сверхпроводимости в энергетике.

– Так, хорошо. Перспективное направление исследований… Слушаем вас!

«Откуда ты знаешь, товарищ дорогой, что такое вообще сверхпроводимость?»

– Я не могу ничего сказать…

«Чёрт, ну что же ты так, Танюша?! Уж материал про водородную энергетику могла бы запомнить! Он ведь был в виде ксерокопии журнальной статьи, с кучей фотографий… Вице-президент РАН и олигарх Прохоров тиснули огромную совместную публикацию в «Доклады Академии Наук», а ты, блин!…»

– Два балла! Придете в следующий раз!

Я вижу, как на глаза Лащинской наворачиваются слезы. Мне искренне жаль девчонку, но сделать сейчас я ничего не могу: похоже, Бочков решил утвердить себя в глазах Гусейнова как борца с коррупцией, а меня – как опасного афериста, которому не стоит доверять прием даже незначительного экзамена.

– Остались только вы, – говорит он Яузовой. Та выжидает, пока Лащинская не возьмет у меня со стола зачетку и не выйдет из аудитории, чтобы собраться с мыслями.

– Первый вопрос: «Проблемы доказательств в математике». Первая проблема – это то, что при использовании компьютеров в процессе доказательства возникает сложность проверки такого доказательства обычным способом, вручную. Например, известен случай, когда редакция журнала отказалась рецензировать статью одного исследователя, ссылаясь на то, что полученную компьютером цепочку доказательств невозможно проверить до конца. Вторая проблема – это проблема теории групп, когда нашли одну группу и…

Яузова зависает. Черт, жаль! Она явно пытается уйти в частности. А ей всего-то надо было сказать, что и в этом случае возникла трудность убедиться в том, что перечень найденных простых групп является исчерпывающим.

– Вот нашли группу, кажется…

Бочков вопросительно смотрит на меня. Я, с одной стороны, вынужден на это как-то реагировать, а, с другой, – пытаюсь вытянуть Яузову на верный путь, поэтому говорю вкрадчивым тоном:

– А это основная проблема теории групп?

– Вот я тоже хотел спросить – а разве это основная проблема теории групп? – громогласно вопрошает Бочков.

Я поворачиваюсь, внимательно смотрю на него и вижу, как он прячет улыбку. М-да, ну и артист! Такой талант пропадает! Наверняка о теории групп он только слышал, и, если бы мне не было сейчас до невозможности грустно, я бы просто расхохотался так, что пришлось бы лечь на стол от смеха. Трофимов и Гусейнов застыли, как ледяные скульптуры, в ожидании ответа Яузовой. По всему видно, что данная академическая проблема их тоже заинтересовала – хотя бы в порядке расширения собственной эрудиции.

Но наша топ-модель всех разочаровывает. Она так и не смогла нащупать правильное направление мысли, и сейчас понуро сидит за партой, теребя почем зря ручку.

– Так… Ну, ладно – следующий вопрос, – командую на этот раз уже я.

– Из предложенного списка выберите физические теории, относимые к паранаучным: эфиродинамика, теория относительности, теория «Большого взрыва», теория торсионных полей, теория физического вакуума… – Яузова сглатывает слюну. – Я знаю, что эфиродинамика точно туда относится. Еще, кажется, торсионные поля…

– Верно! – торопливо обрываю я ее ответ, опасаясь, как бы она не успела что-нибудь в нем поменять. – Ну!… По сравнению с остальными ваша речь просто на пять с плюсом!.. – обращаясь теперь к Бочкову, пытаюсь разрядить обстановку я. Не потому, что мне от этой белой Наоми Кэмпбэлл что-то нужно, а просто потому, что хочется поддержать её за старание.

– Ну, по сравнению со всеми остальными – да! – подхватывает со смехом Бочков, и вслед за ним начинают смеяться и Трофимов с Гусейновым.

– Тогда – что, Виталий Владимирович? Может, четверку?

– Не знаю. Решайте вдвоем – показывает он рукой на Гусейнова. – Вы ведь экзамен принимаете.

Все, кроме меня и Яузовой, встают со своих мест. Бочков широким шагом направляется к выходу, Трофимов быстро срывается за ним. Ко мне подходит Гусейнов:

– Четверки я здесь не вижу. Тройка – вот это будет правильно.

В душе я с ним, конечно, согласен, но я-то обещал ребятишкам, что у них у всех вообще будут пятерки! Однако деваться некуда – нужно играть в объективность:

– Вас устраивает тройка? – как бы интересуюсь я у Яузовой.

– Нет! – грамотно отвечает она. Молодец! Как, впрочем, и Лащинская тоже: передала все-таки группе мои давние инструкции насчет того, что если на экзамене Гусейнов им будет ставить низкие оценки, пускай не соглашаются и уходят на допсессию.

– Ну, что – тогда неявку ставим? – спрашиваю теперь Гусейнова.

– Ну, если она так хочет, – пускай! – пожимает он плечами.

– Ладно, тогда ждем вас… – когда там уж допсессия? – прищуриваюсь я.

– Завтра в девять, – отвечает Яузова.

– Значит, завтра в девять на кафедре.

Я вписываю «неуды» и «неявки» в ведомость, Гусейнов ставит вторые подписи и покидает комнату. Теперь можно и подмигнуть нашей топ-модели… Она понимающе кивает в ответ.

* * *

Через пятнадцать минут, успев на ходу пообщаться с Татьяной и искренне пообещать ей, что завтра с оценкой у нее всё будет в порядке, я заруливаю в наш деканат. На своих местах сидят секретари – Азиза Кабирова и мисс Хлопьева, в проходе ждут своей очереди несколько незнакомых мне студентов.

– Общий привет. Зинаида Максимовна у себя? – спрашиваю я у Азизы.

– Здравствуйте, Игорь Владиславович! Да! – она, как всегда, приветлива со мной.

Заставляя студентов потесниться, я откидываю крышку стойки и прохожу в «служебный сектор». Слева – дверь кабинета, который раньше делили между собой все три замдекана, а теперь, в связи с расширением площади, его единовластной хозяйкой стала Зинаида Максимовна. Оно, в общем-то, логично: где для заместителя Махмутова по учебным вопросам место удачней, чем в непосредственной близости от приемной студентов? Я уже собираюсь войти, как навстречу мне открывается дверь, и Сучанских является собственной персоной. Она встречает меня причитаниями, хорошо гармонирующими со скорбной миной на лице:

– Игорь Владиславович! Ну, наконец-то вы появились. Что же это такое у вас творится!

– Здравствуйте, Зинаида Максимовна – мы с вами еще сегодня не виделись, – мрачно буркнув, переступаю я порог ее кабинета.

– Здравствуйте. Ну, что же это такое?

– Вы, вероятно, имеете в виду экзамены у групп экономистов?

– Да.

– Вот как раз по этому поводу я и пришел. Ведомости по этим группам не у вас?

– У меня. Я вам их сейчас покажу. – Она начинается рыться в бумагах, которыми заложен весь ее стол, и, наконец, извлекает из нужной папки три плотно заполненных листа. – Вот, посмотрите! – Она протягивает их мне. – У девяноста процентов тройки, двойки и неявки, Игорь Владиславович. Но неявка – это то же самое, что «два».

– Я посмотрю все это детально, с вашего позволения, чуть позже, но не могу с вами согласиться, Зинаида Максимовна! – прерываю я ее излияния. – Если человек не явился на экзамен, это еще не значит, что он плохо учится. На допсессии он может все сдать на отлично.

– Ну, дай Бог, чтобы так оно и было, Игорь Владиславович. Но вы уж, пожалуйста, займитесь этим.

– Разумеется. Однако единственный работающий ксерокс в нашем деканате находится у вас, – с улыбкой показываю я на стоящий за столом аппарат. – Сделайте мне, пожалуйста, копии.

– Конечно! Сейчас, одну минуточку! – Сучанских на редкость суетливо включает аппарат и, прогнав через него документы, вручает их мне:

– Вот, возьмите!

Краем глаза я успеваю заметить больше всего интересующую меня фамилию, но смотреть сейчас, какая напротив нее поставлена оценка, я не хочу: сделаю это в более спокойной обстановке.

– Да, спасибо, Зинаида Максимовна! – киваю я. – Ну, я тогда пойду? А то, сами знаете, время дорого!

– Пожалуйста, Игорь Владиславович! Всего доброго вам!

– И вам всего хорошего, Зинаида Максимовна!

Покинув кабинет Сучанских, я оставляю ведомость по правоведам Азизе и шепчу ей на ушко:

– А кого с кибернетики взяли первого числа? Клемонтьева, что ли?

– Нет, Кокошина, – отвечает она приглушенным тоном.

– Ясно… («Воистину кому-то везет, а кому и наоборот») Ладно, счастливо!

Последние слова я произношу достаточно громко, и со стороны это выглядит так, будто я прощаюсь и с Хлопьевой тоже. Последняя мне, естественно, не отвечает, зато Азиза делаю это охотно:

– До свидания, Игорь Владиславович!

Хорошая девчонка, думаю я. Побольше бы таких. Но кроме Дуни – улыбчивой первокурсницы, обращающей на себя внимание тем, что по своим габаритам она годится в дочери Монтсеррат Каббалье, – в нашем деканате, к сожалению, таковых больше не имеется. Баскакова и эта Хлопьева друг друга стервознее. Единственное, что в них хорошего – это их бюсты и задницы. Но по данным параметрам Азиза и особенно – ха-ха! – Дуня им нисколько не уступают, так что можно считать, что ничего хорошего в этих стервочках вообще нет.

Выйдя в коридор, я сворачиваю налево и иду в сторону кафедры политологии, затем делаю еще один поворот и вхожу в затемненный коридор, параллельный тому, что тянется от входа в Д-корпус. Иду вперед до упора и оказываюсь во владениях наших химиков. Трудно сказать, почему, но народу здесь на порядок меньше, чем около гуманитарных кафедр, и можно, не торопясь, рассмотреть результаты экзаменов.

Все последние недели я постоянно держу в голове примерный список тех, кто с той или иной степенью вероятности (иногда – почти стопроцентной) мог пожаловаться на меня в профком или сделал это совершенно точно. Для верности я его, конечно, записал, но в принципе мог бы этого и не делать. Двенадцать человек из двадцати трех мне, можно сказать, известны. Интересно будет сравнить свои догадки с увиденным.

Я вынимаю из сумки три ведомости и раскладываю их на подоконнике. Затем достаю свой список кандидатов.

Группа ЭПП-1: Заббарова – 5, Петрова – 5…

Гад все-таки Бочков – не мог уж поставить им четверки!…

Лаврентьева – 4, Ефремова – 4…

Группа ЭПЛ-2: Галлямов – 4, Газаева – 5, Рязапова – 5…

И это – не считая того, что у Гаврюшиной и Бикмуллануровой из ЭПЛ-1 – пятерки??! Ну-ка, ну-ка – посмотрим общее количество тех, кто вообще сдал…

Так… Три тройки… Причем одна из троечниц – новенькая, у которой все оценки соответствующие, и она, как сказала Элеонора, общается не со своими, а как раз с грымзами из ЭПП-1… Вместе с тремя троечницами получается двадцать восемь человек. Точнее, тридцать, но двух старост можно не считать. Минус один балбес-блондин из ЭПЛ-2: у него здесь близкая родственница преподает – получается двадцать семь. Еще минусуем четырех девчонок из группы блондина, включая Нелю Минниахметову, которые подходили ко мне. Итого получаем три тройки, двадцать пятерок и четверок… Двадцать три человека…

* * *

– Виталий Владимирович! Могу я у вас узнать, почему список людей, которым вы поставили пятерки и четверки, на девяносто пять процентов совпадает со списком профкома? Это случайное совпадение?

Я сижу в кабинете Бочкова и в упор рассматриваю своего ненаглядного шефа, стараясь просверлить его взглядом как можно глубже. Расположившийся неподалеку Трофимов выжидающе наблюдает за реакцией босса. Бочков сглатывает ком в горле, медлит с ответом, потом еле-еле выдавливает из себя:

– Абсолютно.

Мне уже все ясно, но, подобно контрольному выстрелу киллера, я задаю еще один вопрос, чтобы окончательно убедиться в своей правоте:

– А я-то уж подумал, что Кузнецов передал вам копию этого списка, и вы прямо по нему все проставили…

– …Нет! – качает головой Бочков, отвечая уже уверенней, но в этот момент Трофимов просто по классическому самоучителю языка жестов Пиза закрывает лицо руками. Закрывает по-обезьяньи – во всяком случае, Алан Пиз называет это именно так, утверждая, что данный невербальный знак присущ нашим животным пращурам тоже. Так делает человек, слышащий, по его личному мнению, не просто ложь, а ложь в квадрате или в кубе. Меня подмывает немедленно сказать об этом Бочкову, но я сдерживаю себя. Мало ли: может, в следующий раз Трофимов схожим образом выдаст что-то более ценное.

– Ну, ладно, допустим. Но почему вы не влепили максимум четверки тем, кто заварил всю эту кашу, а поставили им именно пятерки? Я ведь даже эсэмэску вам посылал на этот счет.

– Они хорошо отвечали, – насупившись, говорит Бочков.

– Ну, и что? Придраться при желании всегда можно.

– Если на то пошло – мы сначала стали принимать экзамен, а потом уже прочитали твою эсэмэску.

– Но вы ведь тем самым подаете плохой пример всем остальным, Виталий Владимирович. Вы же им как будто говорите: «Жалуйтесь, дети, на Сокола! Мы вам с Трофимовым все поставим!».

– Игорь!… – Бочков грохает мгновенно сжавшимися кулаками по столу, а его «табло» наливается кровью, как перезрелый гранат. – Я не знаю… Если ты хоть во что-нибудь веришь, ты должен свечку сходить поставить за то, что мы сейчас тут сидим и с тобой разговариваем. Родители этих детей сдали тебя. Тебя и этого мудака с кибернетики взять должны были. Но взяли только его, а ты тут сидишь и права качаешь. Каких трудов стоило тебя хотя бы от Дуранова отбить. Он вообще сразу тебя хотел уволить. Если бы ты не оказал мне некоторого уважения – х…й бы чё я стал сейчас делать.

«Ух, ты! Интересно девки пляшут. Больничный-то пригодился. “Стратегия номер два” сработала. В каком-то смысле, конечно».

– Ну, ладно, – решаю не накалять атмосферу я. – А с остальными что? Их там сто с лишним человек – это, значит, минимум сто тысяч на дороге валяются. Вы мне разрешаете действовать, как я сочту нужным?

– Действуй! Но осторожно, потому что за тобой сейчас контроль со всех сторон.

– Хорошо, Виталий Владимирович.

Я поднимаюсь с места и секунду раздумываю, стоит ли мне протягивать руку Бочкову и притихшему Трофимову, или нет. Все-таки, что ни говори, а с этими отличниками и ударниками из списка профкома подстава с их стороны была несомненная. Потом решаю, что подать руку все-таки надо: не следует раньше времени демонстрировать хотя бы шефу, что у меня теперь отныне и навсегда вырос на него большой зуб. Последнее, что я слышу перед тем, как закрыть дверь, – это обращение Бочкова к Трофимову:

– С Кизаншиным надо чё-то делать. После его консультаций приходится успокаивать дипломников. Он им говорит, что вся экономическая теория туфтовая, а правильная только у него. И вообще освобождать вакансию профессора пора…

…М-да! Шустро действует мой начальничек, ничего не скажешь! Кизаншин, семидесятитрехлетний доктор технических наук, в свое время, до прихода Дулкановой, был первым лицом нашей кафедры. Его несменяемый вечно мятый костюм синего цвета, небрежно причесанные жидкие волосы в сочетании с маленьким ростом, нечеткой дикцией с деревенским акцентом и какой-то невообразимой ахинеей, которую он перманентно несет на госэкзаменах, создают ему комичное впечатление воробья на помойке в глазах окружающих, но он этого не знает. А уж как он опозорился на том историческом заседании, когда ректор с деканом представляли нам Бочкова, это вообще отдельная песня. Как он вскочил тогда, в самом конце собрания, по-школьному поднимая согнутую руку: «Разрешите! Раз уж мы заговорили о поднятии уровня научной подготовки в вузе, то мы должны в первую очередь тогда сказать о том, что настоящей экономической теории на самом деле нет!…». Почти все, кроме Махмутова, Бочкова и Прохорова, поняли, о чем он собрался «блаблаблакать» – о своем любимом детище, «теории экономики», которая на самом вовсе не теория, а несколько тривиальных аналогий между экономикой и знакомыми ему техническими системами. Из уважения к его сединам ему до сих пор никто не решается сказать, что его выпущенный универским издательством шедевр – собрание банальностей; что в нем нет даже намека на сравнение с другими подходами, которые в изобилии представлены в литературе и гораздо серьезнее того, что он пытается излагать в своей книге. Всего этого он, конечно, не знает, зато другие если и не знают точно, то просто догадываются. Поэтому едва начавшееся пламенное выступление Кизаншина было прервано хохотом доброй половины присутствующих. Ректор недоуменно посмотрел в сторону странного выскочки, а Махмутов, имеющий богатый опыт ведения заседаний, одной точной фразой закруглил встречу: «Галимзян Галимзянович! Такого вопроса в повестке собрания нет! Это тема не для заседания кафедры, а для теоретического семинара!». Кизаншин удрученно опустился на стул – попытка предстать мудрым старцем в глазах начальства, особенно нового, с треском провалилась. На обычных заседаниях он тоже несет лабуду, которую Бочков выслушивает с таким видом, будто ему срочно требуется антидиарейное средство. В общем, если ВВБ его вытурит, рейтинг кафедры от этого только поднимется. Удачи вам, Виталий Владимирович!..

* * *

Примерно через четверть часа недалеко от вахты В-корпуса я снова встречаюсь с Ирой Донсковой и Олей Пензовой. На этот раз настроение у меня заметно боевитей, чем сегодня утром, и это сразу им передается.

– Ну что, Игорь Владиславович? Можно будет сделать, или как?

– Похоже, что можно, но на сто процентов я не уверен. Люди сами не знают, что хотят…

– …Да вообще! – возмущенно фыркает Ирина.

– Тем не менее с этим приходится считаться. Вы пока выписывайте разрешилки, а я вам, если что-то не будет получаться, тут же сброшу эсэмэс.

– Ну, тогда мы прямо сейчас пойдем? – уточняет Донскова.

– Да, конечно. Я вас буду ждать здесь. Давайте, вперед!

Подруги бегут к выходу, а я ищу в справочнике мобильника номер Саматовой. Найдя запись «Эл-ст-07», посылаю сообщение:

«Элеонора, здравствуйте. Сегодня подойдите ко мне в пол-шестого в А-421. Есть обнадеживающая информация».

Ответ приходит быстро:

«Здравствуйте, я очень рада, что она есть! Буду!»

Вскоре возвращаются мои красны девицы, отдают разрешения на досрочную сдачу экзамена и, помахав ручками, исчезают. Я улыбаюсь им вслед и, напевая про себя мелодию из фильма «Миссия невыполнима», иду к выходу. Надо подкрепиться в каком-нибудь приличном месте. В принципе столовая – в двух шагах от вахты, но, во-первых, она, хоть и дорогая, не слишком качественная, а, во-вторых, и это главное, в ней могут быть или те студенты, с которыми мне предстоит иметь дело в недалеком будущем, или те, которые так успешно обыграли меня в недалеком прошлом. И с теми, и с другими пересекаться мне сейчас крайне не хотелось бы, не говоря уж о том, что там вообще может быть слишком много знакомых, заводить с которыми светские беседы мне тоже ни к чему. Надо поехать к главному зданию техуниверситета. Неподалеку от него есть шикарное кафе: до установочных лекций у заочников скоротаю время там.

* * *

Группы товарищей, получающих у нас второе высшее образование (естественно, экономическое), а потом и «классических» заочников я разгоняю в общей сложности за час – по двадцать минут на группу (с перерывом). В результате приходится еще довольно долго ждать, когда придет Элеонора. Но вот, наконец, она появляется, говорит «Здрасте!», и теперь я могу облегченно сказать:

– Здрасте. Закройте, пожалуйста, за собой дверь.

Мы остаемся одни в пустой аудитории на безжизненном к тому времени этаже – распрекрасное время для чего-нибудь более приятного, чем обсуждение цен на пятерки и тройки. Но Саматова слишком хитра, чтобы с ней можно было закрутить роман без дальнейших обязательств, поэтому, несмотря на ее сексапильность, я пресекаю подобные мысли всякий раз, когда они ко мне приходят.

Она садится на парту прямо передо мной, по привычке достает ручку и лист бумаги. Но я не собираюсь сейчас ей подсовывать какое-либо чтиво, а просто добродушно улыбаюсь:

– Ну, слава Богу – все разрешилось. Ох, вообще – чё там только не было!

Я снимаю куртку и небрежно бросаю ее на парту, забыв при этом, что во внутреннем кармане остались рубли и двушки, которые мне сегодня утром дали на сдачу в автобусе. Мелочь вылетает не хуже пробки из под-шампанского, весело звеня и подпрыгивая.

– Ой! Ну, вот: все упало, все пропало! – говорит мне с улыбкой Саматова.

– Ничего не пропало – только мелочь, – оптимистично заявляю я. – Пропали только копейки, а все остальное сохранилось.

– И как оно сейчас все выглядит, Игорь Владиславович? В деталях?

– Вы должны будете учить, Элеонора, – просто поставить оценки сейчас уже невозможно, – но поддержка вам гарантирована. На четверку – так… – я рисую пальцем цифры «5», «0», «0», а на пятерку – так… (добавляю семерку, пятерку и ноль).

– То есть четыре – это… – Саматова начинает царапать на своем листе «500», – а пять – это «750»?

– Да.

– Хорошо. У нас завтра в девять консультация перед последним экзаменом. Я сегодня всем сообщу, чтобы принесли, а завтра соберу. Но, Игорь Владиславович! Есть один момент. Ребята уже боятся и сомневаются. Там точно всё будет нормально, как вы считаете?

– Абсолютно, Элеонора! – отвечаю я, осклабившись. Мне бы, конечно, сейчас не скалиться надо, а сделать максимально серьезный вид. Но я повинуюсь какому-то подсознательному и при том – неудержимому стремлению отомстить Бочкову за мое сегодняшнее унижение перед Гусейновым на экзамене, а главное – за профкомовский список.

– Ага! Понятно! – хитро улыбается Саматова. – А вы, Игорь Владиславович, случайно не…?

– Что – «не»? – решаю «повалять Ваньку» я.

– Нет, ничего, – продолжает строить лисью мордашку староста ЭПЛ-1-07. – Просто наши девчонки говорили недавно, что к нему напрямую можно подойти, и он поставит маркетинг за Гасанову.

– Не знаю… – стараюсь я скрыть удивление. – Вообще-то он не должен напрямую работать. Если только через Трофимова. А за сколько он ставит, если не секрет?

– Полторы то ли тройка, то ли четверка – я сама точно не знаю. Просто услышала разговор наших в коридоре…

– В коридоре? – изумленно переспрашиваю я. – То есть это вот так в открытую обсуждается?

– Да.

– Интересно. Вы не могли бы для меня разузнать это поточнее, Элеонора?

– Хорошо… А вот я еще хотела спросить: что делать с группой ЭПП-1? Они постоянно спрашивают: сказали ли вы что-нибудь? Мне их взять на себя, или…

– …Ни в коем случае! Среди них есть очень ненадежные люди. Так что пускай теперь сами выкручиваются. В конце концов, у них должна работать своя староста.

– Ясно. Я тогда им так и передам…

– …Именно!

– Ладно. Ну, я пойду тогда, Игорь Владиславович?

– Да, хорошо…

Саматова встает, одергивает юбку и, убрав ручку с бумагой обратно в сумку, забрасывает её на плечо:

– До свидания, Игорь Владиславович!

– До свидания, Элеонора! Но вы поспрашиваете насчет того, о чем мы с вами говорили?

– Конечно!

Дверь за ней закрывается, и удаляющийся стук каблуков возвращает мне ощущение привычного хода вещей: конец семестра, собрание со старостами, акт сдачи-приемки денег. Правда, есть и отличие: тот риск, которому я сейчас себя подвергаю, пытаясь дважды войти в одну реку и едва не раскрыв тайну своих отношений с шефом.

Допустим. Ну, и что с того? В конце концов, она не обязана докладывать о моих предполагаемых связях с Бочковым немедленно. Надеюсь, у нее хватит ума пока этого не делать. Ха! А как она будет тогда убеждать народ? И вообще: говорю о ней, а сам умно, что ли, поступил? Мог бы тоже как-то посерьёзнее себя вести! Зачем не стал? Затем, что сегодняшний издевательский тон и ужимки Бочкова с Трофимовым вывели меня из себя. Это не считая их свинства с профкомовским списком. С партнерами так себя не ведут – поделом им. Пусть, если что, жарятся на сковородке вместе со мной, черти!

Надо отправить эсэмэску Трофимову: выяснить, когда он завтра будет. Жалкая штука от Донсковой и Пензовой – теперь, к сожалению, тоже деньги, которыми нельзя разбрасываться. Найдя в справочнике мобильного «РуслТроф», посылаю текст и в ожидании ответа начинаю рассматривать вид из окна. Вместо привычных глазу пересекающихся друг с другом потоков студентов-дневников и вечерников, напоминающих стаи рыб, идущих на нерест, сейчас лишь неторопливо расходящиеся по домам одиночки. А всегда забитая «поляна» перед Г-корпусом, своими шеренгами автомобилей похожая на ряды акульих зубов, теперь больше похожа на выбитую в драке челюсть: нужные зубы то здесь, то там отсутствуют. Оно, конечно, понятно – все-таки экзамены уже почти закончились – а все равно как-то жаль. Хотя, казалось бы, чего здесь жалеть? Особенно если деньги уже получены и оценки в ведомости проставлены?…

Наконец раздается сигнал входящего сообщения. Нажимаю на клавишу и читаю на экране:

«Буду завтра с девяти. Липовые оценки подписывать не стану».

Вот сучонок! Надо ему ответить, гаду!.. Как бы это поточнее ему вмазать?… Ага, вот так пойдет:

«Кажется, шеф при тебе сегодня сказал, чтобы я делал, как считаю нужным. А вы там с ним, можно подумать, не липовые оценки ставили по списку профкома! Я просто накалять обстановку не стал – притворился, что поверил. Ну, ладно – дело твое: не хочешь – не надо».

Стукнув по клавише, отправляю написанное послание в плавание по волнам электро-магнитного океана. Надеюсь, что нужного острова оно достигнет очень быстро. Теперь надо бы навестить Пушистикову…

* * *

Я вхожу в приемную начальницы учебно-производственного отдела и вижу сидящую в гордом одиночестве одну из ее секретарш Аделаиду – весьма занятную штучку, студентку одной из технических групп. У нее мелкие, но приятные черты лица, еще более приятный тембр голоса и хорошая грудь. По виагроподобному эффекту, который она производит, ее можно смело зачислять в призовую тройку среди секретарш и прочего персонала нашего института.

– Здравствуйте, Аделя! Как поживаете?

– Здравствуйте, Игорь Владиславович! Неплохо. А вы?

– Да неважно, если честно…

– Правда? А что так?

– Есть причины. Когда в отпуск пойдете?

– Ой, нам не скоро. Все лето тут будем, как обычно. Трудиться на благо института.

– Да уж, наслышан!

Я пытаюсь определить, уловила ли эта сексигерл подтекст в моих словах. Судя по тому, что она опустила глаза, да.

– Где ваша напарница? Домой убежала? – киваю я на пустующее рядом с ней место.

– Она болеет. Я пока за двоих, – улыбается Аделаида.

– Ясно… А что – Наталья Александровна скоро будет?

– Да должна уже… А вот и она!

Я уже и сам слышу, как позади меня открылась дверь. Повернувшись, вижу на пороге саму госпожу Пушистикову.

– Здравствуйте, Наталья Александровна! Сто лет жить будете!

– Здравствуйте! Вы ко мне? – слегка улыбнувшись, задает она вопрос, ответ на которой очевиден.

– К вам.

– Проходите, пожалуйста!

Эту формулу вежливости Пушистикова произносит без особого энтузиазма: видать, попой чувствует, что я не красоты иорданской Петры обсуждать к ней пришел.

Мы устраиваемся друг напротив друга: она – в своем рабочем кресле, я – на придвинутом почти вплотную к столу низком стуле, и секунду-другую я просто смотрю на ее прикид, не говоря ни слова. Черные брюки, голубой свитер, ярко-розовая помада и столь же ярко-зеленые тени на веках… М-да – со вкусом здесь большие проблемы. Ну, ладно – черт с ней и ее вкусом: не до этого сейчас…

– Наталья Александровна! Мы с вами всегда были в прекрасных отношениях, поэтому я хотел у вас спросить, чем вызвана одна непонятная вещь в моих делах с Нателлой…

– Какая вещь? – Пушистикова подпирает кулаком подбородок.

– Ну, вы знаете, что происходило месяц назад; какая ситуация была у меня с группами, в том числе её группой…

– …Нет, не знаю!

– …Да ну, ладно вам! Про это все знают. А вещь вот какая. Перед экзаменом, уже после того, как к студентам приходил Кузнецов, Нателла прислала мне эсэмэс, в котором предложила всё организовать по-старому, как было раньше…

– Как организовать? – продолжает строить из себя дурочку Пушистикова.

– Уверен, вы понимаете, о чем я. Так вот, мне сказали, что после прихода Кузнецова Нателла во всеуслышание объявила, что она этим заниматься не будет…

– …Правильно, это я ей пригрозила: «Нателла, мне проблемы из-за тебя не нужны, поэтому…» – тут же опровергает собственное «незнание» Пушистикова.

– Да-да, это было вполне естественно тогда, – примирительно говорю я. – Но зачем в таком случае ей нужно было делать потом это предложение? Как мне сообщили чуть позже, меня ждали и хотели взять, как товарища с кибернетики…

Пушистикова бледнеет (что, ловлю я себя на мысли, само по себе почти каламбур), но быстро берет себя в руки и начинает тараторить, как заведенная:

– Ну, это не Нателла, не Нателла! Она не могла так сделать! Я не знаю, кто там чего планировал, но то, что Нателла к этому непричастна, совершенно точно.

– Я вам верю, Наталья Александровна, – мой голос звучит задушевно, как у дворецкого, склонившегося над постелью пятилетнего отпрыска лорда. – Но факт остается: эсэмэска с ее стороны была, и затем вот эта информация. Насчет того, что меня ждали.

– Нет! Вы даже не думайте об этом!

– Хорошо-хорошо! Именно потому, что я вам полностью доверяю («Можно ли не доверять такой честной, как ты?»), я и хотел задать вам еще один вопрос: не могла бы Нателла сказать мне, кто ее попросил написать то сообщение? Ну, и еще дать мне кое-какую информацию?

– А именно?

– Это я расскажу ей. Не хочу вас загружать лишними подробностями…

– Ну, вы все-таки скажите: это ведь и мой ребенок тоже!

– Да нет: ни к чему, я думаю.

– А вы что – снова всех старост собираете? – настораживается Пушистикова.

– Нет, – отвечаю я почти искренне. («Только некоторых.»)

– Ну… дело в том, что Нателла уже сдала сессию и со дня на день уезжает…

– Опять в Москву к папе?

– Да, он там коммерческий директор в одной фирме, а мама здесь…

– Если не секрет, Наталья Александровна: мама у нее где работает?

– Не секрет – в «Проммаше»…

«Оп! В спонсорском предприятии нашего универа!»

– Ясно… Ну, что ж – неплохо. В материальном плане… – не удерживаюсь я от реплики. – Нателла, наверное, в Москве хорошие клубы посещает?

– Редко! Там ведь всё очень дорого…

– Дорого, да? – почти издевательски переспрашиваю я, сохраняя, впрочем, невинное лицо.

– Конечно. Здесь – ладно. Они с мамой, конечно, регулярно в Египет ездят, в самый лучший отель…

«Не сомневаюсь!»

– Да и вы, наверное, тоже с ними…

– Я обычно в другое время. У меня ведь, сами знаете, свободные деньки появляются только ближе к октябрю-ноябрю, когда уже все студенты пристроены…

«Ага, в курсе!»

– Ах, ну да, верно! Значит, возвращаясь к нашим баранам, она уже сейчас не может, Наталья Александровна? И душой, и почти уже телом – в Москве? Ну, тогда само собой! Извиняюсь, что потревожил.

– Ничего-ничего! Вы заходите, если что, но в данном случае уж нет. Не обессудьте, ладно?

– Конечно. Не буду отвлекать вас от дел. Вы еще не скоро домой-то? Седьмой час уже московское время…

– Да, наверное, тоже скоро.

– Ну, ладно. До свидания!

– До свидания!

Поднявшись со стула и уже направившись к выходу, краем глаза замечаю, как дежурная улыбка сходит с лица Пушистиковой. Но стоило мне, открыв дверь, повернуться на прощание, как набор фарфоровых коронок снова являет мне свое сияние:

– Всего хорошего!

– И вам того же!

Щелкаю замком, бросаю на ходу секретарше «Чао, бэлла Аделаида!» и выбираюсь на оперативный простор уже опустевшего коридора: не видно ни студентов, ни представителей заседающего по соседству административного аппарата. Все ушли на фронт. Линия этого фронта, разумеется, проходит где-то между диваном в зале и телевизором там же. Либо на кухне. Пора бы уже и мне туда.

Выхожу из корпуса и вдыхаю удивительно душный воздух – потомство резкого ветра и надвигавшейся, но так и не получившей шанса состояться грозы. Надо на всякий случай поторопиться, а то вдруг Зевс передумает и решит-таки пульнуть сверху молниями со всеми вытекающими отсюда последствиями. Даже если такое и случится, к этому времени я должен быть в безопасности.

ДЕНЬ СЕМНАДЦАТЫЙ: 26 ИЮНЯ 2009 ГОДА, ПЯТНИЦА

Утром, в одиннадцать, я встречаюсь с Татьяной Лащинской и моделью Яузовой (как выяснилось вчера на экзамене, ее зовут Марианной) в фойе Д-корпуса.

– Здрасте!

– Здрасте-здрасте! Разрешилки уже взяли?

– Да!

– Гусейнова не видели случайно сегодня?

– Нет.

– Ну, вообще-то – конечно. Он придет только на заседание, к часу. Зачем ему приходить раньше, верно?

– Угу! – девчонки радостно кивают.

– Виталий Владимирович в принципе дал мне карт-бланш, – я вчера с ним говорил, – так что не волнуйтесь. Но мы сейчас все-таки речь ведем о четверках, а не о пятерках, хорошо? А то как-то некрасиво получается: было два или три, а стало пять…

– Ладно-ладно!

– Тогда получите… Где разрешилки – не вижу? Доставайте!

Пока они копошатся в сумках, я успеваю задать еще пару ехидных вопросов:

– А где ваш джентльмен?

– Он уже уехал, – говорит Яузова.

– И двойка за экзамен его не волнует?

– Не-а…

– Интересно… Ага, вот правильно – вместе со стержнями наготове…

Я поочередно беру от девочек разрешения на сдачу и взведенные шариковые ручки, ставлю оценки, расписываюсь. Забирая разрешилки, говорю обеим:

– Отнесу их в деканат сам. Вы уж не серчайте, что не смог вам поставить пятерки, как договаривались…

– Да ладно – мне лично и четверки достаточно, – комментирует Яузова.

– А мне сейчас уже все равно, – грустно улыбается Лащинская. – Стипендии уже лишилась…

– Как? – восклицаю я. – Вы получали стипендию, Татьяна?

– Да!… – она тяжело вздыхает.

– А вы не ходили с вашим начальником к Бочкову? Все-таки он – руководитель отдела, мог бы и помочь…

– Ходили! – машет рукой Лащинская и чуть отворачивается. – Бочков, сказал, что раньше надо было обращаться.

Да, это на него похоже! Услышав слова Татьяны, я тут же вспоминаю разговор шефа с Мандиевой годичной давности. Точнее, не разговор, а инструктаж по поводу того, как ей, Мандиевой, следует принимать экзамен у Володи Абрикосова – хорошего, надо сказать, незаносчивого парня – внука одной заслуженной дамы, занимающей у нас пост проректора по воспитательной работе. «Тех, кто легко выполняют просьбы начальства, не уважают. Уважают только тех, кто настаивает на своем. Она хотела, как обычно, просто выбить оценку для своего внука? Нет! Ему не преподали еще должных уроков нравственности, и на экзамене – я попрошу вас особо, Захира Бараковна, – он должен получить всё, что ему причитается…».

– М-да… Я вам очень сочувствую, Татьяна! Если бы я чем-то мог вам помочь, я бы обязательно сделал это…

– Ладно – спасибо, конечно. Я уже это почти пережила!…

У Лащинской не слишком большие, но по-домашнему теплые глаза с исходящими из уголков многочисленными лучинками. Их цвет светло-голубой, ассоциирующийся у меня со временем моего раннего детства. Сейчас они непривычно заискрились, став еще притягательней, чем обычно, но в данный момент мне от этого становится только неловко.

– Ну, хорошо, девочки! – решаю я отреагировать так, как будто ничего не произошло. – Тогда разбегаемся, если у вас нет больше ко мне вопросов.

– До свидания! – кивают они мне.

Я провожаю взглядом Татьяну и мысленно шлю Бочкову пожелание всяческих – лучше всего непоправимых – фиаско в делах за то, что он любит, пользуясь своим положением, создавать проблемы зависящим от него людям – особенно хорошим. Затем смотрю на часы: пора заглянуть в Д-208. Скоро мои троечники должны защищаться, и, если у них нет ко мне особых вопросов (а я надеюсь, что это именно так), то я проигнорирую свою не то, чтобы обязанность, но тем не менее долженствующую миссию присутствовать на их защите (все равно таких балбесов как-нибудь, да выпустят), и отправлюсь в один из соседних корпусов, чтобы спокойно, без оглушительного шума, царящего вблизи нашей главной аудитории, дождаться положенных тринадцати ноль-ноль, когда я буду вынужден вернуться туда снова.

А пока что я захожу в деканат и вижу, как мне навстречу сразу же устремляется Азиза.

– Здравствуйте, Игорь Владиславович!

– Привет! Ты хотела чего-то?

– Да. Пожалуйста уж подпишите!… – она кокетливо стреляет в меня глазками.

– Уж не тому ли парню, который вчера двояк у меня на экзамене схватил?

– Ему самому! Он ведь братишка моего мужа, если чё!

– Серьезно? А я-то не в курсе. Слушай, ты ему намекни, что не знать, воспроизводимые ли ресурсы – нефть и газ, стыдно!

– Ну, ладно уж! Он вчера вообще не в форме был!

– Мягко говоря! Давай…

Она протягивает мне подготовленный листочек, и я быстро ставлю автограф:

– Четверки хватит?

Это я спрашиваю, конечно, для вида. В случае сопротивления придется объяснить, что после такого ответа ставить «Отл.» – выше моих сил.

– Хватит! – облегчая мне задачу, улыбается Азиза.

– Он, наверное, как диплом получит, сразу к брату работать пойдет? В славный наш «Проммаш»?

– Да наверное!

«Полный п…дец наступит российской промышленности лет через пятнадцать. Даже если цены на нефть будут высокими…».

Я вывожу в графе оценки «Хорошо», добавляю в скобках цифру «4» и возвращаю разрешилку.

– Спасибо, Игорь Владиславович! – Азиза, как всегда, обаятельна, и я готов выполнять для нее подобные просьбы штамповочным методом. Даже если знаю, что впоследствии в главной производственной конторе республики будут работать люди, не отличающие в некотором отношении нефть от ветряных мельниц. Впрочем, особенного выбора у меня все равно нет: портить отношения со «своим» деканатом – одно из последних дел для любого преподавателя. А при моей специализации на финансовых отношениях с паствой – тем более…

* * *

Заседание кафедры начинается точно в намеченное время. Почти у всех почему-то хорошее настроение, особенно у Мандиевой и Бочкова. У меня оно тоже вроде бы ничего, но смущает излишняя веселость Бочкова, да и Мандиева о чем-то слишком много хихикает с Жезлаковой.

– Уважаемые коллеги! – торжественно провозглашает Бочков. – Сначала – о главном. В целом результаты защиты выглядят неплохо…

Я, как буддийский монах, мысленно отключаюсь, впадая в подобие медитативного транса, чтобы не слышать всю эту дежурную трескотню насчет успеваемости наших дипломников, и возвращаюсь в обычное состояние только, когда улавливаю следующую фразу:

– …Напоминаю вам, что присутствовать на оставшихся экзаменах друг у друга нужно обязательно. На следующей неделе в это же время последнее заседание – всем принести заполненные индивидуальные учебные планы на следующий год. Теперь – о неприятном. Я только что из ректората и, к сожалению, у меня не самые хорошие новости. Мне было прямым текстом сказано, что кафедра ни на что не способна, кроме как брать взятки…

У меня обрывается сердце. Зачем же он это говорит вслух, да еще с таким радостным видом, ублюдок! Не мог, что ли, с глазу на глаз мне сказать, даже если ему опять про меня накапали!?

– …Посему я был вынужден опять оправдываться; говорить, что мы вернем ситуацию в нормальное русло. Как это было в прошлый раз: возникли проблемы с господином Соколом – мы с Трофимовым пришли и приняли экзамены…

«Вот сука! Ты специально меня так перед всеми шпуняешь, да?»

– Но это ладно – будем считать, текучка. У нас сегодня с вами есть более важный вопрос. Надо что-то делать с учебной нагрузкой Галимзяна Галимзяновича Кизаншина. Мне была передана служебная записка заведующего кафедрой ПЛС, в которой он просит передать часть нашей учебной нагрузки его кафедре. К великому сожалению, это мотивируется так: Галимзян Галимзянович не справляется с возложенными на него задачами.

Тишина становится почти всепоглощающей. Слышно только поскрипывание стула Кизаншина.

– По многочисленным свидетельствам Галимзян Галимзянович не может на должном уровне дать студентам материал, относящийся к экономической части дипломного проекта. Конкретно – речь идет о показателях стоимости воды, электроэнергии и так далее. Он просто отвечает, что не знает данных вещей…

– Можно мне сказать? – подает голос Кизаншин, поднимаясь со стула.

– Да, конечно – пожалуйста, Галимзян Галимзянович! – Бочков великодушно улыбается. – Вы у нас сегодня главный герой…

– …Я даю им все общие формулы для расчета. Какие сейчас точные цифры стоимости того, другого, третьего, я не знаю…

– …Вот они поэтому и говорят – отдайте эти часы под консультирование наших студентов нам! Они-то знают, что и сколько сейчас стоит!

– …Общие формулы я даю им уже двадцать лет, и никогда никаких претензий не было! – продолжает обиженно бубнить Кизаншин.

– Им нужна конкретика, Галимзян Галимзянович! А то они жалуются: мы что ни спросим – он, то есть вы, студентам говорите – ищите сами!

– Да!…

…То здесь, то там, как светлячки в темноте, на лицах присутствующих начинают появляться усмешки.

– Ну, вот поэтому и возник весь этот вопрос! – раздвигает губы в глумливой ухмылке Бочков. – Их специалисты знают все детали, но они своим дипломникам вынуждены их объяснять сами, и фактически они работу делают за вас. Поэтому они и говорят: или отдавайте эту нагрузку нам, или поставьте на место Кизаншина Жданова – он в курсе дела.

– Абсолютная глупость! – лопочет Кизаншин, чем вызывает вспышку смеха Савельевой и хихиканье всех остальных. – Я пойду к Дуранову.

– Глупость это или нет – вопрос уже так не стоит. На мое имя и на имя Дуранова пришли служебные записки с требованием освободить вас от консультирования дипломников кафедры ПЛС. Посему я вынужден теперь обратиться к Олегу Петровичу Жданову принять данную нагрузку.

– Нет, а почему я? – взвивается Жданов. – Лекции у групп на факультете, к которому относится кафедра ПЛС, читает еще и Инесса Алексеевна.

– Но они любят вас, Олег Петрович, – вставляет с ехидной улыбкой Савельева.

– Серьезно? Я уверен, что если бы вы читали именно у тех групп, которые сейчас пожаловались, они бы вас выбрали консультантом за ваше обояние.

– Да что вы?!

– Да! И еще…

– Одна реплика, Олег Петрович! – выкрикивает Савельева.

– Нет, подождите – можно я все-таки отвечу на поставленный передо мной вопрос?

– Пожалуйста.

– Спасибо. Так вот. У меня, в случае принятия данной нагрузки становится уже полторы ставки. Доплачивать мне за эту переработку – весьма ответственную, стоит заметить, – никто, насколько я понимаю, не собирается. Поэтому я вынужден отказаться от сделанного мне предложения.

Препирательство продолжается еще минуты три. Устав от повторения сказанного по энному кругу, Бочков пускает в ход «тяжелую артиллерию»:

– Ну, коллеги – ну, что мы сейчас будем делать вид, что ничего не происходит, что всё нормально? Все мы прекрасно помним, какую невообразимую ересь порой говорит Галимзян Галимзянович на госэкзаменах и защите. Мы смеемся над этим, а сейчас, когда речь идет о репутации кафедры, не можем принять объективно оправданное решение. Я ставлю вопрос на голосование: кто за то, чтобы освободить Галимзяна Галимзянович от консультирования дипломных проектов студентов выпускающей кафедры ПЛС?

Нулевая реакция присутствующих, похоже, не становится для Бочкова сюрпризом. Он постукивает пальцами о стол, щиплет бородку, еще раз обводит всех тяжелым взглядом. Затем по-актерски быстро меняет выражение лица и осанку, принимая вид мудрого судьи из американских фильмов:

– Видит Бог – я хотел, как лучше, но, судя по всему, так не получится. Поэтому решение я буду вынужден принять сам. Исходя из интересов кафедры. Всё, спасибо…

Со своего места быстро поднимается Зайфуллина – прирожденная рыцарша печального образа, что давно и без сбоев служит ее бейджиком, как у продавцов в магазинах. Она всегда чем-то или расстроена, или недовольна, или и то, и другое одновременно.

– Планом редподготовки запланировано издание методического пособия по менеджменту…

Она осекается и застывает в молчании. Ее незаконченная фраза звучит настолько неподходяще к контексту всего собрания, что взрыв всеобщего хохота прожигает атмосферу в аудитории. Даже я улыбаюсь, хотя мне сейчас совсем не до веселья.

– Заседание окончено, – сдерживаясь, чтобы не рассмеяться, говорит вновь Бочков. – Господа Жданов и Сокол – ко мне в кабинет.

Народ начинает расходиться. Я стараюсь выскользнуть из аудитории как можно незаметней и, добравшись до выхода, спешно сворачиваю налево в коридор, ведущий к аудиториям кафедры кибернетики. Он почти никогда не бывает запружен людьми, как это происходит со всеми остальными площадями на нашем этаже, и можно прогуляться, чтобы попытаться хоть в какой-то степени вернуть себе самообладание. Все равно вначале он будет беседовать со Ждановым, так что немного времени у меня есть.

Через несколько минут я захожу к Бочкову. Он не один – вместе с Трофимовым, зато Жданов из кабинета испарился.

– Давай-давай, – Бочков смотрит на меня с блуждающей улыбкой, немедленно рождающей у меня желание хорошенько врезать ему по фейсу. Я усаживаюсь рядом с хозяйским столом, на котором, как сразу бросается в глаза, появилась фигурка бычка с надписью «Профессор».

– Ну, что?! – все так же мерзко улыбаясь, говорит мой шеф. – Хреновые твои дела. Очень неблагоприятную вещь мне про тебя сказали. Говорят, что ты со мной делишься…

«Так! Неужели Саматова, стерва?! Интересно: она – сука-провокаторша или просто дура – язык-помело?»

– Виталий Владимирович! – с возмущением начинаю я. – Но вы же понимаете, что это кто-то сболтнул наугад!

– Тихо, тихо! – по-прежнему улыбаясь, делает ладонью успокаивающий жест Бочков. – Верю. Но ведь говорят!

– Кто говорит? Зинаида Максимовна, что ли?

По переглядыванию Бочкова и Трофимова я понимаю, что попал в точку.

– Она, наоборот, мне сказала, что ты учился с ее сыном…

Все ясно: стараешься прикрыть свой источник информации, начальник! А улыбочку забыл спрятать, урод!

– Да это всё дулкановская компания – она, Мандиева. Зинаида Максимовна мне просто завидует, что я получаю теперь больше ее сынка – коммерческого директора какой-то там крутой конторы. Ладно – неважно, кто сказал. И что теперь?

– Теперь мне будет почти невозможно сделать так, чтобы с тобой не разорвали контракт. Потому что дело дошло до того, что Фахрисламов звонит ректору и требует навести порядок. Что это, мол, такое: один раз ему сказали, он снова деньги собирает…

– Ну, я надеюсь, что вы справитесь с этим, Виталий Владимирович. Ведь, чтобы разорвать контракт, нужны очень веские причины. А попытки собирать деньги со студентов в нашем вузе таковой причиной не считаются, верно?

– Не знаю, не знаю, – улыбается Бочков. – Твои клеветники крутятся в непосредственной близи от ректора, поэтому – сам понимаешь…

…Мы расстаемся через минуту. У меня поганое ощущение от разговора – как будто всего вымазали какой-то слизью. Но сейчас делать нечего – остается только надеяться на остатки совести своего шефа. В этот момент я проклинаю тот день, когда арестовали Дулканову, так же сильно, как я тогда радовался. Уж лучше бы оставалась Дулканова. С ней, по крайней мере, у меня было налажено сотрудничество иным, нефинансовым способом, и шпильки, которые она мне периодически вставляла по зову своей черной души, можно было сравнительно легко перетерпеть. А вот что делать теперь?…

* * *

Мы встречаемся с Галой, как обычно, вечером, около шести. Теперь я в ее глазах человек, за которого надо выходить замуж как можно быстрее. Ее дочь набрала двести двадцать семь баллов по ЕГЭ, а даже в самые блатные наши вузы проходная сумма – двести двадцать пять, не говоря уже о всяких технических конторах. Ergo, на бюджетное отделение родного для меня и Галы нефте-хима ее Ленку даже проталкивать не придется – поступит сама, а, значит, на ближайшие пять лет дитя пристроено. Зарплата у меня, как у топ-менеджера – особенно с учетом наличия свободного времени. Значит, развод с мужем ни на что – по крайней мере, в материальном отношении – не влияет и можно расслабиться. Мое будущее и её собственное – со мной – видится ей в розовых тонах (даже свекрови со свекром у нее не будет – мои родители погибли три года назад), поэтому она обнимает меня, как солдата, вернувшегося с войны.

– Привет! – выдыхает, наконец, она, оторвавшись от моих губ.

– Привет. Ну, что – похоже, все счастливы? Ты, твоя Ленка и ее папа?

– О! Ты бы знал, как мы все это дело отмечали!

– Сколько она у тебя выпила в этот день?

– Не очень много. Она в меня – я ведь почти не пью, ты же знаешь!…

– Знаешь!… А кто мне рассказывал, как в пьяном виде на третьем курсе путешествовал из Молдавии в Москву, а на картошке круто бухал вместе с парнями?

– Об этом я ей не рассказывала…

Я щипаю Галу за бок и мы вместе смеемся.

– А Сережка? Хотя вообще-то он за рулем…

– Он за рулем, поэтому он наклюкался уже ближе к вечеру. Ленка его всё подначивала: говорит, решишь те же задания по математике, которые у меня были – выпьешь. Мы тебе на бутылку насечки сделаем – А, В и С. Справишься только с «А» – выпьешь только треть. Если «С» не решишь, допивать до конца не будешь!

– Забавно! – улыбаюсь я. – Ну, а Серёжка ваш чё на это сказал?

– «Сволочи!»

– Ха-ха! Понятно. Ты смотри – она теперь относительно независима от тебя будет на целых пять лет. А характер у нее, сама говорила, не подарок…

– …Да! Она уже всё распланировала. Вы, говорит, переедете в квартиру бабули, а эту мне оставите…

– …Простая!

– Простая. Даже мама мне на мозги капает: ты её не прописывай у меня; неизвестно, чего она потом выкинуть может.

– Да, наверное, лучше тебе будет ничего не менять. Пока квартира ваша на отца твоего, и ладно. Хотя от него тоже неизвестно чего ожидать…

– …Это точно. Просили его недавно тысяч пять с книжки снять, чтобы на Ленку потратить – не дал, зато тут же взял и спортивный велосипед себе купил за шестьдесят тысяч…

– …На хрена ему в семидесятилетнем возрасте велосипед, да еще за такие деньги? – смеюсь я. Гала прикрывает ладонью рот, чтобы не ржать во всё горло.

– …Вот и я про то же. Пил бы, как обычно, а тут вдруг – бах! – и нате!

– Он так еще чего доброго в следующий раз захочет квартиру вашу продать, чтобы катер себе купить, – развиваю я до конца тему. – Ладно. Что теперь планируешь?

– Германию… – надув губки, сообщает мне Гала, и мы вновь дружно смеемся.

– Ты все-таки на каком туре остановилась? Когда мы едем?

Я говорю это, а внутри у меня все сжимается: «Когда мы идем»! Меня могут уволить со дня на день, а я все мечтаю о каких-то путешествиях!

– В «Туртрансвояже», как я раньше хотела, мест уже нет, а вот в «Анкоре» на сентябрь вакансии еще остались. Но ты сможешь сделать больничный? Там же все-таки примерно две недели получается…

– Насколько я теперь могу судить, больничный у нас можно сделать хоть на три недели, и никто ничего не заметит.

– Ну, и отлично.

– Да… Только – знаешь что?

– Что?

– После экзаменов в первых числах у меня было довольно много свободного времени. Я валялся на диване и внимательно перечитывал того самого Фоменко, о котором лет десять назад столько говорили. Ну, математика, который на исторические темы пишет…

– Знаю!

– Против него ведь объединились все историки и астрономы. Объединились и доказали, что он действительно неправ, что его новая хронология – лабуда полная…

– …Слышала.

– Я благодаря его книгам понял одну вещь.

– Какую?

– Если он не прав – а он, конечно, неправ! – то это означает страшную штуку. Гораздо страшней, чем если бы вдруг выяснилось, что четыреста лет все только и делали, что ошибались.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты что-нибудь знаешь о параллелях в монархических династиях, которые он обнаружил и на которых строил свою версию, что история гораздо моложе, чем мы думаем?

– Не-ет. Я ведь сама его не читала. Но все-таки – к чему ты это ведешь?

– Момент! Сейчас объясню. Двести пятьдесят лет подряд в Западной Римской империи примерно во времена Цезаря и Восточной, то есть уже Византийской, идут повторы характерных деталей в биографиях императоров. Не один в один, конечно, но очень близко. Ну, допустим, какой-нибудь тип в Риме правил 23 года. Другой, в Византии, 24 года. У типа в Риме был конкурент, которого кто-то там вызвался убить и убил в результате. У товарища в Византии – то же самое. Но император в Риме, вместо того, чтобы отблагодарить того, кто убил конкурента, организовал против него процесс и казнил в итоге. В Византии аналогично. Таких параллелей Фоменко нашел очень много…

– …Но наверняка же это люди читали и сто раз его за это критиковали…

– …Критиковали не за это. А за то, что он предложил укоротить историю; выдвинул версию, что эти деятели – на самом деле одни и те же люди. На этом его и подловили. Ну, есть ведь, например, монеты с изображениями тех же императоров, и по ним видно, что люди-то разные. Кое-где у него указаны не монархи, а какие-нибудь регенты; даты неточно приведены. Но совпадения никуда не делись! Ты хочешь сказать, что такое возможно случайно?

– Я не хочу этого сказать, потому что, как ты знаешь, я в судьбу в принципе верю. Но мне все равно непонятно, куда ты ведешь.

– Сейчас поймешь. Ты знаешь, что такое фракталы?

– Ох! Нет!

– Это самоподобные структуры, когда, грубо говоря, один узор-график бесконечно повторяется в разных масштабах. Задаются формулами, где результат подставляется в исходное уравнение, и так – до бесконечности. В математике это целая теория. Так вот: Фоменко, которого все шпуняют, обнаружил самые настоящие фракталы. Но ведь тогда получается, что история чем-то программируется. И все наши идейки насчет того, что мы сами строим свою жизнь, сами решаем, делаем выбор и тэ дэ, и тэ пэ, по большей части ничего не стоят…

– …Стоп! Мне очень интересно тебя слушать, но, может быть, ты все-таки скажешь, ради чего ты мне все это говоришь?

– Знаешь, я где-то в конце мая встретил одного нашего завкафедрой, который помогал мне проталкивать статьи в ВАКовский журнал, и поделился с ним двумя историями. Одна – про «Титаник». Ну, ты знаешь: как никому не известный писатель за четырнадцать лет до «Титаника» описал судно с названием «Титан», его параметры, и чё с ним дальше было…

– …Да-да, знаю…

– …И вторую: про то, как один английский писатель в восемьсот девяносто шестом написал повесть о бродящей по Европе банде, которая мочила всех, кто тормозил прогресс человечества, и называлась «СС»…

– …Интересно. Ни разу нигде этого не встречала.

– Конечно, потому что ты читаешь сплошную художку. Так вот – этот завкафедрой был очень умный мужик, ни в какую мистику никогда не верил и считал себя хозяином своей жизни.

– И что?

– Его арестовали на следующий день после того, как я ему рассказал про это.

У Галы темнеет лицо.

– Ты намекаешь на то, что тебя хотят сдать?

– Я намекаю на то, что в последнее время у меня появилось ощущение, что мы не сможем поехать в Германию. И это от меня не зависит…

– Так… Приехали, называется! Зачем ты мне сейчас это говоришь?? У тебя какие-то проблемы?? – голос моей Ненаглядной начинает дрожать.

– Я не утверждаю наверняка, но это не исключено. Следующая неделя покажет.

– Расскажи мне, что у тебя происходит! Я же вижу, что ты уже давно напряженный ходишь! – Глаза Галы, и без того огромные, расширяются и приковывают меня к себе без остатка.

– Пока ничего, но если что-то произойдет, ты узнаешь об этом в среду или раньше.

– Кто тебя хочет подставить?

– Слушай! Это не совсем то, что ты думаешь. Но конечный результат, если это случится, будет хреновым. Поэтому настраивай космические вибрации, чтобы такого не было…

– Я не могу настраивать, если не знаю точно, в чем дело!

– Ты же знаешь, я не люблю баламутствовать заранее, чтобы самому не накаркать.

– Ну… Ладно, раз не хочешь говорить. Только я так буду нервничать гораздо больше, чем если буду знать, что у тебя стряслось.

– Извини, не могу пока сказать. И давай вообще оставим эту тему – она только портит настроение и тебе, и мне.

– Можно подумать, что после того, как ты мне это выдал, у меня может быть хорошее настроение.

– Извини. Просто на самом деле ситуация серьезная, поэтому вырвалось.

– Ладно, всё. Верю…

…Какое-то время мы молчим, стараясь не глядеть друг на друга.

– Закрывайся. Без пяти уже, – говорю, наконец, я.

…На обратном пути до ее дома мы почти не разговариваем, обмениваясь ничего не значащими ерундовыми репликами-воспоминаниями – в основном о том, как к ней приходили ее друзья-приятели и о чем они болтали. При этом я почти исключительно мычу и поддакиваю. Она целует меня на прощание не как обычно. Раньше она едва притрагивалась своими губами к моим, мотивируя это тем, что поблизости живет огромное количество одноклассников дочери, которые могут нас заметить. Но сегодня она целует меня крепко, желая скорейшего разрешения моих проблем.

– Я буду ждать тебя! – жарко шепчет она мне перед тем, как пойти к дороге, проходящей в нескольких шагах от ее подъезда.

Я киваю и, как всегда, смотрю ей вслед, пока она не скроется за поворотом. По пути она еще несколько раз должна обернуться и увидеть то, как я провожаю ее взглядом, и, несмотря на всё мое декадансное настроение и желание сбежать как можно быстрее, сегодня грех нарушать нашу традицию.

Домой я приезжаю около восьми и до тех пор, пока город не погружается в сумерки, щелкаю пультом телевизора, то и дело переключаясь с одного канала на другой – благо, кабельное телевидение позволяет это делать. Я не могу ни на чем сосредоточиться, не хочу ничего читать, да и смотреть я, по большому счету, тоже ничего не желаю – просто успокаиваю нервы и пытаюсь помочь подсознанию сконцентрироваться на проблеме, подсказать мне верное решение. С той разницей, что вместо каких-нибудь нефритовых четок у меня в руке – нафаршированный электроникой пластик.

Редкий случай для меня, когда я ложусь в постель без всяких мыслей в голове, без желания над чем-то размышлять, что-либо анализировать. Я просто мечтаю о тишине и покое. И через час непрерывного кряхтения и ворочания с одного бока на другой эта мечта наконец-то сбывается.

ДЕНЬ ВОСЕМНАДЦАТЫЙ: 29 ИЮНЯ 2009 ГОДА, ПОНЕДЕЛЬНИК

Сменяющие друг друга цифры в мобильнике скоро покажут двенадцать ноль-ноль. Мы сидим с Савельевой в Д-406 уже битых три часа, но такое впечатление, что очередь и не думает уменьшаться. Впрочем, это вина скорее Савельевой, а не молодёжи. Она откровенно тянет резину, и мне даже не совсем понятно, чем это вызвано – особых садистских комплексов за ней не числится. Если бы она хотела дождаться, пока я свалю от скуки, и потом собрать денежку, то все было бы логично, но репутации сборщицы налогов у нее тоже нет. Поэтому я сижу, недоумеваю и веду с ней вялотекущую беседу. Как-то незаметно мы подбираемся к самой скандальной теме последнего месяца, и эта тема, естественно, связана со мной.

– Игорь Владиславович! Мы вот тут как-то обсуждали вашу ситуацию и не могли понять: а почему вы не уходите?…

…Я вздыхаю, как дед на завалинке, глядящий на свою покосившуюся от времени избу:

– Потому что до прошлой пятницы это была всего лишь игра. В пределах правил. И только три дня назад Бочков мне сказал, что на повестке дня – разрыв контракта со мной.

– Какой игры, чё-то я не поняла?

– Половина наличности ему ведь должна была пойти…

– Да вы что? Серьезно? – ахает Савельева. – Ну, вы нашли себе партнера, Игорь Владиславович!

– Это не я нашел…

– …Он же человека, с которым бизнес начинал, раздел и выбросил из фирмы. А это известный господин в нашем городе…

Осведомленность обо всём Инессы Алексеевны меня удивляет, как обычно.

– …Чё же он позволил раздеть себя, если он известный? Или он тогда еще не был таким? – интересуюсь я.

– …Да-а… – как-то неопределенно тянет Савельева. – Но Бочков – просто нечто. По нему же видно, что это быдло. По его манере разговора. Помните, как он о Кустимове сказал?

– То, что он его на заседании при всех козлом назвал?

– Да.

– Помню, конечно.

– Это же вообще! Они меня с Трофимовым приглашали на семинар в Москву – я не поехала! Не хочу с таким быдлом общаться. В итоге они Мандиеву с собой взяли.

«Хм! Логично! Козлы и свиньи должны дружить…»

– Ну, честно говоря, о том, что он Кустимова в сентябре уволил, я не жалею. Кустимов же мою подпись подделал, когда я еще был ученым секретарем, а он по конкурсу проходил.

– Да-а?

– Ага! Точнее, его Дулканова протежировала изо всех сил, а меня она не пускала. Я отказался подписывать протокол заседания, на котором мы якобы голосовали за Кустимова, потому что его в тот день вообще не было. Тогда он взял и подделал мою подпись, а Дулканова поставила свою. Я не то, чтобы против него что-то имел – просто мне было обидно, что так откровенно толкают его и притормаживают меня.

– Серьезно? Ну, не знаю – наверное, вы правы. Но я вам хочу сказать, Игорь Владиславович, что паренёк-то он был хороший.

– Возможно.

– …Он же сирота!

– Да? И тем не менее выбился и стал кандидатом экономических наук?

– Вот именно. Он, конечно, любил прихвастнуть, приврать – не без этого. Но вообще-то увольнения он не заслуживал.

– Не спорю. Я просто говорю о том, что чисто субъективно, по личным причинам, у меня нет поводов расстраиваться из-за этого.

– А что вы сейчас намерены делать, Игорь Владиславович?

– Пока не знаю.

– Вам не повезло, конечно, тоже. В нефте-химическом вон пятерка три тысячи стоит…

– Это не пятерка – это допуск до экзамена там такой: две-три. Для начала. Только за право сдавать.

Савельева умолкает: не то информация насчет допуска для нее оказалась в новинку, не то ей просто захотелось сделать паузу в разговоре. Я замечаю, как сидящие на передних партах короткостриженные парни оторвали свои головы от листков бумаги и, как по команде, дружно посмотрели на нас. Интересно, они с самого начала подслушивают или недавно начали?

– А вы что-то получили от ваших групп, которые…? – деликатно решила она не завершать фразу.

– Ничего, – лукавлю я. Все-таки кое-что я получил. Хотя и не от всех.

– Ха-ха-ха! Ну, и дела! – Савельевой становится весело, что меня немного коробит.

– Такие вот дела, Инесса Алексеевна! Может, мы ускорим процесс? А то чё-то очередь совсем уж медленно движется. Так можно и до вечера просидеть.

– Да-да, конечно! – она как будто спохватывается и призывно машет рукой сидящим в комнате. – Так! Подходим по одному!…

Ее ускорения, впрочем, хватает ненадолго. Минут через пятнадцать все возвращается на круги своя – и черепашьи темпы приема, и явное желание потрындеть со мной «за жизнь». Памятуя о том, что мне надо еще сегодня зайти к Бочкову, а он имеет привычку сматываться до обеда, я предлагаю Савельевой сделать перерыв. К моему великому облегчению, она это предложение охотно принимает, и я, минуя ряды недождавшихся с утра своей очереди студентов, сбегаю по ступенькам на второй этаж.

* * *

Осторожно, а скорее – неуверенно, переступая порог, я вхожу в кабинет Бочкова. Перед ним на стуле сидит какое-то лицо арабской национальности и на плохом русском языке обсуждает план своей кандидатской диссертации. Я располагаюсь чуть поодаль и из любопытства прислушиваюсь к тому, что бубнит этот араб. Вскоре по контексту разговора становится ясно, что он из Йемена. Бочков периодически отрывается от обсуждения диссера этого сына аравийских пустынь и бросает на меня взгляды, которые лишь с небольшой натяжкой можно было бы назвать ласковыми. Что, вообще говоря, подозрительно: простым хорошим настроением их не объяснишь. Наконец, араб, воодушевленный прогнозом Бочкова насчет «во-от такой!» защиты, отваливает, и мы остаемся в кабинете вдвоем. Бочков смотрит на меня как-то странно. Так обычно смотрят не на подчиненного по службе, а близкого родственника – например, сына, которому папа желает только добра и поэтому в преддверии важной, по его мнению, беседы состроил такую умилительно-задушевную рожу.

– Садись сюда – на место Ахмеда. У нас с тобой будет долгий разговор, – с соответствующей отеческой интонацией в голосе говорит он.

Я перебираюсь на соседний стул. Бочков вздыхает и сочувственно покачивает головой:

– На тебя идет сильнейший накат, Игорь. Вышли на ректора через Фахрисламова. Родители некоторых из тех детей работают в «Проммаше», бегают к Фахрисламову, требуя немедленно уволить тебя, а Фахрисламов звонит ректору, требуя разобраться. Уходи! Они тебя все равно достанут!…

Я, конечно, допускал возможность услышать что-то подобное, но до этого момента гнал от себя эту мысль. Верил, что этого не произойдет. И на тебе… У меня возникает темная пелена перед глазами. Мне хочется, как страусу, засунуть голову или в песок, или – за неимением последнего – в ящик стола, в собственную сумку – куда угодно, лишь бы не слышать слов Бочкова, и мысленно открутить пленку событий назад, чтобы уверить себя в том, что ничего и не было.

– Сам знаешь, – продолжает мой шеф – вуз зависит от «Проммаша»: надбавки к окладам всем охота получать. У Прохорова спрашивают: ты кто – хозяин у себя в доме, или нет? Тем более – в преддверии выборов…

– …Каких еще выборов?

– Ректора, естественно. Выборы будут в середине октября.

– Его же избирали на пять лет в две тыщи пятом…

– …Его избирали в две тыщи четвертом. Уж поверь, я-то знаю.

«А ведь точно – в две тыщи четвертом. Так вот оно что!»

– А вы случайно сами не собираетесь в них участвовать, Виталий Владимирович?

– Ты громче об этом крикни. Если бы ты не вляпался, я бы тебя вскоре попросил быть готовым занять активную позицию. А сейчас – сам понимаешь… Получить от тебя пятьдесят, сто тысяч, но потерять миллион – зачем мне это?

«Да – понимаю. Я и для тебя стал помехой, урод!»

– Через год я тебя втащу! – продолжает Бочков, почему-то улыбаясь точно так же, как он это делал в прошлую пятницу. – Но не раньше. Фамилию «Сокол» должны забыть. Понимаешь? Уходи, я тебе серьезно говорю – так будет лучше.

– Но мне остался год доработать по контракту! – говорю я. – Продлевать я его не буду – обещаю. Куда я сейчас пойду? Везде кризис, демографический спад плюс ко всему – сплошные сокращения. Мне нужно время, чтобы подготовить себе площадку. Что – родители этих детей не могут дать мне доработать еще немного? Их чада ведь уже всё получили, что хотели…

– …Они считают, что это много. Они говорят, что ты как бельмо на глазу. Ну, пойми: хоть и прямых улик против тебя нет, если мне моя дочь говорит – «да, я собирала для него деньги», мне больше никаких других доказательств и не надо. Конечно, я поверю своей дочери…

Мой мозг пронзает молния. Пушистикова! Ну, как она вовремя мне сказала, что ее дочь работает в «Проммаше»!

– А кто именно это делает, Виталий Владимирович?

– Неважно. Нашлись. Нашлись те, кто в этот момент оказался рядом с ректором. А сейчас на тебя еще служебка от Уткина: одна пока, но будет и вторая, потому что сказали, что и по группам контрактников у тебя такая же ситуация, как и у обычных заочников.

– Какая именно?

– Написано, что ты вместо полноценной пары занятие провёл за двадцать минут: велел им внимательно читать методичку, показал, где библиотека, и помахал рукой.

– М-м-м… Вроде того.

– Ну, вот. Два негрубых нарушения трудовой дисциплины равны одному грубому. За это тебя уже можно уволить по статье. Но они применят не эту статью, а другую. Поднимут двадцать три заявления студентов и уволят за аморальное поведение. А с такой формулировкой в трудовой ты в городе уже нигде не устроишься. Поэтому я тебе и говорю: пиши заявление по собственному. Вот тебе бумага, ручка… – Бочков подталкивает в мою сторону лежащий у него на столе чистый лист, поверх которого лежит, как ни странно, не какой-нибудь «Паркер», а обычный десятирублевый «Брауберг». – Давай. Я тебе говорю: через год я тебя верну, но сейчас так для тебя будет лучше.

«А не для тебя ли, ублюдок?»

– Нет, Виталий Владимирович! Я пока ничего писать не буду. Пускай на меня строчат служебки. Попробуйте что-нибудь сделать.

– Я попробую, но шансов уже практически нет. Я сделал все, что мог. Иванов вообще предложил мне поднять вопрос на заседании кафедры, и чтобы кафедра приняла обращение, вынесла рекомендацию уволить тебя.

Иванов?? Я его всегда считал одним из лучших мужиков не только в руководстве, но и в универе вообще. Просто поразительно! Впрочем, после того, как добряк Уткин на меня накатал служебку, меня уже ничего не удивляет.

– Но вы ведь, если честно, пытались меня защитить всерьез только на начальной стадии. Сейчас вас, похоже, самого устраивает, что я уйду…

– …Ты давай на меня свои проблемы не перекладывай! – чуть повысив голос, но по-прежнему улыбаясь, отвечает мой партайгеноссе. – Я тебе уже сказал: попробую еще раз, но ничего гарантировать уже не могу. Ладно – пошли, меня Махмутов ждет. Скоро совет факультета начинается.

Мы выходим из кабинета. Вставляя ключ в замок, «Борман» (или «Мюллер»?) бросает через плечо:

– Завтра всё решится…

От этой фразы у меня сжимаются поджилки. «Тень фюрера» поворачивается ко мне и добавляет уже с мрачным видом:

– Имей в виду, что завтра ещё переэкзаменовка у правоведов. Деканат не зачел оценки с одной твоей подписью.

– Как – не зачёл? – обомлел я.

– Ну, вот так – не зачёл, и всё…

«Это Зинаида Максимовна. Крыса… Она к тому же еще и подруга Пушистиковой. Скоординировано, ничего не скажешь!»

– Там и поговорим. Давай. Пока!

Мы впервые не жмем друг другу руки на прощание.

* * *

Я примерно час брожу по коридору в районе кафедры пиар-технологий. Разыгравшиеся нервы не дают возможности где-нибудь спокойно посидеть – мне нужно именно ходить, иначе мандраж не рассосется до вечера.

На горизонте возникает рослая фигура Гугенхаймера. Помаячив несколько секунд, она исчезает за поворотом, затем снова выныривает со стороны кабинета моего шефа и начинает медленно, но верно приближаться ко мне.

– Привет! – протягиваю я ему растопыренную пятерню, когда до меня остается пару шагов.

– Здорово! – поравнявшись со мной, пожимает он мою ладонь. – Ты чё здесь стоишь?

– Да вот – тебя жду! – улыбаюсь я.

– Меня? – отчего-то сильно удивляется Гугенхаймер. – Зачем? Я все написал в отчете, как ты просил. К тебе претензий не будет.

– Я не об этом. Ты ведь только что с совета, верно?

– Ага.

– Бочков там ведь был? Что он говорил насчет меня?

– Ну, сейчас – подожди.

Он отпирает замок на двери двести третьей аудитории и пропускает меня вперед:

– Давай.

Мы проходим внутрь, добираясь в конечном итоге до окна, как будто у обоих из нас есть очень веские причины для того, чтобы наш разговор никем не был услышан из коридора. Хотя на самом деле у меня такой потребности нет, но у Гугенхаймера – вероятно, да.

– В общем, он сказал Махмутову, что будет тебя увольнять.

– Сам сказал или Махмутов ему предложил?

– Сам. Сначала он говорил, что к тебе есть какие-то претензии по части проведения занятий. Кто-то чё-то на тебя написал…

– …Не Уткин?

– А-а, точно! Уткин! Вот его служебку Бочков показал, потом говорит такой, что будет тебя увольнять. Махмутов ответил: «Ладно».

– Понятно. Спасибо тебе, Петр, – выдавливаю я. – Ты мне здорово помог. А он случайно не сказал при этом, что половина денег, из-за которых шум-гам начался, ему предназначались? Что он сам к этому напрямую причастен?

– Бочко-ов? – глаза Гугенхаймера, кажется, сейчас станут вылезать из отведенных им природой отверстий.

– Ага. А ты как думал? Что я с ума сошел – такие цены ставить?

– Ни фига себе… – Гугенхаймер всё еще явно не может прийти в себя от услышанного.

– А теперь он меня же хочет и уволить.

– Понятно… Ну, ты держись, не поддавайся просто, и все. Чё он тебе сделает? Как он может тебя уволить?

– К сожалению, может, – грустно говорю я. – Зацепиться есть за что. Ну, ладно, Петь: я грузить тебя больше не буду, пойду – мне кое-с-кем пообщаться надо. Спасибо тебе еще раз…

– Не за что… Ладно, давай держись – я за тебя, но ты это… Постарайся как-нибудь уж. Аккуратно…

Последняя фраза звучит по-своему забавно, но я даже не улыбаюсь.

– Спасибо.

Мы жмем друг другу руки, и я быстрым шагом покидаю комнату, направляясь в Е-корпус. Надо поговорить с Ивановым. Даже, если мой дорогой шеф и не врет, и Никитич действительно предлагал накатать на меня петицию от кафедры, у меня всегда с ним были хорошие отношения, и я не верю, что они так легко могли разрушиться из-за одной, пусть и на редкость заметной, жалобы. Надо спросить у него прямо, насколько серьезен наезд на меня со стороны «Проммаша». Бочков теперь навсегда вычеркнут из списка контактов.

* * *

Я уже почти полчаса торчу в приемной у Иванова. Его секретарша Лера Фомичёва периодически сочувственно поглядывает на меня, но, предложив присесть, больше не говорит мне ни слова. Отвечает на телефонные звонки, что-то пишет – в общем, делает свою обычную работу, но не спрашивает, как всегда, о моих делах или ещё о чём-нибудь в этом роде. Я, естественно, тоже инициативы не проявляю – просто жду, когда откроется дверь, и из кабинета Иванова наконец-то вылезет пудовая задница одной из патронесс учебного отдела. Это происходит на тридцать второй минуте ожидания и я, кивнув Лере, как бы получая дополнительное согласие, прохожу к ее боссу.

Аппартаменты нашего проректора по учебной работе приличные по метражу, но не слишком: в моем родном нефте-химе аналогичные владения покруче будут. У самого хозяина кабинета, несмотря на чисто русское имя, внешность скорее восточная: эдакая смесь Алека Болдуина с Аманом Тулеевым с перевесом в сторону кемеровского губернатора. В ответ на мое приветствие Иванов привстает с кресла и протягивает руку – впрочем, не столь бодро, как всегда.

– Василий Никитич! – начинаю я. – Ну, вы, конечно, слышали о моих трудностях…

– Слышал-слышал! – кивает он. – Неприятная история.

– Еще бы! Но вы мне скажите, пожалуйста, позиция ректора по ней какая? Он требует сейчас моего увольнения?

– Не-ет… По крайней мере, насколько я знаю, так вопрос не стоит.

Иванов говорит спокойно и уверенно, и по его спокойному тону, а главное – отсутствию каких бы то ни было невербальных признаков лжи я понимаю, что врал мне совсем другой человек. А Иванов, как, собственно, и следовало ожидать, говорит правду. Про его якобы просьбу насчет коллективной петиции от кафедры теперь можно даже и не спрашивать.

– А Бочков мне говорил, что на ректора выходят от гендиректора «Проммаша» и требуют меня убрать. Что ему предлагают завалить вас служебками, что я не проводил занятия, и уволить по статье за нарушение дисциплины…

– Ну-у, я не знаю, – недоуменно протягивает Никитич. – Может, сейчас ситуация изменилась, я не в курсе.

«Всё ясно. Теперь пора действовать…»

– Но ведь это из-за Бочкова всё случилось. Это же из-за него я был вынужден поставить такую планку. Я – каюсь – грешный человек. Но у меня всего было вот столько – я показываю большим и указательным пальцами воображаемую худенькую пачку, – а не столько!

Я увеличиваю расстояние между пальцами в несколько раз, на ходу пытаясь уловить реакцию Иванова. Не без удовольствия отмечаю, что шариковая ручка едва не выпадает у него из пятерни.

– Он и Трофимов пришли вместо меня принимать экзамен. Но они должны были прийти на него изначально! Бочков должен был создать перед кафедрой видимость того, что всё в порядке, а Трофимов – поставить вторые подписи в ведомости. Такой был уговор…

Иванов продолжает оторопело сидеть на кресле и смотреть расфокусированным взглядом куда-то чуть выше моей переносицы. Впрочем, иной реакции от него трудно было ожидать. Я закрепляю успех своего чистосердечного признания:

– А знаете, для чего он все это делает – меня на улицу выталкивает? Он хочет участвовать в выборах ректора, и ему нужно мое увольнение как пропагандистский трюк. Что он вроде как чистит кафедру от известных взяточников и тому подобное. На самом деле всё, что он хочет – это получить ректорский пост.

«И потом в качестве бонуса заставить меня отдать хоть сто штук, хоть миллион под угрозой пересмотра всех моих оценок и статьи в газету, как в случае с Дулкановой», – добавляю я про себя.

– Хочет всё-таки, да? – как-то растерянно произносит мой визави. Чувствуется, что эту мысль он слышит не в первый раз, но серьезного значения ей никогда не придавал.

– Да он для этого и пришел! Ему кафедра нужна только как стартовая площадка.

Иванов издает утвердительное междометие с сосредоточенным видом, на этот раз уткнувшись взглядом в стол и барабаня по нему пальцами.

– Вы мне сможете помочь, Василий Никитич? Я прошу дать мне возможность доработать по контракту еще один год. Самое меньшее – семестр, чтобы я успел подыскать что-нибудь взамен.

– На сто процентов не уверен, но попробуем. – Он поднимает на меня глаза, в которых читается решительность и стремление действовать. Прекрасно!

– Хорошо – спасибо вам огромное! За то, что выслушали и поняли!

– Угу… Не за что! – Иванов встает с кресла, засовывает руки в карманы и начинает прохаживаться вдоль стола. Я поднимаюсь вслед за ним, протягиваю ему ладонь, но с удивлением замечаю, что он не торопится ее пожать, и только вид моей застывшей в воздухе пятерни заставляет его прервать эту не слишком красивую паузу. В моих отношениях с Ивановым такого раньше никогда не происходило, но, как ни странно, в данную минуту мне не так чтобы жутко обидно это видеть. Точнее, я на него вообще не обижаюсь. В конце концов, с вероятностью девяносто девять и девять он считает меня гнусным стукачом, который надеялся вырваться в ферзи, но вынужден спасать свою шкуру, прося защиты у тех, кого через несколько месяцев должны были сместить. А такие перебежчики, наверное, действительно заслуживают презрения.

Тем не менее я выхожу из его кабинета с ощущением, будто гора свалилась с моих плеч, хотя, казалось бы, чувствовать себя таким образом нет никаких оснований. Как раз наоборот: бизнес необратимо разрушен, я без пяти минут лишился работы и в довершение всего нажил себе едва ли не первого в жизни действительно опасного врага – опасного без всяких оговорок. И несмотря на всё это я искренне рад, что минутами раньше излил перед столь благосклонным ко мне начальством душу. Я чувствую, что от этого что-то изменилось. И изменилось к лучшему.

ДЕНЬ ДЕВЯТНАДЦАТЫЙ: 30 ИЮНЯ 2009 ГОДА, ВТОРНИК

Утро начинается с допсессии у юристов. В понурые лица Лащинской и Яузовой я даже смотреть не могу: они смущают меня гораздо больше, чем я мог бы себе представить еще пару дней назад. В аудитории «213» сидят Ягирова с Кизаншиным и принимают госэкзамен у остатков группы вечерников, которые по разным причинам не смогли сдать его вовремя: кто-то отсутствовал по болезни, кто-то с первого раза провалился и сейчас пытается нагнать свое ускользающее счастье в виде вовремя полученной корки о высшем образовании.

Я поворачиваюсь на звук шагов сзади и вижу входящего в комнату Бочкова. Он деланно весел; улыбается так, что становится воплощением поговорки «хоть завязочки пришей», но по его недобро посверкивающим глазам моментально становится ясно, что он не просто в курсе моего вчерашнего разговора с Ивановым, но уже успел получить соответствующую выволочку от руководства.

– Здравствуйте, Игорь Владиславович! – протягивает он мне руку.

– Здравствуйте, Виталий Владимирович! – решаю я играть аналогично и пожимаю его пухлую ладонь.

– Приглашайте народ сюда, – говорит он мне тем же псевдоспокойным тоном, за которым, как под кратером вулкана, чувствуется клокочущая огненная лава.

– Да-да, конечно! – я ухмыляюсь и машу рукой заглядывающим в аудиторию Лащинской с Яузовой:

– Заходите!

Девчонки подходят ко мне, берут билеты, называют их номера, и я молча указываю им на первые две парты левого ряда. Собственно, весь этот ряд пустой, в отличие от противоположного, на котором разместились пятеро оболтусов из ВМП-1-03. Но понятно, что Бочков всё равно потребует пересесть поближе, и лучше сразу не давать ему поводов поставить под сомнение будущие ответы Яузовой и особенно Лащинской, которая готова хуже своей подруги.

Бочков присаживается рядом с Ягировой, какое-то время слушает ответ одной из вечерниц, но вдруг вскакивает и начинает кричать на пристроившуюся на последней парте будущую «выпускницу»:

– Это что ещё за наглость? У меня на глазах рвете тетрадь с лекциями?! Вы вообще куда пришли??

Та на секунду застывает, но быстро оправляется от шока и спешно убирает все подручные конспекты в сумку. Бочков опускается на стул и смотрит на только что отвечавшую вечерницу:

– Нет, уважаемая – так не пойдет! Вы должны были подготовиться лучше. Это все-таки не простой экзамен, а итоговый. Ваши знания не соответствуют даже минимальным предъявляемым требованиям, поэтому, как бы это не было прискорбно, вам придется прийти к нам еще раз в сентябре. Защищать диплом будете тогда же. Вот мы в том же составе, в котором сейчас сидим, охотно выслушаем вас, но только после того, как вы сможете нормально изложить ответы на экзаменационные вопросы. Всё, до свидания!

У девчонки брызжут слёзы:

– Ну, спросите еще что-нибудь! Мне бы хоть каку-ую-нибудь тройку!

– Нет! – Бочков неумолим. – Вам надо было готовиться раньше!

Новоиспеченная двоечница встает (ростом она под метр восемьдесят) и, держась неестественно прямо, как будто проглотила коленвал, шагами зомби покидает аудиторию. Мне становится ясно, что дуру, осмелившуюся вырывать куски из рабочей тетради, ждет та же участь.

Экзамен потихоньку продолжается. Мои девчонки что-то старательно выводят на своих листках; кандидаты на вылет из числа вечерников пыхтят, пытаясь наскрести на вожделенные трояки; потом, краснея и запинаясь, исторгают из себя корявые фразы в попытке пересказать написанное. А поскольку написано совсем немного, то и пересказ получается соответствующим по продолжительности. Только это явно не тот случай, когда краткость – сестра таланта. Бочков периодически встает со своего места и, засунув руки в карманы, прогуливается к окну и подолгу смотрит в него. Когда истекают полчаса, он отрывается от выслушивания ответа одного из сидящих на первой парте парней и поворачивается ко мне. Взгляд у него при этом, я бы сказал, изучающий. Наверное, так биолог смотрит на лабораторную крысу, прикидывая, какую дозу экспериментального препарата ввести на этот раз или в каком месте сделать разрез.

Я делаю вид, что не замечаю выражения его глаз. Как ни в чем не бывало, подхожу к столу, за которым восседает вся начальственная троица, и, не глядя ни на кого из этой компании конкретно, равнодушным тоном спрашиваю:

– Может быть, поставим Яузовой тройку автоматом? В прошлый раз даже Гусейнов был согласен с тем, что эту оценку она заслужила. Она согласна.

Ягирова и Кизаншин удивленно косятся на меня. Удивленно, как мне кажется, не столько из-за того, что я демонстративно нарушаю правила приличия и не смотрю даже на Бочкова, которому, в общем-то, и адресован вопрос, сколько потому, что до них уже дошли слухи о том, что я его заложил.

– Нет-нет. Ситуация же изменилась, – разводит руками Бочков. Тон у него при этом, что меня особенно удивляет, виновато-удрученный. Джентльмена, который понимает, что совершил ошибку, навредив человеку, который объективно этого не заслуживал; нарвался на ответный удар, впал в состояние грогги и сейчас расстраивается из-за того, что всё так получилось. На самом деле, конечно, ясно, что заторможенное состояние Бочкова объясняется совсем другим. Тем, что теперь по всем понятиям он должен мне отомстить. Отомстить вплоть до того, чтобы «заказать» меня через свои наверняка имеющиеся криминальные связи, или организовать преследование через официальные каналы, иначе он уронит авторитет и в глазах своего окружения, делавшего на него ставку, и главное – в своих собственных. А делать ему этого ох как не хочется. Потому что он уже понял, что последствия такого шага – особенно моего устранения или банального избиения до инвалидного состояния в подъезде, – для него могут стать еще неожиданней, чем вранье с целью заставить меня добровольно уйти из вуза.

– Ну, ладно, хорошо! – пожимаю я плечами и отхожу обратно.

Проходит еще пять минут: теперь надо преувеличенно строгим тоном скомандовать девчонкам:

– Так, листочки сдаем. Кто из вас первой будет отвечать?

Услышав мой вопрос, Бочков медленно поднимается с места, так же медленно подгребает к моему столу и опускается на соседний стул.

Девочки прячут глаза. Я показываю рукой Лащинской, что ей нужно пересесть со второго ряда на первый, и разместиться рядом с Яузовой. Татьяна безропотно подчиняется. Я собираю листки с вложенными в них билетами и по ходу для себя решаю, что Лащинскую надо пропустить первой. Яузова наверняка будет отвечать лучше нее, а, значит, риск того, что тогда топ-модель получит привычную тройку, а Лащинская схватит двояк, увеличивается, и в этом случае я ей уже ничем не смогу помочь.

– Начнем с вас! – всё тем же деланно-жестким тоном говорю я Татьяне.

Хоть бы повезло!

Она набирает побольше воздуха и выпаливает заготовленную речь, которая, к счастью, звучит пристойно, хотя ни на пятерку, ни даже на твердую четверку не тянет. Пару раз Танюша опускает явно необходимые смысловые блоки, и я не сомневаюсь, что Бочков это тоже про себя отметил. Он поворачивает голову в мою сторону, смотрит на перевернутый билет, который Лащинская положила передо мной, но я не предпринимаю никаких усилий, чтобы как-то удовлетворить его любопытство. Пускай сам тянет руку за этим листком бумаги, если ему так интересно. Он понял, что я даже не шелохнусь, чтобы помочь ему взглянуть на содержимое билета, и отвернулся, опустив голову. Боясь, что сейчас он станет копать небогатую горку знаний Татьяны, наугад вытаскивая другие билеты из пачки и задавая первые пришедшие на ум вопросы, я упреждаю такое возможное развитие событий одной фразой:

– Ну, что – тройку ставим?

Он медлит с ответом, затем молча кивает и берет у Лащинской ее ручку, которую она по ходу своего «показательного выступления» то и дело сжимала до побеления костяшек пальцев. Выводит в разрешилке роспись и передает слегка помятый бланк мне. Я ставлю «удовл.», потом свой автограф и делаю запись в зачётке. Возвращая книжку Татьяне, я пристально смотрю ей в глаза и, зацепив её внимание, едва заметно подмигиваю – мол, поздравляю: слава Богу, что хотя бы так. Мне кажется, что она меня поняла, но, поскольку итоговая оценка не вяжется с ее пятерками по всем остальным предметам, восторга на лице Лащинской не наблюдается. Она крайне сдержанно говорит «До свидания!», поднимается и уходит. За соседней партой остается Яузова. Как и ожидалось, отвечает достаточно бойко, и только в рассказе о парадоксе квантовой механики, придуманном Шрёдингером, делает забавную ошибку:

– Был проведен такой опыт: кота заперли в камере и через какое-то время должна была разбиться ампула с ядом…

– …Это не опыт – это мысленный эксперимент, – поправляю я Марианну.

– Мысленный эксперимент, – быстро повторяет она, создавая у меня ощущение, что для нее это в принципе одно и то же.

А так, в общем и целом, отстрелялась нормально. «Если бы я принимал у вас один, я бы поставил четверку!» – нарочито громко выношу вердикт я. – «Нет, это не разговор», – отрицательно качает головой Бочков. – «Она отвечает уже второй раз. Есть недочеты. Поэтому только три!». «Ну, вы видите!» – демонстративно говорю я ей. «Наше коллективное решение – тройка. Но вы вроде как и не возражаете, верно?».

Я откровенно улыбаюсь. Марианна «угукает», и я начинаю оформлять ее зачётку. Подписав разрешение на пересдачу и придвинув его в сторону Бочкова, обнаруживаю, что тот не достал ручку из кармана, а Яузова свою оставила на парте.

– Ручку можно? – слегка повернувшись ко мне, тоном флегматика спрашивает мой шеф.

– Да, пожалуйста! Я думал – у вас есть! – подчеркнуто-безразличным тоном отвечаю я.

Протягиваю ему «Chateau de Puilaurens». Он выводит загогулину рядом с моей собственной, передает ручку мне, и я замечаю, что его подпись, обычно задирающаяся вверх подобно носу ребенка-зазнайки, на этот раз выписана почти горизонтально.

Бочков отдает Яузовой разрешилку, а я незаметно подмигиваю этой топ-диве. Она кивает, говорит как бы общее «До свидания!», но на самом деле адресованное мне, и цокание ее каблуков звучит почти так торжественный марш моей удавшейся попытке вытащить двух хороших девчонок из потенциальной ловушки. О том, что было бы, если Бочкову удалось бы оставить их на осень, мне сейчас даже не хочется думать. Уже всё позади.

Я встаю и, не торопясь, смакуя момент, упаковываю разложенные по столу билеты, ручку и журнал в успевшую соскучиться по ним сумку. Перебросив её через плечо, делаю несколько шагов в сторону выхода и оборачиваюсь напоследок. Справа от меня Кизаншин и Ягирова продолжают принимать экзамен у единственной оставшейся студентки – той самой, на которую сорок минут назад орал Бочков. Сам он сидит за моим столом абсолютно неподвижно, выглядя в точности, как наклюкавшийся лишнего на свадьбе гость, который боится пошевелиться, чтобы не рухнуть при всех лицом в салат. Я бросаю на него еще один взгляд и, не говоря ни слова, выхожу из аудитории.

* * *

Вернувшись на кафедру, я первым делом набираю эсэмэс для Саматовой. Эту халявщицу (надеюсь всё-таки, что не предательницу – не в её интересах, в конце концов, подставлять меня) надо срочно предупредить, чтобы не рассчитывала получить экзамен послезавтра за свои обычные организационные услуги и хотя бы что-нибудь почитала.

Нажимаю на клавишу, подтверждая команду «Отправить», и мысленно засекаю время. Примерно через три минуты приходит ответ:

«А если увеличить цену?»

Так… Провокация или эта пройдоха элементарно не врубается? Вот деятельница, блин: сначала ничего не объясняет своим и куда-то уходит, потом, когда гром грянул, начинает клянчить…

«Вы что – с ума сошли? Нет! Приезжайте немедленно в универ – мне вам надо кое-что объяснить! Я на кафедре!»

Отправляю послание, и тут мне приходит мысль, что после обеденного перерыва Иванов может уехать по каким-нибудь делам. Обычно он, конечно, на месте с утра до вечера, но если куда-то уезжает, то в основном именно после обеда. До приезда Саматовой как раз есть время. К Иванову надо сходить, причем непременно.

Через десять минут я в его кабинете. В.Н. серьезен, но на этот раз жмет руку как обычно, не пытаясь прятать ее в кармане.

– Я не стану отвлекать вас долго, Василий Никитич! – улыбаюсь я, подобно обладателю «Оскара». – Просто хотел сказать вам огромное спасибо. Сегодня встретился с Бочковым, он на меня смотрел вот так… – изображаю, почти как в детстве, морду Бармалея. – В общем, результат налицо. Вопроса насчет того, чтобы мне уволиться, он уже не поднимал.

– Ну, что ж – я рад, – с достоинством говорит Иванов.

– Это я рад, Василий Никитич! Я обязательно принесу вам шикарный презент – шахматы, покрытые чистым золотом и серебром. Для себя из Испании привозил: у меня же когда-то первый разряд был, на доске с тем же номером за свою команду играл. Купил два набора, один как раз на подарок. Если зайти на сайт «три дабл-ю-анфрама-точка-ком», то там все эти донкихотовские фигурки можно увидеть. Мне очень приятно, что человеком, которому я их подарю, будете вы…

Я стыдливо умалчиваю при этом, что насчет второго набора у меня уже были мысли подарить его не кому-нибудь, а самому господину Бочкову.

– Да не надо! – машет рукой В.Н. Что удивительно, по его голосу на самом деле чувствуется, что, хотя перспектива оказаться владельцем испанских шахмат ему льстит, по большому счету он вовсе не горит желанием получить этот подарок. Впрочем, в следующую секунду я уже думаю, что удивляться тут нечему: во-первых, Никитич никогда не был хапугой, а, во-вторых, при его зарплате такие подарки он в принципе может делать себе сам каждый месяц.

– Надо, Василий Никитич, надо! Видите – отвечаю, как Шурик! – смеюсь я.

– Нет-нет, оставьте лучше себе! – добродушно говорит Иванов.

– Ну, ладно – не буду спорить. Я побегу тогда. И у вас работа есть, и у меня благодаря вам теперь тоже. Только вы же понимаете, что он будет использовать любую возможность, чтобы зацепиться и уволить меня по кодексу.

– Ну, вы не подставляйтесь, и продержитесь.

– Все инструкции выполнять невозможно, вы ведь это знаете. На Западе есть даже такая разновидность забастовок: когда все начинают соблюдать все инструкции, работа останавливается.

– Тут уж я ничего не могу сделать, но вы тем не менее постарайтесь.

– Ладно, хорошо, Василий Никитич! До свидания, спасибо вам еще раз!

Мы жмем друг другу руки, и я вылетаю из его владений на всех парах. Теперь – снова на кафедру: надеюсь, эта любительница похитрить Элеонора придет уже скоро.

Саматова появляется через полтора часа, почти успев довести меня своей неспешностью до состояния аффекта. Немного скрасило затянувшееся ожидание лишь то, что всё это время я просидел весьма комфортно – развалившись на кожаном кресле, и, кроме меня, на кафедре в течение часа находились лишь лаборантки. Кейсана, как обычно, швырялась в каких-то бумагах и периодически что-то писала и заносила в компьютер, Яна (тоже – как обычно) вообще ничего не делала. В последние полчаса моего томления к Кейсане пришли два аспиранта Бочкова, с одним из которых, как я уже не в первый раз замечаю, она откровенно заигрывает, частенько болтая о чем-то весёлом по-татарски. Видимо, рассматривает в качестве потенциально возможной кандидатуры на замужество. А что – в принципе логично! Он ростом не сказать чтобы намного выше ее (при том, что она – вообще крошка), похож на прыщавого мопса, а это значит, что она, будучи сама по себе просто миловидной, на его фоне может сойти и за красавицу. Будущий кандидат экономических наук и не иначе как преподаватель нашей кафедры. Значит, с финансами у него в перспективе должно быть в порядке. Юмор ситуации заключается еще и в том, что оба этих парня – мои бывшие студенты из групп «второго высшего». Оба платили мне года три назад таксу для контрактников за пятерки и, в общем, когда ребята займут места преподавателей, они будут знать, что им делать. Точнее, конечно, знают они уже сейчас – за тем и идут «в науку», но пока их время еще не пришло.

Я слышу, как дверь приоткрывается и девичий голос робко спрашивает: «А Сокола Игоря Владиславовича можно?». Сидящие близко к проходу аспиранты Бочкова недоуменно переглядываются, что немудрено: меня они знают только по фамилии. Переспрашивают у Кейсаны, та им отвечает шепотом, но я не нуждаюсь в их обращениях ко мне, поскольку вызывать «Сокола» сейчас может практически только одна молодая особа. Поднимаюсь со стула, захватываю с собой сумку и выхожу навстречу Элеоноре.

Мы поворачиваем налево – в тот коридор, где народу всегда на порядок меньше, чем во всех остальных отсеках корабля под названием «Д-корпус»; метров через шесть делаем еще один поворот – на этот раз в правую сторону, и оказываемся на «пятачке» рядом с развилкой, ведущей к кафедре кибернетики. Этот участок коридора самой планировкой корпуса с его выступами хозяйственных блоков создан почти правильным квадратом, защищенным с двух сторон стенами, а оставшиеся открытыми всем ветрам две другие стороны почему-то редко вызывают желание у студентов здесь кучковаться (хотя, казалось бы, место для этого подходит идеально). В результате и студенты, и преподаватели вроде меня, которым нужно обсудить со студентами деловые вопросы, почти всегда «пролетают» мимо в точности, как это бывает на рынках, когда рядом с одними палатками народ толпится, задерживается постоянно, а на другие, вроде бы тоже удачно расположенные, даже не смотрит.

– Элеонора, дела обстоят так… – начинаю я. За несколько минут в деталях пересказываю ей всё случившееся; вижу, как по лицу Саматовой вначале пробегает тень, потом вид ее становится совсем унылым.

– А насчет Гугенхаймера вы правильно сказали – он действительно ничего не знал, я заметил это по его реакции.

– Конечно. Я ведь с ним не виделась уже две недели… – опускает голову Саматова.

– Ну, вот, Элеонора. Я вас в курс дела ввел. Думаю, вы понимаете, что сейчас, так сказать, приобрести этот экзамен уже невозможно. Вам надо готовиться так же, как и другим.

– Как жалко, Игорь Владиславович! – она поднимает на меня глаза, вспыхивающие каким-то странным огнем, который мне кажется скорее добрым, чем наоборот, но я в этом не уверен. – У меня сейчас всё с собой вот здесь… – она постукивает по левому карману куртки на уровне груди, чем вынуждает меня невольно сглотнуть слюну. – Так неохота отдавать!… Может быть, уж как-нибудь, а?…

– Нет, Элеонора. Нет, – тихо, но твердо говорю я. – Мне тоже очень жаль.

– Хм-м!.. – грустно улыбается она. – Поняла. Сегодня скажу об этом нашим, завтра встречусь с ними в универе.

– Вот и славненько. Ну, чё ж – пора прощаться на сегодня. Только дайте мне на всякий случай ваш электронный адрес: сброшу вам дополнительные вопросы, которые я задам в том случае, если ваш ответ будет выглядеть совсем уж неважно.

– А! Хорошо! Он у меня длинный, но простой: сначала мое имя, дальше подчеркивание вместо пробела, буква «эс», собачка, мэйл-ру.

– Угу, я запомнил. Нет, все-таки надо записать… – достаю из сумки блокнот с видом Эйфелевой башни – подарок Галы, – и схематично чиркаю в него услышанное «мыло». – Отлично тогда. Ладно – еще раз всего хорошего вам, удачной зубрёжки.

– Спасибо, Игорь Владиславович! До свидания.

Мы улыбаемся и киваем друг другу на прощание. Саматова уходит по коридору мимо владений наших «киберпанков»; я возвращаюсь тем же путем, что и пришел, обратно на кафедру, чтобы забрать куртку. Мысленно отмечаю, что впереди еще почти целый день, а я почему-то уже чувствую себя полностью измотанным.

* * *

Прихожу домой; медленно сняв одежду, лезу под душ и долго стою под ним, закрыв глаза, но не чувствую никаких приятных ощущений. Надо еще принять ванну. Выбираюсь на кафельный пол, открываю оба крана на полную мощность и ухожу, едва обтеревшись полотенцем, на кухню, выпить чашку «Ахмада». Потом решаю, что для такого случая одного чая будет маловато, и лезу в шкаф, где стоит всё еще закупоренная, хотя и привезенная год назад, бутылка «Ренн-ле-Шато». Вино называется так же, как и место, прославленное Дэном Брауном в «Коде да Винчи», а на этикетке – изображение головы дьявола, стоящего при входе в анти-церковь. Интересно, это вино на вкус тоже «дьявольское», то есть поганое, или все-таки ничего? Продают его за десять евро – цена доверия не внушает, но, в конце концов, это напиток с Юга Франции, и хорошее вино там вовсе не обязано быть дорогим.

Наливая себе в бокал жидкость, похожую на разведенную водой запекшуюся кровь, внезапно начинаю думать о том, что в моем позыве есть некая злая ирония. Основавший «храм божий» с дьяволом внутри священник, согласно легенде, разбогател на золоте тамплиеров. Я тоже сначала разбогател (по меркам идеально честного бюджетника, конечно) на монетах студенческой паствы, а сейчас имею все шансы потерять всё. Для чего тогда я сейчас пью вино, а не коньяк, чтобы просто отрубиться под влиянием сорока спиртоградусов? Отмечать мифическую победу, которой нет? И для чего я сейчас открыл именно эту бутылку, а не какую-то другую? Вероятно, для того, прихожу я к выводу, чтобы мысленно приобщиться к успеху этого – как его там звали? – аббата Соньера. Чтобы «золото» студентов служило мне и дальше. Как ни крути, но ситуация мне начинает сильно напоминать какой-то херовый ритуал из области черной магии, и от осознания этого мне становится довольно противно. Делаю несколько глотков: ну, точно – ад! Осетинская подделка под Грузию… Сплевываю в раковину, и убираю бутыль в холодильник: лучше все-таки чай. Хотя запасы того, в чем обнаруживается Истина, еще далеко не исчерпаны.

Беру коробку с изображением знаменитого Тауэрского моста, секунду-другую верчу в руках и мысленно усмехаюсь сочетанию азиатского названия с классическим видом Лондона. Впрочем, ловлю себя на мысли, чему тут удивляться, если теперь арабы у них заседают в палате лордов? За деньги в наше время стало возможно действительно всё: даже купить место в кругу гордящейся своими незыблемыми традициями английской аристократии…

…После ванны иду в комнату и беру с полки давно купленную, но все еще не до конца прочитанную книгу по истории письменности. Абстракции успокаивают, а витиеватые закорючки санскрита, римского курсива на табличке из Помпей или шрифтовой графики тринадцатого века из Голландского псалтыря успокаивают вдвойне. По крайней мере, меня. Я читаю ее до глубокой ночи. Читаю с упоением – довольно дурацким, если принять во внимание контекст ситуации в целом. И последние видения, возникающие у меня в голове перед тем, как окончательно довершает свою работу бог сна, – это совпадающие почти на сто процентов знаки, которых разделяют десятки тысяч километров морского пространства и несколько тысяч лет разницы в отводимом историками времени. Графика из долины реки в Индии и письмена с острова Пасхи.

ДЕНЬ ДВАДЦАТЫЙ: 1 ИЮЛЯ 2009 ГОДА, СРЕДА

Семь вечера. Пропускаю любимые новости по НТВ, потому что Ира Донскова сообщила по эсэмэс, что она только час назад приехала из своего города: «не могла раньше», но «очень хотела бы поговорить насчёт дополнительных вопросов и вообще» именно сегодня. Мы встречаемся на остановке «Детдом», у входа в близлежащую аптеку. Самым удобным местом для встреч раньше был павильон «Евросети», но после того, как Чичваркин смылся в Лондон, павильон закрыли и перепродали одной из тех контор, которые делают снаружи огромную вывеску со значком Интернета, а изнутри всё подчистую заставляют игровыми автоматами. Здесь, правда, обошлось по-честному: новые хозяева не стали водружать над входом букву «е» с кольцом, как орбита спутника, а изобразили на стене три больших семерки. У Ирины озабоченное лицо, и её первый вопрос после «Здравствуйте, Игорь Владиславович!», естественно, «Ну, чё там случилось?».

– Я вам расскажу все по порядку, Ирина, хорошо? В конце мая мой дорогой шеф сказал мне: «Так, на тебя каждый день жалуются. Ты работаешь на моей территории – значит, ты мне должен. Если по совести – ты мне должен пятьдесят процентов. Я говорю – ладно, но сколько тогда ставить? Он отвечает: ставить надо много. Я ему: а вы знаете, что у нас так не принято? У одной дамы с кафедры экономики пятерка шестьсот. А он мне тогда: ты объясни им – ну, в смысле вам, студентам, – что ты задействуешь административный ресурс, а это, соответственно, стоит. Что из этого вышло – вы знаете. Да, еще: мы решили, что они вдвоем ко мне с Трофимовым придут на экзамен. В ведомостях же вторая подпись нужна – вот Трофимов и должен был своими автографами завизировать мои. Ваша Нателла это знает: я говорил старостам, что на экзамене у вас будут два человека, «свои в доску». Когда пошел весь этот шухер, они пришли как ревизоры, но самом деле они должны были прийти изначально…

– …А вы в курсе, как Бочков на наших орал в первый день? – перебивает меня Донскова. – Прямо в открытую: «Что?!! Расценки не устраивают?!!»

– Серьёзно?

– Да. Потом, когда принимать начал, девчонок обзывал. Одной вообще сказал: «Пошла отсюда, корова!»

– Понятно… Сочувствую вашей коллеге. Самое плохое то, что он так обзывал тех, кто этого меньше всего заслуживал, а сам оценки ставил практически по списку профкома.

– Да ну?!

– Представьте себе. Через три месяца выборы ректора. Он хотел создать себе репутацию борца с известными взяточниками. Если бы не выборы, он бы всем вашим светилам трояков наставил, а так у него появился соблазн меня кинуть. Ну, ладно. В общем, после всего этого на прошлой неделе мне Бочков говорит: «Так, ситуация зашла слишком далеко – пиши заявление об уходе по собственному желанию». Я отвечаю: «С какой стати? Давайте тогда все втроем заявление напишем – вы, я и Трофимов. Он начал на меня давить: «Ты не понимаешь – тебя все равно уйдут!», и все такое. Я взял, пошел на самый верх и все рассказал, как оно было на самом деле. Ну, наверху, ясный пень, впали в состояние шока. Дали Бочкову по шапке за это. Вчера он приходит и смотрит на меня, как бык. Естественно, после такого ни о каком проставлении оценок вашим группам за ЭТО не может уже идти и речи…

– Как? – неподдельно удивляется Донскова. – А я сегодня разговаривала с одной девчонкой из группы Элеоноры. Она мне сказала, что их группа купила экзамен…

…Я чувствую помутнение перед глазами. Становится трудно дышать, и если бы сейчас рядом со мной не было восемнадатилетней девчонки, я бы наверняка срочно куда-нибудь присел или прислонился к стеклянной стене аптечной пристройки. Но Донскова рядом, и, значит, я должен вести себя как несгибаемый подпольщик. Беру себя в руки и мрачным тоном начинаю не столько расспрашивать свою помощницу-клиентку, сколько рассуждать вслух:

– Это точно? Может, девчонка была просто не в курсе? Я сказал Элеоноре, что нужно все отдать, и она пообещала сегодня встретиться с группой. Хотя, конечно, вряд ли: или она действительно договорилась сама с Бочковым, или решила мани-мани оставить себе – всё равно никто ничего точно не знает…

– Ну, вообще!… – криво улыбается Донскова. – Ну, и дела!

– М-да! Ладно: спасибо огромное, что сказали, Ира!

– Не за что… Я надеюсь, вам эта информация поможет…

Еще секунду я стою заторможенный, словно хряпнул пару стопок на голодный желудок без закуски. Потом говорю:

– Держите-ка кое-что…

Лезу в сумку, выуживаю из неё пятисотку и протягиваю Донсковой:

– Возьмите, Ирин! Я помогу вам и так!

Она колеблется (хотя скорее, конечно, делает вид, что колеблется), несколько раз то смотрит на сиреневую купюру, то поднимает глаза на меня.

– Может, все-таки не надо, Игорь Владиславович?

Я улыбаюсь, уже не в первый раз за этот месяц вспоминая комедию с Шуриком:

– Надо, Ира, надо!

На секунду в моем испорченном воображении возникает картинка, как я заворачиваю Донскову в одеяло, делаю прорезь и хлестаю ее по ягодицам. А что: Донскова, хоть и не красотка, но недурна собой; все места, которые должны быть выпуклыми, у нее именно такие, так что почему бы и нет? И все-таки от этой идеи нужно отказаться. Во-первых, мне ближе другой тип лица. Во-вторых, сейчас нет никакого настроения. И, в-третьих, – я совсем даже не сторонник садо-мазо.

Она, в свою очередь, не выдерживает вида другой картинки – развивающейся под легким дуновением ветра пятисотенной, – и прячет ее в карман яркого, как кровь из пальца ребенка, платья.

– Ну, ладно – спасибо, Игорь Владиславович!

– Это вам спасибо, Ира. Теперь – по поводу дополнительных вопросов. Я чё-то сегодня весь день провалялся как больной гриппом, – наверное, мое тело помимо моего сознания чувствовало, что происходит нечто такое, что просто караул!..

– …Вот как раз то, о чем я вам сказала! – улыбается Донскова.

– Да не иначе как! В общем, вопросы я вам еще не подготовил. Завтра не ходите на экзамен – пойдете в пятницу, это допускается. Я посмотрю, какие Трофимов будет задавать вопросы – исходя из этого откорректируем наши с вами.

– Хорошо. Уфф! – Донскова закатывает глаза. – Меня Ольга спрашивала сегодня: кончится это когда-нибудь или нет?

– Ну… Для вас это закончится через день. Для меня – не знаю…

– Да… Но сейчас самое главное, чтобы вас не уволили…

– Я тоже так думаю.

– Ладно – держитесь! Я буду ждать ваших вопросов. Вы их, кстати, как дадите? По эсэмэс?

– Нет, по электронной почте – так проще. Сейчас я достану записную книжку, и вы продиктуете мне свой е-мэйл…

Через минуту я, пополнив багаж своих заметок, убираю парижский блокнот Галы обратно в сумку. Мы обмениваемся стандартными «До свидания!», киваем другу и уже начинаем расходиться в разные стороны, как вдруг я слышу, что Донскова окликает меня снова:

– Игорь Владиславович!

Я оборачиваюсь. Сначала вижу её серьезное как никогда лицо, направленный на меня взгляд, в котором одновременно ощущается и сочувствие, и разочарование, а затем слышу фразу, которую, наверное, буду помнить до конца своей жизни:

– Это просто кино снимать надо!

* * *

Через пятнадцать минут залетаю домой и прямо в ботинках бегу на кухню, чтобы побыстрей налить воды и промочить горло, пересохшее от внезапного стресса, как колодец в Туркмении. Одновременно набираю номер Васила Миннигалиева – знакомого из хозяйственного управления, который с утра до вечера крутится рядом с начальством и наверняка знает сотовый Иванова. Я успеваю залить в себя содержимое не одной, а целых трех полновесных кружек, пока, наконец, дожидаюсь вопросительного «Да?» на другом конце.

– Вась, привет! – кричу я в трубку. – Это Игорь Сокол!

– Кто?

– Сокол Игорь! Узнал?

В ответ раздаются гудки. Меня охватывает такое состояние, что хочется немедленно запустить мобильник в стену. Я-то ему полтора месяца назад говорил, что помогу его племяннице, которая учится как раз в той самой чертовой группе, «купившей», если верить Донсковой, экзамен, а он сейчас сбрасывает вызов. Как говорил Станиславский, не верю! Не верю, что он не расслышал, кто ему звонит. На всякий случай набираю еще раз его номер. После нескольких медленных гудков ожидания вновь слышится серия быстрых. Вот гад!…

Я сажусь за стол и обхватываю голову руками. Что же теперь делать? Иванову донесут (если уже не донесли), что я опять взялся за старое, и он перестанет меня поддерживать. А если перестанет поддерживать он, то можно сразу писать заявление об уходе.

…И в этот кульминационный момент моих панических настроений мой мобильник начинает наигрывать мелодию вызова. Боясь спугнуть удачу, я поднимаю его так осторожно, как, наверное, обращаются только с партнершами по фигурному катанию, и жадно всматриваюсь в окно на внешней панели. Так и есть – он!

– Да! – почти кричу я, еще не до конца открыв раскладушку.

– Алло, это Васил. Это кто мне звонил сейчас?

«Вот глухомань! Или так хорошо играет?»

– Это Игорь Сокол, Вась.

– А-а-а, Игорь! Привет!

– Привет-привет! Слушай, Васил – тут такое дело: мне срочно нужен сотовый Иванова.

– Зачем?

«Насторожился-то, приятель, насторожился!»

– Это связано с завтрашним экзаменом, на который должна прийти твоя племяшка…

– …Какая племяшка?

Во мне закипает такая агрессия, что опять хочется швырнуть телефон о стену, но только на этот раз предварительно прокричав в него что-то вроде: «Ты что – тупой осел, который ни хера не помнит, или просто дурака из себя строишь? Или, что еще хуже, – из меня? Говори, б…дь, номер, или твоя Миля завтра получит “два”, баран!»

– У меня их четыре! – не иначе как прочитав мои мысли, прерывает паузу Миннигалиев.

Ах, вот оно что! Он, как истинный татарин, окружен своей родней до такой степени, что даже не может вспомнить сразу, о какой из его племянниц мы говорили… Ох, уж этот восточный менталитет! Воистину все эти тюрки и прочие азиаты до тех пор, пока не случится второй Потоп или за истечением срока эксплуатации не заглохнет солнечный двигатель, будут жить кланами. «Мамой клянусь!», как говорят некоторые из них…

– Та, которую зовут Миляуша и которая учится в группе ЭПЛ-1-07, Васил!

– А-а! Понял!

«Еще бы ты не понял, амиго!»

– Их староста наврала группе, что отдала деньги мне. На самом деле я ей сказал, чтобы она их вернула, потому что мы поссорились с Бочковым, и завтра их всех будут топить. Мне нужно срочно сообщить Иванову, что я не причем и не брал никаких денег.

– Э-э, ёкарный бабай! Ладно. Записывай его номер. Только ты никому не говори, что это я его тебе дал, хорошо?

– Ну, естественно, слушай!

– Восемь девятьсот восемнадцать тридцать пять сто одиннадцать тридцать шесть.

– Так… Тридцать пять, потом три единицы и тридцать шесть?

– Да.

– Всё, спасибо тебе огромное, Васил! Твою Милю завтра буду вытягивать на хорошую оценку изо всех сил!

– Спасибо!

– Это тебе спасибо, дорогой! Ладно, буду звонить Иванову. Давай, пока!

– Пока!…

Я отключаюсь и, не теряя ни секунды, набираю подсказанную комбинацию цифр, которая мне сейчас кажется почти магической. Заклинаю телефон, чтобы он не выдал мне сейчас «Абонент занят или временно недоступен». Один гудок, второй… Ну!…

– Да! – заговаривает трубка голосом Иванова. Голос звучит четко, без помех, а это в моей ситуации для меня едва ли не главное. Нельзя смазать то, что я собираюсь сказать, каким-нибудь омерзительно шипящим шумом.

– Василий Никитич, здравствуйте! Извините, что беспокою вас – это Игорь Сокол. Меня хотят подставить! Староста группы ЭПЛ-1-07 сказала студентам, что купила мой экзамен, но я никаких денег не получал – честное слово! Она или договорилась с Бочковым, или просто хочет их прикарманить себе из-за того, что группа ничего не знает. Но я здесь не причем, Василий Никитич, поверьте!

– Ну… А я что могу сделать? – раздается после небольшой паузы.

– Я просто должен был об этом вам сказать, Василий Никитич! Чтоб хотя бы вы знали правду. Ладно, извините еще раз! До свидания!

– До свидания!..

Я кладу мобильник на стол. Рука, только что державшая его, безвольно опускается вниз, как выжатое мочало. Прислоняюсь к двери холодильника и с минуту стою абсолютно неподвижно, глядя в одну и ту же точку на оконном стекле. Потом иду к себе в комнату и, не раздеваясь, бухаюсь на диван. Секунду погодя, сбрасываю ботинки и закидываю ноги на подлокотник. Напряжение начинает спадать. В принципе я сделал самое важное на данный момент – всё рассказал Иванову. Завтра надо будет прийти пораньше, перехватить в коридоре студентов, пока их всех не загнали на экзамен, как стадо, и рассказать еще им. Пускай потом разрывают на части эту суку Саматову – с меня уже взятки гладки.

* * *

Через час, приведя себя в порядок, начинаю писать сообщения двум студенткам из группы ЭПЛ-1. Первой – той самой племяннице Васила (как и следовало ожидать, она подтверждает, что никаких денег староста им не отдавала и даже не заговаривала об этом), а второй – заядлой тусовщице. Не шлюхе, но девушке явно облегченного поведения, которая мне регулярно строит глазки при встречах в универе и с которой я уже и сам давно хочу переспать, но почему-то не предпринимал еще для этого никаких усилий. По всей видимости, из-за того, что её тело близко к состоянию анарексии. Но иногда можно и таких, если они смазливы, а сейчас к тому же подворачивается как раз тот случай, когда это без особых усилий можно провернуть. У нее – приличный рост, копна длинных светлых волос, которые она регулярно завивает, превращая их в нечто похожее на шерсть трогательного парнокопытного создания – такого беззащитного и податливого. В общем, в отличие от того, что является предметом гордости мужчин по сравнению с женщинами, вопрос – списаться с ней по СМС или нет – даже не стоит.

«Рената, здравствуйте! Вы будете очень удивлены, но это И.В.Сокол. Я хочу вам помочь завтра с экзаменом. Только скажите мне, пожалуйста: вам староста возвратила то, что вы ей сдавали?» – отправляю я в путь первое послание.

Где-то через три минуты телефон начинает издавать сигналы входящего сообщения:

«Здравствуйте, очень приятно! Нет. А почему она должна была это возвращать?»

Как говорил Евклид, что и следовало доказать… По двум точкам можно проводить прямую, но рисковать при этом, что на самом деле там должна быть вовсе не прямая, а какая-нибудь фигура. Но когда в твоем распоряжении три точки – Донскова, Миннигалиева и эта секси-герл Жилязова, – по ним уже можно строить треугольник. Треугольник света, одним словом, – ни дать, ни взять! Света прозрения…

«Потому что я ей еще в четверг объяснил, что у меня отношения с Бочковым резко испортились, и он дал Трофимову установку резать ваши группы».

Иду на кухню, делаю бутерброд с копченой колбасой. Первые проникающие в желудок куски совпадают по времени с очередным пиканием мобильника:

«Вот гады! И так учить много, они еще и зверствуют!»

Как я с тобой солидарен, детка!…

«Что делать! Но вам, Рената, я могу оказать помощь. Завтра без десяти девять подходите к Г-103, я вам вручу список дополнительных вопросов, которые вы хорошенько выучите. Пойдете отвечать в пятницу, я их задам, и вы с блеском на них ответите…»

Успеваю дожевать бутерброд к тому времени, когда на дисплее телефона высвечивается «Спасибо вам большое! Я польщена!». Отправляю новый месседж с таким чувством, будто это воздушный поцелуй:

«Не за что, дорогая!»

Но теперь ответ приходит только через двадцать минут с гаком:

«Ой, извините! Я была все это время в душе!»

Твою мать! В душе она была! Может, пригласить ее к себе на конспиративную квартиру прямо сейчас – заняться «тренингом»? Родителям лапшу повесит, что ушла готовиться к подруге…

«Ох, зря вы мне это сказали! Теперь я всю ночь не смогу нормально спать, представляя себе то, как вы были там!»

По-моему – нормально так написал. Нормально? О-о-о, да-а-а!…

«:)))))))))))))))))))))))))))))))))))))))))))))))))))))))))))))))))))))))))))))))))»

Такого количества смайликов за один раз я не видел никогда в жизни. Определенно не зря я решил «законтачиться» с этой куколкой – оно того стоило! Начинаю вознаграждаться прямо на глазах.

«Но могу я узнать, а зачем вы решили мне помочь?»

Можешь, милая! Можешь…

«Вы же прекрасно знаете, моя дорогая, что очень нравитесь мне. А те, кто мне нравится, всегда имеют у меня преференции. По-моему, это нормально».

Ну-ка? Что ты ответишь на этот раз?

«Это даже очень нормально. Да я и сама в принципе такая же».

Умница, девочка!

«Ну, вот и славненько! Будем считать, что мы договорились. Только скажите мне, пожалуйста, кому, кроме вас, ваша староста еще не отдала?»

На этот раз ответ, как и в случае с душем, приходит только через двадцать с лишним минут:

«А она почти всем отдала. Мне только и моим подружкам нет, а так всем».

Эй-эй-эй! Ты что, крошка? Наколоть меня решила? Хотя нет… Ты просто провела почти полчаса за переговорами со своей старостой, и она тебя проинструктировала! Зря ты это сделала, милая! А я так хотел тебе помочь…

«Как интересно вы говорите, Рената! Только вот почему-то все, кого я опросил, мне сказали, что она им ничего не отдавала. К чему это маленькое вранье?»

Новое письмецо напоминает о себе звуковым сигналом после довольно продолжительного молчания:

«Я не вру и не имею такой привычки. Она отдала».

М-да… Как говорил вождь мирового пролетариата, чертовски жаль… Похоже, что отношения с Ренатой испорчены – она уже не согласится на сексуальное приключение. Но самое интересное и печальное одновременно, что и мне уже этого почти не хочется. Не люблю заниматься интимом с теми, кто меня обманывает. Не в отношении искренности чувств (тут все стараются друг друга отыметь, насколько это возможно), а в плане действительно серьезных вещей. Решено: нашу милую СМС-беседу пора закруглять…

«Ну, ладно – отдала, так отдала. Всего вам доброго, Рената».

* * *

Спустя минут сорок, когда я уже лежу в постели, и из всего освещения в квартире – только настольная лампа над головой, мне приходит ответ. Последний за сегодняшний «безумный день», как верно обзывает наше житие-бытие одна программа на НТВ. Его достойное завершение:

«Не знаю, почему вы мне не верите. Я говорю правду».

Я кладу мобильник на тумбочку и выключаю свет. Завтра уже в семь надо вставать. Спокойной ночи, правда жизни…

ДЕНЬ ДВАДЦАТЫЙ ПЕРВЫЙ: 2 ИЮЛЯ 2009 ГОДА, ЧЕТВЕРГ

В девять утра у двери нашей кафедры толпится народ. Человек пятнадцать из группы ЭПЛ-1-07 уже есть, и вскоре должны подойти еще. Важно, что уже присутствуют такие персоны, как Фаткутдинова и Халитова. А самое главное, что на месте и приятель старосты – интеллигентного вида очкарик. Если уж она ему не отдала, то, значит, Донскова меня вчера просто спасла.

На моих глазах подходит Рената Жилязова и пристраивается позади основной массы собравшихся. Она покусывает губы и не выказывает никакой симпатии ко мне, как будто и не было вчерашнего смс-диалога. Едва я перевожу свой взгляд на нее, как она тут же отворачивается. Ладно, думаю. Жаль, конечно, что не перепихнулись, но по большому счету – хрен с тобой.

– Здравствуйте! – нестройным хором говорят мне все, за исключением секс-барби-гёрл.

– Здравствуйте, ребята! – с елейной интонацией отвечаю я им. – Ну, что: все хорошо подготовились к сегодняшнему дню?

Они кивают с дурацкими улыбками на лицах, из чего явственно следует, что они или готовились столь же по-дурацки, или не готовились вообще.

– Дорогие мои: поднимите, пожалуйста, быстренько ручки, как в первом классе, те, кто уже получил от старосты свое добро. То, что вы ей сдавали.

Студенты тупо переглядываются, явно не догадываясь, куда я клоню.

– Та-ак! – театрально протягиваю я. – Лес рук, как я посмотрю. Ну, что ж – это даже к лучшему. Не для вас, правда. Послушайте меня сейчас очень внимательно. Я довожу до вашего сведения то, что во вторник у меня с вашей старостой практически на том же самом месте, где мы сейчас с вами стоим, состоялся разговор. В ходе этого разговора я ей доходчиво объяснил, что у меня с Бочковым вышел конфликт. А конфликт случился из-за того, что…

Я терпеливо пересказываю почти слово в слово содержание своего разговора с Донсковой.

– Естественно, после такого ни о каком проставлении оценок вашим группам за ЭТО не могло идти и речи. Об этом я и сообщил вашей Элеоноре во вторник. А почему она вам до сих пор ничего не рассказала и, главное, не отдала – это уж спросите у нее сами. Если она захотела, пользуясь неопределенностью ситуации, прихватизировать ваши … ну, вы понимаете, – это одно. Если же она планировала сама договориться с Бочковым и добиться того, чтобы вам все-таки проставили, так сказать, «автоматом», это другое, но я к этому не хочу иметь ни малейшего отношения. В общем, выясняйте у нее сами. Но передайте ей, что если она мне сегодня попадется на глаза, я ее сам лично по стенке размажу. Всё.

Я разворачиваюсь, отхожу от впавшей в состояние ступора студенческой биомассы на несколько шагов назад, потом решаю вообще временно исчезнуть из поля зрения молодежи и с этой целью сворачиваю за угол. Наверняка большинство из них, не зная всех нюансов, осуждает меня. Но мне сейчас наплевать на весь окружающий мир – даже если он в полном составе будет утверждать, что мое решение «заложить» Бочкова было ошибкой. Этого упыря надо было вывести на чистую воду. В конце концов, если ты знаешь, что тебя пытаются развести, было бы ошибкой с точки зрения элементарной психологии делать вид, что веришь разводилам, и покорно соглашаться на их условия.

Я прохожу на кафедру, где мне Кейсана вручает «заботливо» оставленные для меня ведомости (видимо, Зинаида Максимовна, после того, как узнала от Бочкова, что я думаю по поводу мотивов ее интриг, не захотела, чтобы я лишний раз приходил в деканат, и поэтому отдала распоряжение принести их нашим лаборанткам). Жду положенные пятнадцать минут – ни Бочков, ни Трофимов так и не объявляются, но тем лучше. Вылезаю в коридор, окидываю взглядом собравшихся – вроде бы народ уже в сборе.

– Так! Судя по всему, сегодня у вас комиссии не будет, – объявляю я вперившейся в меня горящими глазами толпе. – Заходите по шесть человек!

Призыв адресован в основном стоящим рядом со мной девчонкам, среди которых и Миляуша Миннивалиева, и моя несостоявшаяся гёрл-френд Жилязова. Они тихо, как мыши, проходят на кафедру. Я указываю Миннивалиевой и еще одной приятной девчонке, фамилию которой не помню, на лучшие места, то бишь на те, которые лучше защищены от взглядов наших лаборанток. Впрочем, Кейсана с Яной заметили этот мой нехитрый маневр и ядовито улыбаются между собой.

– Девушка! – обращается Кейсана к той второй, фамилию которой я запамятовал. – Пересядьте, пожалуйста, вот сюда! – она показывает на стул, стоящий почти посередине комнаты и подпадающий под перекрестный обзор.

«Ты уже получила установку, да? Стремишься хорошо служить? Служи-служи, собачка. От этого никому из вас лучше не станет».

Мадемуазеля пересаживается, но тут же поднимается вновь, потому что я приглашаю всех тянуть билеты. Девицы подходят к моему столу, и по некоторым видно, как трясутся у них ручонки. Да уж – перспектива остаться на осень никого не может вдохновлять… Наконец, все оказываются на выбранных местах и при деле. Я прикрываю глаза, делая вид, что не замечаю шпаргалок, и откидываюсь на стуле до упора, закладывая руки за голову.

Так проходят десять минут или чуть больше. Кейсана поднимается с места и куда-то выходит, но немного погодя возвращается и говорит мне почти с порога:

– Игорь Владиславович, вам сказали принимать экзамен в присутствии комиссии…

– А где эта комиссия, хотелось бы знать? – нервозно откликаюсь я.

– В двести тринадцатой.

Я окидываю взглядом своих нимфеток:

– Ну, что? Вы слышали. Перебираемся.

Слава Богу, от искомого помещения нас отделяет метров пять-шесть, так что можно и переселиться. Я сгребаю все только что выложенное на стол в сумку, выхожу (почему-то – с легким сердцем) в хаос, бурлящий за стенами кафедры, и иду вслед за вышагивающими впереди меня шестью смелыми девицами, которые, как волнорез, расчищают мне путь среди двух почти не смешивающихся друг с другом толп, стоящих по разные стороны коридора. Некоторые из физиономий, что маячат по правую сторону от меня, кажутся мне знакомыми, но я не могу вспомнить, откуда я их знаю. Внезапно навстречу мне выплывает фигура Дженнифер Коннели заочного факультета, и у меня наступает прозрение. К счастью – без последствий:

– Айгуль! Это ваша группа сегодня сдает Трофимову? – говорю я, не здороваясь.

– Ага! – так же без приветствия отвечает мне староста ЗМП-1-08. – Вы можете помочь нам?

– К сожалению, нет. Вам лично я бы с удовольствием помог, но сейчас – извините.

– Ну, ладно! – кивает мне она с таким видом, что, мол, «другого я от вас и не ожидала». Впрочем, мне сейчас наплевать даже на столь нелестную реакцию этой по-киношному симпатичной особы. У меня лишь одна задача: не допустить, чтобы хотя бы кто-нибудь из моих подопечных остался на осень и превратился, таким образом, в объект возможной оперативной разработки со стороны Бочкова. С собственноручными признаниями о том, что сдавал деньги на мой экзамен и тому подобной хреновиной.

Я захожу в Д-213 и вижу довольно интересную картину. За двумя придвинутыми друг к другу преподавательскими столами, слева и справа соответственно, сидят Козёл и Свинья, то бишь Трофимов и Мандиева, – живая натура для съемок рекламы парочки «Твикс». Разделенные проходом парты, за исключением двух первых и двух последних рядов напротив Трофимова, забиты дрожащими от страха студентами, среди которых я теперь уже без труда узнаю балбесов из группы Айгуль. Я подхожу к первой парте справа, что ближе к сфере обзора Мандиевой (при всей моей неприязни к ней, Руслана в данный момент я ненавижу еще больше, и быть под его рентгеном мне сейчас не хочется абсолютно), оттесняю набросанные друг на друга куртки и неторопливо, с максимально доступным мне сейчас комфортом размещаюсь на занятом месте. Бросаю несколько коротких взглядов на главных представителей нашего кафедрального звернинца и, как бы сказал покойный Леонид Ильич, с чувством глубокого внутреннего удовлетворения отмечаю, что Трофимов, как каменный истукан, уткнулся в какую-то ничем не примечательную точку на столе, а у Мандиевой такой вид, будто она съела лимон без сахара, причем не один. Отлично!…

– Заходите сюда! – машу я своим заглядывающим в аудиторию старлеткам.

Они тихо, едва ли не на цыпочках, подходят ко мне, боязливо озираясь на Трофимова и особенно Мандиеву, которая то и дело прикрикивает на свою группу.

– Это – ваши места! – указываю я им на первые два свободных ряда слева, от которых, как мне кажется, несет козлятиной. – Берите билеты и называйте мне их номера!

Девчонки осторожно начинают тянуть из разложенной по парте кипы бумаг кусочки своего возможного счастья на сегодняшний день. Сейчас у них наверняка замирают сердца – так зримо они стараются подгадать совпадение будущих вопросов с заготовленными шпорами. Судя по выражениям их лиц, это никому не удается сделать на отлично, но на троечку пойдет.

– Миннивалиева, третий! – сообщает мне племяшка Васила.

Я киваю и записываю сказанное на приготовленный чистый лист А-четвертого формата. Процедура повторяется еще пять раз, после чего девчонки рассаживаются, а я разворачиваюсь к ним лицом, старательно делая вид, что собираюсь отслеживать каждый подозрительный шорох с их стороны. Краем глаза смотрю на Трофимова с Мандиевой. То, с каким напряжением они взирают на моих пигалиц (а скорее всего – до того, как я повернулся – сканировали и меня самого), передается мне настолько ощутимо, что в этот момент я невольно вспоминаю отвергаемое до сих пор традиционной философией утверждение, что мысль материальна.

Первые полчаса протекают незаметно – в монотонном сопровождении гула из коридора и шелеста шпаргалок, изредка прерываемого шумом открывающихся и закрывающихся дверей и похрюкиваниями Мандиевой на будущих троечников (в том, что большинство из присутствующих здесь юных шалопаев и шалопаек выйдут отсюда именно троечниками, мало кто сомневается). «Осталось пять минут!», – «грозно» напоминаю я своим девицам, и делаю знак глазами одной из них, чтобы не светила так откровенно свои «секретные материалы» – чего доброго, еще на пересдачу отправят. Пожалуй, для полного эффекта надо добавить еще одну фразу:

– Если кто готов, пожалуйста, подходите!

«Готовых», естественно, не находится. Я делаю глубокий вздох и довольно громко цокаю в знак того, что вы, мол, дорогие мадемуазели, могли бы быть и порасторопнее: все-таки «пасли» вас совсем не так уж жестко, как этого можно было бы ожидать. Замечаю, что племянница Васила вопросительно смотрит на меня. Непонятно, что ей нужно – может быть, она просто ищет какой-то моральной поддержки в моих глазах, но на всякий случай показываю ей указательным пальцем, что нужно идти вперед – действовать, а не сидеть на месте.

Обозначенное мной время улетучивается со скоростью сигаретного дыма, и я поднимаюсь с места, чтобы прежним начальственным тоном громогласно объявить:

– Так, в конце текста ставим сегодняшнее число, подпись, и листочки сдаем с вложенными билетами.

Девицы выводят свои закорючки моментально, хотя изображают, что делают это предельно старательно, каллиграфически почерком. Я про себя улыбаюсь, но их можно понять: за оставшиеся секунды любой не совсем испорченный студент почти обязан стремиться вписать еще хотя бы несколько слов в свой ответ.

– Давайте, давайте! – видя, что пауза затягивается, начинаю поторапливать их я.

Они ставят последние штрихи к портретам своего невежества в области организации малого и среднего бизнеса и по очереди протягивают мне листы.

– Так. Кто первый? – спрашиваю я, глядя на Миннивалиеву. Сам в этот момент думаю, поймет ли она мою подсказку?

– Можно я? – говорит она.

Молодец, девочка! Поняла.

– Да, пожалуйста. Проходите вон туда!

Мы садимся с ней по углам от стола, за которым ссутулился Трофимов.

– Какой у вас первый вопрос? – спрашиваю я, доставая ее граффити из общей кучи.

– Понятие предпринимательства, его типы и виды.

– Так. Начинайте.

– Предпринимательство – это самостоятельная, осуществляемая на свой риск деятельность, направленная на систематическое получение прибыли от продажи товаров, выполнения работ, оказания услуг лицами, зарегистрированными в данном качестве в установленном законом порядке!

– Угу… – Я кладу листок с ее ответом и вложенным в него билетом на стол, а их изучением немедленно начинает заниматься Животное. – Что еще надо добавить? За счет чего еще можно получать прибыль?

– А! За счет производства!

– Ладно, хорошо, – киваю я.

– А вот скажите: что, по-вашему, самое главное в этом определении? – вступает в наш междусобойчик Трофимов.

Миннивалиева вначале смотрит на него, затем переводит взгляд на меня, но быстро решает, что моей помощи сейчас ожидать проблематично, замыкается и опускает глаза. Так, съежившись, она сидит примерно секунд пятнадцать, пока я не задаю с целью ее спасения наводящий вопрос:

– Ну, смотрите: разве это просто – так вот взять и заработать миллион? Нет, ведь, наверное, правда?

Племяшка Васила кивает, постреливая теперь глазами то в мою сторону, то в сторону «шестёрки» Бочкова.

– Значит – какой признак предпринимательства будет определяющим?

Она молчит. Молчит пять, затем десять секунд, и я понимаю, что если я сейчас не отвечу за нее сам, дав возможность красиво выйти из ситуации, трояк ей уже гарантирован.

– Риск. Это деятельность по получению прибыли в условиях риска…

– Самое главное! – важно поддакивает мне Трофимов. – Если бы так просто можно было заработать большие деньги, мы бы с Игорем Владиславовичем сейчас здесь не сидели…

…В другое время я бы улыбнулся, как сейчас Миннивалиева, или даже хохотнул, но в данный момент не делаю этого из принципа.

– Продолжайте, пожалуйста, – брякаю я тоном матерого бюрократа, будто и не заметил самого факта присутствия поблизости говорящего двуногого. – О типах и видах предпринимательства что вы можете сказать?

Слава Богу, с этой частью проблем нет (правда, с другой стороны, – еще бы они были!). Плавно перешли ко второму вопросу:

– Конкурсное управление – это…

Племяшка Васила тараторит, боясь сбиться, но в основном общие фразы, что рождает подозрение в характере ее подготовки больше всего. Несет какую-то похожую на правду тривиальщину, но может ли она отойти от неё хоть на шаг в сторону? К сожалению, эта мысль приходит в голову не мне одному…

– Скажите, а какое время дается конкурсному управляющему на исправление состояния предприятия? – резонно интересуется Трофимов.

Миннивалиева опять молчит, и это уже начинает создавать очень неприятный осадок, накапливающийся с катастрофической быстротой.

– Ну, неделю, месяц, год, три года? Или сколько угодно может управлять? – продолжает поддавливать рогами Козёл.

Становится ясно, что ситуацию нужно срочно спасть, иначе диплом этой хорошей девчонки будет безнадежно испорчен.

– Нет, все-таки на пять, как вы обычно сдаете, вы не тянете. Четверка с минусом максимум, – говорю я, делая вид, будто эта юная особа только спит и видит, как получить пятерку, хотя ей, конечно, сейчас и четвертак за счастье. Расчет идет еще и на то, что она – пионер допсессии. И он срабатывает…

– Первый раз сдаете или уже приходили? – сурово спрашивает Трофимов.

– Первый, – кивает Миннивалиева.

– Ну, ладно – четыре тогда можно поставить…

Похоже, что мы с Василовой племянницей выдыхаем одновременно. Я слегка подмигиваю ей; она это заметила и улыбается в ответ. Расписываю сначала самый важный документ – ведомость, – пока Трофимову не пришло в голову передумать, и только потом – зачетку. Видя, как Трофимов выводит вторую подпись в ведомости, я протягиваю Миннивалиевой ее зачетную книжку и еще раз, теперь уже открыто, улыбаюсь.

– Спасибо. До свидания! – говорит она мне, но Трофимов решает, что к нему это тоже относится.

– До свидания! – отвечаем мы с ним почти одновременно. Затем я снова принимаю эстафету:

– Следующий!

Оставшихся пять девиц мы пропускаем довольно быстро – благо, против троек никто не возражает, кроме одной, которая все-таки выруливает на четверку. Каким-то чудом я под занавес умудряюсь спасти от двояка закравшуюся вместе с хорошистками Жилязову, а то бы пришлось прийти этой дурочке завтра еще раз, а потом, как в стихах: «и осень уж не за горами»… Получив зачетку, она смотрит на меня довольно равнодушным взглядом, но мне это сейчас по какой-то причине совершенно необидно. Наверное, потому, что я действительно очень хорошо к ней относился раньше и всё равно рад, что удалось её вытащить… В следующую шестерку входят приятель старосты – баскетбольного роста парень с видом, представляющим нечто среднее между компьютерным спецом и актером, игравшим Жака Паганеля в многосерийном советском фильме; посещавшая все мои лекции и получившая у Бочкова «два» неудачница Халитова; еще трое девчонок, которых я знаю только на лица, но не по именам, и моя бывшая любимица Фаткутдинова. Последняя, заметив, как я встаю, начинает мне радостно улыбаться, но я её быстро возвращаю на землю тихо произнесенной фразой «Вы меня очень разочаровали!». Все учатся на «хор.» и «отл.». и все нервничают так, как будто это первый экзамен в их жизни. Отведенные тридцать минут снова летят со скоростью экспресса на магнитной подушке, но не успевают подойти к концу, как Трофимов – неожиданно и для студентов, и для меня самого – задает вопрос:

– Так, кто согласен с тройками?

Шесть рук моментально поднимаются в воздух, и, несмотря на всё напряжение, мне становится смешно. Впрочем, я вижу, что на лицах ребят сейчас такое же выражение, как и на моем собственном.

– Все к столу тогда.

Оформление происходит в темпе вальса. Между росписями ведомости и зачеток я едва слышно говорю Фаткутдиновой и Халитовой: «Передайте своей старосте, что я ее убью, если увижу!». Они понимающе кивают. Через полчаса картина вновь повторяется один в один. Я шепчу сидящим на передней парте девчонкам: «Когда выйдите, первым делом к старосте! Стрясите с нее всё!». Одна из них, клубная тусовщица, отвечает мне так же шепотом: «А она уже отдала!». И я чувствую, как гора спадает с моих плеч…

До обеда мы успеваем пропустить больше половины потока. Вдобавок к этому еще и подуставший Трофимов облегчает мне жизнь. Новым заглядывающим в аудиторию гаврикам он командует:

– Давайте, все заходите!

Тридцать с лишним человек врываются в комнату не хуже монгольской орды и начинают роиться вокруг меня подобно осам. Пользуясь моментом, я отдаю им жестом беззвучную команду выбирать тот билет, который больше подходит. Они наперегонки выхватывают бумажки из лежащей передо мной пачки; видят, что это не то, чего бы им хотелось, и лезут в пачку (а, точнее, в уже бесформенную кучу) по новой. «П…здец!» – слышу я справа от себя. Я поднимаю голову и укоризненно смотрю на малознакомую мне брюнетку с овечьими завитушками на голове. Она в ответ делает умилительную физиономию, – мол, простите, пожалуйста! – кладет свой билет обратно и, судя по радостной улыбке, вытаскивает что-то более-менее достойное ее ума. Я с трудом успеваю записывать фамилии с номерами билетов; гул «моей» толпы смешивается с шушуканием сидящих позади меня заочников и взвизгиваниями Мандиевой. Остальное, как обычно: студенты сначала терпеливо ждут, когда я запишу их данные, а потом стремглав рвутся быстрее забить самые дальние места. Когда очередные тридцать минут заканчиваются, Трофимов объявляет, что для ускорения процесса принимать мы будем раздельно. «Одна часть подходит ко мне, другая – к Игорю Владиславовичу!». Его предложение весьма кстати с учетом того, что от соседства с ним и Мандиевой меня уже просто тошнит. Трофимовская часть потока заканчивается быстрее, чем моя: в основном народ стремится именно ко мне, а к бочковской шестёрке липнут те, кто не без оснований считает, что вытягивать их на высокую оценку я не буду. Одна из таковых – Коровьева – весьма эффектная тёлка с холодными, как у Снежной королевы, глазами – до последнего клянчит у Трофимова четвертак, наивно полагая, что я на ее разговор не обращаю внимания. К моему удовлетворению отвечала она слабенько, что сразу облегчает мне задачу влепить ей во что бы то ни стало три балла. Здороваться надо в течение семестра с преподавателем, кретинка! Особенно когда сталкиваешься с ним в коридоре лицом к лицу. Особенно если он делает на лекции знаки, что неравнодушен к твоим прелестям, а ты после этого начинаешь демонстративно отворачиваться и вообще вести себя как полная дура. Глядишь – и тебе бы достался список дополнительных вопросов. Или хорошая скидка, если надумала бы покупать оценку, как все. А так – довольствуйся тройкой, мадемуазель!

– Ну, пожалуйста, Руслан Алексеевич! – канючит она уже в десятый раз, изображая улыбку оказавшейся лицом к лицу с клиентом стриптизёрши.

– Не тяните вы на четверку, Коровьева! – подаю со своего места реплику я.

– Не тянете – я и говорю! – сразу поддакивает мне Трофимов.

«Еще бы ты так не сказал, козлик! Пятнадцать минут назад ты открыто предложил мне расписывать тройки поодиночке, а если у кого-то есть желание поставить четыре, то свои вопросы обязательно должен задать и второй из нас, на что я молча согласился. И сейчас ты с легкостью сдашь мне эту секс-гранату, потому что ты не будешь пререкаться со мной – в условиях холодной войны, почти тотального замораживания информобмена между нами. Ведомости-то на подпись – и те беззвучно пуляем друг другу!»

Коровьева в последний раз – то ли по инерции, то ли потому, что еще не в силах до конца поверить в недейственность ее чар на Трофимова – растягивает рот в улыбке и затем отворачивается, поняв, что проиграла. Я тут же делаю запись «удовл.» в ведомости, расписываюсь и с чувством выполненного долга передаю её через сидящего передо мной троечника Трофимову, взамен получая зачетку тающей на глазах от горя Снежной королевы.

Очередь подходит к концу. В целом всё окей. Тройки, конечно, идут валом, как зерно на элеваторе, но, главное, что нет тех, кто гарантированно приходит в начале сентября. Правда, одного идиота, так и не научившегося списывать со шпаргалки, пришлось удалить, второй завалился сам, но в запасе у них есть еще один день, и можно надеяться, что завтра всё обойдётся. Я вынимаю телефон и, положив руку на колено, набираю верноподданническую эсэмэску: «Василий Никитич, здравствуйте! Спасибо Вам огромное еще раз! Пришла староста, о которой я вчера говорил Вам, и начала все возвращать студентам. У Вас просто административный талант! Всего Вам доброго!». Затем снова окунаюсь в процесс. Одна из последних будущих троечниц вяло рассказывает мне нечто такое, что я почти уже не слушаю – и так общий тренд на сегодня ясен: Бочков в трансе, Трофимов наложил в штаны, студенты хватают трояки радостно, как альбатросы рыбешку.

И в этот момент телефон Животного начинает трезвонить. Я скашиваю взгляд на Трофимова, и не то по интонации и выражению его лица, не то просто каким-то шестым чувством улавливаю, что ему сейчас звонит Бочков.

– А… Ясно. Ну, всё нормально?… Ага. Ладно тогда.

Трофимов отключается и убирает мобильник в карман пиджака. Выражение лица у него нисколько не изменилось, как не меняется серый костюм, который он носит в любую погоду. Если только сидит теперь этот ублюдок, приосанившись. Или я слишком мнителен и мне это только кажется? Ладно, к черту все сомнения! По тому, как он будет себя вести с оставшимися троечниками, станет ясно, действительно ли настроение у него улучшилось, а если улучшилось, то в какой степени.

Но с троечниками, вопреки моим опасениям, не происходит ничего страшного – они получают свои «уды» быстро и без проблем. В том числе и Слава Можаков – несостоявшийся сборщик дани для Нуриануллина и ментов. Кроме тех немногих, что был выгнан взашей или просто не рискнул зайти сегодня, остается всего одна девчонка. Отвечает слабо, мы ее отправляем на пересдачу, но то, что она завтра не спалится, вероятность девяносто процентов. Так что есть повод открыть шампанское.

Трофимов приторно, почти по-лакейски, напоминает мне про лежащие на столе ключи от аудитории: он взял их сегодня утром на свое имя, и теперь боится, что я из чувства мести могу их не сдать на вахту. Я в ответ не говорю ни слова, даже не киваю, но все же поворачиваюсь к нему в знак того, что эту ценнейшую информацию для размышления принял. Собираю неряшливо разбросанные по столу листки последних отвечавших, отделяю их от билетов и, сложив в разные стопки, убираю в сумку. На сегодня работа закончена, причем – на отлично.

* * *

Домой прихожу в хорошем настроении – первый раз за последнюю неделю. Отпив немного ярко-розового игристого вина, купленного невдалеке от замка Амбуаз, пишу эсэмэску Донсковой: «Он спрашивает только о том, кто такие конкурсные и т. п. управляющие и какие сроки им даются на исправление ситуации. Плюс самую примитивную банальщину типа “Что такое предпринимательская идея?” или “предпринимательская среда”. Никаких других вопросов он не задает». Получаю в ответ смайлик и самый главный с точки зрения моих подопечных месседж: «А ваши дополнительные вопросы, Игорь Владиславович?». Лезу в Интернет, но выясняется, что он почему-то не работает, и мне приходится выстукивать семь нехилых по длине гусениц. Спустя пару минут вижу на дисплее пришедшее «Спасибо! До завтра!». Улыбнувшись, посылаю почти зеркально-симметричное «До завтра! Пожалуйста!» и отправляюсь в комнату допивать сладкую безделушку – привет из французской деревни, рядом с которой когда-то жил да Винчи. Пустяк, а приятно.

Последняя капля опустошенной бутылки совпадает с писком телефона. Я смотрю на экран – эсэмэска от Жилязовой. Так-так: это надо почитать!..

«Игорь Владиславович, я хотела сказать вам большое спасибо!»

Нет… Не стоит возобновлять так хорошо начинавшийся вчера эсэмэсный роман, но ответить надо по всем правилам приличия… Как-нибудь кратко, сухо, чтобы она сразу поняла, что я до сих пор на нее обижен…

«Не за что!» – отправляю я в плавание три коротких слова.

Приятно, но через минуту телефон пикает еще раз:

«И, пожалуйста, не думайте обо мне плохо!»

Ладно, надо успокоить девочку! Но – в том же лаконично-отстраненном стиле…

«Хорошо!»

На этот раз никаких сообщений не приходит (но оно и слава Богу – «не трэба!», как говорят украинцы), и я с чувством выполненного долга включаю ноутбук, чтобы в состоянии алкогольного расслабления пошарить по Сети. В памяти откуда-то возникает, казалось, давно забытая переделка песни Челентано, спетая Агутиным в Новый год «на Первом», и по какой-то причине возникает непреодолимое желание ее послушать. Залезаю в архивные папки, извлекаю нужный видеоролик и нажимаю курсором на угловую стрелку. Спустя пол-минуты мне становится ясно, что, если изменить кое-какие слова (в основном – о противодействии любовным признаниям), совпадение с моим настроением и текущей ситуацией будет почти идеальным. Причина – в этом. Мое подсознание, как выясняется, знает об этом лучше меня самого.

Снаружи я безупречен, но в душе бушуют шторма

Тону я – ушла практически уже под воду корма,

Погибну, но не признаюсь я в любви,

Мой имидж – моя тюрьма,

Каким бы я не казался,

О, Белла Миа, – я схожу с ума!

Жаль только, что мне теперь долго, судя по всему, не удастся поехать на родину Челентано. Но всё равно – вива, Италия! Вива, Венеция! Я – твой новый Бродский. И я прибуду к тебе еще раз, как только смогу…

ДЕНЬ ДВАДЦАТЫЙ ВТОРОЙ: 3 ИЮЛЯ 2009 ГОДА, ПЯТНИЦА

С утра – последняя приемка допсессии в этом учебном году. От целого потока остались неохваченными всего тринадцать человек: трое парней – откровенных разгильдяев (и это – если выражаться цензурно), девять приличных девчонок, две из которых – мои протеже, и мадемуазель Саматова. Последнюю я жду с особенным нетерпением.

Забегаю на кафедру, чтобы узнать, пришел ли Трофимов, и почти сразу слышу, как Кейсана говорит мне:

– Вам нужно обязательно зайти сегодня в отдел кадров.

У меня ёкает в животе. Вызов в отдел не сулит ничего хорошего. Точнее, он может сулить только одно: дружескую беседу с начальницей отдела по поводу увольнения. Настроение у меня мгновенно портится; мне становится ясен смысл вчерашней удовлетворенности Трофимова после его вопроса Бочкову «Ну, всё нормально?» и хочется плюнуть на все, немедленно отправившись домой.

– А по какому поводу? – с усмешкой спрашиваю я.

– Не знаю.

«Да! Не знаешь ты!»

– Ладно. Если будут звонить, скажи, что буду часа через два.

* * *

Мы сидим в Д-406. Я – за преподавательским столом, передние парты оккупированы девятью девчонками, а на одном из задних рядов примостился Трофимов, специально выбрав себе такое место, с которого можно было бы узреть любую попытку списывания. Несмотря на упадническое настроение, я восхищаюсь очередным узором судьбы, вписавшей мой последний экзамен в «индустриале» в мою любимую аудиторию. Не хватает только двух даунов, которые не смогли сдать вчера, и негодяйки Элеоноры. Тридцать минут проходят, как обычно, почти незаметно; я собираю у всех листки с ответами и начинаю выслушивать разношерстное блеяние. Несмотря на то, что Трофимов вновь демонстрирует свою некомпетентность в предмете вообще и налогообложении в частности, даже он понимает, насколько далеки от нормы ответы моей паствы, и тройки на старте летят, как шелуха от семечек. Вслед за этим настает очередь моих тайных клиенток, и первой за переднюю парту садится Ирина Донскова. Я нахожу в стопке перед собой исписанный ее размашистым почерком двойной листок и говорю максимально нейтральным тоном:

– Начинайте.

– Расчет единого налога на вмененный доход включает в себя применение устанавливаемой на федеральном уровне базовой доходности по видам деятельности, количества единиц физического показателя, корректирующих коэффициентов Ка-один, Ка-два и Ка-три…

Я хватаюсь за голову. Коэффициент «Ка-три» уже давным-давно отменен, но эти красавицы, Донскова и Пензова, или нашли старое пособие по бизнесу, или старую страничку в Интернете. Значит, сейчас Донскова мне скажет, что коэффициент Ка-один связан с кадастровой стоимостью земли… Ну, так и есть! Замечательно… Хуже всего то, что сейчас это слышит и Трофимов – из-за того, что мы принимаем вместе, а не раздельно. Одно спасает: этот козел совершенно не рубит в налогах, а то, что сейчас он накручивает на ус неправильные ответы, может быть, даже и к лучшему. Да и я еще вдобавок в своём оставленном в кабинете Бочкова УМК не заменил старые материалы на новые. Дай Бог, чтобы Трофимов их почитал, хорошенько запомнил и где-нибудь опозорился с такими знаниями две тысячи шестого года, хе-хе!

Донскова продолжает торопливо излагать мне – естественно, совершенно неверно – суть корректирующих коэффициентов, а я почти молюсь о том, чтобы она быстрей закончила с этой туфтологией. Наконец, моя протеже останавливается и выжидательно смотрит на меня. Я задаю ей отправленный вчера по эсэмэс вопрос о величине коэффициента Ка-два в нашем городе для розничной торговли. Разумеется, она с ним блестяще справляется, а Трофимов – как обычно, когда ему нечего сказать – реагирует какой-то стандартной фразой типа «хорошо, давайте дальше». Второй вопрос у Донсковой по бизнес-планированию, и тут она умудряется неожиданно и для меня, и для Трофимова поплыть. Она с грехом пополам перечисляет разделы бизнес-плана и останавливается.

– Что-нибудь еще можете добавить? – угрожающе спрашивает Трофимов. Менторские нотки так и сквозят в его голосе. Он явно чувствует себя сегодня уверенно – не то, что вчера, когда он выглядел как получивший нагоняй от директора старшеклассник. И это очень ощутимо действует мне на нервы, потому что я понимаю, что его нынешняя уверенность, вчерашнее спокойствие после вопроса Бочкову «Ну, всё нормально?» и сегодняшний мой вызов в отдел кадров – звенья одной цепи.

– Нет…

Пауза. Она длится с пол-минуты, в течение которых не только у меня появляется ощущение, что Трофимов сейчас будет настаивать на тройке.

– А для кого в первую очередь нужен бизнес-план? – Трофимов, кажется, уже предвкушает трояк.

– Для инвестора, – тихо выдавливает из себя Донскова.

Это спасает положение, но не полностью. Приходится снова подключаться, и я задаю ей еще парочку заготовленных вопросов. Получив на них ответы, я как бы между делом, стараясь ничем не выдать своей заинтересованности, говорю:

– Это верно. Ну, ладно – четверку тогда можно поставить.

– Не возражаю, – буркает Трофимов.

Донскова встает со своего места и подходит ко мне. Я вписываю «хор.» в ведомость и прошу передать бумагу на подпись Трофимову, сам в это время делая запись в зачетке.

– До свидания! – говорит Ирина, на что получает аналогичный ответ и от меня, и от Трофимова, хотя последнему эти слова не предназначались. Тут же на ее место пересаживается Пензова:

– Можно мне сейчас?

– Да, пожалуйста, – вальяжничает парнокопытное.

Монолог Пензовой точь в точь повторяет монолог ее подруги и по количеству ошибок, которых козел за ее спиной не замечает, и по степени слабости ответа на второй вопрос, которая очевидна даже козлам. Мне приходится вмешиваться вновь:

– Скажите, пожалуйста: а как списываются расходы на покупку основных средств, если они были приобретены до перехода на упрощенную систему?

– Если срок их полезной эксплуатации не превышает трех лет, то в течение года; если этот срок от трех до пятнадцати лет, то в первый год списывается пятьдесят процентов их стоимости, во второй год – тридцать, и в третий год – двадцать…

Пензова строчит весьма бойко, и я специально не прерываю ее возгласами типа «Хорошо!» или «Достаточно!», чтобы отбить охоту Трофимову спрашивать у нее что-либо еще.

– …А если срок эксплуатации превышает пятнадцать лет, то списывается в течение десяти лет равными долями, – завершает она свой феерический ответ.

– Так, ладно – строго говорю я. – Еще спрошу вас…

И в этот момент меня переклинивает. Я намеренно не хочу задавать сейчас какой-нибудь относительно легкий вопрос из знакомого ей списка, потому что он может показаться легким и Трофимову, а запас относительно сложных вопросов я уже почти исчерпал. Оставался еще какой-то один-единственный – я это точно помню, но выловить его содержание из памяти, как ни стараюсь, не могу. Все-таки стресс дал о себе знать: весь последний час я только и думаю, что о вызове в отдел кадров, а отнюдь не о сдаче допсессии девчонками. Я полагал, что таких сбоев у меня быть не может, но оказалось, что очень даже может, если чувствуешь себя в нужный момент расстроенным и дезорганизованным.

– …Еще спрошу вас вот о чем: скажите, какой коэффициент Ка-два применяется для открытых платных автостоянок?

Не ожидавшая такого вопроса Пензова съеживается подобно улитке или черепахе. Если бы у нее был панцирь, то она бы сейчас, конечно, втянула в него голову. Но панциря нет, и ей приходится лихорадочно вспоминать то, что мудак-преподаватель спрашивать вовсе не обещал.

Эти потуги, впрочем, ни к чему не приводят. Пауза растягивается до неприличных размеров. Атмосфера наэлектризовывается так, как это, наверное, бывает на игре «Кто хочет стать миллионером?», когда участник уже дал ведущему слово, что не станет забирать деньги, а будет во что бы то ни стало играть дальше. Я изо всех сил посылаю мысленный сигнал Пензовой, чтобы она смотрела на меня, а не утыкалась взглядом в парту. Девицы из ее группы, замерев, наблюдают за нами обоими. Трофимов, навострив уши, чуть наклоняется к нам, – очевидно, чтобы лучше слышать. И в этот момент…

И в этот момент я понимаю, что Бог услышал мои молитвы. Трофимов не выдерживает напряжения момента и опускает голову. В ту же секунду я дважды поднимаю указательный палец. Мою подсказку заметила не только протежируемая мной подруга Донсковой. Её заметили все. Кроме одного человека. Точнее, животного…

– Единице! – отвечает Пензова.

– Ну, ладно. Тогда четверку можно поставить, – невозмутимо проговариваю я.

– Пусть будет четверка, – соглашается поднявший черепушку Трофимов…

Зачетка и ведомость расписываются; оставшиеся девицы долго провожают Пензову завистливыми взглядами. Вскоре они получают вымученные трояки (двоих жалко – отличные девчонки, но сегодня я не в силах им помочь), и летят белыми лебедями на заслуженный отдых. Следом за ними в комнату тихим шагом заходят самые проблемные товарищи семестра, от появления которых желудок у меня становится каменным: пронесёт ли? Пара двоечников и Элеонора берут билеты; Саматова при этом старается заглянуть мне в глаза, а Трофимов, завидев ее, враз приободряется. Всё ясно: намерен её припечатать. Настроение у меня ухудшается еще на порядок. За окном бегут облака, похожие на грязно-серые кляксы (сегодня с самого утра сильный ветер), сгущаются все больше и больше, что, понятное дело, тонуса не прибавляет, а я готовлюсь выжидать положенные полчаса, как грешник при виде сковородки.

Но столько ждать и не приходится.

Через пятнадцать минут подошедший с инспекцией Трофимов тычет пальцем в листок перед Элеонорой, оставшийся почти столь же девственно чистым, каким был изначально (не считать же ответом на вопрос нацарапанные фамилию и номер билета?):

– Это всё у вас? Не тратьте зря времени – ни своего, ни нашего. Списать вам не удастся.

Чистую правду сказал, урод: списать тут действительно невозможно. В ответ Саматова гордо поднимается с места, кладет листочек на мой стол и забирает зачетку.

– До свидания! – бросает она через плечо, не адресуя слова никому конкретно. Мы с Трофимовым молчим, как будто ничего не заметили. Хотя, конечно, причины для молчания у нас разные…

Когда время истекает, приходится понервничать еще раз. Правда, теперь уже гораздо меньше. Выслушиваю мычание, блеяние – как угодно, но всё же двоечники меня приятно удивляют. Они хоть что-то, да выучили. Подмахиваю им оценки с сильным желанием громко сказать «Спасибо, ребята!»; жду, когда они и Трофимов выйдут в коридор, и, собравшись сам, последний раз оглядываю свою любимую аудиторию. Проклятые тучи завесили всё небо, и комната смотрится сейчас мрачной и неуютной. Я приближаюсь к окну; выглядываю во двор. Возвратившись к своему месту, провожу рукой по стулу, за которым сидела Людмила. И, постояв несколько секунд, круто разворачиваюсь и ухожу. Теперь уже – навсегда.

* * *

Начальница нашего отдела кадров, Татьяна Павловна Спицына – малоприятная, надутая, как дирижабль, от неоправданного чувства собственной значимости дама, чья вышеупомянутая надутость, с другой стороны, хорошо гармонирует с ее комплекцией.

– Я говорила и с ректором, и с Ивановым. И у меня есть поручение от Юрия Анатольевича предложить вам написать заявление об уходе по собственному желанию.

– Почему?

– Потому что то, чем вы занимаетесь, аморально.

– А то, чем занимается девяносто процентов моих коллег, не аморально? Вот Кокошина, например, выловили, но на той же кафедре есть Клемонтьев, и мы с вами оба знаем, кто это такой.

– Не пойман – не вор!

«Сказать, что ли, этой индюшке, что еще поймают? Нет, не надо. Решат, что я под него копаю. Хотя на самом деле против Клемонтьева я ничего не имею. Как, впрочем, и за. Не потому, что он – весь из себя отличный парень, а потому, что он сер и безлик. Идеальный взяточник. Он настолько бесцветен, что не вызывает вообще никаких эмоций. И благодаря этому до сих пор живет».

– А с какой стати заявление должен писать только я один?

– Тут уже не до выяснений всех подробностей. Мне дано распоряжение довести до вас эту информацию. Вот Кокошина мы недавно уволили по позорящей статье. Если не напишите, вас придется уволить так же.

– Я подумаю. До понедельника.

– Понедельник – это крайний срок, и я не уверена, что он у вас есть. Может поступить указание оформить ваше увольнение по статье раньше.

– Ну, я все-таки подожду.

– Мой вам совет: уходите и лучше всего – меняйте свою жизнь. Вы молодой – может, одумаетесь ещё.

Я ничего не отвечаю ей на это, а просто выхожу из кабинета.

* * *

Через десять минут я попадаю на прием к Иванову. Он от чего-то немного нервничает, хотя встречает, как обычно, вполне корректно и даже радушно.

– Василий Никитич! Вы мне можете сказать, что происходит? Я только что был у Спицыной и она фактически требует, чтобы я уволился. Откуда взялось все это?

– Я не знаю… – Иванов потирает пальцами ручку. – Тогда вроде всё успокоилось. Сейчас, судя по всему, новая волна пошла…

– А вы не можете поговорить с ректором?

– Я не могу до него дозвониться. Но начальница отдела кадров – это человек, который своего мнения не имеет. Она выражает только мнение ректора.

– Да?

– Совершенно точно.

Такое ощущение, что мир вокруг меня замер. Я слышу тикание часов на стене, и мне кажется, что сейчас оно намного громче, чем раньше.

– А вы что посоветуете?

– Я ничего не могу вам советовать в такой ситуации. Решение должны принять только вы сами.

«Вдох-выдох… Черт! Чё же делать-то?…».

– Ну, я тогда все-таки не буду ничего писать. Пока не вернется ректор, и вы у него не спросите. Отложим этот вопрос до понедельника.

– Хорошо, давайте так. – Иванов кивает, и кажется, что такой мой ответ приносит облегчение ему самому.

– А вообще почему она не хочет принять во внимание то, что и Бочков, и Трофимов были замешаны во всем процентов на пятьдесят как минимум?

Я смотрю на него, как часовой у склада с оружием на незнакомца. Пристальней и подозрительней, чем это позволяют правила приличия.

– Мне сказали, что там не будут выяснять глубину, – Иванов поднимается с кресла, давая понять, что у него есть и другие дела, помимо разговора со мной. – Есть факт – заявления студентов, и решение может быть принято исключительно по данному факту.

– Ну, ладно. До понедельника, Василий Никитич. До свидания, – я следую его примеру и встаю со стула, протягивая руку.

– До свидания.

Рукопожатие, как говаривал пресс-секретарь первого российского президента, было крепким.

* * *

На выходе из Е-корпуса внезапно натыкаюсь на тех трёх девчонок из ЭПЛ-2-07, которые подходили ко мне вместе с Нелей Минниахметовой и сдали в итоге на пятёрки сами. Интересно, что они тут делают в такое-то время? По поводу практики узнавать, что ли, пришли? Две из них, Салимуллина и Ягзарова, стоящие ко мне в пол-оборота, о чем-то сосредоточенно разговаривают между собой. Салимуллина, кажется, заметила мое появление, но я не уверен. Так или иначе, она продолжает болтать дальше как ни в чем не бывало. Третья, Назипова, с лицом «девушки из Смольного», увидев меня, просто отворачивается. Какое-то время я скольжу по ней взглядом, ожидая, что она все-таки повернется обратно и хотя бы кивнёт. Но этого не происходит.

* * *

Я лежу дома на диване с бутылкой «Хереса» и втягиваю в себя этот лично привезенный из Испании напиток, даже не удосужившись вооружиться бокалом или, на худой конец, кружкой. Кажется, у меня теперь есть реальная угроза превратиться в алкоголика, который пьет сам с собой, причем много. Беру телефон и набираю номер Галы, чтобы сообщить ей пренеприятнейшее известие. Редчайший случай: меня не радует то, что ее голос в трубке раздается моментально.

– Да, привет!

Я вздыхаю и перевожу взгляд на стену с фотоплакатом Мачу-Пикчу.

– Привет…

– Чё такой грустный?

Моя Любовь спрашивает таким голосом, как будто заранее знает ответ.

– Я сегодня не приду. Извини.

Секундное молчание на другом конце.

– Что-то случилось?

«Еще как!»

– Пока нет, но можно считать, что уже да.

– Чё ты такое говоришь? «Нет, но да!» – нервничает Гала.

– Меня увольняют. Заставляют уволиться, точнее. Но даже если до этого и не дойдет, то ситуация сейчас такая, что уже не до Германии. Мы не сможем с тобой в этот раз туда поехать…

«И в другой раз – скорее всего тоже», следовало бы добавить. Но я не настолько садист, чтобы вываливать на голову любого собеседника, кем бы он ни был, сразу все плохие новости…

Гала молчит довольно долго. Потом трубка оживает:

– Ладно, ясно. Но только не казни себя. И приходи в следующую среду. Обязательно. Я все равно тебя люблю…

От киношной драматичности момента мне даже хочется пустить слезу, как делают мудаки в сериалах.

– Ладно. Приду.

– Я буду тебя ждать!…

В ответ я неопределенно «угукаю» в трубку, и через секунду или чуть больше слышу из чрева «Моторолы» гудки. Кладу мобильник на стол, рядом с миниатюрной копией башни Тур Магдала. Это зримое напоминание о моем вояже по следам Дэна Брауна меня сейчас не радует, как обычно, но самое плохое то, что отсутствие радости по данному поводу – далеко не основная проблема. Вот что делать с прессингом на работе, грозящим превратиться в перманентную головную боль, – это действительно вопрос. И как его решать, я пока ума не приложу. Просто не знаю. Конечно, «Херес», который я сейчас пью, – самый херовый из всех возможных в данном случае помощников. Но уж лучше жить два последующих дня с ним, чем с мигренью.

ДЕНЬ ДВАДЦАТЫЙ ТРЕТИЙ: 6 ИЮЛЯ 2009 ГОДА, ПОНЕДЕЛЬНИК

С утра погода стоит мерзопакостная. Мелкий моросящий дождь с ветром опускают настроение ниже плинтуса с самого выхода из дома и прочно удерживают его на этой планке вплоть до момента, когда удается, наконец, выдержав давку в автобусе и пробежку без зонта (оставленного в прихожей), заскочить в нужное здание. Для меня сегодня таковым является Е-корпус нашего универа. Поднимаюсь на второй этаж и первым делом заглядываю к Иванову. Секретарша Лера сообщает, что у него, как всегда, кто-то есть, и я, сам не знаю, по какой причине, решаю подождать его не в приемной, а в коридоре. Спустя несколько минут Иванов выбегает без пиджака, в одной рубашке (кипельно белой, как обычно), краем глаза замечает меня, но едва кивает головой в ответ на мое приветствие, бросая через плечо «Подождите!». Мне становится ясно, что ничего хорошего он мне сейчас не скажет, но я все равно покорно жду; тем более, никакой альтернативы этому у меня сейчас всё равно нет. Вскоре он возвращается и нехотя подает расслабленную ладонь.

– Вы говорили с ректором, Василий Никитич? – задаю главный вопрос я.

– Говорил. Увольняться надо однозначно! – сразу выпаливает в ответ он.

– Однозначно?

– Да. Там еще были у вас пропуски занятий…

– Каких занятий?

– Не знаю. Каких-то семинарских, что ли?

– А…

«Надо же – не иначе как Пушистикова донесла!»

– В общем – поэтому увольняться надо сто процентов.

– Хорошо, я понял. Пойду теперь в отдел кадров. До свидания, Василий Никитич.

– До свидания.

Мы расходимся в разные стороны: он заворачивает к себе в аппартаменты, а я иду прямо, прохожу несколько метров и, постучавшись, открываю дверь кабинета Спицыной.

– Здравствуйте! Могу я у вас попросить листок бумаги?

– Пришли насчет заявления?

– Именно.

– Можете. Пройдите к сотрудницам – они вам дадут. У них же оставите – потом его подпишут.

Топаю в комнату, где сидят остальные наши кадровички. Вновь, как и в пятницу, замечаю довольные ухмылки на лицах, но почему-то мне уже настолько всё равно, что сердце мое не сжимается болезненно и пульс не подскакивает, как это было три дня назад.

– Здрасте. Один листочек я у вас позаимствую? – адресую я вопрос возящейся с трудовыми книжками Амановой – весьма нервозной сорокалетней особе, регулярно красящей свои жидковатые волосы в платиновый цвет.

– Здрасте. Да, вот – возьмите, – ухмыляясь, протягивает она мне чистый «А-четыре».

– Спасибо, – с нарочитой небрежностью в голосе благодарю я и выхожу в коридор. Сажусь за расположенную невдалеке парту, на которой лежат образцы всевозможных заявлений, и вывожу короткую положенную формулу. Ставлю число, подпись, в правом верхнем углу добавляю «шапку» и несу листок обратно Амановой.

– Угу, – кивает она. – Всё, ладно. Завтра удостоверение принесите.

– Обязательно. До свидания.

Последнее слово я произношу так же небрежно, но достаточно громко, подразумевая тем самым как бы всех сразу. Не получив ответа, покидаю комнату и быстро прохожу по коридору до лестницы.

Выбираюсь из здания. Дождь, как ни странно, прекратил идти (я-то ожидал, что он зарядил на пол-дня как минимум), но оптимизма это не прибавляет – настроение все равно из серии «бывало и хуже, но тоже на букву “х”», а нависающие свинцовые тучи психологически добивают окончательно. Я раздумываю, как бы мне употребить оставшееся до сна время (а это – ни много, ни мало – еще часов двенадцать): ни читать, ни смотреть фильмы, ни лазить по Интернету мне сейчас абсолютно не хочется, а уж о том, чтобы оттянуться на запустевшей в последний месяц «конспиративной» квартире с прекрасным полом, и речи идти не может. В конце концов прихожу к мысли, что самое лучшее сейчас – поехать домой и прикончить ту самую бутылку дьявольского вина из Ренн-Ле-Шато, которую не отважился использовать по назначению в прошлый вторник. Конечно, этого даже на голодный желудок не хватит, чтобы ввести меня в бессознательное состояние до следующего утра, но, в конце концов, есть еще остатки «Хереса», достойного Дон Кихота Ламанчиевского, и португальский «Грэхемс» десятилетней выдержки (винтаж двухтысячного года по сто восемьдесят евро за литр, рекламируемый как самый лучший за всю историю фирмы, я брать не стал, поскольку еще при дегустации понял, что его хваленый вкус – смесь испанской «Сангрии» за четыре с половиной условных европейских единицы с коньяком «Белый аист» за двести двадцать рублей). На сегодня – достаточно. А то так и спиться недолго.

* * *

Приехав в свою холостяцкую берлогу, я надираюсь так, как и планировал, делая это под включенные наполовину мощности колонок джазовые композиции. Мне всегда казалось, что джаз – музыка людей, которые, хотя и выглядят внешне вполне респектабельными, а иногда даже и очень успешными, на самом деле пережили в прошлом или испытывают в настоящем какой-то душевный надлом. Или теребят в душе какой-то комплекс, который ноет, как незаживающая рана, но несильно, не доставляя его обладателю серьезных хлопот. Наверное, есть большая доля истины в шутке, что в наше время в джазе только дедушки, но я со всеми своими заморочками, брюзжанием и тягой к философским обобщениям частенько ощущаю себя именно стариком. А, значит, джаз – это и моя музыка. Я слушаю его нечасто, но если делаю это, то с упоением. И сейчас я ловлю от него такой кайф, которого не испытытвал уже очень давно.

И вот западноевропейское вино почти вылакано – теперь мне хочется сделать еще одну вещь, которую я очень любил когда-то в юношеском возрасте, но по выходе из него забросил практически напрочь. Я достаю шахматную доску и расставляю фигуры. Одно время у меня даже был такой метод гадания: разыграть какой-нибудь сложный вариант, воображая при этом, что сражаешься за одну из сторон, и посмотреть, какая позиция будет складываться. Если в пользу той стороны, за которую я в данный момент играл, то беспокоившее меня будущее обещало быть радужным. Если ситуация была ничейной, то и будущее ничего особенного не сулило, но и ничем не угрожало. Ну, а если, позиция развивалась в пользу противоположной стороны, то здесь, как говорится, комментарии излишни. Что интересно, обычно всё и случалось в соответствии с позицией, стоявшей у меня на доске перед тем, как на ночь гасился свет. Тем не менее этот метод я давно забросил и не собираюсь к нему возвращаться. Своим изрядно затуманенным мозгом я пытаюсь по привычке объяснить самому себе, почему у меня сейчас возникло такое желание – подвигать фигуры, к которым не прикасался уже несколько лет, и единственный ответ, который мне приходит в голову, заключается в том, что на моем стеллаже, развернутая обложкой наружу, стоит известная каждому любителю чтива книга Переса-Реверте. Её техническую сторону я по мере возможностей своего первого разряда хотел проверить очень давно, да только всё как-то руки не доходили – не в силу недостатка времени, а в силу избытка лени. Мне в свое время «Фламандская доска» очень понравилась; единственным ее минусом показалось только абсолютная предсказуемость фигуры убийцы: кроме старого антиквара, там больше просто не на кого было подумать. И сейчас мне хочется или найти в ней еще один крупный недостаток, или убедиться, что его нет.

Я анализирую позицию часа два, но то ли выпил я за все это время слишком много, то ли на самом деле прав, но мне упорно кажется, что и с шахматными делами у испанца не всё в порядке. Хотя, может быть, я просто нахожусь под воздействием предвзятой идеи, что раз он в каждой своей книге обязательно что-нибудь недодумывает, то и шахматист он так себе. В «Коже для барабана», считающейся, помимо «Фладмандской доски», лучшим его произведением, у него целых два крупных недостатка: невероятное превращение на старости лет религиозной аристократки в виртуозного хакера и задалбливающие своей навязчивостью описания Красотки Пуньялес. А уж в «Клубе Дюма» вся линия с этим самым клубом выглядит абсолютно искусственной и ненужной. Правильно сделал Поланский, что выбросил ее ко всем чертям, и оставил только одну: про Корсо – специалиста по книжным раритетам. Да и ту сильно улучшил, сделав в каком-то смысле волшебной сказкой…

…Подумав на секунду о той, третьей книге Реверте, я тут же начинаю жалеть, что вообще связался со всем этим херовым анализом, лишь бередящим мне душу вместо того, чтобы сейчас лечить ее. Ведь я год назад реализовал свою давнишнюю мечту и проехался по всему маршруту следования Ревертовского героя. Точнее, не его самого, а другого Корсо – Дина, которого вылепил Поланский в «Девятых вратах» и в которого вдохнул жизнь Джонни Депп. Я последовательно побывал сначала в Испании, потом в Португалии и во Франции. В Испанию мы с Галой поехали вдвоем на майские праздники. Я не смог найти в Интернете название улицы в Толедо, где снимались знаковые для всего фильма сцены, и мне пришлось хорошо заплатить гиду Юле, чтобы она выяснила это для меня и заодно съездила с нами до искомого места. Переулок оказался почти таким же симпатичным, как в кино, и я даже пару раз для прикола по нему пробежался, изображая Деппа в первой части фильма, шедшего от братьев Синиза. Гала записала мою беготню в видеорежиме «Сони-Сайбер-Шота», и по приезде домой я долго смеялся, увидев себя на мониторе ноутбука. Потом, уже в июле, после получения первых дивидендов от своего заблаговременного знакомства с Бочковым, я отправился в Португалию – эту тихую, грустную, но очень приятную и явно недооцениваемую страну, в которой меня, однако, по-настоящему интересовала только Синтра. А если еще точнее, то Пена Парк в ней, в глубине которого и находилась вилла, где Корсо познакомился с добрым старичком и сделал свое первое открытие. Я подъехал к вилле, как и он, на такси черного цвета, но ворота, естественно, были закрыты, а перелезать через них я не рискнул: не стал подставлять под удар все свои будущие шенгенские визы; особенно в ситуации, когда еще предстояло поехать в главную страну из корсовского списка – Францию. Туда я отправился в строгом соответствии с «расписанием» героя: сначала – в Париж.

Этот город был розовой мечтой Галы с детства – со времен ее влюбленности в героиню Анн и Серж Голон. Еще будучи маленькой девочкой, она мечтала, как Анжелика, пройтись по залам и садам Версаля, и я позволил ей осуществить ее мечту. Она умоляла взять ее с собой, но на самом деле с ее стороны это было излишне. Во-первых, я не мог не выполнить того, что давно ей обещал, а, во-вторых, у меня присутствовала и прагматическая заинтересованность в Галином присутствии: я хотел, чтобы она, как и в Испании, зафиксировала меня на фотоаппарат в том месте, где снимались эпизоды с походом Корсо к баронессе Кесслер.

В парижском аэропорту Гала, когда мы пили сок в ожидании рейса, неожиданно попросила мой загранпаспорт, сравнила его со своим и постучала пальчиком по странице, на которую через два часа должны были ставить штамп. До этого я целые сутки пребывал в расстроенных чувствах из-за того, что деньги кончились быстрее, чем ожидалось, и стало невозможным сразу проехать на ТГВ-поезде до Тулузы. Но свершилось почти чудо: Гала обратила мое внимание на то, что в этот раз нам обоим дали мультивизы (сам я настолько привык к одноразовым, что даже не стал, по обыкновению, изучать паспорт). И после Парижа, как это и должно было случиться по фильму, наши пути разошлись: она на день зависла в Москве у своей школьной подруги, а я вернулся домой и стал собираться к самой главной поездке – на Юг Франции, на родину мужа Анжелики Жофрея де Пейрака. Проще говоря, в Лангедок.

Я полетел туда уже через день – купив электронный билет до Тулузы через Амстердам за пятьсот евро, хотя ожидал, что это встанет гораздо дороже. Доехать от Тулузы до Каркассона на электричке не составляло труда, но вот что делать дальше? Отсутствие контактов, плохой французский и ужасный английский способны внушить серьезные опасения кому угодно. Сойдя со ступенек вокзальной лестницы, я приметил за рулем такси «месьё» лет пятидесяти, гораздо больше похожего в своих круглых очках на университетского преподавателя – доцента или даже профессора, чем на водителя. Мужичок оживленно разговаривал с потенциальным клиентом. Я подошел к нему и спросил, нельзя ли довезти меня до отеля в поселке Виллаж – благодаря Интернету я знал, что он находится в восьми километрах от пункта моего назначения. Шофёр-доцент ответил, что это довольно далеко – пятьдесят километров и у него уже есть клиент. С этими словами он забросил вещи переговаривавшегося с ним амбала в багажник и поехал куда-то вдоль набережной. Я постоял пару минут на мосту, позволив себе, пока страх не стал уже ощутимо сковывать меня, насладиться ярким солнцем и искрящейся поверхностью реки, и пошел по направлению к видневшимся впереди кафешным и гостиничным вывескам.

Я остановился в отеле «Бристоль». Не знаю, почему я выбрал именно его – наверное, из-за названия: уж больно приятно оно бередило душу, напоминая о романах Стивенсона. На ресепшене меня встретила очаровательная девчонка лет двадцати с небольшим и грымза с морщинистым лицом пергаментного цвета. Девчонка со «славянским» именем Любна, что было и забавно, и символично одновременно, выглядела как многие из наших татарок (я не фанат Коэльо, но сразу воспринял это как знак. На следующий день выяснилось, что такая особенность ее внешности объяснялась марроканским происхождением, как и ее имя). К сожалению, Любна быстро ушла, а дежурить осталась та самая грымза, которая мне не понравилась с первого взгляда. Тем не менее надо отдать ей должное: она поняла мой французский и сама заказала мне такси на пять вечера. За час с небольшим предстояло принять душ, переодеться и сложить весь туристический реквизит, который в случае непредвиденных обстоятельств в горах, где в радиусе нескольких километров нет ни души, вполне мог понадобиться. И когда стрелки на часах в холле показали ровно пять, на пороге отеля в образе водителя возник тот самый доцент (или профессор) – знак номер два, по Коэльо, что все происходящее со мной было неслучайным.

В шесть десять я подошел к воротам замка, которым бредил уже девять лет. Замок, в который вошел Дин Корсо; он же – Джонни Депп. Навстречу мне, почти как в фильме Поланского, струился яркий свет; только он был не неоново-белым, как будто искусственным, а золотистым, по-настоящему солнечным. Таким он и остался на фотографии, которую сделал для меня месье Ален (так мне, по имени, представился этот мужичок). На которой только я, замок и свет.

Сейчас, валяясь на диване с бокалом вина в руке и разложив перед собой все альбомы, имевшие отношение к моей былой мечте, я вспоминаю эту блистательную серию вояжей, когда у меня получалось всё, что было задумано, и отчетливо до боли осознаю, насколько тонкую лапшу вешает на уши своим читателям автор «Алхимика». Я хотел изо всех сил совершить свой личный поход по стопам Дина Корсо, и, глядя на эти фотографии, можно действительно поверить, что когда чего-то очень сильно желаешь, вся Вселенная помогает тебе в этом. Но ведь я хотел еще в этом году посетить Бирму и Мексику как минимум, не считая Чехии, Германии и Бенилюкса. Однако Вселенная обманула меня. Надо было ограничиться штукой с каждого за пятерку, оставив себе пять сотен после вычета доли Бочкову. А теперь уже ничего не изменишь.

Мне безумно нравился фильм «The Ninth Gate», и было приятно узнать, что именно он сделал популярным Реверте. Нравился потому, что в нем сошлось слишком много личного: благоговение перед видом стеллажей, заставленных старинными фолиантами; мистическое притяжение гравюр, в которых хочется, приняв ЛСД, полностью раствориться; нахрапистость главного героя, который всю жизнь работал в мире книг, но совесть которого продавалась за твердую валюту. В чьей-то рецензии на «Клуб Дюма» говорилось: Реверте считает, что делать деньги так, как это делает Корсо, круто само по себе. Очень справедливое замечание, но еще справедливей была ремарка самого рецензента, что этого все-таки недостаточно: должно быть что-то выше, что-то важнее зеленых купюр. А именно с этим в фильме Поланского был полный порядок. И хотя сам режиссер ненавязчиво стремился склонить зрителей к демонизму, меня в его творении привлекло совсем иное. В «Девятых вратах» с кристальной четкостью отразились те идеи, которые занимали меня много лет: идеи существования бессознательных архетипов, выходящих на поверхность феноменального мира, и судьбы, синхронизирующей события в этом мире с посекундной точностью. Хотя квантовая механика вроде бы не допускает такой синхронизации, если не считать мнений отдельных теоретиков. Но главное, что я все-таки вошел в свои Девятые врата. И сейчас, когда уже ясно, как много я потерял, я понимаю, что они действительно оказались адскими. Впрочем, Поланский, будучи еще пацаном, должен был погибнуть в печи, но сбежал из гетто и украдкой, рискуя быть схваченным, посещал киносеансы, не в силах оторваться от очередного фильма. Это и говорило о том, что данный человек по фамилии Либлинг должен был стать режиссером. Это его судьба, сбить настройки которой был не в силах никто. Если в течение поколений разделенные столетиями судьбы монархов в разных странах могут совпадать, если Наполеон оборвал записи в своей кадетской тетради четыремя словами «Святая Елена, маленький остров», а писатели девятнадцатого века могли сочинять новеллы о затонувшем в Атлантике лайнере под названием «Титан» или о громящей Европу банде под названием «СС», то, по большому счету, нет смысла слишком сильно ругать себя за любые, даже самые абсурдные решения. Значит, и всё, что произошло со мной, – и хорошего, и плохого, – тоже было рассчитано какой-то неведомой Матрицей. Конечно, не такой, как у братьев Вачовски, но тем не менее абсолютно реально существующей. Волновая функция Вселенной, содержащая все её возможные состояния, как это следует из физики, имеет еще и равнозначное матричное описание.

И на этой слабоутешительной ноте я под воздействием вина отрубаюсь на сегодня окончательно.

ДЕНЬ ДВАДЦАТЫЙ ЧЕТВЕРТЫЙ: 7 ИЮЛЯ 2009 ГОДА, ВТОРНИК

Девять утра. Я вновь в отделе кадров, только на этот раз не у Спицыной, а в комнате, где сидят все остальные сотрудницы.

– Подписали? – спрашиваю у Амановой.

– Да, – кивает она. Почему-то – с недовольным видом, разительно контрастирующим с ее вчерашним радостным выражением лица.

– Ну, давайте я тогда возьму обходной лист, а вам отдам удостоверение.

– Угу… Вот!

Она протягивает мне квиток, я ей – красные корочки с золотистой эмблемой универа, и покидаю комнату в надежде покончить за час с унизительной для меня процедурой. Всякие библиотеки и спортзалы – это еще ничего. Вот на свою родную кафедру шлепать совсем даже неохота. Но надо.

Я переступаю порог нашей Д-218 и, как и ожидалось, обнаруживаю только лаборанток. Они одновременно поднимают головы и смотрят на меня с каким-то странным любопытством; затем Яна, как обычно, принимает абсолютно неподвижный вид с остекленелым, как у наширявшейся наркоманки, взглядом.

– Привет, Кейсана! Подпиши, пожалуйста, как в тот раз. Я подожду в коридоре.

– Здравствуйте. Минуту.

Я, как и обещал, выхожу за дверь и смотрю в окно. По небу с черепашьей скоростью плывут тучи, но сегодня они уже не выглядят такими убийственно мрачными, как вчера. Значит, есть шанс, что завтра, как и обещает «Яндекс», будет хорошая погода.

Через две минуты я возвращаюсь и вижу на моем бегунке подпись Бочкова.

– Ага, спасибо, – говорю, засовывая квиток в сумку. – Ну, ладно. Всем всего хорошего!

– До свидания! – говорит Кейсана. При этом она улыбается, и причина ее улыбки мне неясна: то ли она радуется, как радовались вчера сплетницы из отдела кадров, то ли немного сочувствует и напоследок хочет это мне показать. Яна, что меня не удивляет, молчит, набычившись. «Ну, и хрен с тобой, дура!» – шлю я ей мысленное послание.

Остальные положенные инстанции затруднений тоже не вызывают, как и особого интереса к причинам моего увольнения. Только на кафедре физкультуры один из тренеров универской сборной, заметив, как его коллега вырисовывает мне автограф, не удерживается от восклицания:

– О! Ну, если такие кадры уходят, то с чем же наш институт остается!

Даже если это было произнесено не вполне искренне, все равно приятно, и я крепко пожимаю ему руку на прощание. Осталось взять трудовую и занести обходной в бухгалтерию.

Продекламировав напоследок нашим кадровичкам «Всего хорошего!», постаравшись дать понять интонацией и взглядом, что на самом деле желаю им ровно противоположного, я иду в бухгалтерию. Там состав неровный. Две девчонки – Альбина и Лиля – очень приятные. Расчетчица зарплаты, то есть та, которой я, собственно, и несу бегунок, меня недолюбливает, а сидящая справа от входа дама и вовсе терпеть не может. И той, и другой, как мне кажется, поперек горла мои былые заработки. К сожалению, в тот момент, когда я захожу к ним в комнату, они присутствуют в полном составе, и мне приходится из вежливости прощаться более или менее ровно со всеми, хотя Лиле с Альбиной я все-таки успеваю послать персональные улыбки.

Ну, вот, кажется, и всё. Я выхожу из университета, собираясь отчалить от него навсегда, но в этот момент вижу, как рядом с лестницей припарковывается черная «Хонда». Таких машин у нас всего две, и одна из них зарезервирована как раз для того человека, с которым мне бы сейчас хотелось поговорить больше всего. Пару секунд спустя ректор открывает дверь и начинает подниматься мне навстречу. Мне остается только подождать, когда Прохоров поднимется хотя бы до половины лестницы, чтобы не орать ему сверху:

– Юрий Анатольевич, здравствуйте! – я делаю несколько шагов вниз и в нарушение всех правил первым протягиваю ему руку. Из-за чего, впрочем, не особенно комплексую: нарушать правила мне не привыкать…

– Здравствуйте! – он отвечает сдержанно, но руку пожимает.

– Я хотел сказать вам «спасибо» за то, что вы все эти годы так доброжелательно относились ко мне.

– Да ну, что вы… – Прохоров улыбается, и я чувствую, что он смущен таким откровенным признанием.

– Хотел только спросить, Юрий Анатольевич: вы не могли бы вернуть меня обратно?

…Взгляд Прохорова становится сфинксоподобным:

– А вы что – уволились?

«Вот те на!»

– Да. А вы разве не видели приказ о моем увольнении?

– Нет…

– Тогда вы, может быть, его и не подписывали?

– Нет, я мог его подписать, знаете… – замялся он.

«Да, конечно, знаю: не глядя, вместе с кипой других бумаг».

– Понимаю. Но сейчас, если он действительно подписан, можно все вернуть назад?

– Нет. Уже нет.

– Ясно. Вы только скажите мне, пожалуйста, Юрий Анатольевич: что, Фахрисламов действительно так сильно требовал моего увольнения? Это всё Пушистикова. Ее дочь на него выходила, а он потом звонил вам…

На лице ректора отражается удивление, равное которому, вероятно, было у негоциантов при первом их визите в Индию или Китай:

– Мы с Ильгизом Фаритовичем таких вопросов не обсуждаем…

«Вот чёрт! Значит, Бочков и здесь наврал. Пушистикова, конечно, на меня капала, это как пить дать, но только своей приятельнице Зинаиде Максимовне, а та уже звонила Бочкову и требовала со мной разобраться. Значит, как ни крути, ключевая фигура в интригах против меня, если не считать Мандиевой, именно Сучанских. Кому, как не ей, Саматова в первую очередь могла сказать, что я, возможно, делюсь с Бочковым? Со старостами в плотном контакте именно она – по должности, так сказать. Да и с Трофимовым я ее тысячу раз видел, как сейчас очевидно, совсем неслучайно. Значит, жаба её всё-таки придушила из-за моих доходов, обогнавших доходы её сына; придушила однозначно.

Прохоров вопросительно смотрит на меня, ожидая, что я скажу ему еще. И я вываливаю ему практически всё, что знаю. Главный акцент делаю, естественно, на предстоящих выборах, объясняя ему, какую змею он пригрел у себя на груди. Я вижу, как быстро багровеет его лицо, и думаю, как бы не переборщить. Наконец, он говорит мне:

– Ладно, хорошо. Зайдите ко мне завтра.

…Ожидая автобус, я еще раз прокручиваю в голове все детали, в том числе те, которые выяснялись благодаря моей неожиданной встрече с ректором.

Итак, первопричина моих неприятностей – Зинаида Максимовна. С ней всё ясно, её диагноз – «жаба». Но ведь дело могло быть не только в этом. Раньше я выполнял левые НИР для Дулкановой, поэтому она меня и не трогала. Когда Дулканова потеряла власть, она тоже могла решить, что мне слишком много счастья привалило, и объединиться с Сучанских – они ведь всегда работали рука об руку. А, может быть, подлинная заводила – именно Дулканова? Или всё-таки ведущий импульс был от Сучанских? Ладно, это сейчас неважно – Зинаида Максимовна, подруга Пушистиковой, была координатором интриг против меня в любом случае. В конце концов, она, Дулканова и Мандиева – одна компания. Но вот кто убедил начальницу отдела кадров и, главное, Иванова ничего не говорить ректору о ситуации со мной, а по-тихому меня уволить? Это должен был быть кто-то примерно равный самому Иванову. Зинаида Максимовна вряд ли годится для этого. Она, конечно, может сколько угодно суетиться, как повариха, мило воркуя с Трофимовым по поводу любых просьб Бочкова. Как в случае с новыми программами, которые я вынужден был сварганить за два дня, она, стерва такая, на самом деле подстраховывала не меня, а моего дорогого шефа, и теперь уже ясно, зачем. Когда она подошла ко мне в мае и предупредила, что срыв лицензирования обернется поисками крайнего, она это делала для того, чтобы перед выборами не было претензий к Бочкову. В противном случае ему на общем собрании пришлось бы отвечать на неприятные вопросы типа «Как это вы допустили?». Но идти к Иванову – не ее уровень. Дулканова как бывшая заведующая и вообще баба со связями тоже отпадает по причине личной неприязни к ней Иванова. Могла Пушистикова – она всё-таки руководитель важного управления, и мог Махмутов как декан. Махмутова могла попросить и сама Зинаида Максимовна, и Дулканова. А почему, кстати, Бочков в последние месяцы перестал наезжать на Дулканову, хотя раньше он это делал постоянно? Даже как-то подчеркнуто уважительно на людях стал к ней обращаться… Моя бывшая начальница в хороших отношениях с Махмутовым, а Махмутов входит в избирательную комиссию по выборам ректора. Свой человек… Конечно. Бочкову был нужен свой человек в избирательной комиссии. Мандиева узнала от Трофимова, что Бочков к нам не просто так пришел. Она сказала об этом Сучанских и Дулкановой. Интересно, Дулканова уже начала обрабатывать Махмутова на этот счет или его используют втёмную? Если, конечно, это он подходил к Иванову и Спицыной. Но если даже не он и не Пушистикова, кто бы это ни был, по сути это враг ректора. Бедный наш доверчивый Юрий Анатольевич! Он-то по привычке думает, что социально-экономический факультет его полностью поддерживает, а там его уже готовятся сдать. Решили, что при Бочкове они станут жить еще лучше, чем при нем. И, главное, как всё чисто! Ректор до самого последнего момента ничего не будет знать, потом к нему подойдут влиятельные персоны, которых подключит Бочков, и намекнут, что не стоит участвовать в выборах. И когда ректор под их давлением согласится, наша славная компания – можно сказать, цвет социально-экономического факультета – станет «с чистой совестью» агитировать за Бочкова. Дескать, извините, Юрий Анатольевич, но вы же сами отказались от участия… Вот гниды! Завтра об этом надо будет сказать Прохорову.

* * *

Домой я приезжаю не то чтобы обнадёженным – понятно, что вероятность возвращения меня на прежнее место ноль целых хрен десятых – но, во всяком случае, в приподнятом настроении. Ставлю на реверс «Quick Exit» Билла Конти – и мелодия великолепная, и название подходящее: не то быстрый выход, не то скорая смерть. Запасы «Хереса» по ходу дела исчезают окончательно. То есть почти как в использованном рекламщиками МТС стихотворении Блока, – «и повторится всё, как встарь: ночь, ледяная рябь канала, аптека, улица, фонарь», у меня повторяется всё, как вчера: день, сумерки, херовая погода, бутылка, музыка, и спать.

Мне снится, что я бреду по зданию, напоминающему наш универ. Я слышу голоса вокруг себя, и мне кажется, что некоторых из тех, кто сейчас говорит, я знаю. Но меня что-то пугает, я не могу сразу понять, что именно, и только через какое-то время понимаю это. Я не вижу говорящих. Ни одного человека. Они есть, но в то же время их нет. Они как будто превратились в призраков. И тут меня охватывает настоящий страх. Страх такой силы, что хочется, стремглав, бежать по этим коридорам до тех пор, пока с треском не вышибешь ногой дверь и не окажешься на улице в каком-нибудь уютном дворике, где можно пройтись по зеленой траве и убедиться, что ты жив, здоров и вообще в полном порядке. Но все мои сухожилия становятся ватными, движения черепашьими, а, главное, я вдруг с ужасом понимаю, что это бессмысленно. Потому что скорее всего вокруг меня всё иначе. Голоса принадлежат людям, а вовсе не потусторонним существам. И эти люди реальны. А настоящий призрак – это я.

ДЕНЬ ДВАДЦАТЫЙ ПЯТЫЙ: 8 ИЮЛЯ 2009 ГОДА, СРЕДА

Половина двенадцатого утра – в университете непривычно тихо. Хотя с понедельника все преподаватели в отпусках, и последний день допсессии был в прошлую пятницу, еще в понедельник и вторник народу было достаточно: кто-то заходил в бухгалтерию, кто-то – в деканат. А сегодня – мертвая тишина. Скучающие от безделья и изнывающие от жары вахтерши обмахиваются газетами, как веерами, изредка перекидываясь друг с другом обрывочными репликами. Я медленно поднимаюсь по лестнице. Мои шаги гулко отдаются в безлюдном пространстве, создавая ощущение, что во всем здании сейчас только я один. Неожиданно за дверями, ведущими в коридор, где расположен кабинет ректора, слышится знакомая речь – голос Васила можно узнать из тысячи других в нашем универе. Я поворачиваю налево; до второго этажа остается один пролет, и в этот момент замечаю, как Васил, успевший узнать меня, хотя я его самого еще пока даже не вижу, а только слышу (все-таки сверху обзор лучше), дергается назад и исчезает обратно за дверьми, явно не желая сейчас со мной встречаться. Пустяк, но все равно неприятно. Я мысленно говорю себе, что к подобным вещам нужно относиться философски; не торопясь, поднимаюсь, давая ему возможность улизнуть, если он еще этого не сделал; нажимаю на свободно ходящую на шарнирах дверь и прохожу в пустой, как и ожидалось, коридор. Делаю с десяток шагов и открываю дверь кабинета ректора.

В приемной, как обычно, с видом египетской мумии сидит его секретарша. Каждый раз, когда я ее вижу, не могу отделаться от мысли, что данную кандидатуру на столь ответственный пост утверждала лично жена Прохорова. По той простой причине, что с таким сухофруктом вместо лица и голосом типичной канцелярской мымры никаких мыслей об измене даже возникнуть не может.

– Здравствуйте. Я к Юрию Анатольевичу!

– Добрый день. А вы что – записаны?

– Нет.

– Значит, вы и не можете к нему попасть. Приемные часы у него в понедельник. Приходите через неделю.

– Он мне сам назначил встречу на сегодня.

– Когда это он вам назначил?

– Вчера. Я его встретил у входа, когда он приехал в университет.

Эта жертва климакса недовольно морщится, из-за чего становится мумией в квадрате; секунду раздумывает, как лучше поступить, и решает сама убедиться в правоте моих слов.

– Минуту!

Она отрывает задницу от кресла (селектор – или что там должно быть – не работает, что ли? А, нет! Она просто не хочет, чтобы я слышал, как именно она станет докладывать о моем приходе и как конкретно ответит ей ректор) и, продефилировав мимо меня с изяществом подкованной калоши, заходит к ректору. Я ожидаю, что она выйдет сразу же, но проходит минута с лишним, прежде чем ее фигура снова возникает в пространстве приемной.

– Юрий Анатольевич не может вас сейчас принять. Он должен скоро уезжать по делам. Вам будет выплачена трёхмесячная компенсация.

Прекрасный подарок к моему сегодняшнему Дню рождения… Уже все ясно, но ради какого-то странного стеба не то над этой стервой, не то над самим собой, я задаю ей еще один вопрос:

– А когда он сможет меня принять?

– Не знаю. Попробуйте на следующей неделе.

Я демонстративно глубоко вздыхаю:

– Ну, что ж – ладно, всего вам доброго.

– Всего хорошего, – с бесстрастной, как всегда, миной отвечает мне мумия.

Я выхожу из здания, попрощавшись с вахтершами и перекинувшись с ними парой стандартных реплик («Что-то вас давно не видно. Почему?» – «У меня занятия были в других корпусах» – «А! Ну, отдыхайте хорошо!» – «Спасибо, вам тоже поскорее уйти в отпуск!»). Я делаю это так, как обычно, ничем не выдавая того, что уже никогда сюда не вернусь. Что ж, до свидания – мой любимый вузик. Ты мне служил верно – почти как мультяшный пёс Тузик; нам было хорошо с тобой, но нас насильно разлучили. Однако это судьба. С учетом того, что я теперь знаю о фракталах истории вкупе с повестями вроде «СС», я понимаю, что это именно так, и потому не стоит по этому поводу сильно переживать. А на сегодня у меня остается один маршрут: вперед, навстречу своей Любви.

* * *

Добравшись до нужной остановки, я неожиданно для себя самого решаю проехать чуть дальше и выйти у Парка. Возможно, потому, что когда-то, почти пятнадцать лет назад, мы пришли сюда с Галой для того, чтобы вначале вдоволь нагуляться, а затем заняться любовью «на свежем воздухе». Мы оба потом не раз вспоминали момент, когда нас застукал за этим какой-то мужик лет сорока пяти, но сразу же отпрянул и деликатно удалился. Как мы долго потом ржали, скатывая испачканное в траве небольшое фланелевое одеяло, и какие у нас были ощущения от этого непреднамеренного стриптиза. Жаль, что мы больше потом такого не разу не повторяли, предпочитая «природе» цивильные отели, мою съемную квартиру или экзотическую для подобных вещей атмосферу библиотечного зала. Почему-то именно сегодня, в этот вовсе не радостный, хотя и знаковый для меня день, мне захотелось не просто вспомнить былое, а физически очутиться вблизи от тех мест. Хотя, конечно, от трассы до глубин парка еще далеко, сам вид монумента, установленного при входе, у меня по ассоциации вызывает и все остальные воспоминания. И от этого на душе становится значительно теплее, а прилив жизненных сил в паховую область напоминает мне, что я жив, и не стоит зацикливаться на тех трудностях, которые сейчас имеют место.

Внезапно я вспоминаю, что хотел сделать ксерокопию паспорта. Где-то здесь поблизости должна быть точка моих знакомых. Раньше они арендовали двадцать квадратных метров в универмаге на Большевистской, а потом то ли место оказалось непроходным, то ли все площади отжало начальство девушек в хиджабах для торговли мусульманскими причиндалами, – в общем, ребята съехали и обосновались на улице имени выдающегося ученого. Надо бы их навестить. Уже почти два года у них не был.

К счастью, долго искать нужный офис не приходится. Удивительно, но за стойкой сидит та же самая девчонка, с которой – так получалось – я раньше общался больше всего, снимая ксерокопии целыми книгами. Все-таки, что ни говори, в библиотеке главного университета нашего города есть что почитать, если ты интересуешься чем-то, помимо беллетристики. А некоторые книги, издававшиеся последний раз году так в тысяча девятьсот восемьдесят пятом, просто обязательны для изучения и цитирования, если ты хочешь написать монографию и тебе нужны постраничные ссылки на текст ранних источников. Поэтому проще всего отксерить книгу целиком, особенно если она вся достаточно интересна или, по крайней мере, информативна. На этой почве я и познакомился с Ирой, тогда еще первокурсницей Академии Художеств, учившейся там, впрочем, на экономиста, а не какого-нибудь искусствоведа. Эта сухощавая пигалица с холодными рыбьими глазами чуть навыкате и низким, основательно прокуренным голосом в свои семнадцать уже имела вид прожженной б…ди, оценивающей окружающих исключительно в координатах «бабло есть – бабла нет». Мне было даже странно наблюдать ее здесь, ибо, по моим прикидкам, она вполне могла бы зарабатывать деньги и другим способом.

– Здравствуйте, Ира! – галантно раскланиваюсь я.

– Здрассте, – цедит она сквозь зубы.

– Давно не виделись!

– Угу…

– У вас сколько сейчас прогон одного листа стоит?

– Восемьдесят. Вон же написано – тычет она пальцем в приклеенный к стене лист, который я сразу не заметил.

– Ах, да! Ну, вы даете! Два года назад у вас было семьдесят, хотя у всех минимум рубль. А сейчас столько времени прошло, и у вас восемьдесят?

– У нас политика низких цен, – деловито отвечает мне она.

– Вижу! – смеюсь я. («О, если б вы знали, как наши маркетинговые ходы совпадают! У меня тоже была такая политика – до того, как пришел этот урод Бочков…»). – Ну, тогда я с удовольствием вручаю вам вот это… Только те страницы, где есть какие-нибудь отметки…

Я достаю из сумки паспорт и протягиваю их «мамзельке». «В одном экземпляре?» – спрашивает она. Я киваю, и пока эта «бледи» занимается порученным ей делом, разглядываю безжизненное стеклопластиковое пространство вокруг.

– А где ваши коллеги, Ира? Вас же тут минимум трое должно быть.

– Ушли на обед. Сегодня народу вообще нет потому что, – лениво отвечает она.

– Ясно… Как вы сами живете-то? – Я изображаю искреннюю улыбку. – Как ваша учеба продвигается?

– Ничё…

– А как объемы откатов преподавателям? Сильно выросли?

– Угу… – не балует она меня словоохотливостью.

– У вас же два года назад, вы говорили, четверка по истории тысячу четыреста стоила, да?

– Ага…

– Напрямую вроде бы?

– Да… Но он ваще всё спрашивал; слово в слово, как в лекции. Все даты там…

– А сколько сейчас у вас четверки в среднем стоят? Просто ради интереса?

– На шестьсот всё больше стало. В среднем…

«М-да… Живут же люди!… Обидно-то как! Ведь не нефте-химический, не какая-нибудь другая престижная контора, и такие расценки. А тут, блин, тысяча шестьсот пятьдесят за пятерку – уже личное оскорбление!…».

– Понятно. Тяжело, наверное, вам приходится? У вас здесь, я думаю, зарплату не шибко подняли?

– Не-а… А можно спросить – почему вы всё время насчет этого интересуетесь? – вылупляется она на меня своими зенками пираньи.

И тут я почему-то для себя решаю, что больше нет смысла скрываться. По крайней мере, от этой шалавы.

– Честно говоря, Ира, я и сам к этому причастен. У себя в институте, конечно.

Она внимательно смотрит на меня, протягивает ксерокопии вместе с паспортом и затем довольно неожиданно говорит:

– Да я уж в принципе давно это поняла…

– Ну, тем лучше. Значит, вы понимаете, что мне можно доверять. Шутка!

– Вы, наверное, за границу постоянно ездите, да? – продолжает сверлить она меня холодными, как тело медузы, зрачками.

– Да, бывает… – нагло вру я, с трудом сдерживая щекочущий изнутри смешок. – Но у вас-то с такими ценами, я думаю, тоже самое?

– Ага… С вас три двадцать!

Я начинаю рыться в кармане куртки, пытаясь рассчитаться без сдачи, одной мелочью, которая имеет свойство неприятно звенеть в кармане и думать о том, что она вот-вот вылетит на землю. Не обнаружив достаточного количества рублей и двушек, протягиваю ей червонец.

Она роется в ячейке кассы в поисках нужных монет и внезапно добавляет:

– Вот у моего парня, который меня сейчас водить учит, знакомый есть…

– …О! Вы скоро сдаете на права? – перебиваю я ее.

– Ага…

– У него хорошая машина, что ли?

– Десятка. Ну, вот, короче: у него знакомый есть, тоже учится у нас. Он хорошо контачит с одним преподом, который… – она останавливается, подбирая для меня более-менее деликатное выражение – тоже как бы этим занимается. И вот этот препод каждый год куда-нибудь обязательно ездит…

«Надо же, у меня обнаружился еще один собрат по разуму – точнее, по духу!»

– А что он ведёт, этот товарищ?

– Я не помню… Мой парень давно уж рассказывал про него.

– Знаете, что интересно, Ира? У вас при таких неслабых расценках, по-моему, еще ни одного громкого случая не было. По крайней мере, я не слышал.

– Вроде бы… Не сглазьте!

– Не сглажу. А вы не знаете, через кого лучше к вам устроить одного человечка? Это – дочь моей знакомой, она на вечернее или заочное будет поступать, но пока еще сама не знает, куда лучше, – закидываю я липовую приманку.

Она несколько секунд молчит, облизывая губы, по-видимому, размышляя, стоит ли выдавать тайну, или нет. Потом протягивает мне найденную мелочь, на что я мгновенно реагирую «Оставьте себе!», убирает их обратно в кассу и тихо, заговорщически, сообщает:

– Через Тамару Гавриловну можно.

– Это кто? – вопросительно поднимаю брови я.

– Есть такая… Она ларек свой держит у нас в институте. Водой, шоколадками всякими торгует…

– Буфет, что ли?

– Типа того, только свой личный. Вот она может помочь. Через нее, наверное, половина наших преподов работают… Отдаешь ей деньги; говоришь, что мне у такого-то надо такую-то оценку, и всё.

«Оп-па! Ну, и информация попёрла… Это я удачно зашёл!»

– Половина, говорите? А сколько процентов она берет за свои услуги?

– Не знаю…

«Хотя чего спрашивать? Наверняка пятьдесят, как и у нашего Рената…».

– Интересно… – не сдержавшись, выдаю реплику я.

И в этот момент помещение, в котором мы так мило беседуем, оглашается шумом и гамом – на контрасте с той камерной обстановкой, которая была здесь секунду назад, бьющим по ушам не хуже петарды. В дверь врываются сразу пять девчонок – по виду школьниц, но которые, как подсказывает мне интуиция, уже в этом году станут студентками.

– Ой, а у вас восемьдесят копеек, да? – заголосила одна из них, с растрепанными кудряшками черных волос и зеленоватого цвета глазами. – Клёво! Наташка, дай мне эти… Я на всех отксерю!

– Ну, вот видите, Ира! – говорю я с улыбкой своей интересной собеседнице. – А вы говорили – народу нет! Вообще мне все знакомые твердят, что, после того, как я к ним прихожу, у них торговля лучше идти начинает!

В ответ эта рыба только кивает, не проявляя никаких эмоций. «Хотя бы из вежливости могла бы улыбнуться!» – думаю я.

– Ну, ладно, Ира – спасибо вам большое. И за работу, и вообще! – я улыбаюсь еще шире. – Рад был вас увидеть. До свидания!

На этот раз ответом мне является не просто молчание, а молчание в кубе: эта едва справившая совершеннолетие шлюха просто неподвижно сканирует меня глазами, не удосуживаясь даже слегка мотнуть головой. Столпившиеся перед стойкой старлетки, как по команде, оборачиваются и смотрят на меня недоумевающим взглядом. И мне вдруг становится ясно, насколько сильно на самом деле ненавидит меня эта сука, и одновременно становится настолько обидно, что равного по мощи публичного унижения я даже не помню. Если, конечно, не считать базара Бочкова на заседании кафедры – это вне конкуренции. Я как будто попадаю под холодный душ, и в следующее мгновение меня едва не подбрасывает на месте от взрыва негодования. Разумеется, этот взрыв – внутренний, и думаю, что его никто, кроме меня, не замечает. Все-таки я – преподаватель, и по долгу службы давно выработал необходимое для подобных случаев самообладание: в конце концов, еще и не такие выпады в свой адрес видали. «Какого хрена я так распинаюсь перед этой секушкой? – разрезает мне мозг простая и эффективная, как заточка, мысль. – Да если даже я ей зверски противен, она не стоит и подошвы ботинка, чтобы думать о ней и о ее скотской реакции». Я разворачиваюсь и, закрывая за собой дверь, даю себе слово, что больше не обращусь к этой грымзе ни разу. Даже если ксерокопия будет стоит десять копеек.

Утвердившись в таком радикальном выводе, я выхожу на улицу, где светит по-настоящему июльское солнце и хочется немедленно забыть обо всех проблемах и думать только о хорошем. Собственно, хорошего в жизни осталось не так уж много. И главное из этого немногого – Гала. Я ускоряю шаг: уже без двадцати час. В три она должна уйти, чтобы успеть на электричку, а спешить с празднованием моего Дня рождения в ее компании явно не стоит.

* * *

Гала встречает меня, будучи одетой в синий брючный костюм, на лацкане пиджака которого красуется брошь, которую я ей подарил много лет назад – даже сам не помню, когда именно – и которая ей удивительно идет. Особенно, если она в этом костюме. Рисунок, созданный на заключенном в оправу камне природой, – это какой-то горный пейзаж в лиловых тонах, сколь красивый, столь и необычный. Он напоминает вид на долину из расщелины, причем сама долина при этом – это скорее какое-то плоскогорье, нежели обычная равнинная пустошь. Если Гималаи, как говорят, – действительно воплощение кажущихся неестественными красок с полотен Рериха, то тогда пейзаж на броши – это как минимум Памир.

– Привет, а почему ты сегодня в этом? – осведомляюсь я. – Ты же так одеваешься только на какие-то мероприятия.

– Привет… Потом объясню…

Она отвечает мне тихо, как будто боясь спугнуть сидящую недалеко редкую птицу; затем начинает покрывать мое лицо едва ощутимыми поцелуями, потом прикосновения ее губ становятся с каждым разом всё настойчивей и, наконец, финальным аккордом является их слияние с моими. Мы так стоим довольно долго, почти приклеившись друг к другу (благо, в погожий летний день немного найдется охотников заглянуть в абонемент технической литературы, официально считающийся закрытым до конца августа). Гала запирает дверь, мы обходим стойку, в конечном итоге плюхаясь на свои привычные места у стола за стеллажами. Несколько секунд мы вновь, взявшись за руки, впитываем исходящие друг от друга эманации, и только теперь Гала, сделав чмок в губы вместо затяжного поцелуя, дает понять, что первая серия «танцев-обниманцев» на сегодня закончена.

– Пришлось сказать Сережке, что у нас сегодня встреча с коллегами из Нижнего Новгорода, и директриса, как всегда, поручила мне их приемку и сдачу.

– Он поверил? Не поздновато для конференций?

– Я сказала, что это не конференция, а просто как бы прием делегации. У нас такое уже было один раз, так что отчего бы ему и не поверить?

– М-да! Делегация, значит. Последняя в нынешнем сезоне…

– Именно! Так что сегодня в принципе необязательно торопиться на электричку – можно поехать и к тебе. Отворачивайся!

Я с улыбкой исполняю ритуал, которому, как и приключению в Парке, уже почти пятнадцать лет, то есть поворачиваюсь на сто восемьдесят градусов в ожидании момента, когда можно будет вернуться в исходное положение и обнаружить на столе заботливо приготовленные «гостинцы». Я пытаюсь представить, что мне будет подарено на этот раз, и примерно через полминуты, после сигнала «Можно!», убеждаюсь, что почти угадал. Во-первых, это почти пол-метра в высоту современный фолиант из серии «Столько-то красивейших видов планеты» (в прошлом году были «200 красивейших мест», на сей раз – «100 красивейших храмов»). Во-вторых, это футболка с моим изображением у замка Шенонсо (первые две части нательной трилогии – «Я на фоне Шамбора» и «Я на фоне Пюилоранса» – она мне уже дарила на четырнадцатое и двадцать третье февраля соответственно. Вначале эффект был потрясающий – моими оставленными в компьютере по ее просьбе французскими фотографиями она распорядилась весьма неожиданно, – но и сейчас впечатление совсем даже неплохое. Тем более, что фотки для такого дела выбирал я лично). И, в-третьих, это солидный ежедневник с надписью на обложке «Федеральная служба по надзору в сфере…», явно выданный ее мужу профкомом по случаю какого-нибудь праздника вроде Дня защитника Отечества и свидетельствующий о том, что на третьем подарке ей удалось сэкономить.

– С Днем рождения! – ласково улыбается она мне, еще раз целуя в губы.

– Спасибо! – говорю я вполне искренне (книга и футболка мне действительно очень нравятся), поддаваясь ее любовному напору.

– Садись – чай пить будем! – смеется Гала.

– Рюмочку чая, ты хочешь сказать?

– Скорее бокал. Но чур открывать бутылку будешь ты!

Она вынимает из стоящего рядом небольшого холодильника (предмета общего пользования с коллегами из соседних отделов) запотевшее «Абрау-Дюрсо», блюдо с нарезанными ломтиками колбасы и ветчины и с легким стуком опускает их на стол. Затем, позвенев бокалами, вынимает их вместе с тарелкой с фруктами и в завершение достает украшенный кремовыми завитушками «Наполеон».

– Я сейчас порежу торт, а ты займись пока шампанским, ладно? – говорит она.

Я киваю и довольно проворно, почти профессионально, откручиваю проволочный капюшон и, не допуская оглушительного выстрела, почти неслышно откупориваю бутылку: раздается всего лишь легкий хлопок.

– Хорошо у тебя получилось! – улыбается Гала, кивая на выложенную на стол пробку.

– А ты разве не помнишь, как я открыл бутылку, когда мы сидели в «Мулен Руж»? В полной темноте, с кучей расфуфыренных дамочек вокруг? Если бы я их тогда залил пеной, это было бы покруче шоу. Но они, по-моему, только тогда заметили, что я всё сделал, когда я стал им уже разливать.

– Хорошее все-таки представление было, да?

– Угу… Правильно люди говорили – идите обязательно…

Я наполняю ее фужер золотистым напитком, потом делаю то же для себя. Мы поднимаем бокалы; Гала произносит тост, смотря мне в глаза, как она это умеет – своим особенным, не таким, как у других, взглядом:

– За то, чтобы твои проблемы побыстрей исчезли!

Мы чокаемся, и каждый из нас отпивает пару глотков. Потом мы почти синхронно ставим бокалы на стол и сплетаем пальцы наших рук.

– Я понимаю, что тебе сейчас нелегко, но все-таки постарайся поверить, что всё именно так и будет: твои проблемы быстро кончатся, и начнется новая светлая полоса. Еще светлее, чем прежде.

– Угу… – я невесело улыбаюсь. – Знаешь: только что общался с одной студенточкой-хабалочкой из Академии художеств. Она мне рассказала, какие у них там художества творятся. Обидно проваливаться на таком фоне, однако…

– Ты давно её знаешь?

– Ага.

– Клеил её, что ли?

– Да ну, брось ты. Еще таких я не клеил. Ну, у них там дела…

– Ладно, забудь…

– …Чё – забудь-то? В местах, о которых вообще ни слуху, ни духу – вон какие цены. А у нас с промкибернетики один погорел, у которого всего лишь тысяча двести за пятерку. И это по кибернетике, а не по какой-нибудь гуманитарной херне. На нас жалуются, нас арестовывают…

– Становись гаишником, – смеется Гала.

– Да, кстати: а этих упырей вообще никто не трогает!

– Гаишники – особая песня, сам понимаешь. Вон мне Фархад рассказывал: его знакомый год назад где-то иномарку продавал, а покупатель был гибэдэдэшник как раз. Ему двадцать тысяч не хватало. Он сказал этому фархадовскому знакомому: жди до завтра, у меня сегодня дежурство ночью. И чё ты думаешь…

– Утром привез недостающую сумму?…

– Привёз!

– Понятно… Просто места, где можно делать левые деньги, делятся на блатные и все остальные. На всех остальных работа индивидуальна и непредсказуема. Но всё равно досадно. Блин, почему большие деньги достаются всяким уродам, а не нам?! Уж мы бы с тобой нашли им применение!

– Это точно! Ты бы, конечно, сразу рванул в Мексику…

– …Или в Бирму. Помнишь «Духлесс»?

– Помню, конечно.

– Когда Минаев в Казань приезжал, он давал интервью «Вечерке». Его спросили: «Если вы на самом деле так ненавидите тусовку, чё вы там делаете?». И он знаешь, что сказал? «Альтернативы-то всё равно нет!» Представляешь! Мне бы пятнадцать тысяч долларов в месяц, как у его топ-менеджера…

– …Каждые выходные можно куда-нибудь ездить!

– Да вот именно! Уик-энд в Риме, уик-энд в Токио. А у кого-то детишки такие деньги имеют на карманные расходы!

– Знаю…

– …В клубе посидеть! Зла не хватает! Ладно – оставим эту тему… Как у тебя дома? Вы сейчас все на фазенде живёте? У Сергея отпуск?

– Да. Ну, Ленка у бабушки иногда бывает, но в основном, конечно, она с нами. А ты на родительскую дачу так и не выбираешься?

– …Не-а! Не уважаю я дикий отдых. Знаешь, как Брюс Уиллис в «Герое-одиночке» говорил: «Сам-то я парень городской – люблю чувствовать асфальт под ногами и видеть огни большого города». Вот это моё ощущение один в один!

Про себя думаю: «Надо бы съездить туда разочек хотя бы для того, чтобы спрятать там компру. Все эти флэшки с диктофонными записями, вопросы старост, списки с фамилиями и суммами держать дома больше нельзя. Точнее, не стоит».

– Хотим, кстати, в «Идее» раскладной диванчик купить, чтобы на фазенде поставить. В эту субботу, наверное, съездим, чтобы подобрать.

– Валяйте. А ты знаешь, что в «Идее» на выдаче мебели работает девчонка с именем «Аксана»? Через «А»?

– Нет. А почему она через «а»?

– Потому что какая-то шибко грамотная регистраторша так ее записала. Она до сих пор «Аксана» – по паспорту.

– Могла бы уж сменить давно. Или теперь сама не хочет – это ее бренд?

– Наверное.

– Ты немного отошёл? – улыбается Гала.

– Начинаю! – улыбаюсь я в ответ.

– Ты тогда не очень обидишься, если я тебе скажу, что мы с Ленкой скоро поедем в Чехию? Я ей это обещала за успешную сдачу экзаменов.

– Да нет, о чем ты говоришь! Езжайте, конечно. Это и недорого, и очень красиво.

– Я тоже так думаю. А насчет Германии – я не сомневаюсь, тебе еще повезёт. Нет, в самом деле – у тебя просто произошел досадный срыв. Такое бывает, когда ты уже поверил, что у тебя все под контролем. Но ты всё равно поднимешься. Ты как Бог из анекдота!

– Как кто?

– Бог! Мне Фархад один анекдот рассказал – ох, я долго смеялась! Очень он мне понравился.

– Расскажи!

– Сейчас! Там, знаешь, последнее слово имеет два значения – в этом весь эффект. Но итоговый смысл как раз твой.

– Давай!

– В общем, начинается он так: «И сотворил Бог в первый день Небо и Землю. Смотрит – хорошо получилось!». Дальше перечисляются все эти дни – «сотворил Бог то-то и то-то», зверей и птиц всяких, человека и каждый раз говорится, что Богу это понравилось. Потом, значит: «На седьмой день сел Бог, огляделся по сторонам и говорит: «Эх, зае…ись!»

Моя Любовь иногда поругивается, что я ей охотно прощаю – слишком много у нее достоинств, чтобы обращать на это внимание. Сейчас она делает театральную паузу и смотрит на меня, покусывая губы, чтобы не рассмеяться.

– И чё дальше? – спрашиваю я.

– И всё зае…лось! – декламирует моя Ненаглядная, как Евтушенко.

Мы падаем друг другу в объятия от хохота. Отсмеявшись, Гала говорит, что анекдот уже старый – во всяком случае, по данным Фархада. «Но узнал он его только сейчас?» – интересуюсь я для полноты картины и получаю утвердительный ответ. «Вот и мне его раньше не приходилось слышать, – замечаю я. – Но надо будет запомнить обязательно».

С минуту-другую мы болтаем потом о разной чепухе вроде того, что у её Сережки есть планы поменять где-то через полгода машину, и она его всецело в этом вопросе поддерживает, а Лизка с Маратом, – еще одни, помимо Фархада, закадычные их друзья, – чтобы вытрепнуться, на этот раз осенью поедут не в Египет, а в Эмираты, и хотя это дешевый понт (кого можно удивить Дубаем?), Марат обязательно сподвигнет на него Лизку только из-за того, что Гала с Сергеем на Аравийском полуострове еще не были. Мы уже выпили содержимое своих бокалов и хотим перейти к чаю с «Наполеоном», как вдруг обнаруживается, что в чайнике осталось слишком мало воды. Моя Любовь вызывается исправить ситуацию.

– Я сейчас схожу на кафедру, – говорит она. – Быстро. Ты не успеешь заскучать!

– Я киваю и, вальяжно развалившись, принимаюсь неторопливо пережевывать бутерброды. Пока Галы нет, а себя надо чем-то занять, начинаю вспоминать все наши совместные с ней дни рождения. Внезапно на расстоянии вытянутой руки от меня оживляет тишину мелодия Галиного мобильника, но самого телефона – древней модельки «Нокиа» – не видно (надо будет сказать Гале, чтобы сменила «трубку», или подарить самому). Из любопытства я нащупываю сотовый под ворохом «Книжных обозрений», отодвинутых моей Ненаглядной в сторону, чтобы представить мне выставку из подарков. Подношу его поближе, смотрю на дисплей и…

Я вижу, что на дисплее высвечивается надпись «Г-Тур». Что именно означает буква «Г» – название фирмы или имя агента, неизвестно, но это и неважно. Мгновение я колеблюсь, стоит ли делать то, что, вообще говоря, неприлично, но внутренний голос подсказывает мне, что сейчас именно тот момент, когда стоит нарушить правила. А главное – если я сейчас этого не сделаю, то потом буду жалеть гораздо больше, чем сейчас. И я нажимаю на кнопку:

– Да?

– Здравствуйте! Ой, а это кто? Мне бы Галу Лазаренко!

Гульнара. Менеджер «Эй-Ди-Ти-Трэвел», через которую мы с Галой ездили в Италию с Испанией.

– Её брат, – удивляюсь я собственной импровизации. – Галы пока нет. А что ей передать?

– Передайте, пожалуйста, что звонили из туристического агентства и просили до десятого числа внести остаток суммы за Грецию, чтобы скидку получить от нашей фирмы…

…У меня кровь приливает к вискам.

– Спасибо, хорошо. Обязательно передам. А для тура в Чехию ничего не требуется?

– Нет, за Чехию уже всё заплачено и комплект документов полный. Спасибо. Всего доброго! – верещит так и не узнавшая меня Гульнара. «Как хорошо, что вы позвонили!» – хочется мне прошептать ей напоследок, и почти сразу же в трубке раздаются гудки.

Я медленно кладу мобильник на стол и слышу, как хлопает входная дверь.

– А вот и водичка! – звонко говорит с порога Гала. – Ты уже весь торт слопал или нет еще?

Не произнося ни слова, застыв в одной позе, я жду, когда она подойдет ко мне.

– Ты чего? – сразу замечает перемену в моем взгляде Гала. Чайник зависает у нее в руке, и я киваю на него небрежно:

– Технику поставь сначала…

Гала подчиняется моему тихому указанию и, усевшись на край стола, теперь уже не сводит с меня глаз.

– Скажи, пожалуйста: ты говорила, что у тебя очень мало денег, и ты даже боишься, что не хватит на репетиторов и поступление Ленки. А сейчас у тебя есть и на Чехию, и на Грецию, да?

Пару секунд она продолжает остолбенело смотреть на меня, потом, догадавшись, хватает со стола мобильник и заходит в меню вызовов. Какое-то время, отвернувшись, сжимает предательский телефон в руке, а затем убирает его на стеллаж, куда-то между справочниками по деталям машин и автоматике.

– Посмотри на меня! – говорю я.

Она поднимает голову. Я гляжу ей прямо в глаза, но не могу до конца понять, чего в них больше: чувства вины и раскаяния или обычного сожаления о проколе.

– Я просто очень сильно мечтала поехать в этом году еще и туда, но не хотела расстраивать тебя, – тихо проговаривает Гала.

– Так же сильно, как в прошлом году ты хотела в Испанию и Париж, а в позапрошлом – в Италию? – я усмехаюсь для усиления эффекта максимально желчно. – Тебе кто деньги подбросил: Фархад, что ли?

Ответом мне является лишь молчание, а по отведенному в сторону взгляду своей без пяти минут жены я понимаю, что все мои подозрения насчет ее друга детства были отнюдь не беспочвенны.

Я поднимаюсь со стула и, накинув сумку на плечо, начинаю движение к выходу. В ту же секунду Гала вцепляется мне обеими руками в локоть:

– Подожди! Не уходи!

Ударом ребра ладони я сбрасываю с себя ее пальцы. Кажется, я отбил ей при этом запястья, но по большому счету – да и по малому тоже – мне это сейчас пох…й. Я ускоряю шаг; слышу, как Гала идет вслед за мной, но больше не пытается меня схватить. Дохожу до двери и напоследок оборачиваюсь. Вижу, как она стоит у своего рабочего места – практически так же, как это было двадцать лет назад, когда я ее впервые увидел. Я до сих пор благодарен одной из своих преподавательниц, Виолетте Вадимовне, что она привела тогда нас – школьников, занимавшихся углубленным изучением экономики – в читальный зал Д-корпуса нефте-хима. Разница лишь в том, что сейчас по щекам Галы, нисколько не изменившейся и даже похорошевшей за эти годы внешне, как будто времени для нее не существует, текут слезы.

Я нажимаю на дверную ручку и выхожу в коридор. Следом за мной раздается глухой стук закрывшейся двери. Поблизости ни одного человека: все ушли на фронт приятного досуга. Я спускаюсь по лестнице, прохожу мимо сонной вахтерши и, выбравшись на оперативный простор улицы, сворачиваю, вопреки своему обыкновению, направо. В конце концов, удобная остановка автобуса, идущего в мой район, есть и у Парка, а, если бы я пошел обычной дорогой, Гала смогла бы меня увидеть из своего окна. Чего бы мне сейчас хотелось в последнюю очередь.

По пути начинаю подводить итоги последнего месяца и семестра в целом, которые оказались самыми впечатляющими за всю мою богатую преподавательскую карьеру. Первое: я планировал получить для себя лично, не считая доли Бочкова, сумму, равную зарплате за пятилетку ударного честного труда, а в итоге получил за пятимесячник. Второе: у меня была рискованная, но высокооплачиваемая работа, а теперь в ближайший год даже намеков на нее не просматривается. Третье: у меня имелись грандиозные проекты вояжей по Европе и Азии, теперь же мне светит разве что поездка в Питер. Четвертое: у меня не было опасных и при том – влиятельных врагов, сейчас они появились. И пятое: раньше у меня были планы женитьбы этой осенью на девушке своей мечты, теперь нет ни планов, ни девушки. А потому новостей в обозримом будущем теперь не предвидится и, соответственно, записей в дневнике – тоже.

Внезапно мне приходит совершенно нестандартная для моего нынешнего состояния идея. Единственным минусом её является то, что я забыл чёртов зонтик дома, а при нынешней переменчивой погоде высока вероятность вымокнуть за городом до нитки – всё-таки довольно значительное время придётся идти пешком. Но, быстро отбросив сомнения (скорее всего – потому, что сейчас мне на всё наплевать, в том числе и на то, чтоб было «сухо и комфортно»), я решаю отправиться туда, куда везут абсолютно всех гостей нашего города. Вся фишка в том, что, хотя и везут-то всех, но данное место от этого не становится «избитым», «заезженным» и оттого недостойным посещения. Я, конечно, бывал там не раз и не два, но лишь как праздношатающийся турист, а не как человек, переживающий психологический кризис и нуждающийся в созерцании чего-то душеспасительно-умиротворяющего. Одним словом, «вечного». Я подхожу к Парку и уже через минуту запрыгиваю в автобус, идущий в сторону Максимовского шоссе. По нему проходит весь транспорт, на котором можно доехать до остановки под названием «Глафира».

* * *

Стены монастыря семнадцатого века, если называть вещи своими именами, – новодел: после революции обитель была превращена в руины. Но основа всё-таки ещё та, старинная. Это как раз и притягивает всех, в том числе меня, кому не лень тратить время на созерцание культурных достопримечательностей нашей родины. Проходя арку колокольни, я машинально смотрю на прикрепленную слева табличку с именами богобоязненных спонсоров сего заведения. Интересно, новое начальство уже включили? Наверняка же не с пустыми руками сюда в прошлом году приезжало. Навстречу мне выходит улыбающийся мужик с видом председателя колхоза советской эпохи и, очевидно, в приливе желания побалагурить зачем-то сообщает мне то, что и без него общеизвестно:

– Вот сказано же – кто здесь раз побывает, тот обязательно вернется!

И показывает при этом рукой на табличку. Бывают же любители ляпнуть «для завязки» что угодно, лишь бы потом о чем-нибудь потрындеть – хотя бы и с первым встречным…

– Кто-то – наверное, а некоторые уже вряд ли – смеюсь я.

– Все вернутся, – уверенным тоном говорит мужик.

Не желая поддерживать никчемный треп, я дружелюбно улыбаюсь этому придурку и прохожу внутрь монастырской территории. Несколько секунд взвешиваю, к какому из соборов мне лучше направиться – к Петропавловскому или тому, что в просторечии называют «Армянским». Потом понимаю, что ни туда, ни туда мне не нужно, а надо совсем в другое место.

Спустя несколько минут я вышагиваю по тропинке, огибающей серп озера. Тропа витиевато петляет посреди сосен, в воздухе витает запах хвои, то здесь, то там слышится пение птиц (мне так и хочется думать, что эти птахи – вовсе не лесные, а райские), а то, что воздух – не сырой после вчерашнего ночного дождя, как в городе (здесь, к счастью, даже не накрапывало), придает ему дополнительные сто очков в моих глазах. Наконец, нахожу одно из тех мест, которые стремятся выбрать любители фотосъемки – чтобы все монастырские башни одновременно отражались в озере. Вид, конечно, почти волшебный, воскрешающий легенды о Беловодье и Граде Китеже. Я понимаю людей, которые стремятся сюда едва ли не каждый выходной. Формально – набрать воды из находящегося в пределах монастырских стен источника, а по сути – насладиться местной атмосферой. Если бы в моей жизни произошло что-то такое, что заставило бы меня уйти от всего, что меня раньше окружало, то лучшего приюта, чем здесь, для этого трудно было бы отыскать. Но боюсь, что даже в таком экстремальном случае уход в монастырь – не мой путь. Допуская возможность сотворения мира, – как человек, когда-то интересовавшийся данным вопросом, я знаю, что об этом косвенно свидетельствуют один из принципов космологии (все мировые константы подогнаны друг к другу с неимоверной точностью, и лишь эта точность позволяет возникнуть жизни) и одно из положений квантовой физики (конкретные значения координат и импульсов у частиц появляются только в момент их наблюдения, и возникает вопрос, кто наблюдал Вселенную во время ее зарождения), – я совершенно не верю в благодать. В то, что где-то в мире, пусть даже и на Том свете, есть постоянная, стабильно существующая справедливость. И поэтому сейчас, разложив на траве вынутую сегодня утром из почтового ящика рекламную газетенку и развалившись на ней всей тяжестью своего тела, я стараюсь думать о чем угодно, но только не о Боге. Впадаю в подобие транса, размышляю на какие угодно темы, но только не о религии. В конце концов, если Бог, как утверждают многие, действительно един, то разве не следует из этого, что тогда и Дьявол с вероятностью девяносто девять и девять тоже един? И этот Дьявол сыграл против меня, и весьма успешно? Впрочем, может быть, я слишком хорошо о себе думаю. Может быть, Бог был как раз на стороне этих детей, накатавших на меня жалобу в профком и отказавшихся таким образом воздавать кесарю кесарево, а мы вместе с Бочковым были и остаемся видами глобального Зла, сцепившимися друг с другом, как пауки в банке? Вот чтобы не заморачиваться такими вопросами, я просто лежу и смотрю в синее небо. Но отделаться от них мне всё равно очень сложно. Потому что машинально я сразу вспоминаю, что за этим самым небом, согласно Библии, Корану, древним тюркским поверьям и шведскому духовидцу Сведенборгу, живёт наблюдающее за всем и всеми существо. Всепроникающее и невидимое, как гравитация, но разумное и способное вымотать тебе душу, как «Солярис» у Лема.

* * *

Я не сразу осознаю, сколько времени я так пролежал. Вначале мне кажется, что часа три, потом чудится, что минимум четыре. Вынув мобильник, я понимаю, что нахожусь здесь уже пять часов. Надо бы и в путь собираться – до остановки не так уж близко. Отряхнувшись, я несколько секунд смотрю на то место, где только что лежал. И потом, отчасти не желая портить местную природу, отчасти из-за стремления сохранить эти измятые страницы как частичку Глафиры – почему-то мне кажется, что в следующий раз вернусь сюда не скоро, – я сворачиваю газетные листы и заталкиваю их во внешнее отделение сумки. В последний раз оглядываюсь на озеро. Пора!…

…Уже видя метрах в двухстах впереди меня горстку людей, собравшихся в ожидании автобуса, я ускоряю шаг и нагоняю одиноко вышагивающую бабку с клюкой. Я машинально оборачиваюсь и замечаю, как эта сухощавая старуха с белым платком на голове и незапоминающимися чертами лица внимательно смотрит на меня цепким взглядом. Таким, как, по моим представлениям, оценивают своих предполагаемых жертв обладающие даром гипноза цыганки.

– Вот, сынок! – скрипит она своим голосом, как ключ в ржавом замке. – Бог-то все видит! Поэтому ты и пришел сюда!

Так, думаю – всё ясно: типичная чокнутая. Я больше не смотрю назад и увеличиваю темп, но слышу слова, несущиеся мне вслед:

– Убери гордыню, сынок! Это самый страшный грех! Смирись, и тогда всё у тебя будет хорошо!

Эх, думаю я, идиотка ты старая! Возможно, мне действительно пора остепениться или вообще сменить профессию. Но главное не в этом, а в том, что ты прожила, наверное, целую жизнь с ценностями, которые по большей своей части ни хрена не стоят. Ты бы знала, что, если б все были такими смиренными, как того требует твоя дебильная вера, то я бы никогда не съездил ни в Перу, ни в Италию, ни в Камбоджу, а только дрожал, как последняя тварь, живущая на государственное подаяние, как наверняка дрожишь ты, ожидая прихода смерти. И именно потому, что некоторые из подчиненных мне деток не были смиренными, я сейчас здесь, не знающий, куда податься и что делать дальше. Да, последние четыре года я жил не самой нравственной жизнью. Я мздоимствовал; растлевал тех, кто и сам растлеваться был не прочь, но эти четыре года были по-своему самыми счастливыми в моей жизни. Если бы ты была существом мужского пола моего возраста, совсем не факт, что ты бы на моем месте делала иначе. И даже если б ты сейчас, будучи уже дряхлой бабкой, работала вместе со мной и брала со студентов бабки, я бы тебе ни слова не сказал, потому что ты заслужила право на обеспеченную старость. А вместо всего этого ты бредешь одна по дороге и порешь всякую чушь. Но не исключено, что я зря тебя сейчас крою, на чем свет стоит. Быть может, что мы все – и я, и те, кто одной со мной профессиональной принадлежности, и даже ты, растерявшая последние мозги, – виноваты лишь в том, что живем в гнилое время. Время, когда надо или брать, что попадается под руку, или прямой, как эта трасса «Волго-Камск – Москва», дорогой сходить с ума от безысходности.

Я, наконец, добрел до остановки. На мое счастье, почти сразу же вдали раздается тарахтение приближающегося автобуса. Я оборачиваюсь, но пытаюсь обнаружить не столько его, сколько ковылявшую вслед за мной старуху. Однако ее нигде нет. Вероятно, свернула в лес поискать какие-нибудь целебные травы: бегающие по церквям бабули поголовно помешаны на народной медицине от «Малахова-Плюс». Один из приобретенных городскими властями красных «Драгонов», мэйд ин Чайна, приближается всё ближе. Останавливается напротив места, где я стою; открывает пасть, заглатывает порцию человеческого мяса и голосом бухой кондукторши спрашивает меня:

– Ты едешь?

Я киваю, ставлю ногу на лестницу и, перед тем, как заскочить, последний раз смотрю назад. Старуха так и не появилась.

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

Я не знаю, убьют, изувечат ли меня – лет через пять, когда всё забудется и окончательно стихнет. Скорее всего, так. Но одно я знаю точно. Если вы собираетесь стать вторым Бэконом-Шекспиром и оставить свой след на полях литературы, граните науки и ниве коррупции одновременно, то место преподавателя вуза для этого – лучший полигон. А кому из нас, признайтесь, однажды не хотелось почувствовать себя Шекспиром? Да?

Content

Игорь Данилевский
СEССИЯ: Дневник преподавателя-взяточника

ЧАСТЬ I МЁРТВЫЕ ДУШИ

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ: 18 МАЯ 2009 ГОДА, ПОНЕДЕЛЬНИК

ДЕНЬ ВТОРОЙ: 19 МАЯ 2009 ГОДА, ВТОРНИК

ДЕНЬ ТРЕТИЙ: 20 МАЯ 2009 ГОДА, СРЕДА

ДЕНЬ ЧЕТВЕРТЫЙ: 21 МАЯ 2009 ГОДА, ЧЕТВЕРГ

ДЕНЬ ПЯТЫЙ: 22 МАЯ 2009 ГОДА, ПЯТНИЦА

ДЕНЬ ШЕСТОЙ: 23 МАЯ 2009 ГОДА, СУББОТА

ДЕНЬ СЕДЬМОЙ: 25 МАЯ 2009 ГОДА, ПОНЕДЕЛЬНИК

ДЕНЬ ВОСЬМОЙ: 26 МАЯ 2009 ГОДА, ВТОРНИК

ЧАСТЬ II ПРЕСТУПЛЕНИЕ И НАКАЗАНИЕ

ДЕНЬ ДЕВЯТЫЙ: 27 МАЯ 2009 ГОДА, СРЕДА

ДЕНЬ ДЕСЯТЫЙ: 28 МАЯ 2009 ГОДА, ЧЕТВЕРГ

ДЕНЬ ОДИННАДЦАТЫЙ: 29 МАЯ 2009 ГОДА, ПЯТНИЦА

ДЕНЬ ДВЕНАДЦАТЫЙ: 30 МАЯ 2009 ГОДА, СУББОТА

ДЕНЬ ТРИНАДЦАТЫЙ: 1 ИЮНЯ 2009 ГОДА, ПОНЕДЕЛЬНИК

ДЕНЬ ЧЕТЫРНАДЦАТЫЙ: 2 ИЮНЯ 2009 ГОДА, ВТОРНИК

ДЕНЬ ПЯТНАДЦАТЫЙ: 3 ИЮНЯ 2009 ГОДА, СРЕДА

ДЕНЬ ШЕСТНАДЦАТЫЙ: 25 ИЮНЯ 2009 ГОДА, ЧЕТВЕРГ

ДЕНЬ СЕМНАДЦАТЫЙ: 26 ИЮНЯ 2009 ГОДА, ПЯТНИЦА

ДЕНЬ ВОСЕМНАДЦАТЫЙ: 29 ИЮНЯ 2009 ГОДА, ПОНЕДЕЛЬНИК

ДЕНЬ ДЕВЯТНАДЦАТЫЙ: 30 ИЮНЯ 2009 ГОДА, ВТОРНИК

ДЕНЬ ДВАДЦАТЫЙ: 1 ИЮЛЯ 2009 ГОДА, СРЕДА

ДЕНЬ ДВАДЦАТЫЙ ПЕРВЫЙ: 2 ИЮЛЯ 2009 ГОДА, ЧЕТВЕРГ

ДЕНЬ ДВАДЦАТЫЙ ВТОРОЙ: 3 ИЮЛЯ 2009 ГОДА, ПЯТНИЦА

ДЕНЬ ДВАДЦАТЫЙ ТРЕТИЙ: 6 ИЮЛЯ 2009 ГОДА, ПОНЕДЕЛЬНИК

ДЕНЬ ДВАДЦАТЫЙ ЧЕТВЕРТЫЙ: 7 ИЮЛЯ 2009 ГОДА, ВТОРНИК

ДЕНЬ ДВАДЦАТЫЙ ПЯТЫЙ: 8 ИЮЛЯ 2009 ГОДА, СРЕДА

ВМЕСТО ЭПИЛОГА