Алексей Александрович Маслов

Классические тексты дзэн

«Подобно это облакам в небе, которые внезапно налетают и уходят в никуда, не оставляя и следа. А еще подобно это рисованию письмен на воде».

Чаньский патриарх Мацзу (VIII в.)

Об авторе и переводчике

Маслов Алексей Александрович родился в 1964 году в Москве. Закончил Институт стран Азии и Африки при Московском Государственном Университете, историк-востоковед, доктор исторических наук, профессор, заведующий кафедрой всеобщей истории Российского Университета Дружбы Народов, академик РАЕН, профессор нескольких зарубежных университетов. Автор целого ряда книг по истории, теории и практике боевых искусств и восточным традициям, изданных на русском и иностранных языках.

Предисловие настоятеля монастыря Шаолинь

Чаньское учение, возникнув полтора тысячелетия назад, сегодня приобрело поистине всемирную известность. Когда-то начав формироваться как небольшая буддийская школа, уделявшая особое внимание практике созерцания и очищению сердца, она постепенно превратилась в одну из важнейших частей цивилизации Китая и всего Дальнего Востока, оказав влияние не только на религиозную жизнь, но и на политическую, социальную, художественную культуру Китая. Однако сегодня Чань уже не принадлежит только китайской традиции – он стал достоянием мировой культуры. Люди Запада и Востока воспитываются под воздействием разных культур, разных философских и религиозных традиций. И чем больше они будут узнавать о культуре друг друга, о ее корнях и обычаях, способах мышления, тем ближе станут люди разных цивилизаций друг к другу. Я надеюсь, что эта книга, написанная человеком, приложившего немало усилий, чтобы понять культуру Китая и чань-буддизма, будет служить благородной цели сближения разных культур.

Ши Суси, старший наставник монастыря Шаолиньсы

Предисловие

Вот уже на протяжении нескольких последних десятилетий чаньская традиция привлекает умы философов, ученых, эстетов на Западе. И здесь с особой остротой возникает проблема источника – того живительно родника, откуда можно зачерпнуть чаньской мудрости именно в том виде, в котором она некогда существовала в Китае. Собранные в этой книге тексты являются, вероятно, одними из самых показательных по содержанию и блестящих по форме чаньских произведений, передающих изначальную суть чаньской мудрости.

Об одном из этих произведений «Сутре Помоста Шестого патриарха» стоит сказать особо.

«Сутра Помоста» является духовной классикой и ключевым трактатом чаньской школы китайского буддизма. Вот уже на протяжении последней тысячи лет Чань (и его японский аналог Дзэн) представляют собой центральный элемент религиозной жизни Восточной Азии. Более того, эта школа оказала глубочайшее влияние на многие искусства и традиции: не будет особым преувеличением сказать, что прежде чем человек научится ценить китайскую пейзажную живопись или японскую чайную церемонию, составление букетов икэбаны и культуру воинов-самураев, он должен обрести определенное понимание Чань. К тому же, в нашем столетии эта школа стала широко известной на Западе возможно благодаря тому, что содержит универсальные призывы, которые позволяют выйти за границы собственной культуры.

Сутра обсуждает природу истины, практику медитации, внезапный «вброс» мудрости в наше сознание. И нет необходимости обязательно быть специалистом в классическом китайском языке и тем более буддистом, чтобы интуитивно уловить глубочайший смысл, что кроется за текстом и который может говорить с любым, кто внимает этому со вниманием.

Подобно многим другим классическим текстам, «Сутра Помоста» таит в себе немало трудностей, связанных с определением аутентичности текста, его авторства и датировки, анализом его философского содержания и объяснением того культурного и религиозного окружения, в котором она была создана. Профессор Алексей Маслов оказывает читателю немалую любезность, собрав и проанализировав доступный объем современных научных исследований по обществу и буддизму периода Тан, в общем, и по самой Сутре, в частности.

Поиск материалов привел его во многие библиотеки, архивы и исследовательские институты, вовлек в сравнительные исследования классических и современных китайских текстов, японских исследований и западного академического анализа. Тексты, представленные здесь, являются точным переводом наиболее аутентичной версии, доступной современному миру, и комментариями, основанными на серьезных научных исследованиях.

Сама сутра содержит ряд пассажей, которые являются повторениями буддийских условностей, непосредственно соотносящихся с ранним периодом династии Тан. Однако ее автор (или авторы) большей частью придерживаются явно нетрадиционного стиля, и даже сложные философские темы обсуждаются здесь в неформальном, разговорном тоне. Некоторые концепции, будучи фундаментальными для школы Чань, являются характерным, возможно даже уникальным вкладом в мировую религиозную мысль: существует возможность просветления для всех и в любой момент; это требует интуитивного проникновения в «истинную природу», когда последователь достигает трансцендентного состояния «вне-мыслия». Общая тенденция этого трактата, равно как и всей школы, явным образом направлена на опрощение и личностный опыт. Но для того, чтобы достичь этой простоты и личного опыта, обучающийся должен пересечь многие неизведанные тропинки. Не случайно в заключительных словах Сутры содержится призыв ко всем последователям: «стремитесь проникнуть в ее тайный смысл».

Др. Алан Хантер,

Профессор китаеведения,

Университет г. Лидс, Великобритания.

Алексей Александрович Маслов

Встреча с мудростью, или Поклоны глупца

Введение

Встреча с чаньским текстом всегда встреча с мудростью – мудростью, которая стоит вне наших слов, поразительна в своей мистичной непостижимости и в то же время предельно конкретна, прагматична, как все китайское. И порой за кратким афоризмом чаньского мудреца скрывается глубина всей традиции Восточной Азии.

Чань-буддизм, более известный на Западе в его японском чтении Дзэн, являет собой, вероятно, одну из самых интересных восточных традиций. Поразительная мудрость в сочетании с неуловимостью и потаенностью знания делает Чань едва ли не универсальным учением. Он оказался самым влиятельным буддийским учением Китая, повлиял на формирование всей китайской художественной традиции, на становление эстетических и воинских идеалов японского самурайства. Он живет сегодня уже не на уровне религиозно-философского учения, но на уровне эстетического переживания и мировосприятия миллионов жителей Восточной Азии.

Интерес к чань-буддизму на Западе оказался столь колоссален, что превзошел популярность практически всех других восточных течений, его подхватывали самые различные категории населения, начиная от эстетического андеграунда, художников и поэтов, до политиков и участников молодежных экстремистских движений. Чань удивительным образом оказался универсален и приемлем для всех. Вероятно потому, что в Чань видели не собственно Чань, а нечто свое, нереализованное, страшно рвущееся наружу и находящее свое воплощение в восточном мистицизме. От него ждали эпатажа, «взрыва мудрости» и нигилизма. Публику привлекала его кажущаяся вне-религиозность и одновременно мистицизм, а порой – и вызов общественным нравам. Знаменитая фраза наставника Линьцзи «Убей Будду!», подразумевающая преодоление механического поклонения внешним идолам, дабы обратить взор внутрь себя, понималась едва ли не как революционный призыв. В дзэнском лозунге «непривязанности к жизни» черпали вдохновение композиторы, поэты, художники, этим учением переболели художник Анри Матисс, режиссер С. Эйзенштейн, легендарные «Битлз». Запад нашел в Чань, то без чего страдал на протяжении нескольких последних веков – освобождение сознания, попытку жить естественной, но нравственной жизнью. Дзэн уничтожал западного Бога. Реальность дзэн мало кого интересовала – большинство привлекали именно его лозунги и афоризмы, его эстетика в виде чайных церемоний, карликовых садов, его практика в виде медитации и боевых искусств. Дзэн постепенно превращался в особую стилизацию жизни.

И все же в Китае чань отнюдь не стал, как показалось многим на Западе, некой рационализацией восточных мистических культов – таковым сделало его именно западное сознание. Не превратился он и некую «над-религию», чьи ценности, взгляды и методы якобы перешагнули через все китайские и японские религиозные системы, вобрав из них самое лучшее и воплотившись в конце концов в некий универсальный Путь жизни.

Трудно судить о китайском мышлении, находясь «по ту сторону» от него или имитируя его. Под чань невозможно «подделаться», равно как невозможно имитировать естественность самого акта жизни. Нам интересен чань китайский, то, как это учение переживалось и осмыслялось самой китайской культурой, последователями учения Чань и носителями его духа. И поэтому наш взор привлекают выдающиеся патриархи Чань – люди создавшие особую культуры жизни, особую стилистику миропереживания.

Чань вечно противоположен самому себе, здесь под маской «мудрых рассуждений» может крыться абсолютное непонимание, а в, казалось бы, глупых, никчемных и пустых рассуждениях, таится глубина мудрости.

Как-то к наставнику Мацзу пришел уже известный в ту пору монах Уъе, прославившийся своим доскональным знанием буддийских текстов и задает множество вопросов, суть которых он и сам не понимает. «Уважаемый, – сказал Мацзу, – вы слишком затрудняете себя. Вам лучше сейчас уйти и придти в другой раз!» Когда Уъе направился к выходу, Мацзу окликнул его: «Уважаемый!». Уъе повернул голову, а Мацзу спросил: «А это, что такое?». И в этот момент Уъе достиг просветления.

Получив просветления и поняв всю суетность книжного знания, Уъе начинает кланяться, Мацзу же грозно кричит: «Вот шельмец! Зачем ты кланяешься!».

В другой раз к Мацзу приходит наставник Лян, который получив просветление, начинает также многократно кланяться, благодаря за наставления. «И зачем кланяется этот глупый наставник» – восклицает Мацзу. Поклон глупца – вот выражение потаенной мудрости, некого вечно сокрытого и поэтому вечно истинного Знания.

Здесь – на этапе озарения мудростью – кончается всякий ритуал, поклон, равно как и все рассуждения, становится бессмысленным, излишним. Истина открывается как абсолютная простота и естественность жизни. Это предел жизни вообще, где нет ни смертей, ни рождений. И в этот момент высокомудрые рассуждения просветленного человека оказываются ничем не отличимыми от поклона глупца.

* * *

Эта книга не может претендовать ни на исчерпывающий анализ всего Чань, ни даже какого-то его конкретного периода, что невозможно сделать в рамках одной работы. Как будет видно из дальнейшего изложения, под названием «Чань» параллельно могло существовать несколько десятков разнонаправленных школ, каждая со своей концепцией, объединенных лишь единой идеей о пользе созерцания и «очищения собственного сердца». Наша задача скромнее: дать общий обзор становления Чань в VI–VIII вв. (именно этот период мы подразумеваем, говоря о «раннем Чань») и предоставить читателю по возможности максимальный источниковый материал в виде важнейших текстов той эпохи. Здесь анализируется по сути лишь одно, но важнейшее направление Чань, идущее по линии Бодхидхарма-Хуэйнэн-Мацзу (т. н. южное направление Чань), сыгравшее наиболее заметную роль в духовной традиции Китая.

Вводная статья носит в основном исторический и обзорный характер, в то время как анализ и объяснение основных концепций чань-буддизма дается в сносках к текстам сутр и произведений чаньских мастеров. В данном случае нам представляется более рациональным, поскольку у читателя появляется возможность понять основные постулаты «парадоксального» Чань на «живом» материале, а не в отвлеченных рассуждениях наших современников. Ничто не рассказывает о Чань лучше, нежели сами наставники этого учения.

Цифры в квадратных скобках обозначают номер работы в библиографическом списке и номер страницы, точка с запятой отделяет несколько работ, например [47, 456; 22, 13]. Текст в квадратных скобках представляет собой реконструкцию смысла переводчиком, текст в круглых скобках – примечания или указания на разночтения, сделанные переводчиком.

Автор выражает свою искреннюю благодарность др. А. Хантеру (Университет г. Лидс, Великобритания), проф. Баренду тер Хаару (Университет г. Гейдельберг, Германия), старшему наставнику Суси, монахам Дэцяню и Дэяну (монастырь Шаолиньсы, КНР) и многим другим, чьи добрые дружеские советы и консультации помогли в создании этой работы. Искренняя признательность также Британской Академии, чья поддержка в немалой степени способствовала осуществлению этого проекта.

Неторопливые беседы под кипарисом: формирование учения Чань (V–VII вв.)

«К чему все эти писания и нудные споры с мудрецами. Сидеть под кипарисом в тени и вести неторопливые беседы с самим собой – вот воистину беседа!»

Этапы становления Чань

Всякий исторический анализ предусматривает введение хотя бы приблизительной периодизации для того, чтобы облегчить читателю понимание общей картины развития явления и показать преемственность, либо наоборот разрывность, в этапах его развития. С учением Чань дело обстоит несколько иначе. Мы можем дать лишь периодизацию становления Чань как религиозно-философской школы, но не как учения, носящего, безусловно, вневременной характер.

Прежде всего, нам стоит различать Чань как действительно универсальное учение с его антропоцентричным тезисом «твое сердце и есть Будда» и делающее упор на интуитивную мудрость (не случайно в западной литературе чань-буддистов нередко именуют «интуитивистами»), и Чань как социальный институт со сложной системой преемствования, сохранения учения, многочисленными и не всегда дружелюбными друг к другу школами. И этот социальный институт трансформировался во времени, пройдя несколько этапов в своем развитии. Первые, еще до-чаньские школы, делавшие основной упор на медитацию, на «взирание внутрь себя» как на единственный способ достижения освобождения сознания возникают в Китае еще в V в. В основном они были представлены индийскими проповедниками, например, Гунабхадрой (394–468), Бодхидхармой (?-537), которые в основу своей проповеди клали «Ланкаватару-сутру». Еще не существовало ни единой школы, не сформировавшейся теории, ни даже самого понятия «Чань».

Итак, к середине VI в. практически завершается формирование различных теорий, концепций и техник, связанных с дхианой и в основном с сидячей медитации, которые затем и легли в основу Чань. Естественно, ни о каких самостоятельных школах Чань и тем более о едином учении в ту пору говорить не приходится – тогда сформировалась лишь мысль о том, что именно дхиана может стать тем оселком, на котором оттачивается чистота внутренней природы человека, что в свою очередь и ведет к просветлению.

Второй этап охватывает VI–VII в., в этот период развивается несколько десятков в основном разрозненных китайских школ Чань, постепенно отходящих от индийской традиции, на арене духовной истории Китая появляются такие проповедники как Хуэйкэ (487–593), Сэнцань (520–612), Даосинь (580–651), Хунжэнь (601–674). Они обычно именуются «учителями Ланкаватары», поскольку передавали в основном именно традицию, изложенную в «Ланкаватаре-сутре», постепенно развивая учение о том, что именно чистота нашего сердца или нашей «само-природы» определяет свойства всего мира. Позже китайская традиция выстроит «учителей Ланкаватары» в одну линию «преемствования традиции», назвав патриархами Чань, хотя первоначально они могли и не быть непосредственно связаны между собой. Пятый патриарх Хунжэнь по преданию передает свою школу десяти последователям которые начинают свою проповедь, однако среди ниx лишь двое сыграли значительную роль в развитии Чань – Хуэйнэн и Шэньсюй.

Третий этап образует собой окончательное складывание чаньского мировидения, которое, несмотря на всю разницу в чаньских школах того времени, включало в себя общий компонент: «не искать Будду вне себя». Это означало перенос всего центра чаньской проповеди на внутренний, вне-ритуальный, эзотерический аспект. Собственно современный вид Чань начинается именно с Хуэйнэна (638–713), его прямого последователя Шэньхуэя (670–762), а также проповеди Шэньсюя (606–709), его учеников Пуцзи и Ифэна. Традиция развела Хуэйнэна и Шэньсюя по разным направлениям, одного назвав основателем Южной школы Чань внезапного просветления, второго – основателем Северной школы Чань постепенно просветления, хотя в реальности принципиальная разница в их доктринах была крайне невелика. Здесь скорее ощущается традиционная для китайского мышления парадигма разделения на Север и Юг (при этом чаще всего именно Юг считается «истинным»), нежели отражение действительного доктринального противопоставления.

Этот этап интересен и еще одним своим аспектом – Чань начинает примечаться в среде аристократии и императорского двора, чаньские школы вступают в крупнейшие столичные города Китая – Чаньань и Лоян, чаньские общины получают материальную поддержку со стороны правителей и все это в немалой степени способствует расцвету учения.

Теперь Чань уже представляет самостоятельное течение со своим основателем Бодхидхармой, патриархами, своими трактатами. Мысль о том, что достижение высшей трансцендентной мудрости-праджни непосредственно связано с созерцанием (дхианой или самадхи) начинает превалировать над собственно религиозными поклонениями и чтением сутр. На арену истории Чань выходит новая плеяда наставников, проповедовавших достижение освобождения вне каких-либо конвенций вообще, нередко – просто через диалог с учителем. Здесь особую роль играет ученик Хуэйнэна – Наньюэ Хуайжан и его последователь знаменитый наставник Мацзу Даои (709–788) из провинции Цзянси. Именно его проповедь и придает Чань характерный облик учения о «непосредственном знании» или «прямом указании на Знание» (чжи чжи). Мацзу передает свою школу Наньцюаню (748–835) и Байчжану Хуайхаю (720–814), составителю первого чаньского монашеского устава, где особая роль отводилась не только созерцанию, но и практической деятельности человека.

Здесь мы сделаем небольшое отступление, дабы помочь разобраться в сложных именах чаньских наставников. Обычно чаньские учителя имели двойное имя, причем эта традиция стала канонической именно в эпоху Тан. Первая часть представляла собой «дхармическое имя» (фахао) – имя которое им давали при инициации и которое обычно должно было отражать характер его носителя. Другую часть своего имени чаньские учителя в основном получали по названию тех мест, где они проповедовали. Обычно это были монастыри, горы, уезды или провинции. Так Мацзу вошел в большинство буддийских хроник не под своим родовым именем Ма, а как Цзянси Даои, т. е. «Даои (Путь Единого), что проповедовал в Цзянси». Имя другого знаменитого наставника Линьцзи воспроизводило название монастыря, где он жил, полностью же его звали Линьцзи Исюань («Сокровенное Единое»). Однако у большинства чаньских наставников первая часть имени представляла собой название гор, где они создавали свою школу – проповедь Чань всегда несла «горный» характер. Например, Учителем Мацзу был Наньюэ Хуайжан – дословно «Хуайжан с гор Наньюэ», основателем крупнейшей чаньской школы Юньмэнь становиться Юньмэнь Вэньянь (885–958) – «Вэньянь с гор Юньмэнь» и т. д.

Наконец следующий этап представлен т. н. «Чань пяти школ» (у цзя Чань), когда сформировалось пять основных чаньских школ, которые стали считаться классическими: Линьцзи, Вэйян, Цаодун, Юнмэнь, Фаянь. В реальности, школ существовало значительно больше, но традиционная китайская пятеричная схема отразилась и на идеальной структуре Чань. После Байчжана Хуайхая Чань разделяется на две ветви. Одна через наставника Хуанбо (ум. 850), ученика Байчжана, ведет к школе Линьцзи, названную так по имени одного из величайших мастеров Линьцзи Исюаня (ум.866), отличавшегося парадоксальными диалогами и крайне необычными методами обучения, вплоть до раздачи пинков своим ученикам. Другая ветвь ведет к школе Вэйянцзун. Она возникла в горах Вэйшань в провинции Хунань и Яншань, что в провинции Цзянси, и по первым иероглифам названиям этих гор и получила свое название. Удивительный человек возглавил эту школу на первых этапах ее существования. Звали его Вэйшань Линью (771–853), уже в пятнадцать лет он понял, что его путь лежит в лоно чаньских монастырских обителей и отправился пешком за несколько десятков километров в буддийский монастырь. Его проповедь продолжил Яншань Хуэйцзи и именно при нем школа обрела название Вэйян (по первым иероглифам названия гор, где жили Линъюй и Хуэйцзи).

От школы Ицуня берут свое начало два направления: школа Юньмэнь (Облачных врат), созданная Юньмэнь Вэньвэем, и школа Фаянь, берущая свое начало от наставника Сюаньша.

В эпоху Северная Вэй школа Линьцзи разделяется на две ветви. Одна была основана Хуанлуном Хуэйнанем и получила название школа Хуанлун («Желтого дракона»), другая базировалась на проповеди Фанхуэя с гор Янци, и поэтому стала именоваться школой Янци.

Существовала и другая ветвь, идущая от Хуэйнэна. Ее возглавлял Цинъюань Синсы. Его учеником становится Дуншань Ляньцзе, у которого училось много великих мастеров, давших начало сразу трем большим школам Чань. Прежде всего у Ляньцзе получал наставления Фаянь Вэньи – основатель школы Фаянь. Из школы Фаянь выходит четвертая большая школа Чань Юньмэнь, название которой пошло от гор Юньмэнь и наставника Юньмэнь Вэньяня.

Еще одним учеником Дуншаня Ляньцзе становится Цаошань Бэнцзи – основатель последней великой школы Чань, называемой Цаодун. Школа Цаодун вместе со знаменитым японским проповедником Догэном Кигэном (1200–1253) проникает в Японию и становится там популярной под названием Сото, а крупнейший проповедник Эйсай (1140–1215) основывает японское направление школы Линьцзы (яп. Риндзай).

В поздний период Чань становится достоянием самый различных слоев населения от тайных обществ до утонченный аристократов. Сохранился и монастырский чань-буддизм, центром которого является знаменитый Шаолиньсы в провинции Хэнань, где по легенде и возникла первая чаньская школа. Правда, количество школ значительно уменьшилось, из пяти классических «семей» сохранилось лишь три: школа Цаодун с центром в Шаолиньсы, Линьцзи и Хуанпи.

Сегодня чань-буддизм – наиболее влиятельное учение китайского буддизма, многие его уложения, дисциплинарные правила, формы практики, медитации вошли в обиход многих других форм буддизма. Чань даже в известной мере изменил лексикон буддийских школ, в частности, если традиционно монастыри именовались «сыюань», то вслед за чаньскими монахами сегодня их стали называть «цунлинь» – дословно «чаща» «заросли [пагод]». Большинство буддийских академий в Китае и на Тайване носят именно чаньский характер, в XVI–XIX вв. немало чаньских монахов возглавляли знаменитые китайские тайные общества, а сегодня они нередко являются неформальными лидерами местных деревенских общин.

«Исток мудрости» или «путь к идиотии»

О чань-буддизме написано много, подробно и по-разному. Здесь мы встретим тонкие философские работы, мистические рассуждения, академические научные исследования и откровенные спекуляции. А это значит, что удивительным образом Чань сумел затронуть душевные струны у людей самого разного настроя. Учение Чань или Дзэн в японском чтении стало едва ли не «визитной карточкой» всей дальневосточной цивилизации. Благодаря огромному количеству литературы, которая сегодня создана о чань-буддизме и вокруг него, нередко создается впечатление, что перед нами – одни из немногих аспектов духовной культуры Востока, изученный буквально досконально. В известной мере это недалеко от истины, более того, исследования Чань далеко вышли за рамки востоковедения, философии религиоведения. В разное время дань чаньским исследованиям отдали представители практически всех направлений науки – от историков до психологов, от медиков до политологов. Благодаря этому возникали порой парадоксальные «научные тандемы», классическим примером которого можно назвать совместную работу знаменитого психиатора Э. Фрома и не менее известного популяризатора учения Чань и философа Д. Судзуки.

Первые европейские исследования чань-буддизма нередко отличались заметным «экстремизмом» в оценках, варьируясь от восхищения интуитивной мудростью и утонченной созерцательностью Чань до сожаления его «ущербностью». Так, известный китаевед Леон Вейгер (1856–1933) в 1922 г., отдавая должное чаньской медитации, считал, что «единственный результат, к которому она может привести, если практиковать ее серьезно – это идиотия» [128, 524]. Наряду с этим А. Уотс и К. Хэмфрис считали, что Чань – истинная сокровищница мудрости, которая может подойти любой цивилизации в любой период ее истории.

Некоторые патриархи Чань оказались весьма рано известны представителям западной традиции, записи о них были составлены за столетия до появления трудов Д. Судзуки, Р. Блайса и А. Уотса. Уже в середине XVII в. знаменитый иезуитский миссионер Маттео Риччи во время своего пребывания в Китае, посетил южную провинцию Гуандун и был поражен красотами монастыря Наньхуасы в местечке Цаоси. Именно здесь проповедовал, а затем был похоронен Шестой патриарх Чань Хуэйнэн. Риччи упоминает в своих записках и самого Хуэйнэна, восхищаясь рассказами об аскетизме и строгости его жизни, но тем не менее крайне осуждает всю эту традицию за «поклонение идолам» и особенно «мощам Лусу» (Луцзу, т. е. «Мастера из Лу» или Хуэйнэна) [80, 222–223].

Чем бы ни объяснялся такой всплеск интереса к дзэн-буддизму, он принес свои плоды – среди гор бульварной и малозначащей литературы стали появляться блестящие по своей научной значимости исследования.

Хотя сегодня на Западе наиболее широко стали известны работы А. Уотса, например, его знаменитый «Путь Дзэн», тем не менее далеко не они составляют основной корпус исследовательской литературы. Сложилось несколько школ изучения китайского Чань: французская, представленная прежде всего Ж. Гернет, П. Дюмевилем, Б. Форе. Наиболее активна в этом плане японская школа (Янагида Сэйдзан, Уи Хакудзю, Секигути Синдай и др.) Причины столь активного интереса японских специалистов к Чань очевидны – в Чань видится исток всей японской эстетической традиции, самурайской культуры и средневековой цивилизации. Именно японцами составлены наиболее обширные истории Чань (дзэн) – буддизма [151; 157; 174; 176]

Фактически научное изучение Чань начинается с работ известного китайского историка и философа Ху Ши, который опубликовал целую серию книг, посвященных раннему периоду Чань, в том числе и касающихся спорам вокруг «Сутры Престола» [94–97; 161–166].

И все же представление о том, что чаньская традиция изучена целиком весьма далеко от реального положения вещей, скорее – это иллюзия, навеянная представлениями о том, что количество написанного и сказанного автоматически должно свидетельствовать о глубине изучения. С Чань произошло скорее наоборот – подавляющее большинство книг лишь уводили читателей от первоначальной сути Чань и стремились «приблизить» его к читателю, сделать из Чань популярную философско-жизненную доктрину с легкой восточной аурой.

Каково же реальное положение вещей? По сути, хорошо изученными являются только ряд аспектов чаньской эстетики, а также средневековый (с XI в.) и новый период этого учения. И до сих пор немалой загадкой остается ранний период Чань (V–VIII в.) – эпоха становления этого знаменитого учения.

Отредактированная история Чань

Если подходить к источникам по истории раннего Чань чисто формально – по количественному признаку, то Чань с полным основанием можно отнести к самой богатой литературной традиции, поскольку библиотека его трудов насчитывает несколько сот томов. Однако реально надежных исторических свидетельств о чань-буддизме VIII в., т. е. именно того периода, когда действовали Хунжэнь, Хуэйнэн, Мацзу и другие знаменитые наставники, не сохранилось, а поэтому многие факты приходится восстанавливать по косвенным упоминаниям, и не всегда даже такая реконструкция может считаться вполне надежной. Одновременно это объясняет колоссальное значение «Речений Бодхидхармы», «Сутры Помоста», «Речений Мацзу» не только для Чань, но и для истории всего китайского буддизма, поскольку, даже учитывая те искажения и дописки, которые претерпели эти тексты в течение нескольких веков, они остаются по сути одними из наиболее ранних изложений учения Чань.

Насколько обширны были чаньские записи VI–IX вв.? Можно предположить, что они не могли быть особенно велики, поскольку Чань относился крайне негативно к традиции «писаной мудрости». Однако в реальности лишь основных чаньских трудов насчитывалось более сотни. Большинство из них были созданы в середине VIII–IX вв., нас же интересуют более ранние трактаты, появившиеся до этого периода.

До нас дошло несколько японских библиографий ранних чаньских произведений, в которые включены даже те тексты, которые не дошли до сегодняшнего дня. В IX в. во время активного распространения Чань (Дзэн) в Японии японским монахом Эннином было составлено несколько списков чаньских трудов (в 839, 840, 847 гг.), которые насчитывают около тысячи разноплановых работ, начиная от проповедей и чаньских комментариев к сутрам кончая надписями на стелах [32, 105; 141, 1163]. Несколько позже в 1049 г. выходит еще более полный список японского монаха Эйтё [38, 1163].

На первый взгляд может показаться, что наличие такого большого количества трудов заметно облегчают задачу того, кто решил изучить становление китайского «учения о созерцании». Действительно, в десятках произведений мы встречаем подробные биографии чаньских наставников, линию «преемствования знания», т. е. передачи традиции от учителя к ученику, изложение основных чаньских постулатов и проповедей.

И все же такая доступность источников весьма обманчива. Здесь мы сталкиваемся, по меньшей мере, с двумя проблемами, которые сводят на нет многое из тех десятков трудов, которые приписываются чаньским мастерам V–VIII в.

Прежде всего, история Чань, его становления, развития, формирования основных школ была заметным образом «отредактирована» в X–XI вв. По сути, оказались переписаны биографии важнейших мастеров, ряд наставников вообще оказались вымараны из истории, другие же – в свое время малозаметные – оказались выдвинуты на первый план.

Интересно посмотреть на причины такого редактирования истории Чань.

Между школами Чань в VII–VIII в. разворачивается заметная конкуренция, во многом она объяснялась стремлением занять подобающее место в столице – г. Лояне. Одновременно чаньские наставники вынуждены защищаться от гонений, которым подвергаются со стороны других буддийских школ, раньше появившихся на исторической арене и обвиняющих чаньских проповедников в «еретизме» (се) и «ложном пути» (вай дао). И как следствие чаньские последователи вынуждены были буквально создавать историю своей школы, дабы доказать не просто ее право на существование, но еще большую «истинность» по сравнению с другими буддийскими направлениями. Для этого необходимо было, прежде всего, накрепко связать деятельность китайских чаньских проповедников с личностью Будды и индийских буддийских патриархов. В этом случае импульс истинного знания, когда-то принесенный в этот мир Буддой Гаутамой, логическим образом оказывался бы продолжен в учении Чань.

Именно на этой волне в VIII в. разрабатывается версия о «линии патриархов» Чань. Первым патриархом чаньская традиция стала называть индийского миссионера и проповедника «учения о созерцании» Бодхидхарму, который передал свое учение китайским последователям. Вторым патриархом становится Хуэйкэ, третьим Сэнцань, четвертным Даосинь, пятым – Хунжэнь, шестым – Хуэйнэн (по утверждениям других школ чань-буддизма Шестым патриархом становится Шэньсюй). Реального преемствования между этими людьми могло и не существовать, особенно на ранних этапах, более того, о роли первых трех патриархов сохранилось настолько мало сведений, что восстановить их реальный вклад в становление Чань практически невозможно. Так о Сэнцане вообще не дошло до нас почти никаких сведений. Реальная история чань-буддизма – куда драматичнее и загадочнее, чем ее излагают традиционные версии. Заметим, что сравнительно гладкая линия передачи была составлена в династию Сун (960-1279), до этого времени понятие «преемствования» было достаточно относительным.

И, тем не менее, благодаря такому редактированию истории Чань резко углубляет свой «возраст» – теперь он начинается не с наставников VI–VII в. (что и было в реальности), но от индийских патриархов вплоть до самого Будды. Все сведения, которые либо противоречили этой единой линии патриаршества, либо казались несущественными, просто вымарывались из источников.

История Чань также неоднократно редактировалась различными соперничающими школами Чань. В частности, наставник Шэньхуэй, последователь Шестого патриарха Хуэйнэна, сделал все, чтобы из трактатов явным образом вытекала «истинность» именно школы Хуэйнэна, остальные же оказывались в этом случае «ложным путем». Разумеется, были и противоположные случаи.

Каноническая, хотя во многом противоречивая версия истории Чань складывается лишь к последней четверти X в. Редактировались и наставления самих чаньских мастеров, к ним добавлялись новые пассажи, явные выпады против других школ, в частности объем знаменитой «Сутры Помоста» возрос почти вдвое. Таким образом, нам придется признать очевидный факт – записи чаньских мастеров, которые дошли до нас, передают не столько их слова, сколько порой неясные воспоминания, ощущения и представления их последователей о наставлениях первых патриархов.

Итак, очевидно, что надежные первоисточники, касающиеся этого времени, практически отсутствуют, а все трактаты, которые приписываются чаньским наставникам VI–VIII вв., были переписаны значительно позднее, в X–XI вв., когда и происходило становление апологетики Чань. Не сложно предположить, что за два-три века, прошедшие со времени проповеди мастеров до ее письменной фиксации, строй проповеди, ее построение столь значительно трансформировались, что мог исчезнуть если не ее первоначальный смысл, то, по меньшей мере, личное обаяние таких великих проповедников как Хуэйнэн, Мацзу, Линьцзи, Шитоу и многих других. А то, что это обаяние присутствовало в полной мере, мы можем судить хотя бы по тому факту, что именно эти люди сумели превратить некогда малозначительное, по сути – сектантское учение в одну из самых глобальных традиций Дальнего Востока.

Помимо вторичности подавляющего числа ранних текстов существует и другая проблема. Основными источниками по истории становления Чань являются трактаты X–XII в., например, «Хроники из зала патриархов» («Цзутан цзи», 952 г.), знаменитое каноническое жизнеописание чаньских мастеров «Записи о передаче светильника, составленные в годы правления под девизом Цзиньдэ» («Цзиньдэ чуаньдэн лу», 1004 г.). Общий объем этих трактатов поражает, учитывая обычную лапидарность, к которой призывала чаньская традиция, предпочитающая называть себя «учением вне письмен». Все они созданы были в период формирования апологетики Чань, составлялись либо чаньскими монахами, либо на основе чаньской трактовки истории становления своей школы и своей роли в общем развитии буддизма. Естественно, такие источники нельзя считать вполне надежными, они отличаются заметным субъективизмом, однако сопоставление нескольких подобных источников и официальных династийных хроник, в частности, «Цзю Тан шу» («Книга династии Поздняя Тан», 954 г.) и других можно установить истину. Разумеется, в данном случае истина будет лишь относительной – субъективизмом в не меньшей степени грешат и династийные хроники.

Поскольку сведения именно о ранней истории Чань крайне скудны, большинство исследователей вынуждено опираться лишь на «Продолжение жизнеописаний достойных монахов» («Сюй гаосэн чжуан») – труд, составленный монахом Даосюанем и носящий не-чаньский характер, лишь для того, чтобы буквально по кусочкам восстановить ранний период этого учения [36]. Другим обширным сводом сведений по буддизму является знаменитое собрание «Жизнеописания достойных монахов, составленные в эпоху Сун» («Сун гаосэн чжуань»), составленные в 988 г. монахом Цзанином (919-1001) [34]. Характерно, что этот текст составлен также не в чаньской среде, поэтому в определенной мере может служить определенным критерием для объективной оценки истории Чань, хотя в нем уже явным образом проступают итоги «редактирования» истории чань-буддизма, которые окончательно проявились в «Записях о передаче светильника» в самом начале XI в.

Можно без труда проследить, как формировалась каноническая история Чань, как редактировались основные этапы его развития, и «выпрямлялась» линия преемствования.

Особый интерес представляют собой источники, которые показывают ранний вид чаньской практики и школ еще до складывания канонической версии «единой линии». Они позволяют установить нам более объективную картину той многоголосицы и порой жарких дискуссий, которые царили среди ранних школ Чань еще даже до того момента, когда они приобрели такое название. В этом плане весьма примечателен труд «Лэнцзя ши цзы цзи» («Записи учителей и учеников школы Ланкаватары»), составленные учеником Пятого патриарха Чань Хунжэня – Цзинцзюэ в 720 г. [20]. Многое меняют во взглядах на раннюю историю чань-буддизма тексты, найденные в скальных пещерах Мавандуя недалеко от Сиани. Помимо прочих там были обнаружены два текста «Лидай фабао цзи» («Записи о драгоценных хрониках Дхармы»), приписываемые Фэй Чжанфану, и «Ланьце шицзи цзы» («Хроники поколений учителей и учеников школы Ланкаватары»). Первый текст был, вероятно, хорошо известен в свое время, его в частности упоминает даже официальная «История династии Тан» [158, цз. 1].

В VIII–IX вв. появляется целый ряд текстов, где предпринималась попытка изложить не только учение о медитации, но и выстроить единую линию преемствования учения и отсечь все боковые ответвления. Одним из наиболее ранних в этом ряду явился «Чуань фабао цзи» («Записи о передаче драгоценности Дхармы», 720 г.) [55, 1291]. О его составителе монахе Дуфэе, сведений не сохранилось. Хотя работа крайне лапидарна по своему характеру, именно в ней мы находим одно из первых кратких изложений биографий крупнейших чаньских наставников в Китае. Здесь же мы обнаруживаем и прямую попытку доказать, что китайские патриархи являются прямыми приемниками индийских буддийских патриархов. Из «Записей» несложно заметить, что большинство чаньских школ того времени базировались на изучении знаменитой «Ланкаватара-сутры» и ее «учении о сердце», которое порождает весь видимый мир. В частности, «Чуань фабао цзи» неоднократно цитирует ее.

В 952 г. появляется «Собрание из зала патриархов» («Цзутан цзи»), составленное чаньским монахом Цзиньсюем из Цюаньчжоу в Фуцзяни, где впервые мы обнаруживаем обширные биографии не индийских, как это было прежде, а именно китайских мастеров Чань [51].

К IX–X вв. завершается складывание канонической истории Чань. Все герои, все ранние наставники и патриархи, которые действовали на подмостках истории, начиная с VI в. и нередко никак не связанные между собой, «выстраиваются» в одну линию, становясь связанными единой линией преемствования. Именно тогда и рождается традиция Патриархов чань-буддизма. За Бодхидхармой закрепляется слава первого чаньского патриарха, вторым считается его ученик Хуэйкэ, третьим – Сэнцань, четвертым – Даосинь, пятым – Хунжэнь, шестым – Хуэйнэн. После этого, как гласит чаньская традиция, патра и ряса, т. е. титул чаньского патриарха больше никому не передавались.

Первая официальная истории чань-буддизма и концепция единой линии передачи мистического знания Чань появляется в династию Сун, т. е. достаточно поздно. Она находит свое воплощение в одном из самых знаменитых произведений чань-буддизма – «Цзиньдэ чуаньдэн лу» («Записи о передаче светильника, составленный в годы Цзиньдэ»), записанном в 1004 г Даоюанем [47]. Этот труд является одним из самых больших в китайском собрании буддийских текстов Трипитаки (том 2076) и представляет собой самое обширное собрание чаньских притч, канонических биографий патриархов, историй из их жизни и наставлений. Существуют и частичные переводы на английский язык этого текста [68; 117]..

Все более поздние писания истории Чань так или иначе соотносились с этим трудом. «Чуаньдэн лу» представляет собой собрание кратких биографий патриархов, начиная от самого Будды, историй из их жизни, диалогов и наставлений, они охватывают описание как индийских патриархов, так и китайских, причем непосредственно устанавливают связь между учением Будды и сутью Чань.

В последующие эпохи было создано немало историй чань-буддизма, однако все они так или иначе контаминировали с «Записями о передаче светильника». По сути, появление «Записей о передаче светильника» кладет конец формированию канонической истории Чань. Здесь мы прежде всего видим версию о единой линии преемствования сакрального знания Чань – о «единой передаче светильника» от Бодхидхармы до Шестого патриарха Хуэйнэна. Все боковые линии от единого древа Чань как бы отсекаются, хотя очевидно, что в VI–X в. параллельно существовали сначала десятки, а затем и сотни никак не связанных между собой школ, делавших упор на практику дхианы и, разумеется, ни о какой прямой линии передачи в действительности не приходится говорить.

По большей части «Записи о передаче светильника» не являются оригинальным текстом, по существу они представляют собой компиляцию более ранних трудов, а поэтому мы без труда замечаем в них дословное переложение ряда классических хроник, в частности, в тех разделах, которые касаются Бодхидхармы, Хуэйнэна и Мацзу. В плане жизнеописаний чаньских патриархов – в основном это та же самая коллекция, что представлена в более раннем «Цзутан цзи» («Записи из зала патриархов», 801), но в значительно расширенном виде.

В отличие от многих более ранних трудов «Записи о передаче светильника» своим появлением выражает тенденцию на объединение различных версий и трактовок Чань в одну традицию, здесь один чаньский наставник плавно «вытекает» из другого, все связаны между собой линией преемствования-передачи или отношениями учитель-ученик. Именно в этом трактате мы встречам окончательные варианты агиографии всех великих чаньских патриархов, в том числе Бодхидхармы, Хуэйкэ, Хуэйнэна, Мацзу, Линьцзи, Байчжана и десятков других. Именно эти версии их жития затем стали каноническими для передачи в самых различных официальных династийных хрониках и внутри школ Чань, хотя существовавшие до этого варианты их биографий заметно отличались один от другого. Этот процесс «редактирования» биографий чаньских наставников и, как следствие, всей истории Чань мы покажем в дальнейшем на примере Бодхидхармы, Хуэйкэ, Хуэйнэна и Мацзу. Но так или иначе здесь важно сделать вывод о том, что период формирования Чань завершается с моментом складывания его отредактированной полумифологической истории к X в., которая и нашла свое отражение в «Чуаньдэн лу».

Составление «Записей о передаче светильника», по своему объему превосходящих многие буддийские биографии, означали, что Чань обрел свою каноническую историю, которая с того времени уже практически не редактировалась.

Традиция чаньских записей

Долгое время в Китае царствовали переводы индийских сутр, которые и считались классикой буддизма. В этом плане появление «Сутры Помоста» и «Речений Мацзу», а также ряда других китайских трудов произвели настоящую революцию – они были составлены самими китайскими буддистами и фактически символизировали то, что буддийская традиция в Китае обрела полную самостоятельность.

До появления этих трудов классикой буддизма считалась многотомное собрание индийских текстов Трипитака (кит. Саньцзан) или «Собрание трех корзин», которая подразделялась на три части: сутры, передающие беседы и высказывания Будды; шастры – комментарии на сутры и произведения философско-дидактического жанра, составленные великими учителями или бодисаттвами; виная – собрание правил, обетов и предписаний. Объем Трипитаки огромен – это более двух тысяч текстов, каждый из которых может составлять от одной до нескольких десятков страниц.

Вплоть до сегодняшнего дня именно китайское издание Трипитаки является основным собранием буддийских текстов, в том числе касающихся и чаньской традиции, причем это издание заметным образом отличается от своего индийского аналога. Прежде всего, это отличие касается того, что в китайское издание добавлен ряд текстов и наставлений китайских учителей, что формально могло считаться нарушением, поскольку, по сути «подправляло» буддийский канон. Тем не менее, это прекрасный пример, иллюстрирующий гибкость и многомерность китайского буддизма, которым он и обязан своей выживаемостью.

Первые тексты Трипитаки привозились индийскими и китайскими миссионерами еще с I–II вв., однако долгое время целостного текста всего палийского канона Китай получить не мог. Разумеется, различные буддийские школы отдавали предпочтение разным текстам из Трипитаки, считая их основными, из-за чего нередко возникали чисто догматические споры. По сути, практически до VI в, т. е. до рождения оригинальных китайских направлений буддизма, различие между школами определялось не разницей в вероучении, ритуалах или формах поклонения, но лишь превалированием того или иного трактата в их проповеди. Некоторые школы даже именовались по названиям нескольких сутр, например, школа Саньлунь цзун («Трех трактатов»), считавшая, что единственно достойными текстами Трипитаки являются «Мадхьямика-карикас» (кит. «Чжун гуань лунь» – «О срединном видении»), «Двадаша-мукхашастра» («Шиэр мэнь лунь» – «Шастра о двенадцати вратах») и «Шата шастра» («Бай лунь» – «Шастра в ста стихах»). Школа «трех трактатов» легла в основу одной из виднейших чаньских школ – школы с горы Нютоу.

Но вот происходит настоящий переворот в буддизме – произведения китайских учителей начинают добавляться к Трипитаке, становясь ее неотъемлемой частью. Так в Трипитаку входят «Сутра Помоста Шестого патриарха» (конкретно – ее вариант XIII в.) и «Речения Мацзу». Вероятно, именно включение китайских текстов в индийскую Трипитаку и можно считать настоящим прорывом в трансформации буддизма – с этого момента китайские наставники обретают такую же, если порой не большую харизму и благодать, чем индийские учителя.

Окончательный вид китайская Трипитака приобретает лишь в эпоху Тан, хотя и после этого сюда добавлялись различные труды, большинство из которых носило чаньский характер. Сегодня наиболее полным вариантом Трипитаки считается ее 55-томное японское издание, обычно называемое «Тайсё синсю Дайдзокё» или «Тайсё Трипитака» – «Трипитака годов Тайсё», т. е. составленная в период 1911–1925, прошедших под девизом правления Тайсё – «Великое Выпрямление» и выпущенная в 1922–1933 гг. Последнее ее издание опубликовано в Токио в 1968 г. Суть китайского буддийского канона хорошо видно из структуры Трипитаки, которую мы приведем ниже:

Тт. 1-21 представляют собой сутры с речениями Будды; тт. 22-24– перевод монашеских правил (санскр. сила) и монастырских уложений (санскр. виная); тт. 25–29 – переводы Абхидхармы; тт. 30–31 – переводы текстов традиции Мадхьямики и Виджнаны; т. 32 – перевод комментариев на сутры, т. е. шастр. На этом заканчивается «индийская» часть китайской Трипитаки, остальные тома являются творением китайских наставников. Тома 33–43 включают комментарии китайских наставников на ряд индийских сутр, тт. 44–48 – трактаты, относящиеся к различным школам китайского буддизма; тома 49–52 составлены из различного рода исторических записок, в частности, содержат биографии известных мастеров, полемику между школами, записи о буддийских паломничествах; тома 53–54 включают энциклопедию основных буддийских понятий и, наконец, 55 том представляет собой каталог сутр. Не сложно заметить, что китайские труды по объему составляют почти половину всей Трипитаки.

Несмотря на колоссальное количество индийских сутр, переведенных на китайский язык, существовало несколько центральных трудов, получивших особое почитание в раннем Чань. В частности, по частоте цитирования в трудах Хуэйнэна, Мацзу, Линьцзи и других чаньских наставников наибольшей популярностью пользовались «Ланкаватара-сутра», «Вималакирти-нидреша-сутра», «Сутра Лотоса Благого закона», «Алмазная сутра», «Праджняпарамита-сутра» и ряд других.

Из всего широкого спектра индийских сутр, безусловно, ключевым для становления «учения о созерцании» можно считать «Ланкаватара-сутру», чья концепция и легла в основу чань-буддизма – о ней мы скажем особо чуть ниже. Здесь лишь обратим внимание на то, как первоначально именовали учителей Чань – «учителя Ланки», т. е. учителя «Ланкаватара-сутры», и таким образом первоначально вся традиция Чань ассоциировалось именно с этим трактатом. Другим подобным трудом стала «Вималакирти-нидреша-сутра» или «Вималакирти-сутра» (кит. «Вэймоцзе сошо цзин» или «Вэймо цзин»), рассказывающая о мирянине Вималакирти, ставшего бодисаттвой, была впервые переведена на китайский язык в V в., всего же существует семь переводов этого труда [6].

Итак, с конца VIII в. начинает развиваться оригинальная китайская буддийская литература, и в этой области первенство захватывают чаньские проповедники, что, впрочем, не мешало им призывать, следуя завету Первопатриарха, «не опираться на письмена», а порой вообще уничтожить все писания, как это предложил Линьцзи.

Много нового о раннем вероучении Чань открыли тексты, найденные в начале века в Дунхуане, недалеко от местечка Шачжоу, располагавшемся на одном из важнейших отрезков Великого шелкового пути. По сути, находка представляла собой грандиозную библиотеку различных сакральных текстов, причем многие из них более нигде не встречались. Именно среди дунхуанских рукописей была обнаружена часть материалов, опубликованных в этой книге, в том числе «Дамолунь» («Рассуждения Бодхидхармы») и один из списков «Люцзу таньцзин» («Сутра Помоста Шестого патриарха»). Дунхуанские находки окончательно убедили исследователей в том, что эти труды не были более поздними подделками или апокрифами, хотя стало очевидным и то, что трактаты претерпели значительное редактирование в X–XII в.

Сам факт записи именно высказываний чаньских патриархов вызывал нередко недовольство у ряда монахов, полагавших, что записанные речения не способны передать истинную традицию, которая переходит лишь в личном общении. А поэтому, вместо того, чтобы записывать слова, лучше передавать учение силой своей личности и своей проповеди. Так, один из учеников Мацзу Дунсы сокрушался: «Постоянно слышишь, что после того как чаньский наставник Даши [Мацзу] покинул этот мир, его высказывания записываются теми, кто сохранил их в памяти. Но в реальности эти люди не способны уловить суть этих высказываний и кроме выражения «ваше сердце и есть Будда», они, очевидно, ничего не знают об учении Мацзу. Мне же приходилось следовать за моим наставником [Мацзу], но я не ограничиваю себя лишь тем, что следую по его следам» [51, 288].

Тем не менее, остановить рост числа чаньских текстов, включающих высказывания китайских мастеров и описывающих биографии чаньских наставников, было уже невозможно. Так в 720 г. появляется трактат «Лэнцзя ши цзы цзи» («Записи учителей и учеников Ланкаватары»), рассказывающий как об индийских, так и китайских монахах, а в 952 г. выходит «Цзутан цзи» – «Собрание из зала патриархов» чаньского монаха Цзиньсюя, где мы обнаруживаем биографии именно китайских мастеров Чань, в том числе и Хуэйнэна, Шэньсюя, Мацзу Даои и других.

Порой по прочтению популярной литературы может сложиться впечатление, что основные тексты Чань представлены короткими афористичными диалогами, которые принято называть японским термином «коан» или китайским «гунъань».

На самом деле такое впечатление о превалировании коанов в литературе Чань обязано своим появлением именно современным японским проповедникам дзэн. В силу ряда исторических причин в Японии приблизительно с XIII–XIV вв. особую популярность приобретают именно сборники китайских коанов, которые в самом Китае занимали достаточно скромное место в общем корпусе чаньских писаний, например, «Биянь лу» («Записи с Лазурного утеса»), «Умэнь гуань» («Застава без врат» или «Застава учителя Умэня»). Эти диалоги точно, емко и лаконично могли отразить достаточно сложную суть учения Чань, в то время как проповеднические тексты типа первой части «Речений Мацзу» или тем более «Сутры Помоста» казались слишком сложными.

Коаны стали представлять китайских чаньских мастеров обычно людьми «нрава лихого» и порой крайне невыдержанного. В коанах им присуще ставить человека в тупик своими высказываниями, но не растолковывать им суть Чань (это – часть именно проповеднических текстов) Например, история, включенная в «Умэнь гуань», рассказывает о встрече Хуэйнэна с неким Хуэйминем – в будущем известным чаньским проповедником, что состоялась на горе Даюй. Хуэйминь уже в течение многих лет практиковал различные чаньские методы, размышлял над сущностью «доброго и злого», но никак не мог достичь просветления, в чем и признался Хуэйнэну. И тогда Хуэйнэн сказал: «Не размышляя ни о добре, ни о зле, ответь мне прямо сейчас, каков был твой лик еще до того, как родились твои родители?» И именно в этот момент Хуэйминь испытал просветление [41, 595с]

Однако наиболее емкая и интересная часть чаньской литературы представлена все же не коанами, но проповедническими текстами.

В строгом смысле следует различать китайскую догматическую литературу, которая в ранний период имитировала индийские сутры, и короткие исторические анекдоты из жизни чаньских мастеров, которые явным образом тяготели к народному фольклору и превратились в настоящие жемчужины китайской духовной классики. К первому роду произведений можно отнести «Речения Дамо» и с известными оговорками «Сутру Помоста Шестого патриарха», поскольку там встречается немного фольклорных включений. Другой род чаньской классики представлен такими знаменитыми произведениями, как «Застава без врат» («Умэнь гуань») наставника Умэня, «Записи с Лазурного утеса» («Би янь лу»), «Железная флейта» («Те гуань») и представляет собой короткие истории из жизни чаньских мастеров. Значительно сложнее определить жанр «Речений Мацзу», о котором будет еще сказано особо. Здесь же достаточно будет отметить, то что они объединяют в себе запись догматической проповеди (т. е. сутру как таковую) и фольклорные рассказы из жизни Мацзу, причем вероятно обе части складывались в разной культурной среде. Именно благодаря своей догматической части «Речения Мацзу» и оказались включенными в китайскую Трипитаку.

Записи проповедей копировали именно индийскую традицию сутр, в то время как чаньский афоризм – чисто китайское изобретение. История из жизни мастера, нередко парадоксальная по своему содержанию, его афоризмы, не столько рассказывают о сути учения Чань, но служат как бы иллюстрацией чаньского мировосприятия.

Начало традиции систематических записей чаньских афоризмов приписывается именно Мацзу. Цзунми передает нам следующие его слова: «Каждое слово, что я произношу – ничто иное, как использование Дао» [174, 40]. А, следовательно, запись высказывания чаньского патриарха – и есть реальное свидетельство проявления Дао.

Становление Чань

Процесс складывания Чань – многослоен и, как мы уже видели, не всегда до конца хорошо известен из-за многочисленных «подправлений» истории Чань в источниках. Тем не менее, мы можем в общих чертах проследить, как из индийской концепции о важности дхианы (созерцания) в процессе внутреннего самоочищения на стыке классических школ Махаяны и китайского даосизма рождается новое учение Чань, постепенно становясь самым влиятельным направлением буддизма в Китае.

Первые буддийские проповедники приходят в Китай в 1 в. н. э. В 68 г. в районе Лояна основывается первый буддийский монастырь Китая, сегодня называемый «колыбелью китайского буддизма» – Баймасы («Монастырь белой лошади»). Такое название буддийской обители связано с тем, что по преданию два монаха-пилигрима привезли из Индии на белых лошадях священные буддийские сутры и поселились в этом месте, занявшись переводом писаний.

Проявляется одна из парадоксальных особенностей буддизма – он не имел постоянной, канонической формы, мимикрировал под «среду обитания» и как следствие, стремительно растут самые различные буддийские школы, каждая формируясь не вокруг единой концепции, но вокруг своего учителя. Основные проповедники, приходившие в Китай из Индии были последователями «пути спасения Большой колесницы» – Махаяны, которая провозглашала возможность спасения для всех людей, не зависимо от их социального статуса и места проживания. В противоположность этому более раннее учение «Малой колесницы» Хинаяны (Тхеравады) считало, что спасения могут достичь лишь монахи, родившиеся в «святой земле», т. е. в Индии. На своем раннем этапе развития чань-буддизм строго следовал основным махаянистским постулатам.

Своим идеалом Махаяна провозглашает достижение бодхи – пробуждения (кит. у) или освобождения (кит. цзе). Это заметным образом отличается от идеала Хинаяны, где основной целью провозглашался уход в нирвану. Характерно, что на китайский язык санскритский термин «нирвана» переводиться как «угасание», «умирание», что говорит об абсолютном прекращении всех проявлений жизни и соответствует ранней буддийской концепции о преодолении жизни как сплошной череде страданий. Махаяна же, и как следствие школа Чань, проповедует о продолжении жизни – но в просветленном или «освобожденном от пут незнания» состоянии.

Учение Хинаяны трактует человеческую личность (санскр. найратмья, кит. жэнь во) как иллюзорную. По сути она представляет собой временное, крайне непостоянное соединение пяти скандх (кит. у юнь) или «пяти скоплений», т. е. совокупности материальных и психических свойств: материальные свойства (сэ), ощущения (ведана), способность к созданию образов (самджня), деяния (самскара) и сознание (виджняна). (Подробнее о сути пяти скандх см. комментарий к гл. 10 «Сутры Помоста Шестого патриарха»). Вследствие временности, мимолетности соединения пяти скандх в одну личность Хинаяна активно обыгрывала тезис «человеческого не-я» и «самоотсутствия» (санскр. пудгаланайратмья, кит. у-во), признавая лишь дхармы.

Махаяна пошла еще дальше в обыгрывании иллюзорности, непостоянства, а следовательно и потенциальной опасности этого мира, способного завлечь человека «ложными представлениями». Здесь уже иллюзорным является не только само бытие человека, но и все составляющие его, в том числе и пять скандх, что позволило махаянистам говорить о «дхарменном самоотсутствии» (санскр. дхарманайратмья, кит. фа у-во). Здесь и лежит исток знаменитого чаньского учения о сердце (душе, сознании – «синь»), которое гласит, что наше сердце и есть истинный Будда, не существует никакого Будды за пределами нашего сознания и именно оно воистину «творит» весь мир. Отсюда же и вытекает основная цель Чань – очищение нашего сознания от замутнений, суетных мыслей, привязанностей к внешнему миру, чтобы «очистить» Будду внутри себя, пробудить его. Из-за этого уход в нирвану как в некое иное состояние, уже не связанное с повседневной жизнью, начинает представляться не нужным, поскольку мирское бытие (сансара) уже наполнено «природой Будды», надо лишь обнаружить ее в себе.

Благодаря этому Чань начинает говорить о неожиданности просветления, его абсолютной отличности от нашего повседневного опыта. О нем нельзя ни рассказать, ни даже указать на него, на него можно лишь намекнуть или уподобить чему-либо. Так, наставник Мацзу на вопрос чаньского монаха Магу Баочэ «Что такое великая нирвана»? отвечает: «Поторопись смотреть на воды!». И здесь отражение водной глади становится намеком на состояние сознания человека, что отражает все вещи, само при этом не меняясь.

Вообще нирвана в чаньском тексте имеет множество обозначений, которые в совокупности достаточно точно передают ее неожиданный, парадоксальный характер – «Великое озарение» (да у), «Великий смысл» (Да и). Наряду с этим существуют, казалось бы, абсолютно противоположные термины – «Великое угасание» или «Великое затухание» (да шу). И именно отсутствие единого термина для обозначения нирваны в Чань позволяет не привязываться к конкретному ощущению или концепции. В частности, для обозначения этого состояния Хуэйнэн использует несколько в своей основе синонимичных терминов: «у» – «пробуждение», «цзюэ» – «чувствование», «мин» – «озарение», «цзе» или «цзе то» – «освобождение [от пут мирского]», «пу ти» (санскр. бодхи) – «просветление», причем из контекста ясно, что эти термины абсолютно взаимозаменяемы. Например, Хуэйнэн объясняет своему ученику Фада: «Слово «будда» означает «озарение»» (здесь использован термин «цзюэ», досл. «чувствование») [22, 130].

Сам китайский термин «Чань» является частью транскрипции санскритского слова «дхиана» (созерцание, медитация), полная же транскрипция звучит как «чаньна». Для многих индийских терминов, которые встречали китайские переводчики во время работы над буддийскими текстами, не находилось прямого соответствия в китайском языке. Одна часть терминов просто «объяснялась» через традиционные китайские понятия, в основном даосские. Так в китайском буддизме появились термины «Дао» (Путь), «дэ» (благодать), «ци» (квазиматериальная энергия). Другие же санскритские термины просто транслитерировались, т. е. для перевода санскритских понятий просто подбирались близкие по звучанию китайские иероглифы. Так «самадхи» на китайском стало звучать как «саньмэй» (досл. «три аромата»), «бодхи» (просветление, а также дерево под которым Будда достиг просветления) – «пу ти», «праджня» (трансцендентная мудрость) – «паньжо» и т. д. И именно такая судьба постигла «дхиану» – она была записана двумя иероглифами «чаньна», которые затем сократились до одного иероглифа «Чань».

Первоначально существовали и попытки непосредственного перевода термина «дхиана» на китайский язык, в частности, «сывэйсю» («умиротворенные размышления») и «цзиньлю» («спокойные раздумия»), которые одновременно обозначали как сам процесс ментальной концентрации, т. е. самадхи (кит. дин), так и достижение через эту концентрацию некой высшей мудрости-праджни. В частности, так его именовал известный проповедник Чань Цзунми (780–841), оставивший одно из первых описаний школ Чань того времени [48, 399]. В других источниках будущее направление Чань именуется «школой Дхармы умиротворения сердца» (аньсинь фомэнь), что также подчеркивает ее медитативный характер.

Первоначально в китайском буддизме дхиана (т. е. созерцание) рассматривалась не как самостоятельное течение, но как чисто техническая и при этом небольшая часть йогическской практики (кит. «юэцзя», т. е. йога) и представляла собой методику контроля собственного сознания в основном через успокоение и медитацию. Этот ранний характер китайской дхианы проявился и в одном из первых синонимов понятия «чаньна» – «чаньдин», что дословно означало «чаньское сосредоточение» (дхиана-самадхи), но позже за иероглифом «дин» закрепилось иное понятие – «самадхи». Попутно заметим, что параллельно с термином «дин» для обозначения самадхи использовалась и транслитерация этого санскритского термина – «саньмэй», что дословно означало «три аромата» и прекрасно вписывалось в общую терминологию буддизма.

Строго говоря, китайский термин «чаньна» происходит не столько от «дхианы» (dhyana), а от другого прочтения тех же знаков, что звучит как «джана» (jhana). Такое редуцирование известного термина произошло в ряде южных индийских школ во II–III вв., т. е. именно тогда, когда этот термин приходит в Китай.

Следует заметить, что «Чань» – понятие историческое, то есть его значение неоднократно менялось на протяжении истории и все эти трансформации прекрасно показывают как менялось само отношение к тому смыслу, который прочитывался за этим термином.

Сам термин «Чань», естественно, существовал в китайском языке задолго до того, как на территорию Поднебесной империи вступил буддизм, и с самого начала он нес в себе мистический смысл поклонения или трепетного отношения к духам. Первоначальное значение термина «Чань» (в древности он читался также как «шань») – «место для жертвоприношений, алтарь, жертвенник», либо «императорский престол», что достаточно точно характеризует мистико-сакральный смысл этого термина. В древних текстах он обычно сочетался с понятием «цзи», нередко выступая его синонимом, что дословно означает «молиться, приносить жертву духам, совершать священные обряды». Когда правитель вместе со своими подданными обращал молитву и приносил жертвы Небу и Земле, а также горам и рекам, то это именовалось «обращением жертвоприношения» (дуй Чань). Церемонии поклонения Небу типа «шань» (или «Чань») в основном выполнялись на Пяти священных пиках Китая, в том числе и на горе Суншань, где позже возник монастырь, традиционно называемый «колыбелью чань-буддизма» – Шаолиньсы [100, 64]. Все это показывает «неслучайный» характер появления иероглифа «Чань» для обозначения китайской школы Дхианы.

Понятие «Чань» в ряде текстов также сочеталось и с иероглифом «жан» – «уступать, допускать, любезно разрешать». Например, выражение «Чань жан» трактуется как «решение не применять военную силу и добровольно передать власть другому человеку». [145, т.1, 5].

Итак, «Чань» несет в себе особое трепетное чувство затаенной святости. Не случайно иероглиф «Чань» даже по своему написанию похож на иероглиф «шэнь» – «чудесный, волшебный, священный». В дальнейшем этот внутренний изначальный смысл Чань вновь проступил к X–XI вв., вылившись в сотни историй о необыкновенных похождениях чаньских монахов и их чудесах.

Первоначально Чань, т. е. занятия созерцанием, просто входили в практику подавляющего большинства буддийских школ. Позже, приблизительно с VI в. под «Чань» начинают пониматься ряд школ, объединенных единой концепцией созерцания, хотя, вероятно, сама техника медитации могла быть различной. Первые упоминания собственно о технике медитации, о ее продолжительности, вспомогательной практике, достаточно скудны и практически целиком базируются на «Продолжении жизнеописаний достойных монахов» («Сюй гаосэнчжуань») [36].

Первые индийские тексты о технике и смысле медитации были переведены практически в первые годы проникновения буддизма из Индии в Китай, причем медитация (дхиана) рассматривалась как важнейшая составная часть наравне с чтением сутр. Это же отразилось и на характере раннего чань-буддизма, представленного в частности, школой Хуэйнэна, который, хотя и отрицал абсолютную ценность слов сутр в просветлении, тем не менее, не отказывался их комментировать перед учениками. В отличие от него всего лишь через столетие наставник Мацзу начинает заявлять о никчемности писаний.

Долгое время дхиана не была ни самостоятельным учением, ни отдельной концепцией, но представляла собой лишь часть практики ряда индийских буддийских школ. Здесь она выступала в основном как один из шести этапов совершенствования или состояния сознания (парамита, досл. «переправа» или «средство спасения»), которые помогают человеку преодолеть наш бренный мир, мир сансары и обрести состояние бодисаттвы или окончательную нирвану: милостыня (дана), обеты или определенное моральное состояние (шила), терпение (кшанти), старание (вирья), медитация или созерцание (дхиана) и, наконец, высшая мудрость (праджня). Продвигаясь по этим шести ступеням (в ряде школ к ним прибавлялись еще четыре) адепт трансцендентировал свое сознание, переходя от чисто физического подвижничества, например, даче милостыни, что выражало собой сострадание к живым существам, до духовного очищения, чему и должна была способствовать дхиана. Примечательно, что здесь дхиана и праджня, созерцание и высшая мудрость идут рядом как два взаимосвязанных этапа совершенствования, эта же концепция с небольшими вариациями была повторена в проповеди Шестого чаньского патриарха Хуэйнэна.

Одно из первых описаний, где встречается термин «Чань» как обозначение целого ряда школ, в том числе, например, школы Мацзу (школа из Хунчжоу), мы находим в работе Цзунми (780–841) «Предисловие к полному собранию сочинений об истоках чаньского созерцания» («Чаньюань чжуцюань цзи дусюй»):

«Чань – это перевод санскритского термина, полный же перевод звучит как «чаньна» (дхиана). Это (т. е. дхиана – А.М.) также переводится на китайский язык как сывэйсю («отдохновенные раздумья») или цзинлю, что представляет собой понятия означающие сосредоточение (самадхи) и мудрость (праджня). «Исток» означает основу прозрения изначальной природы всех живых существ, что также зовется «природой Будды» или «сердцем-основой». Достижение этого и зовется мудростью-праджней, а упражнения в этом – концентрацией-самадхи. Достижение совершенства и понимания сосредоточения и мудрости – это и есть Чань. Очищенная природа этого и есть изначальный исток Чань. Поэтому когда говорят об «истоке Чань», это равносильно тому, что говорить о «теории» и о «практике Чань». Изначальный исток – это и есть [истинный] принцип Чань, а уничтожение всех страстей и случайностей – это и есть практика Чань. А поэтому они рассуждают о принципе и [его] практической [реализации]. То, что чаще всего является предметом обсуждения в разных школах Чань – это чаньская теория, нежели практика. А поэтому я пишу об истоке Чань. Сегодня существуют люди, которые полагают, что они узрели истинную природу Будды. Но [на самом деле] они не уловили значения «истины и ее практической реализации». [48, 399а].

Стоит заметить, что общее отношение Цзунми – патриарха направления Хэцзэ чань-буддизма – к другим школам Чань было весьма критичным, и это в определенной мере отражало общее умонастроение того времени по отношению к проповедникам дхианы.

Другое интересное описание ранних чаньских школ мы встречаем в трактате «Баолинь чуань» («Передача из драгоценного леса»), созданном в 801 г. По сути именно на этой работе базировались все более поздние труды и именно она положила начало созданию «истории Чань». В отличие от трудов Цзунми, выступавшего с явным неодобрением как теории, так и практики ряда школ Чань, «Баолинь чуань» явился явной апологетикой Чань, поскольку был создан в кругу последователей школы Мацзу. К сожалению, большая часть этой работы, весьма важной для понимания раннего Чань, оказалась утраченной, и мы можем восстановить ее общий характер лишь по обильным цитатам, что встречаются в других трактатах. В частности, не сохранилась часть, посвященная самому Мацзу.

По сути, это первая писаная история Чань. Однако несмотря на свою новизну, представляется, что «Баолинь чуань» лишь отразили те легенды и истории, которые уже давно циркулировали в чаньских кругах.

Обособленность чаньских школ стали явно ощущать и сами наставники других направлений буддизма. Уже с конца VIII–IX вв. раздаются реплики о «странном» характере Чань, что особенно проявлялось в малопонятных и в этом смысле – абсолютно неканонических и, следовательно, «еретических» методах обучения. Их называли «ложными» (се, вэй), «внешним путем» (вай дао) в отличие от истинного «внутреннего пути» других буддийских школ. Чаньские наставники обычно отвечали своим оппонентам в подобных же категориях.

Больше всего нареканий вызывали именно те аспекты, которые позже стали считаться истинной сокровищницей Чань – обучение не столько по сутрам, но через процесс личного общения с мастером. Многих поражало то, что дидактические истории из жизни Будды, что составляли основную часть сутр и которые с самого начала считались ключевыми в воспитании «истинного последователя Дхармы», здесь оказались заменены высказываниями самих чаньских мастеров и историями из их жизни. Реальные люди, наполненные жизнью и тем самым более обаятельные и ощутимые нежели сам Будда, пришли на смену старому канону.

Весьма примечательно отношение Цзунми к высказываниям чаньских мастеров и их записям: «Учение [всех буддийских школ] включает собой сутры и комментарии-шастры, что были оставлены нам Буддой и бодисаттвами. Однако школа Чань признает лишь высказывания наставников. Учение Будды охватывает все восемь типов существ, что распространены повсеместно, в то время как высказывания чаньских мастеров весьма ограничены и предназначены лишь для одного типа людей лишь в этой стране, чтобы направлять их в их практике» [48, 399а].

По сути Цзунми обвинял большинство наставников Чань в ограниченности. Каноны буддизма гласят, что последователи Будды составляют не только людей, но самые различные живые существа на земле, на небе и под землей, которые подразделяются на восемь категорий, о которых и говорит Цзунми. Чань же, по мнению Цзунми, предназначен лишь для людей, причем на очень ограниченной территории – «лишь в этой стране» и никак не может затрагивать остальные категории существ, например, подземных или живущих в других странах. Однако может быть именно в этой абсолютной «адресности» Чань, его нацеленности на индивидуального человека, ведущей к интимизации, личностности в обучении, и кроется живительный посыл к его развитию.

Цзунми несколько лукавит и преувеличивает акцент Чань на высказываниях собственных мастеров. В частности, из «Речений Мацзу» ясно, что Мацзу придавал немалое значение классическим сутрам, и еще большую роль в воспитании по сутрам видел Хуэйнэн. Естественно, роль сутр и шастр в обучении чаньских последователей была резко ослаблена, а позже с возникновением «светского Чань» – мировоззрения поэтов, художников и даже чиновников исчезла совсем.

Наставники Ланкаватары

Если индийские школы буддизма в основном носили умозрительно-мистический характер, были погружены в систему абстрактных взглядов и космогонических построений, то китайский буддизм отличается известным утилитаризмом (если, вообще, такое определение приложимо к религиозным системам), и в этом в немалой степени проявляется прагматизм китайского сознания. Китай никогда не знал разрыва философии и практики, отстраненного созерцания и практической деятельности, здесь каждый философ или даже монах был вовлечен в сложную систему социальных отношений ничуть ни в меньшей степени, что любой мирянин. Именно упор на практику, на прикладной аспект духовной системы и объясняет то пристальное внимание, которое уделялось, в частности, системам медитации и связанной с ними психотехникой. Именно на этой волне «практического в мистическом» и возникает учение Чань.

Практицизм сознания позволил безболезненно связать воедино буддизм с боевыми искусствами ушу, традиционным врачеванием, участием в государственных делах – этим во многом отличались именно Чань-буддисты. И даже сегодня нас может поразить то, что чаньские монахи в современном Китае могут находиться на административных постах, например, возглавлять военные училища, лечебницы или заниматься бизнесом.

По сути, Чань продемонстрировал абсолютную неразрывность между практической деятельностью и некой мистической составляющей всей нашей жизни, что и было выражено в знаменитом тезисе, приписываемом Бодхидхарме «единство деяний и Принципа». Именно этот тезис прямо или косвенно мы можем проследить в работах Хуэйнэна, Мацзу, Линьцзи и других чаньских наставников.

В ранний период проникновения буддизма в Китай в I–IV вв. в работах и проповедях китайских буддистов еще можно ощутить заметное влияние школ индийского мистицизма и индийской буддийской логики, к тому же на равнинах Поднебесной проповедовали одновременно десятки индийских миссионеров. Но к V–VI вв. это влияние ослабевает уже настолько, что значительно выше начинают цениться проповеди именно «своих», китайских наставников, носящие, безусловно «авторский» характер, хотя и опиравшиеся на классические тексты Трипитаки.

Заметим, что индийские и ранние китайские школы буддизма провозглашали возможность достижения нирваны лишь в результате многочисленных перерождений и накапливания благой кармы посредством добрых поступков, что должно было выступать эхом безмерной милости и сострадания Будды, который спасает всех людей, независимо от их веры и социального положения. Но столь отдаленная перспектива спасения оказывается в Китае уже не очень убедительной, поскольку заметно ослабевает фундамент логико-мистических рассуждений и хитроумных построений, которые присутствовали в индийском буддизме. Прагматизм китайского мышления выдвигает иной принцип, ставший одним из ключевых в Чань – достижение освобождения (т. е. просветления) «здесь и сейчас», «в этом теле», без дополнительных перерождений лишь благодаря внутреннему подвижничеству и самоочищению в совокупности с благодатными мирскими делами. Не сложно уловить всю привлекательность этого тезиса, обещающего «прижизненное спасение». Но в то же время этот принцип как бы «сжимал» все предыдущие перерождения до размеров одной человеческой жизни и требовал более активного стремления, абсолютного внутреннего подвижничества в равной степени далекого как от аскетизма старых школ, так и от неумеренной «естественности жизни» китайских даосов.

Вероятно, ранняя проповедь Чань как самостоятельного «учения о созерцании» начинает появляться в Китае к середине V в., хотя традиция точно называет дату его возникновения – 520 год, год прихода Бодхидхармы в Китай, а позже в Шаолиньский монастырь. К этой истории нам еще предстоит вернуться, здесь же заметим, что проповедников, которые стремились донести учения о бесконечной ценности внутренней медитации, т. е. Чань, было немало.

Хотя китайская традиция сводит формирование Чань к одному человеку – индийскому миссионеру Бодхидхарме, он является скорее идеалом мистических устремлений, нежели персоной, реально повлиявшей на становление Чань. Важно понять, что Чань начинается формироваться не из единого центра (например, от школы Бодхидхармы), но параллельно возникает достаточно большое количество независимых общин в разных районах Китая, по сути проповедовавших зачастую несхожие вещи. Но поскольку все они говорили о принципиальной важности дхианы, то по чисто формальному признаку их стали относить к направлению Чань, т. е. «медитационного буддизма». В строгом смысле этого слова, под Чань можно было подвести любую школу буддизма того времени, поскольку все они включали в свою практику сидячую медитацию, что мистическим образом воспроизводило момент достижения Сидхартхой Гаутамой просветления и реализации себя как Будды, когда он сидел под деревом Бодхи.

Естественно, что в этом случае говорить о линии прямого преемствования Чань не просто некорректно, но вообще невозможно, что, естественно, не исключает возможности, обнаружения линии «канонического преемствования» между лидерами различных школ, как например, Даосинь-Хунжэнь-Хуэйнэн (соответственно четвертый, пятый и шестой патриархи чань-буддизма).

Принцип сочетания дхианы и обретения высшей мудрости-праджни как главенствующего начала в достижении освобождения был далеко не нов, и в китайском буддизме появился под воздействием индийской традиции, изложенной в «Ланкаватара-сутре». Одними из первых в Китае о нем заговорили монахи Даоюань (312–385) и Хуэйюань (334–416). Даоюань, в частности, специально собирал сутры о технике дхианы и составил обширные комментарии к ним.

Уже в тот период раздаются первые сожаления по поводу неправильного понимания созерцания лишь как сидячей медитации или механического повторения некого состояния. Так, Хуэйюань замечал: «Я премного сожалею, что с момента распространения великого учения на Восток (т. е. из Индии – А. М.), до сих пор столь мало известно о практике дхианы, что вся система находится под угрозой исчезновения, поскольку отсутствует крепкий фундамент созерцания» [96, 480]. Не сложно заметить, что достижение высшей цели буддизма здесь непосредственно увязывалось с медитацией, более того – именно она и составляла основу эзотерической части буддийского учения.

Различия между буддийскими школами медитации и отсутствие единой «ортодоксии» во многом объясняются отсутствием в китайском буддизме не только единых канонов, но даже единых догматов. Именно это в конечном счете, с одной стороны, привело к колоссальному количеству школ, а, с другой стороны, не позволило четко разделить «ортодоксию» и «еретизм» или «сектантство», как это можно наблюдать в других религиозных системах. В определенной мере это объясняется тем, что в буддизме нет своей единой «священной книги», подобно Библии или Корану. Колоссальное количество буддийских трудов, входящих в собрание буддийских текстов Трипитаки, даже теоретически не предполагали не только их досконального знания, но даже поверхностного прочтения. В частности, говоря о «канонической версии» какого-либо буддийского труда мы имеем в виду лишь окончательную, устоявшуюся версию, характерную лишь для одной конкретной школы, но отнюдь не для всего китайского буддизма.

С большой долей относительности можно говорить и о буддийских догматах. В частности, не сложилось даже единого догмата о Будде. Если целый ряд школ рассматривал Будду как абсолютное мистическое тело, внутри которого живут все существа, либо как высшее божество и спасителя, то чань-буддизм считал, что любой человек и есть нереализованный Будда, а сам принц Гаутама, некогда ставший Буддой (т. е. «Просветленным»), являет собой лишь подтверждение того, что достижение освобождения вполне возможно. А значит поклонение некому «внешнему Будде», бессмысленно, более важно «пробуждать Будду внутри себя». И как следствие такой потенциальной «внеканоничности» и возникает колоссальное количество трактовок, комментариев, форм преподавания и дисциплинарных предписаний.

В основном, учение той или иной буддийской школы начиналось с комментариев на конкретный трактат, обычно являвшийся частью буддийского собрания текстов «Трипитаки», хотя существовало немало трактатов, находящихся и вне этого собрания. Колоссальное количество в несколько тысяч лишь базовых сутр и комментариев на них (шастр, кит. даша) не позволяло прочитать даже часть из них – не случайно в диалогах Хуэйнэна и Мацзу мы не раз встретим монахов, похваляющихся тем, что они умеют комментировать десять-двадцать сутр. А поэтому школа принимала за свой внутренний канон какой-нибудь отдельный трактат, иногда несколько, но редко более трех, объявляла их «истинными» (чжэнь цзин) и строила остальные части вероучения вокруг этих текстов.

Школа Чань начиналась именно как сообщество монахов, следовавших традиции, изложенной в «Ланкаватара-сутре» (кит. «Лэнцзя абодоло баоцзин», яп. «Рюга-кю») [19], а первые учителя, приходившие из Индии с проповедью Дхианы, были наставниками Ланкаватары. В частности, знаменитый Бодхидхарма, которого традиция назвала первым патриархом Чань, являлся по сути одним из многочисленных наставников Ланкаватары, приходивших в Китай из Индии в V–VI вв.

Если следовать китайской традицией возникновения Чань, то чань-буддизм начинается в VI в. с проповеди индийского миссионера Бодхидхармы. Однако, строго говоря, в целостном виде чань-буддизм берет свое начало с проповеди Хуэйнэна (638–722), который сводит различные концепции о сути созерцания в единое учение. Все, что было до этого, можно считать неким переходным или «подготовительным периодом», который длился около двухсот лет. Те духовные наставники, которых китайская традиция называет «чаньскими патриархами» (Бодхидхарма, Хуэйкэ, Сэнцань, Даосинь, Хунжэнь), по сути соотносятся именно с этим подготовительным периодом.

Таким образом, ранний период Чань распадается на два этапа: первый, переходный период (VI – конец VII вв.) и второй, начинающийся в VIII в. с проповеди Хуэйнэна и продолженный его последователями (Мацзу, Шитоу, Линьцзи, Байчжан).

Всех наставников, которые так или иначе в ранний период проповедовали созерцание и «учение о сердце» как об истоке всего сущего, принято называть «учителями Ланкаватары», поскольку их проповедь целиком базировалась на «Ланкаватаре-сутре».

Пять чаньских патриархов (т. е. Бодхидхарма, Хуэйкэ, Сэнцань, Даосинь и Хунжэнь), а также последователи нескольких боковых ветвей в качестве проповедников традиции Ланкаватары описаны в знаменитой хронике «Записи об учителях и учениках Ланкаватары» («Лэнцзя ши цзы цзи», 720 г.). Всего эта хроника рассказывает о тринадцати наставниках, принадлежащих восьми поколениям, среди них Гунабхадра, Бодхидхарма, Хуэйкэ, Сэнцань, Даосинь, Хунжэнь, Сюаньцзэ (ученик Хунжэня), Хуэйань (ученик Хунжэня), Пуцзи, Ифу (оба – ученики Шэньсюя, основателя северной школы Чань), Цзинцзюэ (ученик сначала Пятого патриарха Хунжэня, затем Шэньсюя), Хуэйфу.

Несколько раньше в 713 г. появляется труд «Предисловие к записям о передаче драгоценной Дхармы» («Чжуань фа юй цзи бин сюй») в один цзюань, обнаруженный в библиотеке Дунхуана. Там также приводится список учителей Ланкаватары, но в более сокращенном и несколько измененном виде: Бодхидхарма, Хуэйкэ, Сэнцань, Даосинь, Хунжэнь, Фажу (ученик Хунжэня), Шэньсюй. Там же говориться и о ранней практике учителей Ланкаватары: «они созерцали стену и следовали четырем деяниям» (би гуань цзи сы син). Об этой практике мы расскажем чуть ниже, здесь лишь достаточно будет сказать, что «четыре действия» или «четыре деяния» включают в себя воздаяние за первопричины, следование внешним обстоятельствам, отсутствие желаний, стремление к Дхарме.

К наиболее ярким учителям Ланкаватары относятся прежде всего Даосинь и Хунжэнь, названные позже соответственно Четвертым и Пятым чаньскими патриархами, основавшие школу в горах Дуншань, откуда и пошло выражение «Дхарма с гор Дуншань» (дуншань фа). В их проповеди было немного новшеств относительно традиции Ланкаватары, скорее наоборот, они ревностно придерживались текста Сутры и прямо указывали на это. Так Даосинь говорил: «Когда я говорю о Дхарме, то всегда опираюсь на «Ланкаватара-сутру» и считаю, что самое основное в ней – это сердце Будды».

Традиция «Ланкаватара-сутры» была продолжена и позже начала проповеди Хуэйнэна в начале VIII в. Ее последователями стали сторонники т. н. северной школы Чань во главе с Шэньсюем.

Здесь стоит подробнее остановится на самой «Ланкаватара-сутре» – ключевом трактате ранней чаньской традиции.

Полное название этого произведения – «Саддхана Ланкаватра-сутра» («Сутра о появлении Благого Закона на Ланке»), она датируется приблизительно IV в, хотя некоторые части сутры возможно появились раньше. Сутра содержит в себе наиболее полное изложение учения направления Махаяны о медитации. По преданию, сутра содержит записи речений Будды на мистической горе Ланке. Традиционно считается, что сутра содержит каноническое изложение школы виджнанавады («Учение о сознании»).

Сутра относится к одной из девяти классических категорий палийских писаний (анга), называемой «ведалла» на пали или «вайпулья» на санскрите, которая включают учение, изложенное в канонической форме катехизиса. В частности, под эту категорию подпадают такие известные произведения как «Сутра Лотоса», «Праджнапарамита-сутра» и другие.

Всего существовало по крайней мере четыре перевода «Ланкаватара-сутры» на китайский язык, причем все они заметно различались друг от друга по объему. Первый был сделан Дхармараксой в 412–433, но не дошел до нас. Второй перевод в четыре цзюаня, ставший позже основным, был осуществлен Гунабхадрой в 473 г., третий – Бодхиручи в 513 г. в 10 цзюаней, четвертый – Сиксанандой в 704 г. в 7 цзюаней. Все три последних перевода сохранились и включены в китайское издание «Трипитаки» (соответственно тт. 670, 671, 672).

Долгое время «Ланкаватара-сутра» оставалась центральным текстом чань-буддизма, чаньское предание гласит, что ее принес из Индии Бодхидхарма и посвятил в ее смысл лишь своего первого ученика Хуэйкэ (487–593). После своего ухода (по другим версиям – после смерти) Бодхидхарма оставил Хуэйкэ этот трактат, обратившись к нему, как передает «Хроники учителей и учеников Ланкаватары» со следующими словами: «Я взираю на земли Хань (т. е. на Китай – А.М.) – они должны получить эту сутру. Справедливый сумеет следовать, опираясь на нее, и сам сможет достичь освобождения от мира» [20].

В реальности же учителей Ланкаватары, делавших особый упор на медитацию (дхиану) как на основной, а порой и единственный способ достижения просветления, было в Китае несколько десятков, причем практически до VIII в. Бодхидхарма отнюдь не был признан в китайском буддизме явным лидером этого направления. До этого времени значительно выше ценились другие учителя, в частности, один из первых переводчиков «Ланкаватара-сутры» на китайский язык Гунабхадра (394–468).

Вывод о том, что Гунабхадра в ранний период Чань еще до складывания канонической истории этого учения ценился никак не ниже, если не выше, чем сам Бодхидхарма, несложно сделать из косвенных упоминаний о нем в ряде источников. В частности, существует предание, что именно Гунабхадра, возводя помост для посвящения в районе монастыря Фасинсы, предсказывает, что на этом месте через 170 лет получит посвящение «живой бодисаттва» – и действительно, именно здесь через предсказанный срок по преданию Шестой чаньский патриарх Хуэйнэном получил посвящение. Этот эпизод содержится в предисловии Фахая к «Сутре Помоста» (VIII в.) и в ряде более поздних источников. Таким образом истинность прихода Хуэйнэна в этот мир как Шестого патриарха Чань подкрепляется не авторитетом Бодхидхармы, а другим наставником традиции Ланкаватары – Гунабхадрой. Скорее всего именно Гунабхадра и стал основоположником первой большой школы китайского Чань.

Более того, многие хроники называют именно Гунабхадру первым официальным патриархом Чань. В частности, «Хроники учителей и учеников Ланкаватары» («Лэнцзя шицзы цзи») считают первым Гунабхадру, вторым – Бодхидхарму, третьим – Хуэйкэ и т. д.

Примечательно, что само чаньское патриаршество здесь определяется чисто по формальному признаку – через передачу самого текста «Ланкаватара-сутры», что указывает на то, что первоначально чань-буддизм воспринимался именно как школа, изучающая этот текст. В связи с этим не кажется странным, что ранние школы Чань считали своим основоположником именно Гунабхадру как первого переводчика «Ланкаватара-сутры» на китайский язык.

О первом чаньском проповеднике Гунабхадре известно не многое. Лишь «Жизнеописания достойных монахов» («Гаосэн чжуань»), монаха Хуэйюаня (497–554) и «Продолжение жизнеописаний достойных монахов» («Сюй гаосэн чжуань») сообщают нам, что он был выходцем из центральной Индии и последователем направления Махаяны. В двенадцатый год под девизом правления Юань-цзы, т. е. в 436 г. он прибывает на юг Китая, в Гуанчжоу. Путешествие Гунабхадры в Китай сопровождалось немалыми чудесами, в частности, когда он вышел на лодке в море внезапно стих ветер и его судно не могло двигаться дальше, а вскоре кончилась и пресная вода. Гунабхадра и его попутчики были обречены на мучительную смерть. И тогда Гунабхадра сотворил в своей душе молитву и принес покаяние, и тотчас подул ветер и люди были спасены «благочестием Гунабхадры». В Китае Гунабхадре была устроена торжественная встреча несколькими известными монахами, а наместник Чэ Лан сделал представление императору о прибытии знаменитого индийского проповедника.

С тех пор Гунабхадра жил под личным покровительством императора, и это в немалой степени способствовало распространению учения о созерцании и «очищении сердца». Последователями Гунабхадры становятся не только монахи, но и многие аристократы, военачальники и уездные правители, а вскоре он был приглашен императором для перевода ряда классических трудов на китайский язык, в том числе и «Ланкаватара-сутры». Перевод этой сутры был осуществлен, как гласят хроники, в округе Даньян, при Гунабхадре постоянно находились более семисот последователей (вероятно, приходивших к нему в разное время), запись производилась не самим Гунабхадрой, а одним из китайских монахов со слов индийского миссионера. Гунабхадра и его помощники «то и дело прерывались, чтобы обсудить спорные места и полнее передать смысл оригинала».

Вероятно, Гунабхадра не мог свободно говорить по-китайски, поэтому некоторые места в «Ланкаватара-сутре» давались в трактовке. Предание передает, что индийского миссионера очень беспокоил тот факт, что он не мог свободно читать проповеди по-китайски. И тогда во сне ему явился человек в белом облачении и велел ни о чем не беспокоится. Затем он отсек Гунабхадре голову и тотчас приделал новую. После этого Гунабхадра проснулся со спокойной душой – на следующий день он мог свободно говорить по-китайски.

Гунабхадра обладал удивительным даром предвидения и предсказал несколько заговоров, спася императора от врагов. В сильнейшую засуху Гунабхадра своими молитвами сумел вызвать дождь и спасти людей от голода. В другой раз Гунабхадра узнал, что монахов одного из монастырей мучили ночные кошмары и являлись духи. Тогда Гунабхадра воскурил благовония и начал обряд заклинания духов, сказав: «Ваше нынешнее обличие происходит от предыдущих перерождений. Я возведу монастырь, буду совершать ритуальное хождение и принесу покаяние. Если пожелаете остаться здесь, то станьте добрыми божествами и хранителями монастыря. Если же не сможете сделать этого, то изберите другое пристанище». И вскоре монахи монастыря увидели во сне как духи числом в тысячу с поклажей перебираются в другое место. [36, 552б; 62, 189–193]

Этот примечательный эпизод экзорсизма вообще характерен для первых школ Чань, когда еще сильны были традиции раннего буддизма, позже духообщение уходит из Чань, поскольку контакты с духами ассоциировались с «неправильным учением» или, как говорил Шестой патриарх Хуэйнэн, «да не обрящете убежища на пути внешнем, ложном и полном злых духов-гуй»

Гунабхадра вошел в историю как один из основных переводчиков, переложив на китайский язык более тысячи свитков-цзюаней самого различного содержания, однако чаньская традиция почитает его именно как переводчика «Ланкаватара-сутры». Связь Гунабхадры с Бодхидхармой – ныне общепризнанным первым патриархом Чань, нигде не прослеживается, скорее всего эти два индийских проповедника никогда не встречались. Однако ряд авторов, опираясь на туманные намеки в «Хрониках учителей и учеников школы Ланкаватары», считают, что Бодхидхарма мог обучаться под руководством Гунабхадры в неком монастыре Гуансяосы [139, 20]. Вероятность этого крайне мала, поскольку Гунабхадра умер в 468 г., а Бодхидхарма мог придти в Китай не раньше 510 г.

Передача самого экземпляра текста, и, как следствие, учения, изложенного в «Ланкаватара-сутре», символизировала собой передачу истинной традиции Чань. Поэтому Гунабхадра и выступал в качестве «основоположника» традиции. Какой-то экземпляр текста «Ланкаватара-сутры» попадает к Бодхидхарме, возможно это и был перевод, сделанный Гунабхадрой, во всяком случае история ничего не говорит о том, что Бодхидхарма сам делал какие-то переводы. Этот текст он и передает Хуэйкэ. Хуэйкэ, ставший вторым патриархом, передает учение Сэнцаню (ум. 606), тот – четвертому патриарху Даосиню (580–651). Пятым патриархом становиться Хунжэнь (601–674), а затем школа Чань разделяется, как гласит традиция, на два направления: северное, во главе которого стоял Шэньсюй (670–762), и южное, духовным лидером которого был Хуэйнэн (638–713). Оба они претендовали на титул Шестого патриарха, поскольку являлись учениками Хунжэня, но традиция признала Шестым патриархом именно Хуэйнэна, отдав первенство учению о «внезапном просветлении» в противоположность «постепенному просветлению» Шэньсюя.

Более поздние дописки пытались объяснить столь существенную роль «Ланкаватара-сутры» в проповедях патриархов. Например, «Хроники зала патриархов» («Цзутан цзи») содержат пассаж, где Мацзу говорит, что именно Бодхидхарма принес «Ланкаватара-сутру», и поэтому она столь важна для него.

Учение Ланкаватары

Чань-буддизм как по форме, так и по содержанию явился развитием тех идей, которые содержала «Ланкаватара-сутра». Если различные школы Чань внесли много нового в саму технику медитации, осмысление роли созерцания в «очищении сердца», то основные постулаты, некогда описанные в Сутре, остались практически неизменными. А поэтому имеет смысл несколько подробнее взглянуть на концепцию, которая позже стала именоваться «традицией Ланкаватары».

Первый из четырех цзюаней сутры описывает концепцию «Три мира – лишь наше сердце» (сань цзе вэй синь), которая сводила весь видимый и невидимый мир к собственному сердцу или душе. Позже она легла в основу школы Вэйчжи цзун («Школа Только сознания», VII в.), которая восходила к классической буддийской философии виджнянавады (V в.). Весь мир, который нас окружает, все явления, люди и другие существа, т. е. «три мира» изначально заключены в нашем сердце. Даже сам Будда, точнее его природа, его внутренняя суть также живет в нашем сердце, душе или сознании (синь). А отсюда же существует «только сердце» (вэй синь), учитывая, что под китайским понятием «сердце» подразумевается совокупность всей психической и духовной деятельности человека. Таким образом следует постигать «только сердце». Сутра выражает эту мысль, в частности, через диалог между Буддой и его учеником: «Будда обратился к Махамати: «О, Махамати, когда ты хочешь познать все вещи, как внешние, так и внутренние, знай, что они созданы лишь твоим сердцем (разумом), отдели себя от шумов, умиротворись и усни, и прозрей все различные аспекты своего сознания» [128, 117]

Концепция «только сердца» базируется на ряде четко сформулированных постулатов, в основном относящихся к гносеологии буддизма, к самой природе Знания: «пять способов [получения Знания], «три самоприроды», «два типа наличия и отсутствия Я». «Пять способов» (у фа) подразумевают пять путей постижения нашего бытия и включают деяния и явления (ши у), понятия (гай нянь), размышления (сы вэй), истину (чжэнь ли), мудрость (чжи хуэй). «Три самоприроды» (сань цзы син) предполагают три этапа, через которые проходит человек, очищая изначальную природу или свое изначальное сердце на пути к освобождению: самоприрода суетных (иллюзорных) мыслей (ван сян цзы син), когда человек еще не способен избавиться от желаний, иллюзий и раздражающих мыслей; самоприрода постижения первопричин (юань ци цзы син), когда человек уже понимает взаимосвязь вещей и явлений, их исток и свое место, но еще не способен достичь окончательного освобождения; и реализованная самоприрода (чэн цзясин). Последний этап и является моментом просветления.

Наконец, «два самоотсутствия» (эр у во) подразумевают отсутствие «Я» как такового (у-во, досл. «не-я»), так и отсутствие дхарменного не-я (фа у во). Последнее означает, что человек даже не является сгущением, скоплением мельчайших частиц дхарм – он лишь нечто, произведенное сердцем-душой самого человека, его сознанием.

Другой важной концепцией «Ланкаватара-сутры» становится тезис о «сокровищнице Воистину пришедшего» (жу лай цзан). Она гласит, что все сущее, все люди имеют свой исток в мистическом теле Татхагаты (т. е. Будды), и как следствие все в равной степени обладают «природой Будды» (фо син), ничем не отличаясь от него. А это значит, что каждый способен достичь состояния Будды, что именовалось «единая истинная природа» (тун и чжэнь син).

Природа Будды, и как следствие природа каждого человека, изначально чиста и пустотна, лишь иллюзии, страсти могут замутнить ее: «Хотя само-природа и чиста, пыль может осесть на нее, и поэтому она может видеться нам как нечистая» [19, 481]. Благодаря потенциальной пустотности нашей природы, весь внешний мир, наполненный вещами и явлениями, представляется иллюзорным.

Чань-буддизм был далек от абсолютно идеализма концепции «Ланкаватара-сутры» и не рассматривал весь мир лишь как абсолютную иллюзию, некую «болезнь сознания». Здесь иллюзия стала восприниматься не как отсутствие мира, но как его неправильная оценка, обусловленная человеческими страстями и желаниями. Тем не менее Чань сохранил теорию «загрязнения нашего сердца пылью мира» и поставил во главу угла именно «очищение сердца».

Осознание «единой истинной природы», внутреннее самоочищение и избавление от иллюзий вели к «возвращению к истине» (гуй чжэнь), т. е. к изначальному, нерасчлененному видению мира, к возвращению в «сокровищницу Воистину пришедшего». Как следствие вся практика Ланкаватары, а затем и чань-буддизма была направлена на «очищение сердца от пыли мира», для этого и использовалась сидячая медитация, которая приобрела в Чань традиционный вид созерцания лицом к стене – «созерцания стены» (би гуань).

«Ланкаватара-сутра» объясняет, что существует четыре типа созерцания-Чань. Первый – это «Чань, которому следуют глупые люди», т. е. чисто механическое занятие медитацией, не дающей плодов очищения. Под глупыми людьми или под глупцами здесь подразумеваются, прежде всего, шраваки (слушающие), т. е. те, кто слышит слова Будд и бодисаттв, может их повторить, но не способен ни осознать их не следовать этим наставлениям. Более высокий этап представлен «Чань взирающих на все за и против» (гуань чаъи чань), т. е. людей, находящихся в расчлененном, дуальном состоянии сознания, не способных понять единую суть всех вещей и явлений. Затем следует «Чань тех, кто находит опору своим сознанием на чувственное» (чань юань жу чань), т. е. людей, преодолевших влияние внешнего мира на себя, но еще опирающихся на свои чувства и переживания. И лишь четвертый тип созерцания может считаться истинным – «Чань Воистину пришедшего», т. е. при котором последователь идентифицирует себя с самим Буддой и достигает освобождения от всех мирских условностей.

Таким образом, «Ланкаватара-сутра» устанавливает приоритет интуитивного знания над книжным, начетническим, ставя во главу угла опыт личного мистического переживания. Это находит свое отражение в концепции противопоставления «проникновения через школу» (цзун тун) и «проникновение через слова» (шо тун). «Проникновение через школу» подразумевает постижение именно глубины истины и «пробуждения» (у), требует игнорировать чисто вербальные объяснения, письменные тексты, ведущие лишь к иллюзии достижения знания и просветления. Прежде всего необходимо «самому почувствовать мир духовного» (цзы цзюэ шэн цзин), но не просто услышать или прочитать о нем.

Тезис «не опираться на письмена» (бу ли вэнь цзы), восходящий к «Ланкаватаре-сутре», мы позже встречаем в проповеди Бодхидхармы, Хуэйнэна и других чаньских патриархов. Более того, нередко подчеркивается, что великие чаньские наставники были вообще безграмотны, что как бы указывало на предельное выражение «игнорирования письмен».

В не меньшей степени чань-буддизм перенял и тезис о первейшем значении личного опыта, говоря о необходимости само-пестования (цзы сю), само-пробуждения (цзы у), само-исправления (цзы чжэн).

«Ланкаватара-сутра» явилась буквальным техническим пособием по медитации. Тем не менее, тот подход к осмыслению медитации, который предлагал Чань, заметным образом отличался от способов Ланкаватары, о чем мы скажем несколько ниже.

В «Ланкаватара-сутре» были заложены в сжатом виде практически все те аспекты, которые затем получили особое развитие в Чань. Там мы встречаем и учение о «только сердце» или «сердце-основе», т. е. о «Будде внутри себя». Концепция «внезапного просветления» (дунь у) также имеет корни в индийском буддизме. Например, спор о «постепенном» и «внезапном», на основе которого произошло затем разделение на южную и северную школу чань-буддизма, мы встречаем в «Ланкаватара-сутре». А в «Вималакирти-нидреша», которую любил цитировать и вероятно хорошо знал Мацзу есть такие строки: «в тот самый момент он внезапно постиг свою изначальную природу» [6, 541]. И в этом смысле чань-буддизм не изобрел ничего нового, он явился вполне достойным продолжателем ряда аспектов индийского буддизма – он лишь осмыслил их по-новому, выделил из всех остальных многочисленных буддийских категорий.

Загадка первопатриарха Бодхидхармы

Итак, на первый план в учении Чань выходят не столько какие-то философские или тем более религиозные постулаты, но личности конкретных учителей. Именно через них, через их описание Чань сам рассказывает о своей сути. С другой стороны, кардинальную важность приобретает истинная «линия учителей», которая и символизирует собой передачу истинного Знания, и, как следствие, особый интерес представляет сбой фигура человека, которого традиция называет Первопатриархом Чань – Бодхидхарма (кит. Путидамо или Дамо, яп. Дарума).

Бодхидхарма является ключевой и при этом, пожалуй, самой загадочной фигурой не только школы Чань, но и всей буддийской традиции Китая. Он превратился в символ чань-буддизма, стал фигурой скорее знаковой, нежели воплощением некогда жившей реальной личности. До сих пор практически в каждой монашеской келье можно встретить изображения Первопатриарха, при этом особо предпочитают знаменитую картину, где Бодхидхарма на бамбуковом стебле переправляется через море – символ того, как Дамо преодолел «море незнания» и принес свою мудрость людям.

Поразительно, но в образе Бодхидхармы мы видим некого анти-Будду, хотя, разумеется, чань-буддизм никогда не отрицал собственно роли Будды. Но на его место как верховного сакрального владыки, источника милосердия (энь) и благодати (дэ) приходит Бодхидхарма, который формально не является ни бодисаттвой, ни даже ближайшим из архатов. Роль архатов (кит. «алохань» или «лохань», досл. «обладающий заслугами») несколько в другом – это величайшие проповедники, распространяющие и толкующие учение Будды, своеобразные каналы, по которым благодать будд и бодисаттв доходит до человека. Статус Бодхидхармы вообще достаточно странен, и формально его место на иерархической лестнице буддизма находится не очень высоко. Обычно принято перечислять восемнадцать ближайших учеников Будды – архатов, непосредственно слушавших его наставления и являющихся наиболее почитаемыми в буддизме. Число «восемнадцать» стало сакральным для буддизма (впрочем, это связано и с не-буддийской традицией Китая), в частности, на алтаре размещается восемнадцать предметов, в небольших монашеских четках – восемнадцать бусин и т. д. Зал 18 архатов с их скульптурами можно встретить практически в любом буддийском монастыре, однако существуют и другие архаты – обычно называют число 125 или 250, Бодхидхарма входит в число 250 архатов, что по буддийским понятиям, хотя и подчеркивает каноничность его личности, все же не свидетельствует о ее первоочередной важности.

Но в чаньских монастырях происходит как бы «инверсия» святости – Бодхидхарма становится центральной фигурой поклонения. Во многом это объясняется чисто исторической логикой развития китайского буддизма – Будда представляется существом крайне отдаленным, возвышенным над обычным человеком. Происходит «отрыв» божества, вознесение его в предельно высокие и соответственно далекие от человека сферы – этот процесс можно без труда проследить, следуя за всеми изгибами буддийской истории. Более значимыми становятся образы тех, кто осуществляет прямую связь между божественным и профанным – и именно здесь актуализируется образ Бодхидхармы.

Итак, практически все канонические источники чань-буддизма сходятся на том, что именно Бодхидхарма был первооснователем этой школы, хотя ранние работы, как мы уже говорили, и называли иногда первым проповедником Чань Гунабхадру. Тем не менее, именно Бодхидхарма заложил основы учения о «безмолвном просветлении в созерцании» и «очищении сердца через два проникновения и четыре действия».

Каноническая версия утверждает, что суть проповеди Бодхидхармы заключалась в четырех основных постулатах: не опираться на письмена (бу ли вэнь цзы), т. е. не использовать чтение сутр и других книг для достижения просветления; «непосредственно указывать на сердце человека; «взирая на собственную природу, становиться Буддой», т. е. поскольку каждый человек в потенции является Буддой и изначально обладает «природой Будды», следовательно, можно путем медитации «пробудить» эту природу внутри себя; не передавать учение вовне (цзяо вай бе чжуань).

Прежде чем проанализировать складывание образа Бодхидхармы, изложим каноническую версию прихода Бодхидхармы в Китай и его роли в китайской традиции вообще.

Бодхидхарма, сын одного из правителей южной Индии, происходил из Кондживерами, недалеко от города Мадраса, рано ушел из семьи и присоединился к буддийской общине. Постепенно благодаря необычайным способностям он становится духовным лидером буддизма и 28-м буддийским патриархом. В 520 г., обеспокоенным тем, что буддийское учение неправильно понимается в Китае, он отправляется в Поднебесную империю, посещает город Лоян, беседует с правителем царства Лян У-ди и, наконец, пораженный абсолютным непониманием пути достижения буддийской благодати, поселяется в священных горах Суншань, неподалеку от монастыря Шаолиньсы (Молодого леса). В высокогорной пещере он просидел в медитации лицом к стене девять лет, доказывая, что для просветления нет необходимости читать сутры или размышлять над речениями Будды, но следует лишь «вглядываться внутрь себя». Так он положил начало традиции сидячего созерцания как основного способа очищения собственного сердца. И хотя традиция медитации (дхианы) и раньше была широко распространена в буддизме, ни в одной школе она не рассматривалась в качестве ключевого метода. Бодхидхарма, таким образом, становится первым патриархом Чань и вводит в монашеский обиход несколько важнейших постулатов. Прежде всего, в качестве основного вида практики он рассматривает медитацию лицом к стене (би гуань – «взирание на стену»), а в качестве базовой концепции просветления – «сидя здесь, непосредственно стать Буддой», т. е. непосредственное, необусловленное никакими вспомогательными методами или молитвами воплощение себя как Будды.

Предание продолжает, что первым учеником Бодхидхармы стал Хуэйкэ, позже названный традицией вторым чаньским патриархом. Основным же центром Чань явился монастырь Шаолиньсы, который и по сей день считается всемирным центром чань-буддизма. Сам же Бодхидхарма удалился куда-то на запад, и следы его затерялись. Перед уходом он оставил несколько трактатов, где объяснял суть своего учения, а также экземпляр «Ланкаватара-сутры». Списки этих трактатов (на самом деле значительно более позднего происхождения) разнятся от школы к школе. Так чаньская школа Цаодун с центром в монастыре Шаолиньсы называет два трактата: «Ицзиньцзин» («Канон изменений в мышцах») и «Сисуйцзин» («Канон об омовении спинного мозга»).

В какой мере эта легенда отражает реальное создание чаньского учения и роль в этом процессе самого Бодхидхармы?

Сразу заметим, что версия о Бодхидхарме, которую мы здесь изложили, несмотря на свою широкую известность, на самом деле достаточно позднего происхождения и весьма эклектична по своей структуре. По сути, создание канонической версии о Бодхидхарме как о первопатриархе Чань завершается лишь в знаменитом трактате «Цзиньдэ чуаньдэнлу» («Записи о передаче светильника, составленные в годы Цзиньдэ», 1004 г.), содержащем практически полный канон чаньских жизнеописаний, историй и притч. До этого мы можем встретить самые различные версии о его роли в «учении о созерцании» вплоть до полного отрицания его статуса «чаньского наставника».

Если мы внимательно просмотрим ряд исторических источников, мы с удивлением обнаружим, какой разнобой царит в них по поводу личности Бодхидхармы, что в какой-то мере может показаться удивительным, поскольку историю прихода индийского патриарха и его проповеди можно считать ключевой в становлении «священного» характера истории Чань.

В истории жизнеописания Бодхидхармы во всей полноте проявляется явная оппозиция исторического и мифологического подхода в китайском сознании. Китайская традиция никогда не допускала, да впрочем, и не знала чисто исторического подхода. Истинность личности в ней подтверждалась не надежностью исторических источников, а скорее самой мифологической мощью этой личности, ее отдаленностью от сегодняшнего дня.

В этом свете нам значительно легче будет понять суть образа Бодхидхармы в китайской истории и ту удивительную мощь, которую до сих пор несет в себе этот образ.

История Бодхидхармы не раз подвергалась серьезному анализу, однако, это не привело к какому-то однозначному выводу, так мнения разнятся от полного непризнания историчности этой фигуры, вплоть до полного доверия традиционной версии. Большинство современных исследователей, в частности Б. Форе, Секигути Синдай придерживаются умеренного мнения, что «кто-то да приходил» – некий индийский миссионер Бодхидхарма проповедовал в провинции Хэнань, но не берутся утверждать полную историчность его личности [82; 84; 150; 162].

Агиография Бодхидхармы – одна из самых богатых в буддийской литературе, хотя при внимательном рассмотрении большинство источников практически в точности повторяют друг друга, и реальное разнообразие легенд и преданий в данном случае крайне невелико.

Итак, что же мы действительно знаем об историческом Бодхидхарме, о человеке, но не о мифе? Прежде всего, попытаемся посмотреть, когда же впервые появляется он в исторических хрониках.

Самым ранним из дошедших до нас источников, который упоминает некого миссионера Бодхидхарму, являются «Хроники монашеской общины-сангхары Лояна» («Лоян цзюэлань цзи»), составленных в 547 г. Ян Сюаньчжи [18, 1000в], которые, вследствие небольшого временного разрыва с описываемыми событиями, должны ближе всего к реальности передавать историю Бодхидхармы.

Судя по крайне поверхностному характеру упоминания Бодхидхармы в тексте «Хроник» не сложно заметить, что в ту пору этот миссионер ничем не запомнился составителю трактата. Ни о какой его проповеднической деятельности здесь речи не идет, тем более не упоминается и учение Чань. По сути, он является лишь «фоном» для описания одной из самых красивых пагод города Лояна Юньнинсы (Вечного покоя). Хроники гласят, что Бодхидхарма был поистине восхищен видом этой пагоды и провел несколько дней перед ней, молитвенно сложив руки. Поскольку Лоян находится в нескольких десятках километров от Шаолиньсы, то это в какой-то мере подтверждает пребывание Бодхидхармы в этом районе, точнее – в районе священных гор Суншань. Не сложно заметить, что хроники на удивление спокойно, если не сказать равнодушно отнеслись к приходу человека, которому, следуя легендам, суждено было стать патриархом крупнейшего учения китайского буддизма.

И все же, несмотря на лапидарность этого пассажа в «Хрониках», здесь мы встречаем несколько весьма интересных подробностей о Бодхидхарме. Прежде всего, в них говориться, что Бодхидхарма был монахом из Центральной Азии (!) и что ему было пятьдесят пять лет.

Столь точное указание на возраст не удивительно – это придает особый историзм фигуре буддийского проповедника. Значительно большую загадку представляет странное упоминание в «Хрониках» того, что Бодхидхарма был миссионером из Центральной Азии. Обычно под этим названием подразумевалась Персия, однако не ясно, то ли Бодхидхарма происходил из Персии, то ли просто его путь пролегал через Персию – китайский текст допускает оба этих понимания. Поразительно и то, что здесь ни слова не говориться об Индии, точнее о Южной Индии, поскольку во всех более поздних источниках говорится, что Бодхидхарма был выходцем именно из этого региона, нередко даже указывается родной город патриарха – Мадрас.

Здесь можно высказать несколько предположений. Возможно Бодхидхарма, стремясь обойти горную гряду Гималаев, намеренно отправился из южной Индии через всю страну на северо-запад, где, в конечном счете, и вступил на территорию Персии и современных Пакистана и Афганистана. Именно оттуда он, повернув на восток, вошел на территорию Китая, прошел ее практически насквозь, пока не добрался до современного Лояна. Но в этом случае проповедник должен был пройти 6–8 тыс. километров, что, учитывая немалую опасность путешествий в ту эпоху и колоссальное расстояние, кажется маловероятным. К тому же такой маршрут представляется крайне неразумным, если вообще позволительно говорить о «разумности» полумифологической личности.

Может быть, Центрально-Азиатское происхождение Бодхидхармы объяснимо ошибкой древнего переписчика, связанной с тем, что проповедник пришел откуда-то с Запада? Не случайно Бодхидхарму называли «пришедшим с Запада» (си лай). И хотя под «Западом» Китай традиционно подразумевал именно Индию, здесь требуется сделать несколько уточнений.

С эпохи Хань в лексикон китайских правителей приходит выражение «си юй» – «Западные края» или «западные земли». Под этим выражением подразумевались обширные территории, лежащие к западу (а не к юго-западу, как Индия), от империй Цинь и Хань. В большинстве своем это были земли, заселенные племенами цянов, да юэчжи (массагетов?), сянби и других. Они жили на территории современного Синьцзяна, в районе бассейна реки Тарим, озера Лобнор, в Западном Туркестане. В I–V вв. здесь существовало несколько десятков городов-государств, среди них Хотан, Яркенд, Лоулань и другие. Города-государства, располагаясь в оазисах, жили в основном за счет обслуживания пролегавшего здесь Великого шелкового пути, по которому везли не только шелка, но и железо, одежды, пряности, лаковые украшения, имбирь и многое другое. Эта одна из основных торговых и культурных трасс древнего мира начиналась от столицы китайской империи города Чанъань и заканчивалась на территории римской империи.

Жители этих районов по своему этническому типу не являлись китайцами (строго говоря, не принадлежали к народности хуася), в основном они представляли собой переходный тип между монголоидами и европеоидами иранского типа, что показали находки здесь костных останков IV–VII вв. Сам облик Бодхидхармы, происходившего по легенде с юга Индии и вероятно являвшемся представителем дравидийских племен, мало чем отличался от тогдашних жителей Туркестана, не случайно и у индийских шраманов и у обитателей бассейна реки Тарим китайские источники в равной степени отмечали окладистые курчавые бороды, большие носы и т. д. Отсюда характеристика Бодхидхармы как «бородатого чужестранца» явно указывает на его не-китайское происхождение, на его явную непохожесть на тогдашних жителей района гор Суншань.

Ряд городов-государств в бассейне реки Тарим и в Туркестане, через которые возможно проходил Бодхидхарма, равно как и десятки других индийских паломников, испытали буддийское влияние еще в I–III в. В таких крупных государствах как Лоулань (сегодня на территории уездов Жоцзян и Мижань) и Хотан особую популярность приобрела одна из школ Хинаяны – Дхармагуптака (досл. «те, которые защищают Дхарму», т. е. буддийское учение), а количество ее последователей лишь в одном Лоулане достигало 4 тыс. человек. Эта школа была основана в 210 г. до н. э. монахом Дхармагуптой, а ее расцвет приходится на I–III вв. Школа возникла в результате раскола по поводу характера даров более раннего направления Махишасаки – часть отколовшихся монахов, считали, что дары следует приносить исключительно Будде, но не монашеской общине (сангхе), в результате чего заслуги монаха (пунья), совокупность которых в конце концов и приводит к просветлению, возрастают в сотни раз. Они делали основной упор на медитативную практику как основу достижения просветления и носили темно-красные одежды.

Соприкосновение Бодхидхармы со школой Дхармагуптаки представляется вполне вероятным. Возможно именно этим и объясняется «странный» характер диалога между индийским паломником и правителем царства Лян У-ди, куда явился Бодхидхарма. Бодхидхарма отказался признавать заслуги У-ди на ниве поддержки буддизма («нет здесь ни заслуг, ни добродетелей» – «у гун у дэ»), поскольку дары приносились монашеским общинам, но не самому Будде. Обратим также внимание на то, что Дхармагуптака, равно как и учение Чань, делало основной упор именно на медитативную практику (дхиану) в качестве единственно реального пути достижения освобождения.

Итак, вполне возможно, китайские источники, говоря о приходе Бодхидхармы из Центральной Азии, а затем «с Запада» имели в виду первоначально одно и то же – район Восточного Туркестана и бассейна реки Тарим. Позже, постепенно понятие «Запада» и «Западного рая» стали соотносить с Индией. Таким образом, анализируя сюжет «прихода Бодхидхармы с Запада» (Дамо си лай), следует учитывать временной разрез понятия «западные земли». В известной мере это в частности подтверждает и знаменитый трактат Сюаньцзана, известный российскому читателю как «Путешествие на Запад», а в оригинале называющийся «Записи о путешествии в западные страны в период Великое Тан» («Датан сию цзи», 646 г.). Сюаньцзан описывает более сотни различных царств и местностей. Здесь под названием «Си ю» – «Западные районы» подразумевается как Индия, так и многочисленные царства вдоль шелкового пути в Синьцзяне и Центральной Азии.

Как видим, за лапидарным упоминанием о центрально-азиатском происхождении Бодхидхармы кроится весьма интересная общая проблема понятия «запад», однако скудность источника не дает нам возможности каким-то образом развить мысль о реальном пути чаньского Первопатриарха в Китай.

Тем не менее, несмотря на все неясности этого пассажа из «Хроник монашеской общины Лояна», он позволяют установить сравнительно точную дату прихода Бодхидхармы в Лоян. Известно, что пагода Юньнинсы была построена в 516 г., а в 528 г. там был разбит военный лагерь. По ряду сведений, пагода позже была разрушена сильным ураганом. [100, 171–172]. Таким образом, можно считать, что Бодхидхарма побывал в Лояне между 516 и 528 г., что, в общем, соответствует канонической дате прихода Бодхидхармы в Шаолиньский монастырь – 520 г.

Как можно заключить из этого самого раннего источника, где упоминается Бодхидхарма, в VI в. этот проповедник отнюдь не рассматривался как основатель нового направления буддизма. Более того, здесь ни слова не говориться о сути его буддийской проповеди, что косвенно свидетельствует о том, что именно как проповедник он не оставил в ту пору заметного следа.

Позже малозначимый факт присутствия Бодхидхармы в Китае начинает век от века обрастать подробностями, которые должны были очеловечить фигуру некого буддиста, который в сущности не оставил о себе практически никаких воспоминаний.

Следующий по времени трактат относится к 645 г., (вторая редакция – 667 г.) т. е. был написан через столетие после «Хроник монашеской общины-сангхары Лояна». Речь идет об одном из самых известных трактатов по истории китайского буддизма «Продолжение жизнеописаний достойных монахов» («Сюй гаосэн чжуань»), чье авторство приписывается монаху Даосюаню [36, с. 551в]. В них впервые упоминается о ряде ключевых моментов в вероучении, что принес Бодхидхарма, нигде не встречавшихся ранее и которые позже стали классикой чань-буддизма. Там, указывается, что Бодхидхарма приносит в Китай учение о «четырех деяниях», осуществление которых позволяет постичь истинную суть дхианы. Указал он и путь к этому – медитация, заключающаяся в молчаливом «созерцании стены» (бигуань).

Здесь без труда можно заметить некоторую трансформацию образа Бодхидхармы наряду с преемствованием ряда деталей. Так, в «Продолжении жизнеописаний» также упоминается о том, что Бодхидхарма восхищался пагодой Юньнинсы, однако именно здесь мы впервые встречаем «индийскую версию» происхождения патриарха, ставшую позже канонической. Его путешествие через Центральную Азию перестает упоминаться, а сам образ Бодхидхармы обрастает биографией, весьма характерной для индийских миссионеров того времени.

Именно отсюда мы впервые узнаем, что Бодхидхарма был сыном одного из индийских правителей. Постигнув глубины учения Большой Колесницы, т. е. Махаяны, он отправился с проповедью в Китай. По морю он прибыл в южный Китай (Наньюэ – земли Южных Юэ), которые тогда управлялись династией Сун (420–479), во главе которой стоял в ту пору правитель Лю. Затем он направился в Лоян – столицу династии Северная Вэй (386–534). Исходя из этих дат становится вполне возможным предположить, что ко времени канонической даты прихода патриарха в Шаолиньсы, т. е. к 520 г. Бодхидхарма действительно перебрался на Север Китая.

Здесь же упоминается и его первый ученик – Хуэйкэ, о других же последователях Бодхидхармы хроники молчат.

Что же оставил после себя Бодхидхарма, какое учение он проповедовал? Именно в «Продолжении жизнеописаний» мы впервые встречаем ответ на этот вопрос. Даосюань упоминает, что Бодхидхарма передал Хуэйкэ четыре свитка «Ланкаватара-сутры» [36, 551б]. Именно отсюда берет свое начало версия о раннем Чань как о «традиции Ланкаватары». Важно заметить, что ни о каком «отказе от письменных знаков» в передаче учения, ни о концепции долгой медитации здесь речи еще не шло, ибо образ Бодхидхармы, как символа всего чаньского учения, только начинал складываться.

Но вот впервые в «Продолжении жизнеописаний» мы встречаем то, что можно считать началом новой традиции мистической практики, приведшей, в конечном счете, к уникальным чаньским методикам. Даосюань, составитель «Продолжения жизнеописаний», проводит четкое различие между классическим методами дхианы, которые в ту эпоху были представлены мастером Сэнчоу (480–560), о школе которого мы расскажем ниже, и знаменитой в будущем чаньской практикой «созерцания стены» (бигуань), начало которой было положено Бодхидхармой.

Составитель «Продолжения жизнеописаний достойных монахов» Даосюань, вероятно, выражая взгляды того времени, не отдал предпочтение ни одной системе, лишь заметив, что они соотносятся между собой как два типа истины (эр ди) – абсолютная и относительная, использовав тем самым одну из ключевых категорий буддийской логики и сравнив эти два типа медитации с двумя крыльями одной птицы и двумя колесами повозки. Но вероятно, даже такого тонкого знатока буддийской мудрости как Даосюань поразила сложность и неожиданность той традиции Знания, которая приписывалась Бодхидхарме. И он прямо признавался, она «труднопонимаема».

Долгое время китайские историописатели целиком полагались на текст «Продолжение жизнеописаний достойных монахов», считая его вполне надежным и достойным источником, в том числе и в отношении личности Бодхидхармы. Десятки как сторонников, так и критиков метода чаньского патриарха апеллировали к «Хроникам», старясь доказать свое мнение.

Но вот вопрос – насколько текст Даосюаня можно считать надежным историческим источником? По сути, поразительным образом он содержит описание двух Бодхидхарм, вероятно взятых из двух устных традиций. Один – знаток индийской традиции Ланкаватары и «классический буддист». Другой Бодхидхарма – человек «неожиданного» и «труднопонимаемого» типа мудрости, отказавшийся от текстов в пользу личной передачи, и в этом смысле, он выступает буквально «революционером». Здесь следует заметить, что такое кажущееся несоответствие образов внутри одного источника отнюдь не редкость в китайской традиции.

Все это подчеркивает многогранность и нестандартность личности первопроповедника Чань. Образ Бодхидхармы именно здесь и именно благодаря этому приобретает абсолютную и до конца непостижимую глубину, становится емким и абсолютно лабильным, подвижным в рамках чаньской традиции.

Таким он и сохранился в традиции. Это – строгий дидактик, жестко следующий всем классическим буддийским предписаниям. Но это и человек, использующий самые неожиданные методы передачи знания, отказавшийся от письмен и даже слов, предающий истину «от сердца к сердцу». Не случайно в традиции он известен как основатель знаменитого шаолиньского боевого искусства.

Стал знаменитым эпизод встречи Бодхидхармы с императором династии Лян У-ди (прав. 502–549) в столице государства Лян городе Цзилине (современный Нанкин). Император слыл большим поклонником буддизма, покровительствовал монастырям, выделял немалые деньги на сооружение пагод, способствовал переписыванию и распространению сутр, раздавал подаяния монахам. Естественно, что за все свои заслуги У-ди ожидал доброго воздаяния в будущей жизни. Поэтому, когда перед троном императора предстал Бодхидхарма, У-ди спросил миссионера прежде всего о том, что его так волновало: «Велики ли мои заслуги и добродетели в совершении этих дел?». «Нет в них ни заслуг, ни добродетелей», – ответил монах. Удивленный правитель спросил: «Почему же нет ни заслуг, ни добродетелей?». «Все это – не более чем дела, совершаемые посредством деяния, – объяснил Дамо, – и в них в действительности не содержится ни заслуг, ни добродетелей» [168, т. 2, 65].

Речь здесь идет о том, что может считаться истинным «заслугами и добродетелями» (сакср. пунья, кит. гундэ) в буддизме. Если старые буддийские школы говорили буквально о количественном факторе в заслугах (например, сколько милостыни роздано монахам, сколько построено монастырей), то диалог правителя с Бодхидхармой показывает начало формирования нового подхода. Заслуги – это не внешние деяния, заслугой может считаться лишь абсолютная чистота и искренность сердца, через которую и можно спасать других людей. Это чистота достигается через внутреннее покаяние, избавление от ложных и замутняющих мыслей и самое главное – от самого желания «достичь заслуг и добродетелей». Именно этого так и не смог понять правитель У-ди, и Бодхидхарме пришлось удалиться из государства Лян, направившись в соседнее царство Вэй, где и располагался монастырь Шаолиньсы.

Эта история, которая, как ни странно практически не имеет разночтений в разных источниках, превратилась в одну из знаменитых чаньских диалогов-загадок (кит. гунань, яп. коан). Этот знаменитый диалог нельзя считать вполне уникальным. Возможно прототипом ему могла послужить беседа между Наставником Фу (Фу даши или Махасаттвой Фу, 497–569), который считался инкарнацией Будды будущего – Майтреи (кит. Милэфо) и императором У-ди – именно с тем, с которым говорил и Бодхидхарма.

Девятилетнее сидение Бодхидхармы в пещере (или перед пещерой) стало благодатной почвой для появления многих мифов и преданий, подчеркивающих абсолютный покой сердца (аньсинь) патриарха, что на обыденном уровне и воспринималось как истинный Чань. Например, ряд хроник передает предание о том, что мелкие птицы даже свили гнездо на плече у Бодхидхармы, а он даже не пошевелился, что символизирует не только его полную умиротворенность, но и абсолютную природную естественность. Примечательно, что эта история и сегодня широко распространена в районе гор Суншань и в монастыре Шаолиньсы.

Знаменитая пещера, где Бодхидхарма провел девять лет, до сих пор сохранилась недалеко от вершины горы Укунфэн (Пяти пиков) в той части гор Суншань, который называются Шаошишань – «Горы малого убежища». Пещера представляет собой грот глубиной семь и шириной три метра. Местом поклонения пещера стала достаточно поздно, не раньше XI в., что косвенно свидетельствует и о позднем характере легенды о «созерцании стены». В 1104 г. по приказу императора перед пещерой были сооружены небольшая арка и мощена площадка и небольшая арка, на которой начертаны три иероглифа «Убежище сокровенного молчания» (мо сюань чу).

Богатый материал о Бодхидхарме дают многочисленные надписи и изображения на каменных стелах, сохранившиеся на территории Шаолиньского монастыря. Анализ, проведенный автором, показывает, что не существует ни одной надписи, которую можно было бы с уверенностью датировать ранее XI в., хотя легендарно многие из них относятся к VI–VII вв. В частности, по одному из преданий, перед тем, как поселиться в пещере, индийский миссионер остановился в небольшой кумирне чуть выше монастыря Шаолиньсы. Там, на стене храма он начертал надпись, которая сохранилась до сих пор. Сегодня это место названо «Убежище первого патриарха» (Чуцзуань) и на его территории, ныне огороженной стеной, располагается женский монастырь, находящийся под управлением Шаолиньсы. Подробное рассмотрение надписей в Чуцзуань показало, что все они относятся к периоду Северная Сун, тому же сама постройка была сооружена в 1125 г. Точно также большинство надписей на стелах на территории Шаолиньсы относятся к Северной Сун, либо к эпохе Мин (1368–1644). Среди них – знаменитая надпись, сделанная известным каллиграфом Цай Цзиншу «Пагода сидения лицом к стене».

Вообще, культ Бодхидхармы внутри Шаолиньского монастыря начинается не раньше начала XI в., то есть одновременно со складыванием канонической версии «передачи светильника», изложенной в «Записках о передаче светильника, составленных в годы Цзиньдэ», а своего апогея он достигает к XVI в. В 1531 г. на территории Шаолиньсы сооружается ныне одно из самых почитаемых мест монастыря – «Зал Стоящего в снегу» (Лисюэтин), названного так в память о втором патриархе Чань Хуэйкэ, который по преданию простоял несколько дней на коленях в снегу, умоляя Бодхидхарму передать ему суть учения. В зал было помещено знаменитое изображение Бодхидхармы, которое по легенде отпечаталось на стене в пещере, перед которой сидел в медитации Патриарх. Камень был бережно вырезан из стены и размещен на подставке левой боковой стены зала. Если лучи света падают на него сбоку, то на камне действительно можно разглядеть изображение сидящего монаха с сурово насупленными бровями, курчавой бородой.

Не меньший интерес, чем сами легенды, представляет собой иконография Бодхидхармы. Все изображения, дошедшие до нас, можно условно разделить на две группы. На первой группе изображений перед нами предстает Бодхидхарма в виде традиционного для Китая буддийского монаха: лысым, без бороды с характерным сиянием вокруг головы в традиционных монашеских одеяниях, состоящих из ритуальной красной накидки (знак китайских монахов высшего посвящения) и рясы. На другой группе Бодхидхарма предстает перед нами в виде традиционного индийского монаха: с черной курчавой бородой, обычно крайне сурового вида, в распахнутом халате. И та, и другая традиция иконографии появляются в XIV в. и, по сути, отражают дуальность представлений о Бодхидхарме: как о китайском патриархе Чань и как об индийском патриархе буддизма. Примечательно, что «китайский» Бодхидхарма обычно изображается мирно сидящим в медитации, в то время как «индийский» Бодхидхарма чаще всего преодолевает море на соломенной сандалии или на стебле бамбука (символ преодоления «моря грехов и страданий»).

Сколько времени провел первопатриарх в горах Суншань? Классическая версия гласит, что девять лет он просидел в «созерцании стены», а затем еще несколько лет (обычно речь идет о четырех, пяти или шести годах) наставлял двух своих учеников – Даоюя и Хуэйкэ (по другой версии – лишь одного Хуэйкэ). Но и здесь мы встречаем заметные разночтения. В трактате «Записи о передаче драгоценности Дхармы» («Чуань фабаоцзи») говориться о том, что два ученика Даоюй и Хуэйкэ в течение шести лет следовали за Бодхидхармой, но ни словом не упоминается его знаменитое девятилетнее «созерцание стены».

Но почему во всех источниках о Бодхидхарме фигурирует именно девятилетнее сидение (лишь однажды мы встречаем упоминание о десяти годах)? Эта цифра стала священной в чань-буддизме, так многие ученики проводили со своими учителями именно девять лет, тем самым как бы в иной проекции повторяя медитативный опыт Бодхидхармы. Вероятно, во многом это связано с тем, что «девять» является синонимом понятия «долгий», поскольку на слух оба понятия звучат одинаково – «цзю». Поскольку в основе историописаний жизни Бодхидхармы первоначально лежали устные рассказы, то естественно, что на письме эти понятия могли смешиваться. Возможно, что в первоначальном варианте, речь шла не о «девятилетнем сидении», а лишь о «долгом сидении» лицом к стене, что значительно ближе к реальности.

Тем не менее «долго-девятилетний» период чаньской практики стал нормой для учеников, устанавливая некий предел обучения, после которого способный ученик, слушая наставления истинного учителя, должен достичь просветления. В этом смысле весьма примечателен диалог между учеником духовного лидера Северной школы Чань «постепенного просветления» Шэньсюя, некого Чжичэна и патриарха Южной школы Хуэйнэна. Чжичэн признается: «Я учился у Великого учителя Шэньсюя в течение девяти лет, однако так и не достиг просветления. Сегодня же, услышав Ваши слова, Преподобный, я познал изначальное сердце» [22, 167]. По сути, эта фраза – явный намек на то, что Шэньсюй не истинный учитель, поскольку не смог привести талантливого ученика к просветлению за девять лет.

В начале VIII появляется целый ряд трудов, где образ Бодхидхармы обретает «плоть и кровь», обрастает постепенно «историческими», чисто житейскими подробностями и теперь уже начинает тесно связываться именно с созданием школы Чань. Окончательная версия его биографии, равно как и многих других чаньских наставников, содержится в «Записях о передаче светильника». Здесь же мы встречаем и примечательные подробности о смерти Бодхидхармы, которая, как будет видно, носила особый характер для становления чань-буддизма:

«Бодхидхарма был родом из касты браминов и приходился третьим сыном правителю южной Индии. Обладая живым умом, он достиг несравненных познаний. Получив передачу высшей драгоценности Дхармы, он пробудил в себе «взор познания» Будды, всех живых существ и всех дэвас (Небесных существ – А.М.). Решив помочь жителям Китая, он пересек все моря и поселился в горах Суншань. В ту пору было немного тех, кто признал его. Лишь Даоюй и Хуэйкэ, благодаря зрелости своего сердца, тайно поклонились ему и стремились к его наставлениям. Они следовали за ним в течение шести лет и, в конце концов, достигли просветления. После чего наставник спросил их: «Способны ли вы посвятить свою жизнь Дхарме?» В ответ Хуэйкэ отрубил свою руку, желая доказать свою искренность… В то время двор правителя разрастался с каждым днем, и даже достойные монахи испытывали немалую ревность друг к другу, и уже не будучи способными обуздать свои амбиции, подсыпали яд в пищу [своим соперникам]. Великий наставник, зная об этом, съел [отравленную пищу], но яд не нанес ему вреда. Однако [Бодхидхарма], понимая, что [недруги] не оставят попыток его отравить, обратился к Хуэйкэ со следующими словами:

«Я пришел сюда, чтобы [проповедовать] Дхарму. И мне удалось передать ее вам, а поэтому мне не имеет больше смысла оставаться здесь – я должен покинуть вас»

Сказав это, он собрал своих учеников и еще раз изложил им основы своего учения. Затем он принял отравленную пищу и вскоре умер… В день его смерти, посланник двора правителя Северной Вэй, Сун Юнь, возвращаясь с запада, пересекал Луковое плато (в районе Памира – А.М.), повстречал [Бодхидхарму], возвращающегося на Запад. Тот сказал ему: «Правитель твоей страны скончался сегодня». [Сун] Юнь поинтересовался судьбой проповеди Наставника Дхармы, тот же ему ответил: «Через сорок лет найдется в Китае последователь Пути, которому будет суждено распространить мое учение». И вот когда ученики Бодхидхармы, услышав рассказ Сун Юня, раскрыли могилу [своего наставника], то обнаружили в ней лишь пустой гроб» [Цит. по: 176, 355–357].

В другом изложении этой знаменитой истории встреча между Сун Юнем и Бодхидхармой произошла через три года после смерти индийского наставника. Сун Юнь обратил внимание, что на ноге Бодхидхармы надета лишь одна сандалия. Чиновник спросил: «Куда Вы направляетесь?». «Иду к Западному Небу», – был ответ. Когда Сун Юнь рассказал эту историю ученикам патриарха, те раскрыли могилу и обнаружили в ней лишь одну сандалию. Заметим, что Сун Юнь – реальное лицо, который был послан императором на поиски буддийских трудов в другие страны, в частности, в Индию, и оставил о своих путешествиях пространные заметки.

История о встрече Бодхидхармы и Сун Юня, вероятно, возникла около 710 г. в одной из чаньских школ, т. е. во время проповеди Пятого патриарха Хунжэня, хотя далеко не очевидно, что именно в его школе она и получила свое рождение.

Эта история распространилась на уровне народных преданий, которые нашли свое отражение в «Хрониках уезда Дэнфэн», т. е. того уезда, где располагается Шаолиньсы. Составление хроник было завершено в 1530 г., хотя большинство записей относятся к более раннему периоду. «Чаньский учитель Дамо во времена правителя царства Лян У-ди из Западных земель (т. е. из Индии – А.М.) переправился на лодке через море и достиг города Цзилиня (т. е. Нанкина – А.М.). В беседе с У-ди он не нашел согласия и поселился под пиками Укунфэн (Укуншань), что в горах Суншань. Просидел лицом к стене девять лет и передал Дхарму Хуэйкэ, после чего скончался. На рубеже правления Вэй и Сун (т. е. VI–X вв.) посланник, направленный в Западные земли, по возвращению повстречал Дамо в Памире, и увидел, что тот нес в руке лишь одну сандалию, а затем стремительно удалился. Вернувшись, чиновник доложил об этом случае, могилу [Дамо] вскрыли и обнаружили там лишь одну сандалию!» [11, 32].

Встреча живого Бодхидхармы с Сун Юнем приобрела в китайской традиции оттенок символической притчи. Не сложно заметить, что поразительный уход Бодхидхармы то ли из физической жизни, то ли просто от людей весьма точным образом воспроизводит не буддийскую, а даосскую концепцию «избавления от трупа» (ши цзяо), т. е. от своего физического тела при сохранении некой духовной субстанции – так дословно говорится о самом Бодхидхарме. Это – известное даосское выражение, означающее, что человек превращается в бессмертного небожителя, становясь независимым от своего физического тела, т. е. «избавляясь от трупа». Здесь ощущается влияние даосских преданий о «смерти без умирания». Абсолютно идентичные истории рассказывали о большинстве даосских магов, причем они совпадают с биографией Бодхидхармы до мельчайших подробностей. Образ Бодхидхармы вообще во многом скопирован с даосских преданий о магах и горных отшельниках, особенно эпизод его жизни в пещере, что не характерно для традиции буддизма.

Необычный, неопределенный характер смерти Бодхидхармы не позволил развиться и культу поклонений его останкам, который, в частности, существует по отношению к мощам Хуэйнэна. Китайская традиция высоко ценила именно «остатки плоти» (жоу), то есть либо пепел от кремации (для чего и возводились многие ступы), либо место захоронения тела. Вещи, оставшиеся от великих проповедников, меньше интересовали их последователей. Сегодня существует по сути две основных легенды об уходе Бодхидхармы, равноправно существующие в умах последователей Чань. По одной из них Первопатриарх «ушел на Запад», по другой «умер, исчезнув», причем первая версия воспроизводит буддийскую традицию преданий, вторая – раннюю даосскую. Тем не менее, существует и могила Бодхидхармы, сохранившаяся и по сей день. Ее можно видеть в горах Сюнэршань (Медвежьего уха) в Хэнани, неподалеку от гор Суншань и Шаолиньского монастыря. В отличие от пещеры, где сидел Бодхидхарма, камня, где отпечаталось его изображение (сегодня он находится в Шаолиньсы) и места, где Хуэйкэ отсек себе руку, могила в горах Сюнэршань не стала местом паломнического поклонения – даже мифологизированное сознание не склонно верить, что там покоятся останки патриарха.

Отсутствие места захоронения и даже большого количества культовых предметов, реально связанных с первым патриархом, вполне укладывается в общую канву его образа – предельно мистичного, неуловимого, непостижимого сознанием. Вместо этого происходит как бы «перенос» поклонений – огромной популярностью начинают пользоваться места, где покоятся останки Шестого патриарха Хуэйнэна в местечке Цаоси, могилы великих монахов монастыря Шаолиньсы, расположенные неподалеку от самого монастыря, называемые из-за многочисленных буддийских ступ «Лесом пагод» (Талинь) и ряд других.

Вообще, обстоятельства смерти Бодхидхармы достаточно загадочны. Версия о его отравлении, смерти, а затем чудесном воскрешении носит явно фольклорный характер и активно поддерживалась самими Чань-буддистами. Значительно более интересна другая версия, сформировавшаяся вне чаньской среды, а поэтому, вероятно, более реально отражающая уход Бодхидхармы из жизни. Первая версия о том, как первопатриарх ушел из жизни, встречается в «Продолжении жизнеописания достойных монахов» (645 г.), причем не в биографии Бодхидхармы, а в разделе, посвященном его ученику Хуэйкэ. Здесь говориться, что Бодхидхарма умер на берегу реки Ло (Лобиньхэ?). Эта местность была известна как место казней, что, в частности, позволило предположить, что Бодхидхарма мог быть казнен во время одного из многочисленных восстаний, которыми был отмечен конец правления династии Вэй [149, 117–121]. Этой же версии о том, что Бодхидхарма умер в 536 г. на берегу Лобиньхэ придерживается и нынешний старший монах Шаолиньсы Юнсинь [171, 1–2].

Итак, Бодхидхарма – это не человек и даже не его мифологическое отражение. Это антропоморфный образ всего чаньского учения, символически воплотившийся в одном человеке.

Логика китайской традиции всегда требует четкой линии преемствования знания для каждой духовной школы, подчеркивая тем самым неугасимость передачи «светильника знания». Но реальные корни китайской традиции дхианы частично покрыты мраком, частично не столь увлекательны и живописны, как того требует китайская традиция. Нужен был единый образ Первопатриарха – яркий, необычный, который сконцентрировал бы в себе все признаки сакральности, и в то же время не отдалил бы Бодхидхарму от профанной реальности, как это в частности произошло с образами Будды и бодисаттв. Сама необычность этого образа – девятилетняя медитация лицом к стене, пересечение моря то ли в соломенной сандалии, то ли на ветке тростника, яростность и необузданность поведения – были призваны лишь подчеркнуть святость, абсолютную сакральность, в общем-то, земного образа, поскольку других признаков святости кроме необычности и чудесности поведения, китайская традиция не знала. Итак, Бодхидхарма должен был очевидным образом отличаться от других проповедников – сама традиция требовала от него «непохожести на других». Таким образом, миф о Бодхидхарме ковался по традиционным меркам китайского канона святости.

Тайна «Пути Бодхидхармы»

В чем заключалось раннее учение о созерцании, которое передавал Бодхидхарма? В общем плане на этот вопрос ответить не сложно, поскольку Бодхидхарма был одним из проповедников традиции Ланкаватары, которая сегодня хорошо изучена и в основном опирается на «учение о сердце» (синь), изначальная чистота которого и есть состояние «буддовости» (фо син). Значительно менее известно, какие же конкретные методы передавал Бодхидхарма и другие индийские проповедники того времени.

Традиционно считается, что Бодхидхарма оставил после себя учение о «двух проникновениях» (эр жу), во многом связанное с мистической традицией Ланкаватары (напомним, что существует версия, что этот трактат оставил патриарх своим последователям), а одним из ключевых видов практики считалось «созерцание стены» (бигуань). Об этих аспектах мы скажем чуть ниже, здесь же лишь заметим, что мысль о наипервейшей важности как «созерцания стены», так и «двух проникновений» встречается в нескольких десятках чаньских трудов.

Не сложно заметить, что здесь существуют, по меньшей мере, два ключевых вопроса, непосредственно касающихся раннего периода Чань, и которые, как видно из хроник, были весьма актуальны для последователей этого учения: что непосредственно передал первый патриарх своим ближайшим ученикам и насколько точно это знание было воспроизведено в последующих поколениях.

Прежде всего, обратимся к традиционной версии. Чаньская традиция достаточно коротко определяет изначальную суть учения Бодхидхармы, сформулированную им в четырех базовых постулатах: непосредственно указывать на сердце человека (чжи чжи жэнь синь), взирая на собственную природу, становится Буддой (цзянь син чэн фо), не опираться на письмена (бу ли вэнь цзы), не передавать учение вовне (цзяо вай бе чжуань).

Сохранились ли какие-нибудь письменные свидетельства того времени, связанные с проповедью Бодхидхармы? В принципе существует целый пласт литературы, приписываемой Бодхидхарме, начиная от коротких стихов-речитативов (гэ, цзюэ), вплоть до серьезных философских произведений. Последняя категория интересует нас прежде всего. Немалая часть таких трактатов была создана в XVII–XIX вв., когда в Китае возник настоящий культ чаньского Первопатриарха и особенно в тот период, когда его имя стало тесно связываться с народными традициями, в том числе и с созданием боевого искусства ушу, изобретением традиционных форм чаепития, выращивания чайных кустов и много другого. Естественно, что эти поздние произведения несут в себе много концепций, которые можно считать либо вторичными (если не к третичными) по отношению к раннему учению Чань, либо вообще не имеющими к нему никакого отношения. Подобных многочисленных «Речений Бодхидхармы», «Высказываний Первопатриарха» и других можно насчитать десятки, и до сих пор некоторые из них встречаются в рукописном виде в районах современной провинции Хэнань.

Значительно более интересны «трактаты Бодхидхармы», созданные не раньше XI–XII вв. и которые действительно передают суть истинного учения Чань, хотя, естественно, многое зависело от конкретной школы, в рамках которой они создавались, хотя подавляющее большинство трактатов несомненно имеет чаньское происхождение. Наиболее интересными «трактатами Бодхидхармы» стали «Усинь лунь» («Об отсутствии сердца»), перевод которого приведен в этой книге, и «Цзюэгуань лунь» («О взирании на освобождение») [См. подробнее: 125, 114; 132, 10]. В них мы без труда можем заметить решающее влияние даосских концепций о «недеянии» (у вэй), «естественности» и «спонтанности проявлений жизни» (цзыжань) и ряда других.

Раннему учению Чань полнее всего соответствует трактат «Путидамо люэбянь дачэн жудао сысин» – «Общие рассуждения Бодхидхармы о четырех действиях, что ведут на путь Большой колесницы», кратко называемые «Рассуждения Бодхидхармы» («Дамо лунь») [82], где в лапидарной, но достаточно полной форме изложено ключевое учение Бодхидхармы о «двух проникновениях [в суть Чань]» (т. е. через духовный принцип и деяния) и четырех типах действий, необходимых для этого. Под «двумя проникновениями» подразумевались два параллельных пути, которыми человек достигает внутреннего очищения: через духовный принцип (ли), т. е. через созерцание, и через деяния (ши). Четыре типа действия включают «воздаяние за [творимые тобой] обстоятельства», «следование обстоятельствам», «отсутствие желаний» и «пребывание в соответствии с Дхармой». В предисловии к трактату, написанном монахом Танлинем, приводятся слова Бодхидхармы, кратко излагающие суть его учения: «Умиротворите свое сознание, предавайтесь практическим делам, пребывайте в соответствии с [естественным] порядком вещей, прибегайте к способам просветления, – все это и есть метод Большой колесницы, который ведет к умиротворению сознания и позволяет избежать любых ошибок».

«Умиротворение сознания», о котором говорится в этом отрывке, соответствует знаменитому чаньскому методу медитации – «созерцанию стены», т. е. сидя лицом к стене, как это делал сам Бодхидхарма в горах Суншань. «Созерцание стены» для успокоения сознания и очищения сердца становится основным способом самовоспитания среди всех последователей Бодхидхармы.

Трактат «Рассуждения Бодхидхармы» приобрел необычайную популярность, многократно комментировался, дополнялся высказываниями известных чаньских патриархов, и таким образом текст в две страницы разросся до обширного трактата в несколько цзюаней (свитков). Первоначально существовали лишь сами высказывания Бодхидхармы о принципе «двух проникновений» и «четырех деяний», но затем объем трактата увеличился, были дописаны некие «послания Бодхидхармы» своим ученикам, а затем и высказывания чаньских учителей разных школ. Естественно, что наибольшей популярностью среди последователей Чань, а позже и среди аристократических кругов пользовалась именно первая часть, непосредственно приписываемая Бодхидхарме, которая отдельно стала называться «О двух проникновениях» («Эр жу»). Упоминания об этом трактате и даже некоторые цитаты из него содержаться в известном тексте «Лэнце шицзы цзи» («Записи о наставниках и учениках [школы] Ланкаватары»), что указывает на то, что основная часть «Рассуждений Бодхидхармы» уже была завершена к VIII в.

Примечательно также, что многие пассажи в рассуждениях Бодхидхармы в трактате «О двух проникновениях», и в другом произведении – «Цзунцзи нлу» приписывается самому основателю Шаолиньского монастыря шраману Буддасанте (кит. Фото) [50, 942-944с]

Ряд японских исследователей высказывал мысль о том, что по своей сути «Рассуждения Бодхидхармы» отражают либо индийскую традицию Мадхьямики (или Праджняпарамиты), либо школы Йогачара. По существу это верно, поскольку даже китайские предания гласят о том, что первая проповедь Бодхидхармы базировалась на традиции Ланкаватара-сутры, принадлежащей к школе Йогачаре, и уделявшей пристальное внимание именно медитативной практике, а не молитве или чтению сутр.

И все же, исходя лишь из высказываний, приписываемых Бодхидхарме, трудно однозначно сказать, что он проповедовал именно «Ланкаватара-сутру» – это скорее вытекает из ряда его постулатов, нежели из прямых цитирований. А вот влияние «Вималакирти-нидреша-сутры» проглядывает куда более явственно. Кстати, не меньшее влияние этого трактата ощущается и в проповедях Хуэйнэна и Мацзу, где мы встречаем прямые цитирования.

Впрочем, следует заметить, что уже в самом начале формирования чаньской традиции многими учителями высказывались сомнения о том, насколько полно последователи Первопатриарха передали его школу. Во многом это было связано с тем, что в ранней версии истории Чань у Бодхидхармы существовал не один ученик Хуэйкэ, но еще, по крайней мере, один последователь Даоюй, а возможно и еще третий Даофу. И возможно истинное знание было передано Бодхидхармой не Хуэйкэ, а кому-то другому. Мнение об «обманном знании» оказалось распространено весьма широко вероятно уже с IX в., фактически с момента завершения формирования общих основ Чань. В частности, трактат «Чуань фабаоцзи» («Записи о передаче драгоценности Дхармы») именует «созерцание стены» и «четыре типа деяний» просто «временными и частными методами той эпохи», которые «ни в коей мере не соответствуют тому, что проповедовал Бодхидхарма» [176, 356]

Долгое время у того учения, что передал Бодхидхарма, даже не было самоназвания. Примечательно, что в «Стеле Хуэйкэ» монаха Фалиня, где впервые рассказывается о встрече Бодхидхармы со своим единственным продолжателем Хуэйкэ, речь идет о «школе Дхармы умиротворения сердца» (аньсинь фамэнь). В китайском варианте «Ланкаватара-сутры» просто говориться о «Школе единой колесницы с Юга Индии» [19, цз.4]. Кстати, именно так – «Школа единой колесницы» (Ичэн цзун) несколько раз именуется учение Чань в «Сутре Помоста Шестого патриарха», чем как бы подчеркивает то, что Чань уравнивает «Малую колесницу» (Хинаяну) и «Большую колесницу» (Махаяну).

Неграмотный патриарх Хуэйнэн

Наставник Хуэйнэн – центральная фигура всей чаньской традиции, учитывая, разумеется, и тот факт, что перед нами не столько биография и учение конкретного человека, сколько обобщенный образ целого направления Чань, его легенд, теории, форм практики, слившийся в отдельного человека. Вероятно, никто в истории чань-буддизма не может соперничать с Хуэйнэном по известности.

Если подходить к изучению источников чисто по количественному фактору, то в этом случае чаньский патриарх Хуэйнэн оказывается в явно «привилегированном» положении – практически не существует такой работы по историографии буддизма, где бы ни встречалось хотя бы краткого изложения его жизни. Вообще, рассказ о Хуэйнэне вошел в каноны агиографии не только китайского буддизма, но и большинства не-буддийских работ, повествующих о людях «свойств необычайных».

Несмотря на многочисленные биографии Хуэйнэна, порой оказывается весьма сложным восстановить его реальное жизнеописание и, прежде всего из-за того, что усилиями Шэньхуэя и его последователей Хуэйнэн оказался превращен в классического буддийского святого. И, как следствие, биографии Хуэйнэна повествуют именно об этом образе, лишь в малой степени описывая его как человека. Тем не менее, Хуэйнэн в этих историях – человек вполне живой, интересный, а «Сутра Помоста», содержащая его каноническую агиографию, не лишена увлекательности и в некоторых местах даже тяготеет к «авантюрным рассказам», характерным для народной среды и в основном посвященным народным разбойникам и героям.

Чисто теоретически можно очистить первоначальный вариант жизнеописания Хуэйнэна от последующих наслоений, выделить базовый компонент всех историй и проповедей, вернувшись к первоначальному виду агиографии чаньского патриарха. И все же, хотя такие попытки предпринимались неоднократно [157, 173–248; 139, 59–87], однако их трудно целиком признать успешными. Это объясняется, прежде всего, не отсутствием методологической глубины исследования, но колоссальной сложностью задачи.

Ряд исследователей вообще отказывал Хуэйнэну в достоверной биографии, считая практически все сведения, изложенные о нем в источниках, более поздними подделками. В частности, Ф. Ямпольский весьма пессимистично рассматривал возможность хотя бы частичной реконструкции жизни Хуэйнэна: «Если мы отбросим легенды и другие недокументированные сведения о Шестом патриархе, мы лишь сможем придти к выводу, что фактически не существует практически ничего, чтобы мы могли в действительности сказать о нем… Мы знаем, что существовал человек по имени Хуэйнэн, и что он должен был получить некое признание, причем лишь в районе Южного Китая, где он жил. Очевидно, много легенд было создано вокруг него – легенд, которые в своей основе могли содержать некое количество фактов. Однако мы не сможем определить, каковы были эти факты» [139, 69–70].

Существует целый ряд указаний на то, что наряду с реальными фактами жизни Хуэйнэна, мы имеем дело с традиционной и в этом смысле абсолютно сакральной мифологемой. Многие факты жизни Хуэйнэна как бы копируют биографию Бодхидхармы, сколь бы лапидарной и обрывочной она не была.

Из всего многообразия литературы о Хуэйнэне можно выделить несколько важнейших произведений. Самое обширное и в то же время вызывающее наибольшие споры представляет сама «Сутра Помоста Шестого патриарха» («Люцзу таньцзинь»). В своих недрах она содержит некий ранний компонент, очень близкий к реальной жизни Хуэйнэна, созданный в конце VIII в. и записанный в 830–860 гг. в так называемом Дунхуанском варианте сутры. Позже к XI–XII в. часть первоначального варианта была заметно отредактирована, чтобы подчеркнуть значимость Хуэйнэна в прямой линии передачи чань-буддизма, при этом добавлений оказалось столько, что объем самой сутры увеличился более чем в два раза.

Часть оригинальных сведений содержаться в авторских биографиях Хуэйнэна, которые либо выступали как самостоятельные литературные произведения, либо служили добавлениями к «Сутре Помоста». К ним можно отнести предисловие монаха Фахая, надпись, посвященную Хуэйнэну известного поэта Ван Вэя и ряд других. Очевидно, что в основе их повествований лежала не только переработка самой «Сутры Помоста», но использование каких-то фольклорных, устных историй, которые не вошли в саму Сутру. Поскольку и Фахай и Ван Вэй были современниками Хуэйнэна, можно предположить, что в VIII в. существовал ряд взаимонезависимых биографий чаньского наставника, связанных с существованием различных чаньских школ, считавших себя истинными продолжателями традиции Шестого патриарха.

Краткую биографию Хуэйнэна можно встретить в труде Цзунми в «Юаньцзюэ цзин дашу чао» («Записи к шастрам Нирвана-сутры») [49, 277], в «Сун гаосэн чжуань» («Жизнеописания достойных монахов, составленные в династию Сун», 988 г.) [34, 755]. Однако оба труда добавляют немного нового к более ранним сведениям и, по сути, повторяют первоначальный вариант «Сутры Помоста», а также тексты Фахая и Ван Вэя, посвященные Хуэйнэну. К тому же следует учитывать, что «Жизнеописания достойных монахов» носят довольно поздний характер – они составлены через 275 лет после смерти Шестого патриарха, когда его образ уже успел обрасти изрядным количеством легенд, а создание легендарной истории Чань было уже завершено. Поэтому «Жизнеописания достойных монахов», равно как и более поздний труд «Записи о передаче светильника» излагают уже каноническую, многократно отредактированную версию его жизни.

Из сравнительно разнородных сведений о жизни Хуэйнэна мы можем составить приблизительно следующую его биографию, при этом все же учитывая ее относительность. Хуэйнэн (638–713) происходил из рода Лу, родился на юге Китая в провинции Гуандун в области Синчжоу, и из-за этого в последующем рассматривался жителями Севера Китая как «варвар» или «дикарь». По каким-то причинам он покинул родной дом (следуя традиционной версии, он услышал, как монах на площади цитировал буддийскую сутру), отправился почти за 800 км. от родных мест в горы Хуанмэйшань, обучаться у Хунжэня (601–674), которого в дальнейшем традиция стала называть Пятым патриархом Чань. Он становится послушником у Хунжэня, живет в его общине, но еще не получает окончательного монашеского посвящения, нося дрова и перетирая рис. При этом он ни разу не присутствовал на личных наставлениях Хунжэня и, по видимому, лишь изредка участвовал в общем обучении монахов.

В 661 г. Хуэйнэн, как гласит большинство версий, одерживает победу в своеобразном турнире в сочинении священного стиха или гимна – гатхи, который должен был продемонстрировать истинную чистоту сердца. Человек, сочинивший наилучшую гатху, как сообщил монахам Хунжэнь, должен был принять от него титул Шестого патриарха Чань. На него претендовал старший наставник Шэньсюй, но по преданию неграмотный и не умевший писать Хуэйнэн значительно яснее и полнее выразил изначальную суть Чань как абсолютную чистоту сердца. В результате этого Хунжэнь именно ему передал патру и рясу, но сделал это тайно, дабы другие монахи не стали завидовать и преследовать Хуэйнэна. После этого Хунжэнь приказывает Хуэйнэну возвращаться на юг ближе к родным местам.

Этим эпизодом история Чань и объясняет начало соперничества между северной школой, которую после смерти Пятого патриарха возглавил Шэньсюй, проигравший турнир, и южной школой во главе с Хуэйнэном. Вместе с этим сама «Сутра Помоста» словами Хуэйнэна (в реальности это более поздняя вставка) опровергает сам факт такого соперничества, говоря, что «люди по своей природе от рождения равны» и «не может существовать двух учений».

Возможно, что реально в линии наследования между Хунжэнем и Хуэйнэном все же стоял Шэньсюй, который мог быть одно время даже наставником Хуэйнэна. Это позволяет предположить тот факт, что Шэньсюй был старше Хуэйнэна и значительно дольше обучался у Пятого патриарха. В этом случае Хуэйнэн выступает как ученик, покинувший своего учителя без официального благословения. Вместе с этим это предположение позволяет объяснить тот факт, почему сам Хуэйнэн никогда не делал реальных выпадов против Шэньсюя, не случайно негативные высказывания в адрес Шэньсюя целиком отсутствуют в более раннем дунхуанском варианте Сутры, зато они в изобилии встречаются в более позднем каноническом варианте, дополненном учениками Хуэйнэна, которым было выгодно отразить непримиримую позицию их учителя в отношении «северной школы».

Примечательно, что Хуэйнэн получает патру и рясу Шестого патриарха еще до того, как он прошел окончательное посвящение в монахи. Из текста сутры видно, что он ходил с неостриженными волосами (знак принадлежности к монашескому ордену), а монахи называли его «син» или «синчжэ» – «последователь», «послушник», но не «монах» (хэшэн). Сам факт такого кажущегося нарушения порядка говорит о многом и, прежде всего, указывает на то, что чаньская мудрость может быть передана и тому, кто еще не принял на себя всех монашеских обетов – учение Чань превосходит собственно монашеское подвижничество.

Покинув патриарха Хунжэня, Хуэйнэн вынужден был несколько лет скрываться на юге Китая, причем источники называют период его изгнания от нескольких лет до шестнадцати или семнадцати лет. Скорее всего, в 676 г. он вновь возвращается в Гуандун. Тогда же в 676 г. он получает окончательное монашеское посвящение, а основным посвящающим учителем выступает известный чаньский наставник Иньцзун (626–713), позже присоединившийся к школе Хуэйнэна.

По сути, Хуэйнэн производит настоящую революцию в чаньском учении. Он резко выступает против классической теории, которую проповедовали чаньские учителя при императорском дворе, гласившую, что для достижения высшей мудрости самадхи по сути необходимо лишь сидеть в медитации, и это автоматически приводит к откровению Дао. Он требует еще внутреннего покаяния, совершения практических дел и проповедует Чань активный, привязанный к реальности жизни.

Эпатажный по отношению к прежнему буддизму характер начинает нести даже тезис о «внезапном просветлении», который превращается в жесткое требование достичь просветления «здесь и сейчас». В устах Хуэйнэна «учение о внезапном» (дун цзяо), естественно, не несет столь экстремистского характера. Более того, он не отрицает и «учение о постепенном», лишь указывает, что поскольку люди могут отличаться по своим способностям («умные и глупцы»), то может существовать и два пути к просветлению – долгий и быстрый, в то время как Дхарма едина.

На юге Хуэйнэн после скитаний останавливается в небольшом в ту пору монастыре Баолиньсы (Драгоценного леса), расположенного в местечке Цаоси в провинции Гуандун. Но количество его учеников растет, расширяется и Баолиньсы, сама же школа Хуэйнэна начинает называться «школа Цаоси» или «учение из Цаоси».

В монастыре Дафаньсы в той же провинции Гуандун по просьбе уездного секретаря и местной аристократии он произносит ряд проповедей перед монахами и мирянами. Именно запись этих проповедей и легла в основу «Сутры Помоста».

Предания донесли до нас один примечательный эпизод, на первый взгляд, показывающий, что верховная власть привечала Хуэйнэна еще при его жизни. История рассказывает, что два ученика Хуэйнэна Шэньсюй и Хуэйань пришли ко двору императора Чун-цзуна и сказали ему: «На юге живет чаньский наставник Хуэйнэн, которому учитель Хунжэнь в тайне передал рясу и Дхарму». Император тотчас послал приглашение Хуэйнэну явиться ко двору, отправив его со специальным посланником, но тот явиться не сумел. Этот эпизод, в частности, встречается в «Чуань Тан вэнь» («Передача танских текстов», цз. 17). В несколько ином варианте его можно встретить и в надписи на памятной стеле поэта Ван Вэя (VIII в.), где говорится, что его приглашала ко двору императрица У Цзэтянь, но Хуэйнэн отверг ее приглашение [22, 231].

В 712 г. Хуэйнэн приезжает в монастырь Гоэньсы («Милосердия государства»; вероятно, так он был назван уже после смерти Хуэйнэна) в провинции Гуанси посмотреть, как идет реконструкция. В 711 году он наказывает поставить себе погребальную ступу в Цаоси, сообщив, что вскоре покинет этот мир.

Большинство источников называют одну и ту же дату ухода патриарха из жизни. Это произошло в 713 г., «на третий день восьмого месяца», т. е. 28 августа, когда Хуэйнэну было семьдесят шесть лет. Его тело было покрыто ароматными глинами и лаками, и 5 декабря 713 г. помещено в склеп внутри пагоды. После смерти император Сюань-цзун присвоил Хуэйнэну посмертный титул «Чаньский наставник Величайшего зерцала» (Дацзинь чаньши), а на его погребальной ступе приказал высечь слова: «Сияние изначально гармоничного духа». Тем самым эта история подчеркивала признания Хуэйнэна как величайшего чаньского наставника со стороны императора.

Впрочем, в дате смерти патриарха существуют некоторые разночтения. Чиновник Лю Цзунюань, написавший в 815 г. текст в память о том, что император присвоил Хуэйнэну посмертный титул, говорит, что патриарх ушел из жизни в 709 г. Другой чиновник Лю Юйси в 816 г. сделал аналогичную надпись, сообщив, что патриарх умер в 710 г [139, 77]. В общем, эти разночтения не существенны, к тому же следует учитывать, что сделаны эти записи более чем через сто лет после смерти Хуэйнэна. Здесь нам интересно другое. В Китае всегда старались точно указывать даты жизни, что символизировало собой уважение к предкам и духам усопших. И если даты рождения иногда бывали неточны, то даты смерти фиксировались в большинстве случаев скрупулезно, поскольку к концу жизни уже становилось ясно, войдет ли этот человек в анналы китайской истории. Следовательно, появление разночтений в датах смерти можно объяснить существованием нескольких чаньских школ, считавших себя продолжателями истинного учения Хуэйнэна и сообщавших о нем различные сведения. Вообще, как мы увидим в дальнейшем, достаточно много фактов указывает на то, что сразу же после смерти Шестого патриарха сразу же несколько школ могли объявить себя его прямыми последователями.

Перед смертью один из учеников (по одним источникам это – Фахай, по другим Шэньхуэй) поинтересовались, кому учитель передаст патру и рясу, то есть кто наследует титул патриарха Чань. Но, выполняя завет своего учителя Хунжэня и следуя предсказаниям Бодхидхармы, Хуэйнэн кладет конец «патриаршеству» (цзу) в чань-буддизме, дабы больше не возникало споров между школами. Умирая, Хуэйнэн завещал своим ученикам пойти по Китаю, чтобы каждый осел в конкретной местности и проповедовал там. Тем самым Хуэйнэн кладет начало традиции «местных учителей» (и фан ши), в то время как до этого большинство чаньских учителей либо просто бродили по Китаю, либо часто меняли место пребывания. Именно традиция «местных учителей» позволила в дальнейшем создать сравнительно стабильные чаньские школы.

В 739 г. некий человек попытался отсечь голову у тела Хуэйнэна для того, чтобы переправить ее в Корею для поклонений. Эта история, вероятно введенная в оборот самим Шэньхуэем, широко обсуждалась в чаньской литературе последующих веков, поскольку явно подчеркивала значимость Хуэйнэна и святость его мощей, в частности, эта история дискутировалась в послесловии к «Сутре Помоста» хранителя пагоды с мощами Хуэйнэна монаха Линтао, в «Жизнеописаниях достойных монахов» [34, 755б] и в «Записях о передаче светильника» [47, 236в]. Примечательно, что перед своим уходом из жизни Хуэйнэн, делая несколько предсказаний, говорит и про этого вора.

Важной чертой образа Хуэйнэна, каким он предстает в китайской традиции, является его неграмотность, которая призвана указать на «внесловесную» суть Чань, на то, что истина лежит за пределами любого писаного текста. И это еще больше подчеркивает образ Хуэйнэна как воплощения всего Чань, его символического выражения. Впервые упоминание о неграмотности Хуэйнэна встречается в небольшом тексте 782–783 гг. монаха Линтао, который был хранителем ступы с останками Хуэйнэна в Цаоси [164, 299–300]. Факт неграмотности Хуэйнэна неоднократно подчеркивается в самой «Сутре Помоста», недвусмысленно показывая намерения составителей текста обратить внимание на необычность и символичность образа Шестого патриарха. В реальности мы не знаем, умел ли Хуэйнэн читать, и хотя в молодые годы он был лишен возможности обучаться, он вполне мог овладеть грамотой в более поздние годы. Но сам этот факт еще больше подчеркивает нашу мысль – перед нами не человек, но легенда о Великом Учителе.

Неграмотность Хуэйнэна нередко весьма любопытным образом обыгрывается в Сутре – она несет как бы положительный оттенок. Здесь достаточно упомянуть историю с монахом Фада и Лотосовой сутрой, причем этот отрывок входил и в самый ранний дунхуанский вариант (VIII в.). Монах Фада уже три тысячи раз прочел «Лотосовую сутру», но так и не достиг просветления. Услышав же наставления Хуэйнэна, он тотчас достигает «Великого озарения». После чего Хуэйнэн говорит, что он неграмотен и просит Фада вслух прочитать «Лотосовую сутру». На середине чтения Хуэйнэн перебивает его и дает блестящий комментарий к важнейшим параграфам Сутры. На вопрос же монаха, стоит ли постоянно повторять Сутру, Хуэйнэн объясняет, что главное заключено не в повторении, а том сутра ли управляет человеком или человек – Сутрой.

У Хуэйнэна мудрец (чжи жэнь) противопоставлен «глупцу» (юй жэнь), причем этот глупец может порою быть более образованным и внешне более «правильным в поступках», чем мудрец. Он лишь не знает истинного пути к просветлению, не способен узреть путь внутри себя и старается достичь всего лишь чтением сутр или дисциплинарными уставами.

Мудрость здесь равна только и исключительно знанию самого себя, своей внутренней природы. Остальные же – бесконечные «глупцы» в чаньской традиции.

Неграмотность Хуэйнэна в позднем Чань приобретает вообще символический оттенок, поскольку явным образом подчеркивает «внеписьменный» характер передачи истины Чань «от сердца к сердцу». И с течением времени указания на эту неграмотность становятся все более и более явственными. Если дунхуанский текст не склонен выпячивать эту подробность, то юаньский вариант XIII в. буквально переполнен упоминаниями о том, что Шестой патриарх «и иероглифа не знал». Особенность эту объяснить несложно: в VIII–IX веках, т. е. во время создания первых вариантов Сутры, чань-буддизм еще не противопоставлялся всем другим школам буддизма и в этом смысле был вполне «ортодоксален». Однако в эпоху Сун, а особенно в XII в. он уже выступает как некий «буддизм за пределами буддизма», действует шокирующим и эпатирующим образом по отношению к другим буддийским школам. Именно в это время появляется большинство историй о том, как великие чаньские патриархи сжигали сутры, топили печь деревянными изваяниями Будды, требовали отказаться вообще от какой-либо письменной передачи «истины Чань». Заметную популярность приобретает принцип, якобы оставленный самим Бодхидхармой, «не опираться на письмена». Именно в это время история о неграмотном, но великом в своем просветлении Хуэйнэне приходится как нельзя кстати.

И здесь, в школе Хуэйнэна, Чань выступает как противовес глобальной имперской культуре – культуре начетничества, поклонения письменным трудам, формальны объяснениям. И привлекательным он становиться именно как «нечто другое», противоположное этому «поклонению письменам». В своей глубинной сути, он не революционен, он вполне традиционен, поскольку говорит именно об изначальной мудрости», «мудрости возвращения к истоку».

Здесь мы видим особый мотив «необразованности», отсутствия знания, потенциальной непереносимости всякого книжного слова. В определенной мере он соотносится с даосскими мотивами истинного знания как «анти-знания», истинной мудрости – как противоположности обыденным человеческим знаниям: «Устрани мудрецов и не будет больше глупости», «Знающий не говорит, говорящий не знает» («Дао дэ цзин»). И здесь перед нами предстает весьма необычный пантеон патриархов Чань, которые либо были абсолютно безграмотны, либо принципиально не признавали никакие «письмена». Версия о «безграмотности» всех великих патриархов Чань сложилась, безусловно, под воздействием народной и даосской традиции, где незнание приравнивалось к истинному и окончательному знанию. Так фольклорная версия, позже перекочевавшая в ряд письменных источников, утверждает, что Второй патриарх Чань Хуэйкэ был безграмотным дровосеком, в то время как он вышел из образованной конфуцианской среды. Традиционные картины изображают шестого патриарха Хуэйнэна рвущим сутры, а в народных историях и в окончательном варианте «Сутры Помоста» он фигурирует как абсолютно безграмотный человек, так и не выучивший до конца жизни ни одного иероглифа. Вместе с этим многие историки высказывали доказательное предположение о том, что на самом деле Хуэйнэн был человеком замечательно образованным. Не случайно его речи наполнены дословными цитатами из сутр и аллюзиями многих классических буддийских изречений.

Хуэйнэн исторический и мифологический

Несмотря на обширность работ о Хуэйнэне и его школе, лишь крайне небольшое их количество можно отнести к сравнительно полным историческим источникам, и то с большой долей условности, учитывая по большей степени их малую надежность. Прежде всего, эта сама «Сутра Помоста», особенно ее первая глава, собственно посвященная жизнеописанию Хуэйнэна, а также седьмая глава, касающаяся встреч Хуэйнэна с учениками и небольшая часть десятой главы.

Одним из первых относительно надежных источников о жизни Шестого патриарха является «Лэнцзя ши цзы цзи» («Хроники учителей и учеников Ланкаватары», 720 г.), оставленные монахом Цзинцзюэ [20, 1283–1291]. Никакой биографии Хуэйнэна, особенно столь яркой и привлекательной, подобно той, что содержится в «Сутре Помоста», здесь мы не находим. Однако в трактате встречается список десяти учеников Пятого патриарха Хунжэня, и среди них – имя Хуэйнэна. Можно ли доверять такому источнику и не является ли он еще одним более поздним вариантом «дописывания» истории Чань? Представляется, что «Лэнцзя ши цзы цзи» в этом плане достаточно объективен, в частности, в качестве доказательства его надежности Ямпольский приводит тот факт, что он составлен школой, которая относилась достаточно враждебно как к Хуэйнэну, так и к его ближайшему последователю Шэньхуэю, и как следствие авторам трактата не было смысла приукрашать действительность [139, 64].

Особенно интересно в плане создания версии жизни Хуэйнэна как Шестого патриарха предисловие к «Сутре Помоста», написанное монахом Фахаем, одним из учеников Хуэйнэна. Вероятно, в изначальном тексте сутры его не существовало, во всяком случае, оно не встречается в маваньдуйском варианте. Нам это предисловие известно в двух вариантах, оба принадлежат к эпохе Юань и, в общем, идентичны. В первом варианте сутры, составителем которого являлся Дэи (именно это издание взято за основу настоящего перевода), текст Фахая идет перед самой сутрой, непосредственно после краткого предисловия Дэи и служит своеобразной преамбулой и одновременно указывает на те моменты в сутре, на которые читатель должен обратить внимание. В другом же варианте текст Фахая идет после самой сутры, то есть в конце всего произведения, служа с одной стороны, неким заключением и обобщением (по сути, Фахай повторяет с небольшими вариациями содержание биографии Хуэйнэна, изложенное в самой сутре), с другой стороны, явным образом выступает как самостоятельный, самодостаточный текст. На это указывает и название, под которым идет текст Фахая «Неофициальная биография Шестого патриарха» («Люцзу даши юаньши вайши»), что, вероятно, подразумевает, что официальная биография изложена в самой сутре, в ее первой главе.

Как уже говорилось, оба варианта текста Фахая практически идентичны, за исключением нескольких мест, носящих чисто текстологические различия, которых набирается около сорока [139, 63]. Различия в этих вариантах несущественны, за исключением одного, о котором мы еще скажем ниже. Значительно более интересно то, что изложение некоторых фактов в предисловии Фахая расходится с «официальной» биографией Хуэйнэна в самой сутре.

Прежде всего, в предисловии приводится точная дата рождения Хуэйнэна вплоть до точного часа его появления на свет: в третью стражу, между 11 и 1 часом ночи – такого точного указания мы более не встречаем нигде, включая и саму «Сутру Помоста». Этот период ночной стражи не случаен – он считается священным временем в чань-буддизма, именно в это время, обычно к 12 ночи, в момент, когда одни день переходит в другой, чаньские учителя вызывали к себе учеников в келью для тайных наставлений. Именно в это время, например, Пятый патриарх передал Хуэйнэну патру и рясу и сделал своим наследником. Таким образом, уже это одно должно указать на особый момент появления Хуэйнэна на свет.

Другая подробность в предисловии Фахая, которая не встречается более нигде – это рассказ о посещении двумя таинственными монахами родителей Хуэйнэна сразу же после его рождения. Именно эти монахи дают Хуэйнэну его имя. В основном тексте «Сутры Помоста» этого эпизода нет. Существует еще несколько разночтений между текстом Фахая и «Сутрой Помоста», который косвенно свидетельствуют о том, что, во-первых, сам Фахай не был составителем Сутры, во-вторых, он пользовался какими-то другими источниками о жизни Хуэйнэна, возможно распространенными внутри его школы.

Предисловие Фахая призвано показать неслучайность, абсолютную священную логику в том, что именно Хуэйнэн становится Шестым чаньским патриархом. Например, в предисловии добавлен важный момент, который отсутствует в основном тексте сутры – как Хуэйнэн получил буддийское посвящение, и кто конкретно его проводил.

Напомним, что, обучаясь у Пятого патриарха Хунжэня, Хуэйнэн не был монахом, но лишь послушником, и Пятый патриарх передал свои патру и рясу именно послушнику, что было нарушением буддийских канонов. В связи с этим особую актуальность приобретал вопрос, когда все-таки Хуэйнэн получил буддийский постриг. Поэтому Фахай тщательно перечисляет всех посвящающих учителей, подробно объясняя, кто и за какую часть церемонии отвечал. Здесь фигурируют и два индийских наставника, наблюдавших за правильностью проведения церемонии, что призвано было придать оттенок абсолютной истинности самому акту пострига и посвящения Хуэйнэна. В «Сутре Помоста» фигурирует лишь один из посвящающих учителей – Иньцзун, его же называют и другие источники, например, текст Ван Вэя, «Жизнеописания достойных монахов, составленные в эпоху Сун» и другие. В этом смысле текст Фахая уникален и явно демонстрирует желание подчеркнуть необычность Хуэйнэна.

Этой же цели служит и описание предсказания, сделанное индийским миссионером Гунабхадрой, одним из первых проповедников традиции «Ланкаватара-сутры» в Китае и ее переводчиком, о том, что через 170 лет на помосте, который он возвел, получит посвящение «живой бодисаттва», каковым и оказался Хуэйнэн.

Не случаен и забавный эпизод с драконом, который поселился в монастырском пруду, пугал монахов и которого сумел хитростью и волшебством обуздать Хуэйнэн, загнав в меленькую чашу для подаяний и при этом сохранив жизнь. Эта история, явным образом повторяющая народные рассказы и мифы, свидетельствует о «необычайных» способностях Хуэйнэна. Обычно с драконами в китайских преданиях воевали даосские маги, которые вызывали немалый трепет у простого народа. И здесь Хуэйнэн, «заимствуя» у даосов их необычайные способности, предстает не столько как чаньский патриарх, сколько как герой фольклорной традиции. Интересно, что подобные чудеса и подвиги в отношении Хуэйнэна более не встречаются ни в одном источнике.

Вообще стоит заметить, что Хуэйнэн, как он предстает в преданиях, безусловно обладал даром предвидения и некоторыми другими чудесными способностями. Например, когда Шэньсюй посылает к нему тайно ученика разузнать о сути проповеди Хуэйнэна, тот тотчас чувствует, что в толпе монахов находится чужак. В другой раз, когда завистники Хуэйнэна решили подослать к нему убийцу, тот, как говорит «Сутра Помоста» «сердцем проник» (синь тун) в их планы и предотвратил покушение. В своей последней проповеди он предсказывает, какие приключения произойдут с его телом после его смерти.

О личности составителя предисловия к «Сутре Помоста» монахе Фахае известно поразительно мало, хотя по ряду лапидарных упоминаний в тексте самой сутры и ряде других трактатов, он являлся одним из ближайших учеников Хуэйнэна, а традиция приписывает ему составление самой Сутры. Известно лишь, что родом он был с юга Китая, из Гуандуна, откуда происходил и сам Хуэйнэн, из местечка Шаочжоу, по крайней мере, именно такие сведения о нем мы встречаем в 7-й главе «Сутры Помоста». В 10-й главе он находится среди тех, кто слушал последнюю проповедь Хуэйнэна и «заливался слезами» по поводу кончины великого патриарха. Частично эта история повторена и в других трактатах, в частности в «Чуаньдэн лу» [67, 22], но большинство из них не представляют оригинальных работ, но лишь дублируют «Сутру Помоста». Дело осложняется и тем, что монашеское имя Фахай (Дословно – «Море Дхармы») было весьма распространенным, в хрониках, в частности, в «Лидай фабаоцзи» («Хроники драгоценности Дхармы») встречается несколько упоминаний о Фахае, хотя очевидно, что в ряде случаев речь идет о разных персонах.

Вообще, в связи с тем, что о Фахае не сохранилось практически никаких сведений, его фигура порождает загадки не меньшие, чем фигура самого Хуэйнэна, хотя, разумеется, его роль в истории духовного учения Чань несопоставима с личностью патриарха. Почему именно Фахаю было поручено записать проповеди Шестого патриарха? Возглавил ли Фахай свою самостоятельную школу Чань, положив в ее основу записи «Сутры Помоста»?

Последнее предположение кажется маловероятным, поскольку в хрониках не сдержится никакого описания самостоятельной школы Фахая. Скоре всего, он остался вместе с Шэньхуэем, принявшим на себя руководство школой Хуэйнэна, и составлял «Сутру Помоста» непосредственно под руководством Шэньхуэя, немало способствовав тем самым прославлению своего учителя.

Как видим, предисловие Фахая предоставляет нам немало интересного материала о Хуэйнэне. И как следствие возникает вопрос: насколько можно доверять этому предисловию как историческому источнику? У большинства исследователей аутентичность этого текста вызывала известные сомнения. Одни считали его вообще подделкой XIII в., справедливо указывая на полное отсутствие более ранних версий [139, 64], другие рассматривали его как компиляцию более ранних работ, которые целиком не дошли до нас. Так или иначе, предисловие Фахая можно считать в основном ненадежным источником, оно не столько передает реальные факты жизни Хуэйнэна, сколько закрепляет легенду о нем как о Шестом патриархе, как о человеке «доподлинно внутреннем» и чудесном. На это указывает не только эпизод с драконом, которого смог укротить Хуэйнэн, но сам характер изложения – он абсолютно чудесен, наполнен знаками, символами, предсказаниями. Примечательно и то, что в предисловии содержится описания подобных чудес едва ли не больше, чем в самом тексте Сутры: здесь и эпизод с тем, как своими одеждами Хуэйнэн покрыл огромную местность, здесь же мы находим и несколько чудесных предсказаний о священной роли, которую призван сыграть Хуэйнэн своим приходом в этот мир.

Существует еще несколько источников, которые также должны были свидетельствовать об особой миссии Хуэйнэна в этом мире. Один из них – «Гуансяосы ифа таци» («Записи о завещании Дхармы из монастыря Гуансяосы», традиционно датируются 676 г.), чье авторство приписывается монаху Фацаю. Поводом для составления этих записей послужил примечательный эпизод, связанный с чаньской традицией. По преданию, после того как Хуэйнэну были острижены волосы, то есть после того, как он принял окончательное посвящение, один из его посвящающих учителей Иньцзун был столь поражен его знаниями, что решил захоронить его волосы и на этом месте возвел пагоду.

Этот текст содержит ряд эпизодов, которые мы встречаем и в предисловии Фахая, например, предсказание индийского монаха Гунабхадры о том, что на том помосте, который он воздвиг в монастыре в будущем получит посвящение великий учитель.

В реальности, до нас дошел не изначальный текст, который, вероятно, был выгравирован на стеле, воздвигнутой в монастыре, но его более поздняя копия, датируемая 1612 г. Более того, ни в каких более ранних хрониках, в том числе в «Гаосэн чжуань», мы не встречаем упоминания об этом тексте. В известной мере это свидетельствует, что и в этом случае мы сталкиваемся с более поздней подделкой, а сама биография Хуэйнэна, изложенная в тексте возникла в результате компиляции более ранних источников, в том числе и устных преданий.

Одну из самых обширных и к тому же художественно написанных биографий Хуэйнэна можно встретить в работе Ван Вэя (699–759) – знаменитого художника, поэта и эстета, в немалой степени увлекавшегося чань-буддизмом и являвшегося современником Хуэйнэна. Его текст, обычно называемый «Нэн Чань ши бэй» («Стела чаньскому наставнику [Хуэй]нэну») либо «Тан Ван Вэй цзи люцзу бимин» («Надпись на каменной стеле Танского Ван Вэя, посвященная Шестому патриарху»), включен во все издания сутры XII в.

По традиции считается, что надпись была сделана Ван Вэем по просьбе Шэньхуэя, дабы увековечить память о его учителе. Однако авторство текста вызывает немало сомнений. Прежде всего, в изначальном варианте не проставлена дата, а текст относят к VIII в., лишь сопоставляя его с датами жизни самого Ван Вэя. Попытки установить реальное авторство и дату привели лишь к еще большим разночтениям. Французский историк Жак Гернэ не сомневался, что текст написан самим Ван Вэем и был создан приблизительно в 740 г [88, 49]. Несколько иную дату указывать известный исследователь раннего чань-буддизма Ху Ши, который считал, что текст создан либо в 734 г., либо в 753–756 г. в период, когда Шэньхуэй подвергался большим гонениям [97, 9-13].

У большинства исследователей нет сомнений в том, что текст действительно принадлежит самому Ван Вэю. Однако непосредственно ни из самого текста, ни из хроник того времени этого не следует. Вполне возможно, что надпись на стеле представляет собой подделку, созданную внутри самой чаньской школы, дабы «освятить» имя патриарха именами великих людей того времени. В частности, описание некоторых эпизодов жизни Хуэйнэна из «Сутры Помоста» дословно цитируется в тексте Ван Вэя (или наоборот?), в частности, это касается описания смерти патриарха, когда «Лес поседел, а птицы и животные испустили скорбные крики».

Примечательно также, что, как следует из текста стелы, Ван Вэй не знал ни точного места рождения Хуэйнэна, ни точной даты его смерти, что, в общем, может показаться удивительным. Если бы надпись действительно была заказана Шэньхуэем или последователем его школы, Ван Вэю сообщили бы все точные сведения о жизни Шестого патриарха. С другой стороны, в тексте Ван Вэя встречаются некоторые истории, которые более нигде не встречаются, то есть не вошли в вариант «Сутры Помоста», ставший духовным каноном чань-буддизма.

Речь идет, прежде всего, о том периоде жизни Хуэйнэна, после того как он покинул Пятого патриарха и до того, как появился в Цаоси. «Сутра Помоста», равно как и предисловие Фахая, скупо сообщают о том, что Хуэйнэн был вынужден скрываться от преследователей и завистников, недовольных тем, что именно ему были переданы дары наследования титула патриарха – патра и ряса. Ван Вэй же уточняет, что шестнадцать лет Хуэйнэн провел среди торговцев и простолюдинов, а затем встретил проповедника «Нирвана-сутры» монаха Иньцзуна (он также фигурирует и в «Сутре Помоста»), от которого и получил окончательное посвящение в монахи. Те сведения, которые приводит Ван Вэй в своем опусе, не многим отличаются от биографии, изложенной в предисловии Фахая или в первой главе «Сутры Помоста».

Не сложно заметить, что существуют заметные расхождения в биографии Хуэйнэна уже в ранних источниках, когда после смерти Шестого патриарха прошло не так уж и много времени. Вероятно, что все эти разночтения объясняются не простыми ошибками переписчиков, не обычным для Китая желанием «расцветить» жизнь великого патриарха яркими мифологическими подробностями, но существованием нескольких чаньских школ, сложившихся к 730–750 гг. Таких школ, поклонявшихся Хуэйнэну именно как Шестому патриарху, было, по крайней мере, около десятка, отличительной их особенностью было то, что внутри них циркулировали различные группы легенд о Хуэйнэне. Часть школ больший упор делала на тот комплекс преданий о Хуэйнэне, который охватывал его жизнь в общине Пятого патриарха и обучение у самого Хунжэня. Другие школы считали мистический опыт этого периода жизни второстепенный и обращали внимание на проповедь самого Хуэйнэна в поздний период его жизни, после получения им статуса Шестого патриарха, включая и его жизнь в Цаоси.

В момент составления официального жизнеописания Хуэйнэна, нашедшего воплощение в «Сутре Помоста», несколько версий были сведены воедино. Этим, в частности, объясняются некоторые незначительные временные противоречия в описании похождений Шестого патриарха. Очевидно, что в момент сведения воедино нескольких версий все они повергались редактированию. Позже, когда «Сутра Помоста» неоднократно переписывалась, в различные списки могли вноситься искажения, ошибки переписчиков. Так постепенно формировалась легенда о Шестом патриархе.

Количество трудов о Хуэйнэне множилось с поразительной быстротой, особенно начиная с IX в. Интересно, что теперь компиляторами этих текстов становились не только прямые последователи Хуэйнэна или люди, непосредственно принадлежащие к его школе, но монахи совсем из других школ, генетически никак не связанны со школой из Цаоси. Так, в 782–783 г. появляется труд, приписываемый Линтао (в ряде других произведений его имя записывается как Синтао) – ученику Хуэйнэна и хранителю пагоды с его мощами в Цаоси. Китайский список этого текста не сохранился, но по счастливой случайности японский монах Сайтё в 804 г. привез этот текст в Японию, поэтому он стал широко известен под своим японским названием «Сокэй дайси бецудэн», так и под китайским названием «Цаоси даши бечжуань» («Неофициальное жизнеописание Великого учителя из Цаоси») [45, 483–488; комментарий см.: 164, т.4, 292–301; 139, 70–76].

Классическое издание «Сутры Помоста» содержит в себе заключительную часть, написанную Линтао, однако она заметно отличается по своему содержанию от текста, привезенного в Японию. Прежде всего, этот японский текст добавляет несколько интересных подробностей из жизни Хуэйнэна, которые более нигде не встречаются. В частности, здесь говориться, что будущий патриарх потерял отца и мать в возрасте трех лет, хотя из текста самой «Сутры Помоста» следует, что мать Хуэйнэна была жива в тот момент, когда он решил отправиться к Пятому патриарху в горы Хуанмэй, в то время как отец действительно «рано угас».

Здесь же встречается несколько историй, вошедших в издание «Сутры Помоста» XI века и не встречающееся в более ранних вариантах. В частности, рассказывается о том, как в 670 г. в возрасте тридцати лет Хуэйнэн приходит в Цаоси, встречает монашенку Учицзан и с блеском объяснят ей смысл некоторых сложных пассажей «Махапаринирваны-сутры», хотя слышал ее лишь с голоса, поскольку не умел читать. Эта история встречается в Главе 8 «Сутры Помоста».

Этот текст представляет биографию Хуэйнэна в несколько иной последовательности – это подтверждает тот факт, что долгое время не существовало «канонической» биографии патриарха и каждая школа по-своему могла составлять его биографию из различных преданий, бродивших вокруг личности Хуэйнэна.

Каноническая версия, изложенная в «Сутре Помоста» гласит, что Хуэйнэн, будучи продавцом дров, как-то раз услышал на рынке, как монах читает вслух «Алмазную сутру» и настолько был поражен ее словами, что оставил дом и отправился на север к мастеру Хунжэню в провинцию Хубэй в горы Хуанмэйшань. После нескольких лет обучения Хунжэнь передал ему титул Патриарха Чань, хотя Хуэйнэн еще не получил монашеского посвящения, но являлся лишь послушником.

Версия Линтао дает несколько иной порядок событий. Сначала Хуэйнэн в возрасте тридцати лет приходит в местность Цаоси, где поражает жителей, в том числе и местных буддистов своей мудростью в трактовке «Нирваны-сутры», хотя никогда до этого он не получал буддийских наставлений. Там же в некой Западной пещере, неподалеку от деревни проживали два человека: Юань Чаньши и монах Хуэйчи, практиковавшие здесь буддийскую медитацию. Хуэйнэн знакомится с этими двумя людьми и немало поражается их мудрости. Именно от Хуэйчи он впервые слышит о Наставнике Хунжэне с гор Хуанмэйшань. В феврале 674 г. он покидает Цаоси и отправляется к Хунжэню, странствуя по самым диким и опасным районам, кишащим тиграми-людоедами. Диалог, который произошел во время первой встречи между Хуэйнэном и Хунжэнем, целиком повторяет соответствующий пассаж «Сутры Помоста». Далее события развиваются также аналогично событиям «Сутры Помоста»: Хунжэнь тайно передает Хуэйнэну патру и рясу и лично сопровождает его до станции Цзюйцзян, после чего Хуэйнэн поворачивает на юг, направляясь в родные места.

В дальнейшем практически во всех подробностях и даже диалогах версия «Цаоси даши бечжуань» повторяет как «Сутру Помоста», так и послесловие к ней хранителя пагоды Линтао. Однако есть и заметные исключения. Прежде всего, здесь не идет речи о Фахае – ключевой персоне, который, как считается и записал «Сутру Помоста» снабдив ее своим предисловием. Во-вторых, в тексте не упоминается и сама «Престольная сутру». Зато значительно больший упор сделан на личность хранителя пагоды Хуэйнэна Линтао, который также являлся учеником Хуэйнэна. По сути, мы сталкиваемся с изложением одной и той же устной версии биографии Хуэйнэна, но представленной лидерами разных школ. Если «Сутра Помоста» принадлежит Шэньхуэю, Фахаю и их последователям, то текст «Цаоси даши бечжуань» вероятно составлен другой ветвью учеников Хуэйнэна во главе с Линтао (Синтао).

Логический итог развития образа Хуэйнэна как Шестого чаньского патриарха подводит «Цзиньдэ чуаньдэнлу» («Записи о передаче светильника, составленные в годы Цзиньдэ», 1004 г.) [47, 235а-237а]. Как мы уже замечали, «Записи о передаче светильника» вообще завершают формирование канонической истории Чань, и в этом смысле они интересны не столько с точки зрения исторических реалий, сколько отражают отношение самой китайской традиции к чань-буддизму. И здесь она предстает как история поистине чудесная, абсолютно сакральная. Таков и образ самого Хуэйнэна, которым он предстает в «Записях о передаче светильника».

Раздел, посвященный Хуэйнэну в этом трактате, один из самых обширных в категории жизнеописаний чаньских патриархов, что указывает на то, что Хуэйнэн уже прочно занимает место в пантеоне великих буддийских лидеров. Основное содержание главы о Хуэйнэне, в общем, не многим отличается от того, что изложено в «Сутре Помоста». Последовательность событий, однако в ряде пассажей больше напоминает не «Сутру Помоста», но «Неофициальное жизнеописание учителя из Цаоси». В частности, эпизод беседы с монашенкой, которая попросила его растолковать суть сутры в «Записях о передаче светильника» предшествует официальному посвящению Хуэйнэну в монахи. И тем самым молодой Хуэйнэн проявляет врожденную мудрость, «что стоит вне слов», еще до того как узнал об учении Чань от Пятого патриарха Хунжэня. В «Сутре Помоста» этот эпизод мы можем встретить в седьмой главе, посвященной беседам Хуэйнэна с учениками, и хотя там напрямую не указывается время встречи с монашенкой, из структуры текста вытекает, что она произошла уже после его посвящения.

Существует еще целый ряд совпадений между «Записями о передаче светильника» и «Неофициальным жизнеописанием учителя из Цаоси». Косвенно это свидетельствует, что версия начала XI в., которую мы встречаем в «Записях о передаче светильника», по существу является компиляцией многих источников, в том числе и устных.

Как несложно заметить, образ Хуэйнэна оттачивался в чаньских преданиях на протяжении почти трех столетий, ему добавлялись оттенки чудесности, традиционные китайские признаки святости, что в конце концов должно было подтвердить неординарность Хуэйнэна для культуры чань-буддизма. Здесь нам придется согласиться с большинством исследователей, что мифологический Хуэйнэн уже к X в. целиком заслонил собой Хуэйнэна реального, о действительной жизни которого известно крайне мало.

Сердце Цаоси

«Монастырь, поразительный в своем величии, построен на самом красивом холме и обильно снабжается свежими водами, что струятся с широких гор, грациозно украшенных и потрясающе возведенных. На плато, примыкая к монастырю, стоит храм, как его называют, «тысяч служителей идолов». Они правители этих владений, унаследованных от нечестивых священников их предков. Начало этому поселению положил человек по имени Лусу около восьмисот лет назад. Рассказывают, что жил он весьма скромно и завоевал доброе имя своим аскетичным существованием» [86, 222].

Так описывает знаменитый иезуитский миссионер Маттео Риччи (1522–1610), одну из величайших святынь чань-буддизма храм Наньхуасы в местечке Цаоси – центре проповеди шестого патриарха Хуэйнэна. Именно он и был «человеком по имени Лусу», т. е. Лу-цзу – «патриарх из Лу». Требуют пояснений и некоторые другие «обидные» для чаньской традиции определения Маттео Риччи. «Храм тысяч служителей идолов» – это «Зал десяти тысяч архатов», который до сих пор можно видеть в монастыре Наньхуасы (Южного цветения). Монастырь Наньхуасы, что располагался в области Цюйчжоу первоначально именовался Баолиньсы (Драгоценного леса), затем был переименован в Хуагосы (Цветов и плодов).

Цаоси быстро превращается в важнейший культовый центр чань-буддизма, сюда стекаются тысячи людей, чтобы поклониться месту, где Шестой патриарх вел свою проповедь и где хранятся его останки.

Цаоси – во многом место удивительное и не совсем обычное для буддийской традиции. Обычно все священные места Китая так или иначе связаны с горными вершинами, как, например, Шаолиньсы с горами Суншань, которым еще добуддийская традиция приписывала много чудесных свойств. Цаоси же – небольшое местечко в уезде Цзюйзян южной провинции Гуандун, ничем не примечательное до того, как Хуэйнэн создал здесь свою школу. Именно здесь он основывает монастырь Наньхуасы (Южного цветения).

В Цаоси Хуэйнэн приходит еще до получения окончательного посвящения, но первоначально ему не удается создать здесь свою школу, поскольку, как говорит сам Патриарх, «там недобрые люди преследовали меня, и мне пришлось укрыться в уезде Сыхуэй (в той же провинции Гуандун – А.М.) среди охотников».

С основанием культового центра в Цаоси связано интересное предание, изложенное в предисловии Фахая к «Престольной Сутре». Хуэйнэн прибыл в Цаоси после своего посвящения, и это была живописная, но в ту пору практически пустая местность. Здесь располагался небольшой монастырь Баолиньсы, построенный еще неким индийским миссионером Цияо, которому эта местность напоминала родные места. В конце V в. монастырь был разрушен, как гласит «Сутра Помоста», какими-то войсками, но затем частично отстроен заново. К Хуэйнэну со всех сторон стали стекаться монахи, и небольшая обитель уже не могла вместить всех. И тогда Хуэйнэн обратился к некому Чэнь Ясаню, которому принадлежала часть местности, с просьбой пожертвовать кусок земли под новые постройки. При этом Хуэйнэн сказал, что возьмет лишь тот кусок, который сумеет покрыть своим монашеским одеянием и Чэнь тотчас согласился. Но когда Хуэйнэн расстелил свои одежды, они покрыли весь Цаоси, и таким образом вся эта земля отошла к монастырю.

До сих пор Цаоси именуют «землей, что покрыта монашескими одеждами Хуэйнэна», т. е. благодатна уже по своему происхождению.

Популярность Цаоси в чаньской традиции несопоставима, вероятно, ни с одним другим местом. Уже в XII в. это место было объявлено величайшим паломническим центром, что в буддийской терминологии звучит как «Место, [где постигают] Путь, [важное для] всей Поднебесной» или «Место просветления» (кит. тянься даоян; санскр. бодхиманда). Популярностью этого места был поражен даже иезуит Маттео Риччи, заметив, что народ стекался сюда со всех концов Китая [86, 222].

Хуэйнэн стал святыней и символом мудрости и для многих представителей интеллектуальных кругов, поэтов и художников. Сохранилась примечательная поэма знаменитого поэта и эстета Су Дунпо (Су Ши, 1036–1101), тяготевшего к буддизму, который посетил усыпальницу Хуэйнэна. Свои строки он назвал «Взирая на истинный облик шестого патриарха», намекая на то ведение, которое открылось ему во время посещения этого священного места. Поэт поселился в небольшой храме неподалеку от монастыря (сегодня он именуется – «место отшельнического уединения Су» – Су чэнань) и здесь же Су Дунпо вел беседы о смысле буддийского пути со своим старым другом Чэн Дэжу [34, цз. 1, 113]

В Цаоси хранятся одни из самых ценных реликвий чаньской традиции: ряса и патра (чаша) Хуэйнэна. Поскольку выражение «передать рясу и патру» означает «передать традицию» или «передать истинное знание», то приобщение к этим двум святыням становится равноценным соприкосновению с самой чаньской истиной. Но, разумеется, важнейшей святыней здесь является прах самого Хуэйнэна, что сделало монастырь Наньхуа в Цаоси культовым местом уже в VIII в., т. е. практически сразу после кончины патриарха. Рядом с ним хранятся мощи двух других чаньских мастеров: Наньшань Дэцина (1546-11623) и Даньтяня (XVII в.?). Маттео Риччи предложили посетить храм, где хранятся останки Хуэйнэна, но он предпочел отказаться и вскоре покинул Цаоси.

Первоначально тело Хуэйнэна хранилось в монастыре Наньхуасы, затем же оно было перенесено в соседнюю область Шаочжоу (сегодня уезд Цзюйцзян) той же провинции Гуандун. Шаочжоу была издавна связана с именем Шестого патриарха, именно здесь располагался монастырь Юлиньсы, где Хуэйнэн произнес свою знаменитую «проповедь с помоста», легшую в основу «Сутры Помоста Шестого патриарха».

Останкам Хуэйнэна издавна приписывались чудесные функции, более того, его рассматривали не только как буддийскую святыню, но и как «домашнего духа» – некого «бога очага». Например, перед телом молились о дожде во время засухи. Мощи неоднократно вынимали из склепа и приносили в ближайший город Шаочжоу, носили по улицам во главе огромной процессии. Считалось, что моление останкам великого патриарха приносит счастье и излечивает многие болезни. О признании самого Хуэйнэна и чудесной силы его мощей говорит хотя бы тот факт, что останки патриарха выносили в город Шаочжоу во время крупных официальных праздников, в частности, во время Пяти династий в период Южная Хань (917–971) в новогодний праздник Шанюань, отмечаемый пятнадцатого числа первого месяца [143, 236].

Даже само название мест «Цаоси» стало обобщенным обозначением истинной передачи учения, не случайно в Чань распространилось выражение «Сердце Цаоси» (Цаоси синь) как указание на школу Хуэйнэна. В этом плане показателен диалог наставника Мацзу с одним из монахов, который пришел к нему издалека. Монах сообщает, что пришел из Наньюэ. Мацзу восклицает: «Так Вы пришли из Наньюэ и не познали основы Сердца Цаоси! Быстрее возвращайтесь обратно, нет никакой нужды ходить куда-либо».

Споры вокруг «Сутры Помоста»

«Сутру Помоста Шестого патриарха» можно безо всякого преувеличения назвать ключевым трактатом чаньской традиции, поскольку именно в ней нашли свое воплощение все важнейшие постулаты Чань. И вместе с этим Сутра носит явно переходный, «пограничный» характер, поскольку несмотря на уже индивидуальный, чисто «китаизированный» характер учения Чань, она несет в себе дериваты из раннего буддизма, начиная от индийского понятийного аппарата вплоть до формы построения проповеди именно в виде сутры. Обратим внимание, что позже китайские учителя предпочитали не долгие наставления, а сравнительно компактные диалоги.

Текст сутры безусловно являлся в чаньской традиции текстом сакральным и в определенной степени мистическим. Более того, обладание этим текстом как бы символизировало приобщение к истинной традиции «передачи светильника». Вероятно, начало такому отношению к тексту положил сам Хуэйнэн, в одном из своих последних наставлений сказав ближайшим ученикам: «Вы десять учеников, когда в будущем начнете передавать Дхарму, придерживайтесь того, [что сказано] в одном цзюане «Сутры Помоста» и тогда вы не утратите изначальной школы. Тот же, кто не получил Престольной Сутры не получил и основной сути моего учения. И теперь вы получаете ее. Храните ее и распространяйте среди последующих поколений. И если кто встретится с «Сутрой Помоста» – это будет равносильно, что он повстречался со мной».

Примечательно, что в одном из позднейших сунском варианте сутры (XII в.) этот пассаж был заметным образом изменен. В частности, речь идет не о передаче «Сутры Помоста», а о «передаче учения», которое также «нельзя утратить». Нет сомнений, что такая корректировка обязана желанию, что приблизить высказывания Хуэйнэна к реальной обстановке, поскольку маловероятно, чтобы сам патриарх знал о создании «Сутры Помоста».

Так или иначе, самый ранний дунхуанский текст (IX в.) рукописи утверждает, что обладание «Сутрой Помоста» по сути означает обладание учением, и таким образом Сутра занимает буквально центральное место в чаньской проповеди, становясь равноценной канонической передачи «патры и рясы».

До сих пор идут споры по поводу названия сутры. Не до конца ясно значение иероглифа «тань», который обычно переводят как «престол» или «помост», а отсюда и название «Сутра помоста». Речь идет об особом помосте, обычно возводимом из досок, с которого буддийские монахи читали свои проповеди. Величина помоста могла варьироваться самым различным образом, нередко использовалось просто любое возвышение, служившее временной трибуной для проповеди.

Известный исследователь ранней истории Чань Ху Ши высказал другую версию: «тань» является транслитерацией санскритского слова «дана», что означает «подарок», «поднесение дара», что в свою очередь дает возможность рассматривать слова, произнесенные Хуэйнэном, как особый дар людям [94]. Справедливость этого предположения представляется весьма сомнительной, поскольку из подавляющего большинства буддийских текстов очевидно, что речь идет все же о помосте. Именно в этом значении иероглиф «тань» употребляется и в современных чаньских монастырях, в частности, именно так его трактуют монахи Шаолиньсы (Хэнань), Гуанхуасы (Фуцзянь). Другое значение «тань» – небольшая приступка или подставка из дерева, на которой восседают чаньские монахи во время медитации либо в два ряда лицом друг другу, либо лицом к стене, в зависимости от школы. Дело в том, что полы чаньских монастырей обычно мостятся камнем, и естественно сидеть в многочасовой медитации на таком полу не удобно и к тому же не совсем безопасно для здоровья. Чаньские монахи стали использовать небольшие деревянные подкладки или платформы – «тань», что, в общем, также можно перевести как «помост». Поэтому перевод названия текста как «Сутра Помоста» в любом случае оказывается правильным, хотя более корректно можно было бы назвать ее «Сутра, что произнесена с буддийского помоста Шестым патриархом».

Существует несколько версий или списков «Сутры», которые заметно отличаются друг от друга как по расположению параграфов относительно друг друга, так и по содержанию.

Первым изданием работы Хуэйнэна на европейских языках, точнее ее варианта эпохи Юань (XIII в.), стал перевод на английский язык, сделанный в 1930 г. Вон Моуламом под названием «Сутра Вэй Лана». Этот перевод в простом бумажном переплете был опубликован в Шанхае и прежде всего попал в Англию, где его распространителем стала лондонская Буддийская Ложа, позже переименованная в Буддийское Общество.

По существу этот текст стал первой «презентацией» чаньских идей для европейского читателя, однако в основном он остался незамеченным широкой публикой. Прежде всего, в ту пору Чань или дзэн-буддизм не пользовались столь широкой популярностью, какую они приобрели несколько десятилетий спустя, и «Сутра Помоста» воспринималась не как уникальный чаньский текст, но достаточно стандартное и скучноватое изложение ортодоксальных буддийских идей. К тому же сам перевод ни как нельзя было признать вполне удовлетворительным, не снабженный практически никакими комментариями, он оказался абсолютно темен для европейского читателя. Ряд огрехов перевода объяснялся и тем, что переводчик не очень свободно владел английским языком и не всегда мог подобрать удачный термин. В частности, термин «Дао» в смысле «Путь Будды», «Путь освобождения» был переведен как «Norm», т. е. «норма» [138, 106].

Однако постепенно чаньские идеи стали если не столько интересны, сколько любопытны для западного читателя и завоевывающий популярность, хотя и не во всех местах удачный перевод было решено переиздать в неизменном виде, поскольку Вон Моулам к тому времени уже ушел из жизни. Переизданию активно способствует один из самых известных проповедников дзэнской культуры на Западе Хэмфрис и именно благодаря ему в 1944 г. появляется новое издание Хуэйнэна, а затем оно вновь неоднократно переиздается (1957, 1977).

Существует также крайне слабый вариант Д. Годдарта (1932) под характерным названием «Буддийская библия», многие его пассажи, свидетельствует, что он лишь воспользовался более ранним изданием Вонг Моулама [91].

Позже появляется целый ряд переводов «Сутры Помоста» на английский язык, хотя полных среди них оказалось крайне немного, среди наиболее успешных переводов версии XIII в. следует назвать перевод известного исследователя китайского буддизма Чань Винцзита [67]. Существует также частичный перевод и на русский язык, однако его нельзя признать удовлетворительным вследствие чрезвычайного количества ошибок [57].

Самый ранний дунхуанский вариант (IX в.) был переведен Ф. Ямпольским (1967), чья книга по праву считается лучшим исследованием истории формирования «Сутры Помоста». Канонический вариант 1291 г., вошедший в Трипитаку, был переведен Лю Гуаньюем (Чарльз Люк) под названием «Драгоценность Дхармы Сутры Помоста Шестого патриарха» и стал частью его серии работ «Исследования Чань и дзэн» [107].

Одно из самых полных современных исследований «Сутры Помоста» принадлежит Ф. Ямпольскому, который посвятил практически всю жизнь изучению всего, что связано с историей этого трактата [139]. Ямпольского в основном интересовал не окончательный вариант сутры, но ее изначальный вид – некое ядро, созданное в VII в. и весьма небольшое по объему, которое затем с течением времени к XI превратилось в обширное и многоплановое произведение. Он в основном признавал концепцию Ху Ши о том, что сутра была создана Шэньхуэем, причем могла и не отражать в полной мере оригинальные взгляды самого Хуэйнэна.

Но стоит обратить внимание на тот факт, что в чаньскую традицию вошел именно полный, поздний вариант сутры. Именно он широко почитается сегодня в чаньских монастырях, именно его переиздают буддийские издательства и именно он широко комментируется буддийскими наставниками. Именно текст XI в. (если признать верной периодизацию Ху Ши) стал каноническим, в то время как дунхуанский вариант не вызывает среди буддийских общин особого интереса и его «историческая жизнь» в буддийской сангхе, вероятно, ограничилась несколькими десятками лет.

Китайская традиция знает немало случаев, когда окончательный текст сакрального произведения отличался от того изначального варианта, что был обнаружен в Дунхуанской библиотеке. В частности, существует немало разночтений между двумя дунхуанскими вариантами «Дао дэ цзина» («Лао-цзы») и более поздним текстом, но в сущности ни структура текста, ни тем более его смысл не претерпели заметных изменений. С совсем иным подходом мы сталкиваемся в случае с «Сутрой Помоста» – окончательный текст увеличился почти в три раза, дописанными оказались многие концептуальные и догматические моменты.

Единственный вывод, который мы можем сделать из этого – если в чаньскую традицию входит именно полный, поздний вариант сутры, значит именно он и отвечал основной тенденции развития чаньской мысли и чаньского мистицизма. И поэтому мы будем рассматривать этот вариант не как искаженный, но именно как единственно верный для китайской традиции.

Серьезный спор как среди буддистов, так позже и среди исследователей текста развернулся по поводу того, является ли текст Сутры «истинной передачей» учения Хуэйнэна, или же это, наоборот, – некая популяризация, приведшая к полному искажению изначального учения. На второе указывают некоторые замечания в чаньских текстах, которые вполне можно истолковать как переживания из-за искажения учения Хуэйнэна. В частности, в памятной надписи Вэй Чухоу (пр.818–820) трактуется так, будто лишь Шэньхуэй единственный воспринял истинную суть учения Хуэйнэна, а его же ученики уже не могли постичь этого, в результате чего плодоносящее апельсиновое дерево превратилось в куст колючки», то есть учение засохло. А поскольку сам текст Сутры воспринимался как священная реликвия и символ обладания «истинной передачей», ученики Шэньхуэя, равно как и последователи других школ Чань просто размножили этот манускрипт, превратив его не столько в текст для изучения, сколько в текст «для обладания» [157, т.2, 111–112; 166, 75–76].

Сохранилось интересное замечание одного из последователей Хуэйнэна Наньян Хуэйчуна (ум. в 775), которое приведено в «Записях о передаче светильника»: он считал, что Сутра подвергалась изменениям, и изначальный смысл учения Хуэйнэна искажен. Это значит, что вероятно существовал какой-то подлинный вариант, который был, вероятно, либо уничтожен, либо целиком переписан Шэньсюем и его сторонниками. Несомненно, что вариант, который дошел до нас, является продуктом школы Шэньсюя, равно как и несомненно то, что в нем сохранились какие-то части, принадлежавшие самому Хуэйнэну. Интересно, что в «Сутре Помоста» встречается отрывок, критикующий самого Шэньхуэя за абсолютное непонимание сути его учения. Возможно он был добавлен позже противниками линии Шэньхуэя в ту пору, когда дезавуировать, «отменить» само существование «Сутры Помоста» было уже невозможно, она стала одним из ключевых трудов целого направления Чань и было возможным лишь сделать выпад в адрес самого Шэньхуэя. Это же может являться косвенным свидетельством того, что среди чаньских посвященных было известно о существовании подделки, но отказаться от сутры, полностью слившейся с именем Хуэйнэна, было уже невозможным. И этот факт оказался окружен своеобразным «заговором молчания», который однако иногда нарушался, как это случилось, в частности, с Наньяном Хуэйчунем, прямо заявившем о существовании подделки [47, 438а].

Заметим эту подробность – следуя версии, изложенной Наньян Хуэйчунем, «Сутра Помоста», была не столько написана Хуэйнэном или Шэньхуэем, сколько подделана, переписана относительно своего изначального варианта.

Вообще, предположения о том, что сутра была подделана или сильно изменена, всегда циркулировали в чаньских кругах. Из этого вытекало, что существует некий «истинный» вариант сутры, известный лишь небольшому кругу посвященных, что в свою очередь еще больше подчеркивало эзотерический характер этого произведения. Хотя сегодня нам известна, что ранние варианты «Сутры Помоста» были почти в два раза короче, чем более поздний текст, тем не менее утверждалось, что сутра была сокращена. Например, один из составителей издания «Сутры Помоста» 1291 г. (именно этот вариант вошел в китайское издание Трипитаки) Дэи пишет: «Сутра Помоста» была во многом сокращена последующими поколениями, а поэтому [теперь уже] не увидишь сути учения Шестого патриарха во всей ее великой полноте. Когда я, Дэи, был молодым, я видел старую копию текста, и вот с тех пор уже тридцать лет разыскивал ее. И вот сегодня после поисков я получил полный текст, что передавался через наших предков» [22, 4].

И все же несмотря на все утверждения о «сокрытии» истинного варианта сутры, о ее намеренной подделке, дабы скрыть «тайный смысл», у нас нет никаких оснований утверждать, что кто-то действительно подменил «истинную» сутру неким «ложным» вариантом.

Тем не менее нельзя не заметить, что сутра в течение нескольких веков действительно претерпела заметные изменения. Каноническая версия «Сутры Помоста», вошедшая в Трипитаку, насчитывает 10 цзюаней или 10 частей. До нас дошло около десятка вариантов «Сутры Помоста», однако все они сводимы к четырем основным: самый ранний вариант, обнаруженный в Дунхуанской библиотеке (IX в.); вариант Хуэйсиня (X в.); вариант Цисуна (XI в.); вариант Цзунъюя (XIII в.).

Здесь следует сделать небольшую оговорку. Когда мы говорим о «версиях» или о «вариантах» Сутры, имеется в виду не просто еще один экземпляр текста, но некая новая редакция. Авторство такой редакции достаточно относительно, хотя и указывается рядом с названием сутры, например «вариант Хуэйсиня» или «версия Даоцзуна». Нам не известно, были эти люди всего лишь переписчиками, «издателями» Сутры или действительно проводили определенную авторизацию текста.

Прежде всего, основные изменения Сутры коснулись ее объема. Основные варианты «Сутры Помоста» заметно отличаются друг от друга по объему. Так, самый ранний вариант – дунхуанская версия сутры состоит из 12 тыс. иероглифов. Это – самая компактная версия, в последующих объем Сутры неизбежно возрастал, постоянно подвергаясь небольшим редакциям и добавлениям. Вариант Цисуна содержит в себе уже 2 цзюаня, разбитых на 11 разделов («врат» – «мэнь») и состоит из 14 тыс. иероглифов.

Наиболее ранняя версия «Сутры» была найдена в Дунхуане (обычно ее именуют «дунхуанским вариантом») и позже была несколько раз опубликована, в основном в Японии. Наиболее тщательной принято считать публикацию, сделанную известным проповедником дзэн Д. Судзуки вместе с Кюда Рэнтаро [13], хотя существует и ряд других, не менее полных публикаций дунхуанского манускрипта [30; 28]. Однако Судзуки и Рэнтаро разделили текст «Сутры» на 57 секций или частей и это подразделение, признанное логичным и удачным многими авторами, было повторено в частности при переводе сутры на английский язык [139.]

Дунхуанский вариант Сутры, созданный не позже первой половины IX в., был обнаружен в 1923 в знаменитой библиотеке древних текстов в Дунхуане, где были открыты несколько тысяч буддийских текстов. Будучи опубликован в 1928 г., этот вариант породил новую волну интереса к истории Чань, поскольку давал возможность проследить складывание чаньской традиции и рассмотреть ее в «естественном» виде без последующей редактуры IX–X вв. Полное название дунхуанского текста сутры было достаточно длинным: «Сутра Помоста в один цзюань, прочитанная Шестым патриархом Великим учителем Хуэйнэном Южной школы внезапного просветления Махапраджнапарамиты в области Шаочжоу в монастыре Дафаньсы, составленная и записанная его учеником Фахаем, получившим великое учение о заветах, не имеющих внешних проявлений» («Наньцзун дунцзяо цзуишан дачэн мосы паньжоболомицзин люцзу Хуэйнэн даши Шаочжоу Дафаньсы шишифа таньцзинь ицзюань, цзян шоу усян се хунфа дицзы фахай цзицзи»). Из названия видно, что запись сутры изначально приписывалась именно Фахаю, который и написал предисловие к ней. Вероятно, что столь развернутое название было дано значительно позже и, таким образом, даже сам ранний Дунхуанский вариант текста мог уже подвергнуться редактированию.

В 1943 г. ученые Пекинского университета начали подробное исследование дунхуанских манускриптов, непосредственно связанных с чаньской традицией. Всего им удалось обнаружить четыре текста и среди них – еще один вариант «Сутры Помоста», который ныне хранится в музее Дунхуана. Этот вариант приблизительно датируются эпохой Пяти династий и началом Сун и в основном схож с первым дунхуанским текстом Сутры. Предполагается, что оба варианта относятся к единой традиции и легли в основу танской версии «Сутры Помоста».

Очевидно, что текст дунхуанского манускрипта был составлен в начале IX в., однако ничего не гарантирует от того, что этот, самый вариант «Сутры Помоста» в свою очередь является копией более раннего текста или каких-то разрозненных записей учеников Хуэйнэна.

Более поздний вариант Цисуна был создан в эпоху Северная Сун в 1056 г. Как предположил китайский исследователь Го Ю, в его основе лежал утраченный сегодня вариант Сутры, который назывался «Изначальный вариант Сутры Помоста Шестого патриарха из Цаоси» («Люцзу даши фаюй таньцзин саосиюань бэнь»). Эта редакция Сутры состоит из одного цзюаня, разбитого на 10 частей (пин) и 20 тыс. иероглифов [141, 14].

Наконец, самая последняя редакция текста, ставшая ныне канонической, представлена вариантом Цзунъюя, который был создан в эпоху Юань в 1291 г. Этот вариант также состоит из одного цзюаня, разбитого на десять частей и 20 тыс. иероглифов.

Хотя такой чисто «статистический» фактор еще не может свидетельствовать о каких-то трансформациях по сути, однако увеличение объема Сутры почти в два раза относительно изначального варианта демонстрирует, что случаи добавлений и исправлений сакральных текстов считались вполне допустимыми в китайской традиции.

Несложно заметить, что «Сутра Помоста» увеличилась в своем объеме почти на 40 % относительно самого раннего из найденных вариантов. Скорее всего сам дунхуанский вариант не был самым ранним, до него существовал по меньшей мере еще одна ныне утраченная версия, которая предположительно была еще короче. Таким образом представляется, что Сутра за период своей исторической жизни увеличилась, по крайне мере, в два раза.

Каноническая чаньская версия считает, что автором записей бесед и проповедей Хуэйнэна был его ученик Фахай, при этом неоднократно подчеркивается, что поскольку Хуэйнэн был неграмотным, то он мог лишь устно вещать истину, которую и записал его ученик. Уже в самом раннем дунхуанском варианте Сутры в предисловии явным образом подчеркивается авторство Фахая: «Сутра Помоста была составлена старшим монахом [монастыря в Цаоси] Фахаем, который перед своей смертью передал ее своему ученику Даоцаню».

Поскольку невозможно с известной долей уверенности отстаивать какую-то одну версию появления текста, мы перечислим лишь те основные теории, которые ходят вокруг создания манускрипта.

По одной из наиболее распространенных версий, текст появился сразу после смерти Хуэйнэна, т. е. в 713–714 и первоначально состоял исключительно из записей высказываний Наставника без упоминания биографических подробностей, позже записанных одним из его ближайших учеников Фахаем. В течение последующего столетия текст неоднократно дополнялся, перекомпилировался, обрастал новыми подробностями, зачастую весьма и весьма красочными [157, т. 2, 76-100]. В частности, были добавлены пассажи о противостоянии «северной» и «южной» школ, о преследовании Хуэйнэна со стороны духовных противников и даже подсылании к нему убийцы. Скорее всего, большинство подобных подробностей были добавлены Шэньхуэем или его последователями, которые собственно и создали теорию о вражде между школами «внезапного» и «постепенного» просветления. Окончательного варианта текст Сутры достигает приблизительно к 820 г., и таким образом понадобилось столетие, чтобы подарить китайской истории весьма сомнительную версию о борьбе «южной» и «северных» традиций, подкрепленную авторитетом Сутры Хуэйнэна.

По другой, не менее распространенной версии, ни сам Хуэйнэн, ни его ученик Фахай не имели никакого отношения к созданию Сутры. По сути, это «подделка» (естественно, здесь понятие «подделки» весьма относительно), которая была составлена Шэньхуэем и его последователями, чтобы утвердить приоритет Хуэйнэна как Шестого патриарха. При этом сам дунхуанский текст является копией с какого-то более раннего оригинала [94, 20]. Известный исследователь этого текста Ф. Ямпольский, приводящий в своей работе развернутую систему доказательств, еще более категоричен: «Отсутствие текста в любой более ранней форме, туман, окружающий Фахая, которому приписывается составительство, совпадение во многих частях церемоний с работами Шэньхуэя, тот факт, что в работах Шэньхуэя не встречается упоминаний о «Сутре Помоста», отсутствие надежной информации, касающейся монастыря Дафаньсы, где, как утверждается, и состоялась церемония Хуэйнэна, – все это указывает на то, что «Сутра Помоста» явилась исключительно продуктом школы Шэньхуэя» [139, 97]. Итак, по этой версии, автор Сутры сам Шэньхуэй.

Действительно в некоторых пассажах текста явным образом чувствуется влияние Шэньхуэя и его школы. В частности, многие ритуалы, описанные в Сутре, аналогичны ритуалам в школе Шэньхуэя, идею об абсолютной неразличимости мудрости (праджня) и медитации (дхиана) мы встречаем в работах Шэньхуэя. Явным образом также совпадают отрывки о лампе и свете, об идеи «вне-мыслия», о диалоге, между Бодхидхармой и Лянским У-ди и целый ряд других. Многие цитаты, в частности, из «Праджняпарамита-сутры» повторяются как в работах Шэньсюя, так и в «Сутре Помоста».

Примечательно, что Шэньхуэй в своих сочинениях никогда не цитирует Хуэйнэна. Единственным разумным объяснением этому может быть тот факт, что автором Сутры был сам Шэньхуэй.

Существует и версия, которая примеряет две предыдущие. Следуя ей, изначальный костяк текста был действительно составлен Фахаем на основе реальных высказываний Хуэйнэна. Шэньсюй же добавил к нему ряд пассажей, прямо или косвенно критикующих «северную школу» [148, 283–284].

Единственное, что можно утверждать вне всяких сомнений – дунхуанский текст является самым ранним из обнаруженных копий Сутры. В самом тексте нет никаких прямых указаний на дату его создания, но специалисты, исходя из особенностей написания иероглифов – весьма характерных в этом случае – относят его появление к 830–860 гг. А учитывая также перечисление последователей Хуэйнэна, которое дано в предисловии к Сутре до третьего поколения (Фахай – Даоцань – Учэн), называется и более точная дата – 820 г. [139, 84–85]. На это же указывает и надпись на стеле, составленная между 818–820 гг. Вэй Чухоу (773–838), где упоминается название этой Сутры [5, 9311–9313]. Надпись была составлена в память наставника Эху Тайи («Гусиное озеро, Великая Справедливость»), который являлся учеником Мацзу. Здесь же перечисляются четыре основных школы Чань, которые существовали в то время: Северная школа, школа Шэньхуэя, школа с гор Нютоу, и наконец школа Мацзу Даои.

Вероятно, одновременно во второй четверти IX в. существовало несколько копий текста, в основном аналогичных друг другу, и одна из таких копий и оказалась в дунхуанской библиотеке. В частности, несколько вариантов сутры под различными названиями фигурируют в списках буддийских сутр Энина 847, 854, 857, 859 гг., известны и другие случаи, когда встречались копии рукописи, параллельные дунхуанской [31, 1083в; 139]. В определенной мере все это указывает на то, что в их основе лежала какая-то более ранняя работа. В текстах сохранилось несколько косвенных указаний на то, что дунхуанский манускрипт, действительно, не более чем вторичная переписка какого-то более раннего оригинала, составленного непосредственно после смерти Хуэйнэна. Оригинал, созданный по различным предположениям между 770 и 780 гг. [139, 98] был утрачен, сохранилась лишь его переделка 830–860 гг.

О позднейшей трансформации текста, в частности, в IX–X вв. практически ничего не известно. Несмотря на то, что книга считалась символом обладания сакральным учением и в этом смысле сама обладая епифанией, манускрипт по всей видимости неоднократно и значительно переделывался – показателем этого может служить текст эпохи Сун (XI в.), измененный более чем наполовину.

Очевидно, что большинство изменений были сделаны намеренно, причем не только последователями школы Шэньхуэя, которые положили начало практике «полправления» Сутры, но также и представителями других школ. На руках у буддистов оказалось не менее нескольких десятков копий текста, порой заметным образом различающихся по содержанию. Китайский исследователь Сутры Го Ю, сопоставив на первый взгляд похожие варианты Фахая, Хуэйсиня и Цзунъюэ, обнаружил более ста разночтений, хотя большинство из них и являются крайне незначительными [141].

Многие добавления в тексте Сутры объясняются не только стратегическими планами ряда чаньских лидеров превратить Хуэйнэна в единственно истинного Шестого патриарха. Частично это было обусловлено тем, что многие буддийские труды и среди них «Сутра Помоста» полностью или частично уничтожались во время гонений на буддизм. Несомненно, что этот труд был широко известен в 30–40 гг. IX в., поскольку вошел во все японские списки китайских буддийских трудов, в том числе и знаменитые японские списки Эннина. Списки Эннина (IX в.) и Эйтё (1094 г.) упоминают «Сутру Помоста» как труд в 10 цзюаней (т. е. «свитков» или частей), т. е. в том виде, как он вошел в Трипитаку. В конце XI в. несколько списков «Сутры Помоста» были уничтожены во время правления императора Дао-цзуна, поэтому когда составители очередной редакции китайской Трипитаки между 1149 и 1173 гг. решили восстановить Сутру, то до них дошли лишь пять первых цзюаней и восьмой цзюань.

В середине IX в. несколько копий попадают в Японию. И здесь с ними происходят новые изменения, которые вообще характерны для трансформации явлений китайской культуры в Японии. Прежде всего, заметным образом упрощается само название Сутры, сведенное до «Сутра Помоста Шестого патриарха». Очевидно, что в Японию попадает именно дунхуанский текст рукописи с полным названием, поскольку в списке буддийских текстов Эннина 847 г. мы еще встречаем полное и в этом смысле концептуально важное для китайский последователей название Сутры.

Начало японского этапа «жизни» сутры также покрыто загадками. В каких школах первоначально распространялся текст? Кто был его основными проповедниками, получили ли они систематическое образование в Китае или лишь тщательно штудировали Сутру?

В этом случае мы сталкиваемся с примечательным феноменом. Текст сутры, что попадает в Японию, в определенной мере консервируется и тем самым сохраняет в основном структуры манускрипта IX в., в то время как китайский вариант продолжает свою трансформацию.

В 967 г. появляется новый вариант «Сутры Помоста», в основном повторяющий дунхуанскую структуру, составителем которого явился монах Хуэйсинь, сведений о котором практически не сохранилось. Не дошел до нас и сам вариант Сутры, упоминания о нем встречаются в рукописном предисловии к изданию монастыря Кёсёдзи.

В предисловии, написанном самим Хуэйсинем, тот сообщает, что текст, что оказался у него в руках, был поврежден, существует также много «темных» (непонятных, поврежденных?) мест, а из-за этого последователи, что решили изучить его, быстро отчаивались и бросали. Этим Хуэйсинь объясняет причину того, почему он решился несколько подредактировать текст, а также разделил его одиннадцать частей и два цзюаня. Напомним, что сам Хуэйнэн в дунхуанском тексте сутры говорит об одном цзюане. Кстати, это же указывает, что первоначальный вариант сутры был невелик по объему.

Этот вариант, выпущенный в эпоху Сун, получил свое такое название по имени монастыря Кёсёдзи в Киото, где он был обнаружен. В свою очередь, как предполагается этот вариант, представляющий собой печатное издание, базируется вероятно на т. н. издании «Годзан». Издание Годзан являлось точной копией Сунского издания 1153 г. и таким образом вариант Кёсёдзи повторил вариант эпохи Сун, который был некогда утрачен [157, т. 2, 113]. Впервые он стал доступен для изучения, после его факсимильного воспроизведения Судзуки и Рэнтаро [13]. Хотя сам вариант Кёсёдзи издан ксилографическим способом, предисловие к нему сохранилось лишь в рукописной форме. Оно было скопировано с какого-то другого японского источника, возможно с Годзана, в 1599 г. японским проповедником Рёнэном (1559–1619), который и основал монастырь Кёсёдзи в Киото. Существует одна примечательна особенность этого предисловия: во время переписывания Рёнэн вероятно намеренно объединил изначально существовавшее предисловие Хуэйсиня и новое предисловие в одно, таким образом, что на первый взгляд невозможно понять, что перед нами по сути тексты разных эпох.

Второе предисловие в пандан к первому, написанному в 967 г. Хуэйсинем, появляется в 1153, т. е. в окончательном варианте сутры, ставшем каноническим для большинства чаньских школ. Оно было написано Чао Цзыцзянем, который в своем предисловии рассказывает о том, как он во время своего путешествия в провинцию Сычуань обнаружил копию Престольной сутры, в библиотеке рукописных трудов одного из его предков, некого Вэньюаня. Этот Вэньюань уже шестьдесят раз читал эту сутру и последний раз он сделал это в 81 год.

Личность самого Вэньюаня вызвала немало споров. Кем мог быть тот человек, что хранил у себя сутру, поскольку он вполне мог принадлежать к среде «посвященных», что передавали сутру как символ передачи учения, а значит являлся личностью примечательной. Наиболее достоверным представляется предположение, что этим Вэньюанем – дальним предком Чао Цзяцзяня, был никто иной как Чао Цюн, а 81 год ему исполнился в 1031 г. [165, 301–318].

Своего окончательного варианта сутра достигает в эпоху Северная Сун, при этом следует заметить, что параллельно существовало по крайней мере два, несколько различающихся текста, хотя в основе их лежала единая рукопись 967 г. Эти варианты принято назвать по именам монастырей, где они были обнаружены: вариант Кёсёдзи (монастырь Кёсёдзи – «Радости и мудрости» в Киото) и вариант Дайдзёдзи («Монастырь Большой колесницы»). Варианты очень похожи друг на друга – они имеют одинаковое членение на одиннадцать разделов и два цзюаня (оно было сделано в 967 г. монахом Хуэйминем)

Вариант Дайдзёдзи стал известен несколько шире, вероятно, благодаря легенде, которая его окружает. По одной из широко распространенных версий этот вариант написан рукой самого знаменитого дзэнского мастера Догэна, основателя японской школы Сото (кит. Цаодун).

Несмотря на несомненную схожесть двух вариантов, несложно заметить, что вариант Кёсёдзи подвергся более тщательному редактированию, в нем отсутствуют многочисленные описки, присущие варианту Дайдзодзи. Варианту Дайдзодзи предшествует предисловие Цуньчжуна, чаньского монаха из области Футан в провинции Фуцзянь, составленное в 1116.

Анализ, проведенный Ф. Ямпольским [139, 101–104], показал, что в основе всех вариантов «Сутры Помоста» лежала единая версия, найденная в Дунхуане и созданная в 830–860 гг. Именно ее использовал Хуэйсинь для создания своего манускрипта в 967 г. Позже рукопись Хуйэсиня дала начало двум основным ветвям трансформации изначального текста трактата.

Начало первой линии было положено изданием несколько подправленной версии Хуэйсиня, вышедшей вскоре после создания рукописного варианта. Второе издание, вновь незначительно исправленное было выполнено в 1116 г. Цуньчунем. На ее основе был составлен японский вариант т. н. Дайдзёцзи (Монастыря Большой колесницы), полное название которого «Кага Дайцзёцзи сёцзо сокэйцзан року данкё» – «Драгоценная Престольная сутра Шестого чаньского патриарха из местности Цаоси в области Шаочжоу, что храниться в монастыре Большой колесницы».

Вторая линия также берет свое начало от рукописи Хуэйсиня. С нее была снята рукописная копия Чао Цюном (1013), который возможно несколько изменил текст. На основе этой копии в 1153 г. было выпущен ксилограф – т. н. «вариант эпохи Северная Сун». Он лег в основу издания монастыря Косёдзи.

В реальности, абсолютно прямой линии (или линий) в развитии текста Сутры построить практически невозможно, поскольку популярность этого текста приводила к огромному числу копий. Так между вариантом Хуэйсиня VII в. и двумя вариантами XII в. существовал, по крайней мере, еще один вариант, который не вошел в схему предложенную Ямпольским, что отмечал и сам автор [139, 104–106].

Этот вариант, упоминаемый в целом ряде источников X–XI в., и датируемый 1056 г., именуется традиционным образом «Престольная сутра шестого патриаха». Компиляция этого текста, недошедшего до нас, приписывается известному буддийскому проповеднику Ци Суну (1007–1072). Судя по всему, он был заметным образом расширен, содержал уже три цзюаня, против двух в вариантах Дайдзёцзи и Кёсёдзи, и возможно именно он лег в основу канонического варианта сутры (1291), содержащегося в Трипитаке.

Сунский текст полон противоречий, большинство из которых указывают, что он оказался значительно переделан относительно изначальной версии, причем переписчики уже не особо разбирались в реалиях того времени, когда жил Хуэйнэн. Так, например, одна из основных персон Сутры, наместник Вэй (Вэй Сэши), обычно идентифицируемый как Вэй Чжоу (в тексте нет прямых указаний на его имя), умер между 860–873 гг. [Синьтаншу, цз. 197, с. 15–16], и таким образом никак не мог слушать Хуйэнэна. В дунхуанском варианте речь идет просто о «наместнике» без упоминания имени.

Следуя сунской версии, Хуэйнэн получил просветление, услышав строки из «Алмазной сутры», дунхуанский вариант не содержит этого пассажа.

Парадоксальным образом, единственной центральной и неизменной частью остались те пассажи, где мысли Хуэйнэна и Шэньхуэя полностью совпадали.

Особое внимание обращает один пассаж – пророчество Хуэйнэна (49): «Через двадцать лет, после того, как я покину этот мир, придет тот, кто отделит истинное учение Будды от ложного». Речь идет о 733 г. – именно в это время Шэньсюй начал активную атаку на Пуцзи, обвинив его во всех грехах.

Одной из центральных идей сунского варианта является мысль о том, что «изначально не существовало и одной вещи» или «изначально не вещь существовала» (бэньлай у и у). Примечательно, что ее нет в дунхуанском варианте, где она заменена на «Природа Будды изначально незамутнена и чиста».

Наконец, появляется несколько вариантов, которых принято называть юаньскими (по названию эпохи Юань) – вариант 1290 и 1291 гг. Оба варианта содержат значительное количество материалов, ранее не включенных в Престольную сутру, и хотя похожи друг на друга, однако не связаны между собой. Текст Сутры в обеих юаньских вариантах разделен на десять частей.

Первый вариант 1290 г. был издан Дэи и достаточно редко встречается в Китае, однако получил значительное распространение в Корее. Именно он и приведен в этой книги. Второй вариант 1291 г. был опубликован монахом Цзунбао, подробности жизни которого не дошли до нас. Вариант появился в местности Наньхай на юге Китая. Он и стал считаться каноническим в силу того, что был включен в Трипитаку [Т.48, 347–346].

В своем предисловии Дэи утверждает, что текст сутры подвергся значительным сокращениям переписчиками, в то время как он в молодости видел какой-то «полный» вариант и потратил тридцать лет на его поиски. И вот, отыскав его, он и публикует этот полный вариант. Вполне вероятно, что Дэи видел вариант Хуэйсиня или одну из копий дунхуанского текста и счел их «сокращенными».

Дэи считает, что составителем сутры был Фахай, и помещает его предисловие первым, прямо указывая на его роль в создании сутры, под названием: «Старое предисловие составителя престольной сутры Танского монаха Фахая». В отличие от этого оба сунских варианта не заостряют внимания на роли Фахая и упоминают его имя лишь в самом тексте предисловия, не вынося в начало.

Разница между двумя юаньскими вариантами не велика и в основном касается не текста сутры, а сопутствующего материала. Так вариант Дэи включает лишь предисловие Фахая и самого Дэи, в то время как вариант 1291 содержит плюс к этим двум предисловиям, предисловия Ци Суна, восхваляющее «Сутру Помоста», и послесловие Цзунбао.

В период Мин-Цин (XIV-нач. XX вв.) отношение к тексту начинает заметным образом меняться. Прежде всего он приобретает колоссальную популярность не только среди чаньских монахов, но и среди упасак – мирян, последователей буддизма. Считалось хорошим тоном иметь копию «Сутры Помоста» у себя дома, а поэтому количество копий резко возрастает и, как следствие, множится и количество вариантов. Различия между вариантами были крайне незначительны и в отличие от предыдущих трансформаций, касались уже не самого текста Хуэйнэна, но различных сопровождающих его комментариев – предисловий, славословий сутре и т. д. В период Мин-Цин количество различных изданий (т. е. ксилографических вариантов, напечатанных с разных досок) достигало 26 штук [139, 109], всего количество копий отпечатанных с этих носителей подсчитать не представляется никакой возможности.

В свою очередь это приводит к определенной десакрализации отношения к тексту. Напомним – Сутра замышлялась как знак передачи истинного учения, в связи с чем была доступна лишь кругу избранных посвященных, передавалась исключительно внутри школы последователей Хуэйнэна, причем по прямой линии преемствования. Но с XIV–XV в. она фактически становится общедоступным текстом и теряет ореол тайности.

Огромное количество копий начинает привозиться в Корею и в Японию. Юаньский вариант Сутры появляется в Корее уже в 1316 г., то есть всего через 26 лет после его выхода в Китае, и приобретает колоссальную популярность среди чаньских проповедников. Не меньший интерес к Сутре проявили японские дзэн-буддисты. Однако здесь долгое время были известны лишь сунские варианты Престольной сутры, а юаньский вариант Цзунбао появляется впервые в Киото значительно позже – в 1634 г.

Несмотря на то, что популярность сутры в Японии оказалось значительно меньше, чем в Китае, тем не менее Хуэйнэн здесь также безоговорочно признавался Шестым чаньским (дзэнским) патриархом. Однако его высказывания были представлены в основном не в виде «Сутры Помоста», а оказались включены в сборники коанов.

Сутра как универсальный текст

«Сутре Помоста» отведена особая роль в чань-буддизме: хотя ее авторство и приписывает конкретному человеку, она носит универсальный характер, рассказывая буквально обо всех ключевых постулатах чань. На фоне биографии Хуэйнэна здесь рассказывается об основных ритуалах, описываются молитвенные формулы, трактуются трудные места классических индийских сутр, излагаются гносеологические основы чань.

Все это указывает, что объем сутры рос не столько из-за желания «дописать» биографию Хуэйнэна, сколько необходимости дать разъяснение по еще одному или нескольким постулатам чань. Таким образом постепенно сутра превратилась в универсальный текст чань-буддизма, в своеобразный компендиум чаньского знания.

Ранний вариант сутры может быть разделен на две части: проповедь, состоявшаяся в монастыре Дафаньсы (секции 1-31, 34–37, следуя классификации Ф. Ямпольского) и другие, в основном разрозненные пассажи текста, касающиеся бесед Хуэйнэна с учениками.

Канонический. вариант XIII в более сложен и логичен по своей структуре. Лишь первые две главы можно отнести к проповеди в монастыре Дафаньсы – именно они и содержат костяк старого текста, хотя и несколько измененный. В остальных проповедях Хуэйнэна нет прямых указаний, что они состоялись в монастыре Дафаньсы, хотя по ряду косвенных указаний можно считать, что действие третьей главы также происходит в Дафаньсы. В частности, именно там проходит некое «вегетарианское собрание» (чжай хуэй), под которым обычно подразумевается прием вегетарианской пищи внутри монастыря с приглашением гостей, после чего можно было обратиться с вопросами к учителю. Примечательно, что инициатором этого «вегетарианского собрания» выступает все тот же наместник Вэй Чжоу, что и встречи с патриархом в монастыре Дафаньсы. Все это указывает, что столь важные для теории и практике чань-буддизма вопросы 3-й главы задавались именно в Дафаньсы.

Примечательно, что неоднократно упоминаемый в тексте рукописи монастырь Дафаньсы, как считает Ф. Ямпольский, «так никогда и не был идентифицирован» [139, 93]. Однако большинство буддийских изданий достаточно точно локализуют его в провинции Гуандун, в области Шаочжоу на территории современного уезда Цюйцзян, недалеко от знаменитого места Цаоси [22, 4]. Ряд японских ученых, в частности Уи, не сомневаются что монастырь находился именно в области Шаочжоу [157, т. 2, 214]

Первые две главы канонического издания XIII в. представляют запись проповеди Хуэйнэна в монастыре Дафаньсы. Четвертая глава включает изложение базовой теории о трансцендентной мудрости (праджни) и самадхи, а также концепции «отсутствия мыслей (у нянь). Пятая глава рассказывает о дхиане, о трех прибежищах (просветление, истина, чистота). Шестая глава посвящена проповеди покаяния и излагает теорию «пяти ароматов» (заповеди, самадхи, мудрость-праждня, освобождения от пут незнания и познания). Седьмая глава передает беседы Хуэйнэна с учениками и содержит неупорядоченные эпизоды из разных периодов его жизни. Вероятно, эта глава составлялась в разное время и разными людьми. В частности, по сравнению с дунхуанским вариантом сутры седьмая глава увеличилась более чем в два раза за счет новых эпизодов. Примечательно, что ряд из них представляют собой развернутую проповедь, другая же часть – короткие заметки в виде классических китайских исторических анекдотов.

Восьмая глава отражает споры о «внезапном» и «постепенном» просветлении, а также записи бесед с учениками, в том числе и с последователями школы Шэньсюя. Девятая глава рассказывает о беседе Хуэйнэна с императорским посланником евнухом Пи Вэнем, а также о том почитании, которое оказывал Хуэйнэну императорский двор. Наконец, десятая глава включает в себя описание последнего года жизни Шестого патриарха и развернутую запись его последней проповеди перед ближайшими учениками.

Биография Хуэйнэна изложена в первой главе в виде автобиографии – он включил ее в свою проповедь, дабы показать свой путь безграмотного и изначально необразованного паренька до знатока Чань. Автобиографический рассказ доведен до того момента, как он получает «патру и рясу» Шестого патриарха и отправляется на юг. Большой кусок его жизни, в частности, между его уходом на юг и проповедью в Дафаньсы, отсутствует. В юаньском варианте этот пробел заполнен несколькими весьма интересными и порой детективными подробностями. В частности, рассказывается, как враги пытались убить патриарха, он скрывался в лесах и горах, преследователи подожгли заросли, где он прятался и т. д.

Раздел о вопросах наместника Вэй Чжоу также является важнейшей частью изначального костяка сутры, в том числе и кардинально важный вопрос о смысле ответов Бодхидхармы на вопросы У-ди и о возможности переродиться в чистой земле. Здесь же содержится неприкрытый выпад против теории, что проповедовала буддийская школа в Сычуани, берущая свой исток в уезде Чисянь.

Большинство историй во второй главе Сутры практически не связаны между собой и в основном призваны подтвердить авторитет как самого Хуэйнэна, так и его учения. Все они построены по одинаковой схеме: монах, что долго практиковался в буддизме, но так и не смог достичь просветления, задает Хуэйнэну вопрос и после его ответа достигает «Великого пробуждения».

В «Сутре Помоста» можно различить несколько слоев проповеди, из которых в качестве основных можно назвать два: проповедь для мирян и послушников и проповедь для посвященных монахов. Монашеская проповедь занимает в основном всю десятую главу.

Десятая глава престольной сутры целиком представляет собой изложение гносеологических постулатов Махаяны. В определенном смысле она выбивается из общего контекста Сутры и сравнение нашего варианта с дунхуанским (т. е. самым ранним) показывает, что эта часть действительно была добавлена позже. Она не отличается той легкостью слога, зачастую тяготеющего к разговорной речи, которую можно заметить в других главах. Примечательно, что изначальные, дунхуанские куски текста написаны значительно более легким языком, чем поздние пассажи, скорее всего принадлежащие XI в. Это косвенно свидетельствует, что первоначальный текст Сутры мог родиться из устных рассказов и действительных воспоминаний о Хуэйнэне, собранных его учеником Шэньхуэем. Имеет свое объяснение, с другой стороны, и невероятная сложность поздних кусков текста, ведущая к сухости изложения, типа той, которую мы встречаем в 10-й главе. Ко времени создания этих абзацев Чань уже монопольно занимал место ведущей буддийской идеологии, был высоко оценен официозом, почитался аристократией и богемой. Эта прочность положения заставила проявиться ряду фундаменталистских тенденций в чань-буддизме, в основном затронувших именно религиозно-философскую, но не эстетико-онтологическую сторону Чань. Теперь Чань стремился доказать, что он «самый правильный» из всех буддийских течений, самый сложный и наиболее прочно придерживающийся изначальных буддийских постулатов. Благодаря этому в ряде сутр и прежде всего в «Сутре Помоста» на первый взгляд внезапно появляется тезисное изложение неких прописных, но при этом крайне важных буддийских истин, характерных для буддизма Махаяны вообще, а не только для Чань. В 10-й главе можно наблюдать и возврат к мощной буддийской логике, характерной для ранних индийских сутр. Так, в последней проповеди своим ученикам Хуэйнэн наставляет их о том, что Срединный Путь появляется как некая результирующая между двумя противоположностями. Для того, чтобы самому познать или объяснить другим смысл Срединного пути (чжун дао), следует на любой вопрос отвечать через его противоположность: «спросят о бытие, отвечай о небытие», «спросят о мирском, говори о священном, будут вопрошать о священном, расскажи о мирском»

Десятая глава, несмотря на то, что большая ее часть представляет собой более поздню вставку, является одной из важнейших частей сутры не столько в плане жизнеописания самого Хуэйнэна, сколько понимания тех изменений в характере буддизма, которые наметились ко времени возникновения окончательного варианта сутры. Эта глава текста представляет собой изложение последнего наставления Шестого патриарха своим ближайшим ученикам, фактически – его завещание, а поэтому здесь всякое слово должно приобретать символически-знаковый оттенок. В дунхуанском варианте это наставление сокращено буквально до двух абзацев и не содержит даже общего изложения доктрины. В позденем варианте наоборот – завещание Хуэйнэна можно считать самостоятельным дидактическим трактатом, требующим хорошего знания целого ряда ключевых буддийских постулатов. Переписчики трактата верно рассчитали, что проповедь, изобилующая специфическими терминами и теориями, никак не могла быть произнесена перед большой аудиторией, где присутствовали и миряне, и конфуцианцы и даосы. А значит последняя глава – не только дидактическое наставление, но и тайная проповедь Чань, правда дописанная по меньшей мере через четыре столетия после ухода их жизни Хуэйнэна.

«Сутра Помоста» выступает не только как универсальный текст – она задает некий идеал чаньской традиции.

Разноликий Мацзу

Мацзу Даои (709–788) – одна из самых удивительных и одновременно загадочных фигур не только чань-буддизма, но и всей духовной традиции Китая. Он считается основателем Хунчжоуского течения Чань – одной из трех крупнейших школ VIII в., которая, собственно, и положила начало как своеобразной «парадоксальной логике» Чань, так и особым методам воспитания учеников, которые базировались на сочетании двух способов – канонических проповедей перед всей общиной и индивидуальных беседах.

Предания донесли до нас интересный диалог который состоялся между политиком и философом Ван Аньши (1021–1086) и его советником Чжан Вэньдином. Властительный Ван Аньши спросил философа:

– Через сотню лет после того, как умер Кун-цзы, появился Мэн-цзы. Но за этим человеком Мэн-цзы, что был прозван «Второй за совершеномудрым» (т. е. за Конфуцием – А.М.) уже не идет никто. В чем же причина этого?

– Отнюдь не так! Просто нет таких людей, которые превосходили бы Кун[-цзы] и Мэн[-цзы].

– Так, в конечном счете, кто же они?

– Это – наставник Ма[цзу] из провинции Цзянси, чаньский учитель Таньжэнь, чаньский учитель Уъе из Фэньяна (в Шаньси – А.М.), Сюэфэн, Янье, Данься, Юньмэнь [146, Т.1, 38]

Этот диалог мы можем встретить в нескольких трактатах, что говорит о том, что в определенной мере он отражает общую тенденцию. В частности, он встречается в «У чэ» («Боевые колесницы») монаха Дахуэя или «Мэньфэн синьхуа» («Новые беседы, ловя вшей»), приписываемом самому Ван Аньши (Столь странное название связано с преданием о неком Ван Мэне, который вел беседу с известным полководцем из царства Цзин – Хуань Бэнем. Подразумеваются дерзкие речи, произносимые с независимым видом)

В известной мере этот отрывок иначе, чем поразительным, назвать нельзя. В нем скромный чаньский наставник Мацзу, оставивший после себя в реальности не больше нескольких десятков учеников, следует сразу за такими столпами китайской духовной традиции как Конфуций и Мэнцзы, чье учение оказало влияние буквально на всю культуру Восточной Азии. И хотя здесь Мацзу располагается ниже, чем два великих учителя, тем не менее он идет непосредственно за ними, оказываясь первым среди десятков чаньских учителей, известных к тому времени. Примечательно и то, что в этом списке тех, «кто следует за Куном и Мэном» мы не встречаем ни Хуэйнэна, ни Шэньсюя, ни других наставников, которые сегодня считаются великими патриархами Чань. Конечно, это свидетельствует о том, что слава к ним пришла значительно позже, то есть после того, как разрозненные школы Хуэйнэна, Шэньсюя, Мацзу и других стали рассматриваться как члены единой традиции, называемой Чань.

Более того, как видно из диалога между Ван Аньши и его советником, именно учение Мацзу позволило чань-буддизму занять место наравне с конфуцианством и таким образом войти в государственную идеологию. Это и символизирует собой ранний период генезиса учения Чань.

Парадоксальным образом Мацзу оказывается наследником мудрости Конфуция, естественно речь идет о наследовании духовной мудрости вообще, а не конкретных постулатов конфуцианства. Хотя о самом Хуэйнэне в диалоге речь не идет, но все перечисленные чаньские наставники являются либо прямыми, либо косвенными учениками Хуэйнэна. Фактически диалог показывает, что чаньская мудрость к эпохе Сун занимает в сознании людей то же место, что и конфуцианство.

Итак, ко второй четверти XI в. для китайских философов Мацзу становиться центральной фигурой всей чаньской традиции, живым воплощением «спонтанной мудрости» Чань. Ключевым моментом проповеди «школы из Хунчжоу» явился знаменитые тезисы Мацзу о том, что «Ваше Сердце и есть Будда», «вне сердца бессмысленно искать Будду» и «Нет того места, где не было бы Будды». Как следствие делался вывод о том, что лишь через самосовершенствование, а не через молитвы или чтение сутр можно достичь истинного просветления. В связи с этим в текстах Мацзу осуждаются шраваки («слушающие» или «внемлющие»), особая категория последователей чань-буддизма, которая лишь слушала, а затем, имитируя, воспроизводила слова великих наставников. При этом сами шраваки не достигали просветления, но лишь механически передавали какие-то знания.

Одно из первых упоминаний о Мацзу встречается в «Эпитафии Мацзу Даои» («Мацзу Даои таминь»), созданное Цюань Дэюем. Оно включено в сборник «Цюань тан вэнь» («Сочинения Танского Цюань [Дэюя]»), изданный в династию Тан. Тем не менее никаких точных сведений ни о жизни, ни об учении патриарха эта работа нам не дает.

Первые упорядоченные записи о школе Мацзу оставил Цзунми (780–841), назвав ее среди четырех крупнейших школ Чань того времени. В общем Цзунми не одобрял «школы из Хунчжоу», которой и руководил Мацзу, но очень точно сумел охарактеризовать ее суть: «Пробуждение мыслей и любых действий, щелчок пальцами или движение глаз, – все, что бы ни делал человек, является проявлением природы Будды, а следовательно все речи и действия представляют собой ничто иное, как [проявление] этой природы Будды». [48, 399а].

Как ни парадоксально, биографии великого наставника Мацзу в строгом смысле этого слова не существует, перед нами – лишь две крайности, которые мы встречаем во всех источниках: либо сухие и крайне обрывочные факты о его немногочисленных странствиях по Китаю, либо классические чаньские анекдоты, которые в большинстве своем тяготеют к фольклорной традиции рассказов о магах и «людях необычайных». Поэтому его настоящая биография известна лишь крайне обрывочно, и нам все время приходится оговариваться о разночтениях в разных источниках.

Мацзу родился г. в уезде Шифан – месте, которое располагается к северу от столицы провинции Сычуань, городе Чэнду. Если место появления на свет великого наставника не вызывает сомнений, то до сих пор продолжаются споры о годе рождения Мацзу. Обычно называют 709 г, хотя можно встретить и другую дату – 707 [157]

Все биографии Мацзу так или иначе подчеркивают его необычность и «отмеченность» уже от рождения. Следуя «Речениям Мацзу» он обладал по крайней мере двумя из тридцати двух признаков или лакшан, которые характеризуют великого человека или Будду – Мацзу мог дотронуться кончиком языка до носа, а на его ступнях проявлялись два круга, т. е. два мандалических колеса Дхармы, которые можно встретить на изображениях Будды. «Жизнеописания достойных монахов», повторяя слова его первого биографа Цюань Дэюя, отмечают, что Мацзу «в молодости своей в детских играх не участвовал. Видом своим был впечатляющ, словно гора, чист и глубок как полноводная река. Его великие добродетели и совершенство в Дхарме даны были ему самим Небом» [34, 766]

«Ма» было родовым именем Мацзу, «цзу» переводиться как «предок», «патриарх», «родовой предок» и обычно прибавляется к фамилии как знак уважения1. Примечательно, что полного имени Мацзу, которое ему дали при рождении мы не знаем. Вообще, кажется весьма нехарактерным, что патриарх вошел в историю именно под своим родовым именем, а не под буддийским именем Даои («Путь Единого»), в то время как все чаньские наставники именовались исключительно по их «дхармическим именам».

Возможно, это связано с пророчеством Хуэйнэна о «молодой лошади» или «жеребенке» (ма цю), поскольку фамильный иероглиф «Ма» действительно можно перевести как «лошадь». По преданию, Шестой патриарх Чань Хуэйнэн поведал своему ученику и будущему наставнику Мацзу – Хуайжану слова одного из величайших индийских учителей буддизма, предшественника Бодхидхармы, Праджнятары, о том что однажды появится «жеребенок, который станет попирать копытами народ Поднебесной», т. е. в своей удивительной мудрости будет возвышаться над всеми людьми. Вся жизнь Мацзу прошла под знаком этого пророчества.

Существует скрытый подтекст этого пророчества: по сути это предсказание предопределяет рождение Мацзу как воплощения всех великих патриархов линии Праджнятара-Бодхидхарма-Хуэйнэн-Хуайжан. Мацзу – живое воплощение их святой мудрости и овеществление мистики чаньского Знания. Он велик не потому что мудр, но именно потому, что является буквально пиком развития чаньской традиции, «попирая» всех остальных мудрецов. Здесь стоит попутно обратить внимание на одну подробность: в связи с этим предсказанием ключевой фигурой, той персоной, которая осуществляет связь между великими патриархами прошлого и прежде всего Хуэйнэном, с одной стороны, и Мацзу с другой, является наставник Нанъюэ Хуайжан – учитель Мацзу и ученик Хуэйнэна.

«Цзутан цзи» («Хроники зала патриархов») чаньского наставника Цзинсю несколько по иному излагают это пророчество. «Хотя Чэньтан (т. е. Китай) и велик, другого пути нет, кроме как следовать по следам учителей нынешнего поколения. Золотой петух принес в своем клюве рисовое зернышко («Золотой петух» – символ счастья, имеется в виду мастер Хуайжан, поскольку он происходил из области Цзиньчжоу, что переводится как «золотая область» – А.М.), и передал его монаху из монастыря Лоханьсы («Монастыря архатов»), что в уезде Шифан (т. е. Мацзу – А.М.)». [51, цз. 14].

Собственно это предсказание является «уточненной» версией чисто буддийских строф, которые мы встречам в трактате «Гуцзунь су юйлу» и которые, как не сложно заметить, не имеют прямого отношения ни к Мацзу, хотя и являются предсказанием о приходе некого великого человека, проповедника и миссии: «Хотя Чэньтан и раскинулся широко, Дхарма, которую может постичь сердце, будет провозглашена на речном берегу в Хань. Облака в озере смотрят на луну в воде, которая приведет к просветлению двух или трех человек» [Сюйцзан цзин, цз. 118, с. 79].

Действительно, Мацзу, выходец из области Ханьчжоу, т. е. Хань, имел трех ближайших учеников: Байчжана, Наньцюаня и Ситана, каждый из которых основал свою крупную школу.

В биографии Мацзу есть несколько неясностей, которые не позволяют с достаточной степенью надежности описать традицию его школы. И прежде всего, одна из таких неясностей касается того, у кого учился, у кого воспринимал традицию сам Мацзу. По традиционной версии, изложенной в «Чуаньдэн лу» («Записях о передаче светильника»), Мацзу был приемником Хуайжана из Наньюэ (674–744), а тот в свою очередь обучался у самого Хуэйнэна. Эта же версия повторена и в «Речениях Мацзу».

«Речения Мацзу» красочно описывают первую встречу Хуайжана и Мацзу и эпизод о «камне и Будде», ставший классикой афоризма в чань-буддизме. Здесь же указывается, что Мацзу провел у Хуайжана «десять осеней», после чего и решился самостоятельно начать проповедь.

Какое же реально занимает место Хуайжан в чаньской традиции? Наньюэ Хуайжан (677–744) в большинстве трактатов X–XI вв. именуется прямым учеником Хуэйнэна (т. е. является учеником Хуэйнэна во втором поколении). Он получил свое имя от названия горной вершина Наньюэ («Южный пик»), одной из пяти священных горных вершин Китая. После кончины своего учителя Хуайжан удалился в местечко Наньюэ, где поселился в монастыре Божосы, проповедуя учение Хуэйнэна о «внезапном» или «спонтанном просветлении». Вокруг него постепенно собирается небольшая группа последователей (обычно речь идет о девяти учениках), и так постепенно складывается школа, которую в традиции принято называть Наньюэским направлением (Наньюэ и пай) по имени горного массива, где она располагалась.

Поскольку Хуайжан считался учеником Хуэйнэна, благодаря этому Мацзу оказался членом традиции «прямой передачи» от Шестого чаньского патриарха южной школы. Именно в горах Наньюэ и состоялась встреча Хуайжана и Мацзу. Хуайжан жил по крайней мере уже пятнадцать лет в монастыре Божосы, когда к нему в 734 г. приходит Мацзу. Сам Мацзу получил постриг в монастыре Лоханьсы (Архатов) и обучался у некого Тана – вероятно, известного наставника Чжуци (648–734), последователя Шисяня (609–702). По-видимому, Мацзу уходит из монастыря Лоханьсы после смерти своего первого учителя и отправляется в горы Наньюэ.

После смерти своего учителя Чжуци Мацзу поселился в убогой хижине неподалеку от монастыря Чуаньфасы, жил практически как отшельник и ни с кем не общался, занимаясь лишь сидячей медитаций, как, вероятно, и предписал ему Чжуци. Когда к Мацзу, погруженному в созерцание, подошел Хуайжан, Мацзу и на него не обратил внимание, тот же, вспомнив пророчества Хуэйнэна, понял, что перед ним – будущий Наставник, или как говорят сами «Речения» – «инструмент Дхармы». Он несколько раз пытался различными путями заставить Мацзу вступить с ним в разговор и наконец начал полировать камень, «делая из него зеркало».

Мацзу стал самым талантливым последователем Наньюэ Хуайжана, косвенно об этом свидетельствует хотя бы тот факт, что имен подавляющего большинства других учеников мы не знаем.

Тем не менее, само существование школы Наньюэ Хуайжана как единого монашеского сообщества вызывает определенные сомнения. Прежде всего, в основном имя Хуайжана всплывает в связи с Мацзу и крайне редко он фигурирует как самостоятельная персона.

Об этом свидетельствует и ряд расхождений в текстах. Например, большинство хроник, в т. ч. «Записи о передаче светильника» называют центром проповеди Хуайжана монастырь Божосы, в то время как из текста «Речений Мацзу» однозначно вытекает, что встреча Мацзу и Хуайжана произошла в монастыре Цюаньфасы («Передачи учения») в провинции Хунань.

Вероятно, реальная ситуация была еще более сложной, чем это может видеться из поверхностного прочтения источников, хотя на первый взгляд может показаться, что мы сталкиваемся лишь с еще одним разночтением. По-видимому, Наньюэ Хуайжан, выступивший в качестве первого и главного наставника Мацзу, отнюдь не являлась действительно значимой фигурой чань-буддизма и прямым последователем Хуэйнэна, и на этот факт неоднократно указывали исследователи истории Чань [См., например, 97, vol. 3, 12]. Не встречается его имя и в ранних версиях «Сутры Помоста Шестого патриарха». Представляется, что Наньюэ Хуайжан был специально «вставлен» как звено между Хуэйнэном и Мацзу, дабы привязать последнего к линии «истинной передачи» Чань и к школе Шестого патриарха. Эту линию прямого преемствования должны были подтвердить и ряд диалогов, где Мацзу явным образом признает свою вторичность относительно Хуэйнэна (см. диалог 28).

Наши сомнения в непосредственной связи между Хуайжаном и Мацзу косвенно подтверждает и анализ первой встречи между этими двумя людьми, связанный со знаменитой «полировкой камня». Примечательно, что мы не встречаем упоминаний об этой встрече ни в исторических хрониках Мацзу, ни самого Хуайжана. В других же источниках вся эта весьма примечательная и чисто «чаньская» история рассказана либо не полностью, либо с большими купюрами и искажениями. Например, «Записи из зала патриархов» упоминают лишь эпизод с полировкой камня, «Записи о передаче светильника» также вскользь говорят об этом же эпизоде и лишь прибавляют, что после такого наставления Мацзу обрел просветление и оставался вместе с учителем Хуайжаном еще десять лет [47, цз. 5, 240–241]. Возможно первоисточником для всех вариантов, оформившихся не раньше начала XI в., послужила рукопись «Цзунцзин лу» («Записи о зерцале школы»), написанные Яньшуем в 961 г., где и изложен первоначальный вариант этой истории, причем не столько в виде наставления, сколько в виде забавного анекдота [50, цз. 1, 418]

Реальная жизнь самого Наньюэ Хуайжана известна достаточно плохо. Можно лишь отметить, что он большую часть жизни провел как отшельник, обитая в горах, и скорее всего был учеником не Хуэйнэна, а какого-то другого последователя Пятого патриарха Хунжэня, и таким образом имел весьма косвенное отношение к самому Хуэйнэну [106, 36]. Однако такая история, будучи канонизированной, целиком бы разрушила ореол «истинности» Мацзу и многих последующих поколений его школы, а поэтому тщательно вымарывалась из всех исторических хроник.

Если мы внимательно проследим, в каких случаях упоминается сам Наньюэ Хуайжан, то без труда заметим, что все это – так или иначе истории, связанные с Мацзу и особенно с предсказанием Хуэйнэна относительно Мацзу, что тот станет одним из величайших патриархов Китая. Таким образом Наньюэ Хуайжану в истории Чань отведено небольшое, но крайне важное место – передать предсказание Хуэйнэна и тем самым утвердить «передачу светильника» именно Мацзу.

После десятилетнего обучения у Хуайжана Мацзу, как гласит его биография, покидает горы Наньюэ и поселяется в уезде Цзяньян, что в провинции Фуцзянь, на горе с символическим названием «След Будды» – Фоцзилин. Некоторые его биографии считают, что именно здесь одно время располагалась резиденция Мацзу, как патриарха новой школы, хотя это ничем и не подтверждено. Скорее всего Мацзу очень быстро покидает и это место, и уже в 743–744 годах он переселяется в провинцию Цзянси в область Линьчуань. Но и здесь он не задерживается, вновь переселяется на гору Лунгун в той же провинции, на территории современного уезда Ганьсян.

Горы Лунгун пользовались недоброй славой, и мало кто хотел селиться в этом месте. «Пещеры здесь были во множестве населены злыми духами. Ни у одного живого существа не хватало смелости приблизиться к ним, а тот же, кто все же рискнул сделать это, моментально бывал захвачен ими. Но лишь только [Мацзу] поселился здесь, некий дух, одетый в красные одежды и черную шапку, пришел поприветствовать его и заявил: «Я отдаю тебе эту территорию, чтобы она отныне стала чистым местом». Сказав это, он исчез, и с этого момента все хищные и ядовитые животные, что обитали здесь, стали ручными и послушными» [34, цз. 50, 766]. Таким образом Мацзу выступает уже как победитель духов, причем сам ритуал экзорсизма он совершил, как бы ничего не делая, в абсолютном недеянии, явив собой воплощение древнего идеала даосского мага, но еще в более высокой форме. В определенной мере эта легенда перекликается с преданием о третьем патриархе Чань Сэнцане – когда он скрывался от преследования в горах Хуаньгун, оттуда ушли все дикие звери.

Мацзу уже сопровождают ученики, например, когда он жил на горе Лунгун к нему присоединяется один из его будущих приемников Ситан Чжицзан [47, цз. 5, 93], либо одновременно с ним, либо несколько позже к нему приходят Байчжан Хуайхай [47, цз. 5, 87]

По некоторым версиям, уже в 776–779 Мацзу надолго обосновался в Северной Цзянси в области Хунчжоу, стал активно обучать последователей и таким образом постепенно сложилась «школа Хунчжоу». Поскольку область Хунчжоу находиться на территории современного уезда Наньчан и на северо-запад от города Чжунлина, то школу Мацзу также порой именуют «школой Наньчана» или «школой из Чжунлина». Здесь он возводит монастырь Кайюаньсы – «Раскрытия Первоначала».

Вообще о школе Мацзу известно достаточно мало, истории лишь донесли до нас анекдоты и диалоги патриархов. Другие же чаньские наставники писали о школе Хунчжоу достаточно сухо, хотя отдавали должное ее глубине в передаче Чань. В этом смысле весьма примечателен отзыв известного буддийского наставника Цзунми: «Школа из области Хунчжоу является боковой ветвью, которая берет свое начало от Шестого патриарха. В ней был чаньский наставник по имени Ма прозванный Даои, прежде являвшийся учеником настоятеля Цзиня из Цзяньнани (Сычуань), который был высоко образован и уверенно стоял на Пути. Когда он странствовал, то практиковал аскезу (дхута), когда же останавливался где-нибудь, то занимался созерцанием (дхиана). В конце концов он пришел на Южный пик (Наньюэ), где повстречал чаньского наставника [Хуай]жана. Они начали обсуждать учение, но с тем, что говорил Мацзу, не соглашался Хуайжан. Но узнав, что последний является выходцем из Цаоси (т. е. последователем Хуэйнэна, поскольку его школа находилась у ручья Цаоси – А.М) и что ему переданы патра и ряса, он остался с Хуайжаном.

Позже он обосновался в области Хунчжоу, жил то в горах, то в городах, широко проповедуя свое учение. В монастыре Кайюаньсы, что в области Хунчжоу, он много объяснял принципы и слова Хуайжана. Вот почему люди в то время стали говорить о «школе их Хунчжоу». Хуайжан же был последователем боковой ветви школы из Цаоси и современником Шэньхуэя. Но сам он лишь практиковал Путь, не проповедуя свое учение. И лишь благодаря настоятелю Ма[цзу] его учение получило широкое распространение, и все это заложило основу единой школы» [Сюйцзан цзин, 15-5, с.434]

Есть несколько примечательных моментов в отрывке Цзунми. Прежде всего, он именует школу Мацзу «боковым ответвлением» от направления Шестого патриарха. Вообще отрывок содержит тонкую критику самого Мацзу. Цзунми указывает на вторичность его проповеди – якобы Мацзу лишь повторял и развивал идеи Хуайжана. К тому же Хуайжан в этом отрывке выглядит более «истинным», чем Мацзу, поскольку он в одиночестве практиковал Путь, а Мацзу решил вынести это на люди, при этом едва ли не присвоив себе всю славу, которая в реальности принадлежит его учителю.

Более конкретен Цзунми в определении характера первой встречи Мацзу и Хуайжана. Прежде всего, он не повторяет известную историю о «Будде и полировке камня», но прямо указывает на то, что между двумя монахами произошел спор. И Мацзу остался рядом с Хуайжаном не потому, что тот переубедил его, а лишь узнав, что тот является учеником Хуэйнэна, привлеченный славой школы Цаоси (Предполагается, что до этого Мацзу не знал, кто такой Хуайжан, что, конечно же, крайне маловероятно). Итак, здесь Мацзу предстает тонким и расчетливым человеком, учение которого было едва ли не плагиатом проповеди Хуайжана.

Сам Цзунми, давая подробную, хотя и весьма субъективную классификацию школ Чань, подчеркивал, что школа Хуайжана-Мацзу принадлежала к достаточно простому течению Чань, базировавшемуся в основном на комментировании «Ланкаватара-сутры» (что недалеко от истины), и таким образом апеллировавшая к индийской традиции дхианы, в то время как, в частности, школа Шэньхуэя, по мнению Цзунми, являла собой синтез всех школ Чань и представляла собой чисто китайское направление.

Хотя чань-буддизм все время подчеркивал свой эпатирующий по отношению к официальным культам характер, а отказ идти на государственную службу считался у чаньских монахов едва ли не нормой и даже особым стилем поведения, тем не менее все это находилось как бы в рамках всеобщего ритуально-символического взаимодействия между имперским уровнем культуры и «чаньскими безумствованиями». И тому явное подтверждение – официализация культа Мацзу. Сам Мацзу был канонизирован, высочайшим императорским указом Сянь-цзуна (806–820) ему был присвоен посмертный титула «Великая безмятежность».

Могила Мацзу находится в провинции Цзянси, недалеко от г. Чжудань на горе Шимэнь – именно в том гроте, где по предсказанию Мацзу, сделанном ровно за месяц до своей смерти, он и должен быть похоронен.

Школа Мацзу безусловно становится самой популярной чаньской общиной в последней четверти VIII в.

Несомненно, что Мацзу реальный, не мифологический представлял собой весьма незаурядную и во многих отношениях интересную личность. Формально, он ничего не делал для широкого распространения своего учения, лишь объяснял некоторые тонкости чаньского миропонимания тем, кто его просил об этом. Лишь крайне небольшое количество учеников, около восьмидесяти «добрых мастеров» (кальянамитра), могли постоянно общаться с мастером, но количество тех, кто получал у него наставления в той или иной форме (порой – в форме сильного пинка) и формально считались его последователями, насчитывалось свыше восьмисот. Не будет ошибкой предположить, что многих привлекал неформальный и внешне – порой вызывающе– неканонический характер наставлений Мацзу, хотя за этой видимостью безусловно крылся сложный чаньский канон. Популярность Мацзу превзошла популярность десятков не менее талантливых чаньских учителей того времени, и многие исследователи склонны считать, что о реальном широком распространении Чань в Китае и даже самом введении в широкой обиход самого термина «Чань» можно говорить, лишь благодаря проповеди Мацзу [157, т.1, 393–394].

Мацзу выступает как мастер спонтанного диалога, неожиданного действия, его чаньская мудрость всегда очень конкретна. В этих диалогах с учениками он как бы намеренно избегает рассуждать о чисто буддийских концепциях (диалоги 9, 22)

Реальный диалог идет как бы за пределами диалога произнесенного и тем более писанного. Но даже этот «диалог за пределами слов» имеет несколько уровней, несколько граней погружения, причем последняя обозначена всегда достаточно ясно – это абсолютная пустота, что прекрасно видно в диалогах 6 и 22. Диалоги Мацзу – истинная жемчужина чаньского афоризма, это особый мир наполненный своими реалиями, доступными лишь посвященному (диалоги 8, 21, 23).

Ключевой фразой учения Мацзу является «Ваше сердце и есть Будда». Примечательно, что ту же фразу «Продолжение собрание буддийских канонов» («Сюйцзан цзин») приписывает самому Бодхидхарме: «Само сердце и есть Будда. Будда – это сердце. За пределами сердца нет в конечном счете никакого Будды, которого можно было бы достичь» [Сюйцзан цзин, с. 15–5]

Другим важным постулатом учения Мацзу становится утверждение об отсутствии принципиальной разницы между внешним феноменом и его внутренней сутью – «нет преград между делом (ши) и его принципом (ли)». Принцип здесь выступает как высшая истинность всякого акта, которая стоит вне этого акта, как бы мистически предшествует ему. А поэтому действие задуманное есть действие уже совершенное. Отсюда же вытекает и другой его постулат: «рождение равносильно нерождению».

Мацзу играет формами нашего бытия, поскольку оно для него пустотно, существует и не существует в равной степени. Он – блестящий логик и практически любую проповедь сводит к утверждению этой пустоты. В одной из своих проповедей он говорит: «Поскольку вы знаете, что все формы пусты, то рождение равносильно нерождению». В другой раз он объясняет тезис некого глобального «все отсутствия»: «О просветлении говорят, лишь противопоставляя его заблуждению. Но поскольку в основе нет никакого заблуждения, то также не существует и просветления»

Школа Мацзу не просто делает основной упор на «природу Будды внутри себя», но по сути ставит этот тезис значительно выше, нежели уход в нирвану и переживание просветления. Отвечая на вопрос одного из монахов, Мацзу говорит: «Все Бодисаттвы считали это адскими мучениями – погрузиться в пустоту, соприкоснуться с нирваной, но так и не узреть природу Будды»

Так или иначе, именно с Мацзу начинается обновление чаньской традиции, придание ей того живительного импульса, благодаря которому Чань не только просуществовал в Китае вплоть до наших дней, но и оказал колоссальное влияние на всю культуру стран Дальнего Востока.

Проповедь Хуэйнэна, значительно более концептуальная и выстроенная, лежала в основном в русле традиционного буддизма. Мацзу же показал другой Чань – внекоцептуальный, по настоящему внезапный (хотя сама идея была провозглашена Хуэйнэном). Весьма примечательно, что наставления Мацзу больше напоминают именно способы школы Шэньсюя, а не Хуэйнэна.

И тем не менее, во многих высказываниях Мацзу, в смысле его проповедей, в том числе и в учении о сердце, мы ощущаем живое дыхание наставлений Хуэйнэна. Более того, многие его фразы являются как бы откликом на беседы Хуэйнэна. Приведем лишь один пример. Одну из своих бесед с учениками Мацзу начинает следующими словами: «Путь-Дао не нуждается в пестовании, но загрязнить его нельзя».

Это – парафраз из диалога Хуэйнэна и Хуайжана – будущего учителя Мацзу. Хуайжан приходит к Хуэйнэну в Цаоси и они рассуждают о «нечто», не называя это словом, но имея в виду Дао.

– Можно ли достичь это через пестование, – спрашивает Хуэйнэн.

– Нет никаких препятствий к тому, чтобы достичь это через пестование, но, что нельзя загрязнить, – ответил Хуайжан.

– Будды как раз оберегали именно это – то, что нельзя загрязнить, – замечает Хуэйнэн (глава 7).

Школа Мацзу, безусловно, уже значительно отличалась от школы Хуэйнэна, хотя, вероятно, унаследовала от нее большинство храмовых ритуалов. Но различия в самом осмыслении Чань уже были весьма существенны. В частности, община Мацзу делала немалый упор на физический труд – явление, в прошлых веках считавшееся едва ли не кощунственным в буддизме. О занятиях физическим трудом среди прямых последователей Хуэйнэна мы нечего не встречаем в источниках – в этом случае Хуэйнэн выступает как «вполне буддист». Мацзу же превращает Чань в явление «посюстороннее» и в этом смысле обыденное, создавая особую «обыденную чудесность» Чань. Отсюда же и внимание, которое уделялось физической работе.

Апологетика физического труда доходит до предела в школе одного из продолжателей Мацзу – Байчжана, составителя чаньского монастырского устава, который выдвинул ныне знаменитый принцип «День без работы – день без еды».

На первый взгляд метод обучения Мацзу не представляет ничего иного как спонтанные и порой крайне неожиданные по форме дидактические наставления. В известной мере Мацзу переносит центр тяжести с медитации, на спонтанность проявления сознания в любой ситуации – эта мысль будет позже доведена до логического конца знаменитым Линьцзи Исюанем (ум.866).

Ученики Мацзу оказались не менее знамениты, чем их великий учитель. «Речения» выделяют трех из них: Ситана Чжицзана, Байчжана Хуайхая (720–814) [47, цз. 6, 249б-250в] и Наньцюаня Пуюаня (748–834) [о нем см. 47, 257б-259б; 34, цз. 11 744в]. Байчжан, в частности, составил «Чистые уложения монастырской жизни» (Байчжан цунлинь циньгуй, Т. 2025), по которому до сих пор живут некоторые чаньские монастыри.

Все классические биографии Мацзу, в том числе и «Речения» называют каноническую цифру в 139 учеников «вхожих в покои», т. е. ближайших последователей. Этой же версии придерживается и Чуаньдэн лу, приводя биографии 75 из них и давая имена еще 63, т. е. неизвестным остается имя лишь одного последователя. Правда, сами эти имена не стали вполне каноническими, так например, «Сун гаосэн чжуань» содержит несколько имен, которые не встречаются в «Записях о передаче светильника» и таким образом количество последователей Мацзу возрастает. Высказывались также предположения, что в реальности учеников, «вхожих в покои» вряд ли было более 80 [172, 33–41].

Среди последователей Мацзу мы встречаем не только монахов, но и немало людей неординарных из числа чиновников и «просвещенного люда» (вэньжэнь), которые немало сделали для популяризации его учения. Одним из таких, в частности, явился Ли Сыгун (713–756), который служил цензором в Цзянси и встречался с Мацзу, о чем упоминают речения.

Фигура Мацзу, каким он предстает в традиции, чрезвычайно живая и обаятельная. Вероятно, будучи в жизни достаточно строгим дидактиком и прекрасным логиком (см. его проповеди и диалог 22) в историях он предстает абсолютно народным героем, а порой – и «священным безумцем», что во многом перекликается с образами даосской традиции. Именно таким разноликим и то же время удивительно целостным он представлен в «Записях речений Мацзу».

Создание «Записей речений Мацзу»

Сегодня трактат, чье полное название звучит как «Записи речений чаньского наставника Мацзу Даои из провинции Цзянси», входит составной частью в целый ряд чаньских произведений, многие из которых стали классикой этой школы. Однако, несложно предположить, что «Речения Мацзу» когда-то существовали в качестве отдельного произведения, которое не дошло до нас. Наиболее полным изданием Речений является их публикация в трактате «Сыцзя юйлу» («Речения четырех школ»), вошедшем в «Сюйцзан цзин» или Трипитаку [Сюйцзан цзин. 2, 24–25, с. 405а-424с]. Этот труд представляет собой собрание высказываний и кратких проповедей четырех наставников, относящихся к одной школе: Мацзу Даои (709–788), Байчжан Хуайхай (720–814), Хуанбо Сиюнь (ум. 850), Линьцзи Исюань (ум. 866). «Речения Мацзу» по праву считаются центральной частью этого произведения, поскольку именно Мацзу является старшим среди всех четырех мастеров, у него учился Байчжан, автор первого устава чаньских монастырей.

Само это произведение окутано немалой тайной. Прежде всего, в связи с утратой оригинала «Речений Мацзу», их датировка представляет немалую сложность. Неизвестно также ни время создания, ни имя составителя «Речений четырех школ». Несомненно, что этот трактат уже существовал в середине XII в., поскольку он перечисляется в одном из конфуцианских каталогов «Суйчу тан шуму» («Каталог книг от начала династии Суй до Тан»), составленном конфуцианцем Ю Мао (1127–1194).

«Речения четырех школ» неоднократно переиздавались, в связи с чем могли появляться незначительные разночтения, которые, однако были не столь велики, как в случае с «Сутрой Помоста». Известно, что они были переизданы в начале династии Юань, однако ни одной копии того издания не сохранилось. До нас дошло лишь переиздание 1607 г., опубликованное монахом Цзенином в провинции Чжэцзян и содержащее предисловие, написанное в 1085 г. неким Ян Цзе. Именно этот текст и вошел в Трипитаку.

Не сложно заметить, что никаких сведений, указывающих на то, что это произведение, в том числе и «Речения Мацзу», существовало до середины XI в. не существует, о нем не упоминают ни китайские, ни японские буддийские каталоги, хотя, следуя логике, произведение мастеров такого масштаба должно было буквально сразу войти во все буддийские анналы. Версии о достаточно позднем появлении «Речений четырех школ» придерживается большинство ученых. Так японский специалист по истории Чань Янагида Сэйдзан, посвятивший специальную статью этой проблеме, сделал вывод, что «Речения» были созданы в начале династии Сун одним из последователей чаньского мастера Хуанлуна Хуэйнаня (1002–1061) [172, т. XVII, 33–41].

Французский ученый, прославившийся своими исследованиями Чань, М. Дюмевиль указывал более точную дату – 1036 г. и считал, что «Речения четырех школ» не были самостоятельным произведением, а составляли часть большого трактата «Гуандэн лу» – «Записи об обширности светильника» [74, 5–8]

Так или иначе, в основе дошедших до нас «Речений Мацзу» лежали какие-то записи, вероятно составленные учениками Мацзу. Скорее всего это касается второй части «Речений», озаглавленной в нашем переводе как «Проповеди». Так, например, в «Цзутан цзи» («Записи из Зала патриархов», 952 г.) встречается интересное замечание: «После смерти Мацзу… были записаны многие интересные вещи» [цит. по: 76, 10]. Все это указывает на существование неких «логий», которые в совокупности с фольклорными историями про Мацзу и составили общий корпус «Речений».

Один из учеников Мацзу Дунсы замечает, что Мацзу приписываются нередко те высказывания, которые в реальности ему не принадлежат. Этот факт косвенным образом указывает и на то, что «Речения» могут содержать и «чужие» высказывания. [51, 288].

По сути к тому времени формируются две традиции записей высказываний чаньских патриархов. Одна именует их «речениями» (юй лу), и к ним относятся в частности «Речения Мацзу». Другая именует их традиционным термином «речитативы» (гэ), что во многом соотносится с даосской и народной фольклорной традицией. Именно в таком виде, например, были записаны речения современника Мацзу наставника Шитоу Наньюэ. Этот жанр отличается большей эзотерической направленностью, описывая опыт личных мистических переживаний в виде кратких поэтических произведений.

«Речения Мацзу» логическим образом распадаются на три части, каждая из которых в принципе могла существовать самостоятельно. Нами эти части обозначены как «Биография», «Проповеди» и «Диалоги». «Биография» в основном призвана подчеркнуть необычность Мацзу, чудесные факты его рождения, в общих чертах она вполне соответствует биографии классического чаньского патриарха. «Проповеди» содержат три наставления, прочитанных перед сангхой, каждая из которых посвящена отдельной теме. Вторая проповедь «О Пути» несколько выбивается из общей структуры, поскольку Мацзу отвечает на вопрос одного из монахов и формально этот отрывок можно было бы отнести к «Диалогам». Но из контекста очевидно, что мы сталкиваемся именно с проповедью всей общине: Мацзу методично излагает основы учения о сердце, подходя к этой концепции с разных сторон.

Примечательно, что в речениях предстают как бы два разных Мацзу: тонкий дидактик, которым он представлен в «Проповедях» и взрывной, неожиданный и в известной степени эпатирующий любую условность герой народной традиции, каким мы видим его в «Диалогах». Все это указывает, что «Речения» по сути являются компиляцией нескольких, первоначально никак не связанных друг с другом источников.

По сути, в «Речениях Мацзу» слиты воедино две, первоначально абсолютно разных традиции. Первая проявилась в той части трактата, которая нами названа «Проповеди» – здесь звучит мудрая и тонкая дидактика, здесь в лучших традициях классического буддизма трактуется знаменитое учение Мацзу о Сердце-основе (синь ди), обильно цитируются индийские сутры. И здесь перед нами – блестящий проповедник, логик (учитывая особый характер буддийской логики), который тем не менее может показаться излишне скучноватым для тех, кто не знаком с тонкостями теории Дхармы. В другой же части «Речений», озаглавленных «Диалоги» мы видим народную традицию, и именно здесь китайский традиционный фольклорный анекдот и афоризм проявляется во всей его силе. Короткие, хлесткие диалоги, несмотря на всю кажущуюся разницу с предыдущими дидактическими наставлениями, лишь дополняют проповеди. Они выступают в качестве иллюстраций учению и благодаря этому жизнь Мацзу, а равно и его трактат приобретают особую притягательность. Два слоя трактата превращены в два типа объяснения одного и того же – учения о Сердце как основе всех поступков человека и его видения мира.

Наставления первого патриарха

В этой части собраны два классических текста, авторство которых приписывается легендарному первопатриарху учения чань, индийскому проповеднику Бодхидхарме (VI в.). Эти тексты достаточно полным образом отражают две базовых концепции раннего чань. Первая «о двух проникновениях и четырех типах деяний» касается духовной практики, вторая – «отсутствие сердца» или «не-сознание» (у синь). «Отсутствие сердца» обозначает отсутствие привязанностей, вечно длящуюся метаморфозу самой жизни, где нет ничего постоянного.

«Общие рассуждения Бодхидхармы о четырех действиях, что ведут на путь Большой колесницы»

(Путидамо люэбянь дачэн жудао сысин)

От переводчика

Трактат «Общие рассуждения Бодхидхармы о четырех действиях, что ведут на путь Большой колесницы» («Путидамо люэбянь дачэн жудао сысин»), кратко называемый «Рассуждения Бодхидхармы» («Дамо лунь») является ключевым произведением, относящимся к раннему периоду формирования чань. Структура трактата явным образом распадается на собственно речения, приписываемые Бодхидхарме, и высказывания ряда более поздних чаньских наставников, состоящую в свою очередь из двух частей или двух «корзин». Его основная часть была составлена VI в., позже к нему были дописаны апокрифические «послания Бодхидхармы», а также высказывания учителей различных чаньских школ. По сути, трактат выражает еще до-чаньскую традицию, являясь развитием тех постулатов, которые лежат в основе «Ланкаватара-сутре». Этот текст является аутентичным произведением, описывающим базовую для чань-буддизма концепцию «двух проникновений» и «четырех типов деяний». Впервые трактат упоминается в «Хрониках учителей и учеников школы Ланкаватары» («Лэнцзя ши цзы цзи», 720 г.): «Ученик Таньлинь, передав слова учителя, составил трактат в один цзюань, включающий 12–13 страниц, и называл его «Рассуждения Бодхидхармы» [22, 1285].

Вероятно, «Дамо лунь» представляет собой компиляцию, специально составленную в качестве особого учебника для последователей чаньских школ Цаодун и Линьцзи из более ранних текстов и преданий. Поскольку целый ряд высказываний, которые мы читаем в «Дамо лунь», нигде более не встречаются, можно сделать вывод, что все это представляет собой оригинальный текст, что естественно, не исключает того, что еще до письменной фиксации они существовали в виде устного чаньского предания. Предположительно, трактат принадлежит к традиции школы Дуншань, т. е. руководимой Четвертым патриархом Даосинем (580–651) и Пятым патриархом Хунжэнем (601–674). Трактат был привезен в Корею, где стал известен под названием «Трактат о четырех формах действий Бодхидхармы». Трактат стал настолько популярен, что даже был переведен на тибетский язык, в частности цитаты из высказываний Бодхидхармы (или Дхармотары) встречаются по крайней в двух текстах школы Рдзогчэн.

Первым этот трактат обнаружил японский ученый Ябуки Кэйки в 1916 г., однако впервые на этот трактат, обнаруженный в библиотеке Дунхуана, обратил научное внимание Д. Судзуки. Позже копия этого текста была обнаружена в Британском музее в коллекции известного исследователя Средней Азии и северо-западных районов Китая Ауреля Стэйна (1862–1943) (№ 2715). [82, 36].

Часть трактата, касающаяся высказываний самого Бодхидхармы, состоит из учения о «двух проникновениях» – ключевой концепции чань – и двух писем, представляющих собой послания Первопатриарха к ученикам. Особый интерес для понимания раннего учения чаньских последователей, представляет именно учение о «двух проникновениях». Именно эта часть трактата и приведена здесь. Перевод выполнен по японскому списку текста, изданному Янагидой Сэйдзаном, который считается наиболее точным и полно комментированным.

Предисловие Таньлиня

Учитель Дхармы (фа ши) был человеком из западных земель, ибо происходил он из Южной Индии и был третьим сыном великого индийского правителя. Обладал он светлым умом, от которого ничего не могло ускользнуть. Решив сохранить [учение] Большой колесницы (Махаяны), он решил сменить белые одежды [мирян] на черное платье монаха. Он собирал духовные семена и преумножал их. Погрузив свое сердце в сокровенную задумчивость, в пустоту и покой, он [тем не менее] проникал своим взором и в дела мирские. Он толковал и буддийские и не-буддийские [учения][1], а благодатью же своей превосходил нравы мирские.

Будучи удручен упадком истинного учения в соседних государствах, сумел он пересечь дальние горы и моря, придя с проповедью в [государства] Хань и Вэй. И все мужья, что забыли об [учении] сердца, не могли не обратиться в веру, но стал он мишенью для клеветы. В ту пору лишь два шрамана – Даоюй и Хуэйкэ[2], несмотря на свой ранний возраст, сумели доказать свою искреннюю решимость [следовать учению Первопатриарха]. На их долю выпала удача повстречать Наставника Дхармы, и они следовали [Бодхидхарме] в течение многих лет. Они с трепетом обратились к Учителю с просьбой наставить их и полностью восприняли его учение.

[Бодхидхарма] же, в своей высочайшей искренности, так наставлял их в истинном Пути: «Умиротворите свое сознание, предавайтесь практическим делам (син), пребывайте в соответствии с [естественным] порядком вещей, прибегайте к способам просветления, – все это и есть метод Большой колесницы, который ведет к умиротворению сознания и позволяет избежать любых ошибок».

«Умиротворение сознания» заключено в созерцании стены, «следование практическим делам» состоит в четырех типах практики. «Нахождение в соответствии с порядком вещей» позволит вам избежать клеветы и злобы. «Прибегать к способам просветления» означает избегать всех привязанностей.

Сие небольшое предисловие было навеяно мыслями, что изложены на последующих страницах.

«О двух проникновениях»

Существует множество способов проникновения в Дао, но все они сводимы к двум: проникновение через принцип (жу ли) и проникновение через поступки (жу син, т. е. дела или практическую деятельность – А.М.). Проникновение через принцип состоит в том, чтобы воплотить принцип, опираясь на Дхарму (фа)[3]. Это означает глубокую веру в то, что этот принцип присущ всем живым существам, обладает истинной и неповторимой природой, которую порой скрывает пелена иллюзий и заблуждений. Если же ты отбрасываешь ошибки ради того, чтобы вернуться к истинности, предаваясь созерцанию-самадхи, то [в этот момент] исчезает различие между собственным «Я» и другими, а мирянин и монах-подвижник оказываются равными друг другу. Пребывайте в неизменности и постоянстве, преодолевая частичное знание – вот это и будет «пребывать в сокровенном согласии с истинным принципом». А поскольку более не существует пренебрежения ничем дискриминации, то все пребывает в покое и свободно от имен[4]. Именно таково «проникновение через принцип».

«Проникновение через дела» сводится к четырем типам деяний, которые включают в себя все остальные. Каковы же эти четыре типа деяний? Вот они: воздаяние [за творимые тобой] обстоятельства; пребывать в согласии с внешними обстоятельствами; отсутствие желаний; пребывать в абсолютной гармонии с Дхармой.

Что же это такое – «воздаяние за [творимые тобой] обстоятельства»? Тот, кто следует Пути, должен, столкнувшись с бедствиями, подумать о следующем: «В своем прошлом в периоды бесчисленных кальп я оставил главное в угоду мелкому. В течение своего существования я породил много бед, зла и причинил бесконечный вред. Несчастья, что присутствуют во мне, вопреки моей изначальной чистоте, тяготеют надо мной и это ведет к расцвету плодов, которые являются возданяниями за старые проступки. Здесь речь не идет о наказании, что ниспосылает Небо или духи. Противопоставь всем злым деяниям доброту сердца, и тотчас исчезнут все [причины] для зла и упреков». В сутре говорится: «Не будь опечален несчастьями. Отчего же? Да потому, что ты [способен] понять их исток». Как только в тебе зародятся такие мысли, ты будешь находиться в соответствии с принципом, а твое понимание [сути] зла позволит тебе следовать Пути. Вот почему я призываю вас следовать «воздаянию за зло».

Второй тип деяний состоит в «следовании обстоятельствам». Это значит, что необходимо осознать факт того, что все живые существа лишены собственного «Я» и лишь вовлечены в цепь рождений и смертей. В равной степени принимай и несчастья, и радости, поскольку все это и формирует внешние обстоятельства (юань)[5]. И если тебе довелось достичь доброго воздаяния, например, признания или славы, все это имело причину в твоем прошлом, и необходимо было лишь ждать настоящего момента, [чтобы получить это просветление]. Так стоит ли мне радоваться приходу просветления, ведь когда все обстоятельства будут исчерпаны, оно также обратится в небытие? Обретение, равно как и потеря, вытекает из обстоятельств. И если они не оказывают воздействия на ваш разум, если он не возбужден приходом радости, то вы сумеете пребывать в глубочайшем и полном согласии с Путем. Вот почему я призываю вас упражняться в «следовании обстоятельствам».

Третий тип деяний состоит в том, чтобы «не желать ничего». Под «желаниями» (цюй) мы подразумеваем то, что человек в своих бесконечных заблуждениях, начинает страстно стремиться к мириадам вещей. Мудрец же проникает в [окончательную] истину, которая в своем принципе противостоит [истине] условной[6]. Он умиротворяет свой разум недеянием, не заботясь о своем теле. Будучи убежденным в пустотности всего сущего, у него нет ничего, чего бы он желал или чем бы наслаждался. Заслуги и незнание всегда следуют друг рядом с другом[7]. Трикая (три мира), в которых мы столь долго живем, подобны дому, что объят пламенем[8]. Все те, кто обладают телом, [обречены] на страдания – найдется ли тот, кто способен найти отдохновение от этого?[9] Постигнув это, вы в тот же момент кладете конец всем мыслям и прекращаете стремиться к существованию. Сутра гласит: «Желание – это страдание; отсутствие желания – вот радость». А это значит, что отсутствие желаний и есть следование Пути.

Четвертый тип деяний состоит в том, чтобы пребывать в соответствии с Дхармой (чэн фа). Дхармой зовут принцип абсолютной (имманентной) чистоты. Следуя этому принципу, все сущее – пустотно, а поэтому не может вести ни к загрязнениям, ни к привязанностям, и не представляет собой ни «этого», ни «того». В сутре говорится: «Дхарма ничего в себе не содержит, так как она свободна от загрязнений, [что создаются] живыми существами. Она лишена всякой субъективности, поскольку свободна от загрязнений, [создаваемых] мною самим»[10]. Мудрец, что способен уверовать в этот принцип и постичь его, должен постоянно совершенствоваться в том, чтобы «пребывать в соответствии с Дхармой». Равно как и сама Дхарма, что обладает расточительной сутью, он не щадит ни своего тела, ни своих богатств, раздавая милостыню. Пронзая собой пустоту всех Трех миров, он остается независимым от них и ни к чему не привязанным. Высветляя в себе загрязнение, он помогает живым существам и ведет их, не делая никакого различия между ними по внешнему виду. [Деяние его], будучи истоком пользы для него самого, являются таковыми же и для других и позволяют к тому же обогатить Путь Просветления.

То, что подходит Господину, подходит и пяти другим [Совершенствам]. Чтобы устранить ложные понятия, упражняются в шести совершенствах[11]. Тем не менее, когда нечего практиковать, практикуют в полном соответствии с Дхармой»[12].

«Рассуждения Бодхидхармы об отсутствии сердца»

(«Дамо усинь лунь»)

От переводчика

Полное название этого текста «Рассуждения Бодхидхармы об отсутствии сердца» («Путидамо усинь лунь»). Он был обнаружен в знаменитом хранилище текстов в Дунхуане (№ 5619), и ниже приведен его полный перевод. Текст невелик по объему и состоит из одной части или из одного свитка (цзюань). По своей структуре он заметным образом отличается от сутр как индийского, так и китайского происхождения и скорее тяготеет к «Речениям Мацзу», нежели к «Сутре Помоста». В тексте нигде прямо не говориться, что автором наставлений является сам Бодхидхарма, вероятно, что его авторство было приписано позже, первоначально это была запись наставлений одно из чаньских учителей, возможно Мацзу. В тексте основной упор делается на тезис об «отсутствие сердца», точнее об отсутствии привязанностей сердца к внешним феноменам, что сближает его с проповедями Мацзу. Подразумевается, что собеседником Бодхидхармы выступает его первый ученик и Второй патриарх чань-буддизма Хуэйкэ. Перевод выполнен по тексту: Чань юйлу (Чаньские речения), т. 1, сост. Ма Цзоминь, Сун Сюйлин. Тайбэй: Хуатай иньшуа, 1982, с. 79–92.

«Рассуждения Бодхидхармы об отсутствии сердца»

Принцип (ли) можно выразить, и не говоря ничего – ведь Великое Дао не имеет ни формы, ни деяний.

И вот сегодня в отдохновении сошлись два человека, которые в праздности беседуют друг с другом, рассуждая об «отсутствии сердца».

Ученик спросил монаха:

– Есть ли Сердце? Или Сердце отсутствует?

– Сердце отсутствует, – был ответ[13].

– Если же мы говорим, что сердце отсутствует, как же мы можем видеть, чувствовать, познавать? Да как же мы тогда можем познать само это «отсутствие сердца»?

– И все же Сердце отсутствует! Таковы и зрение, и слух, и чувства и знания. И именно благодаря отсутствию сердца мы можем познать это отсутствие сердца.

– Если Сердце отсутствует и вместе с ним отсутствуют зрение, слух, ощущения и знания, то как мы все же можем видеть, слышать, чувствовать и познавать?

– Хотя я и не имею сердца, тем не менее я способен и видеть, и слышать, и чувствовать, и познавать.

– Но все же именно способность к видению, слуху, чувству, знанию и являет собой Сердце. Так почему же мы все-таки называем его «отсутствующим» (у)?

– Лишь потому, что существуют зрение, слух, чувства и знания, существует и отсутствие сердца. В каком же другом месте может быть отсутствие сердца, кроме как в зрении, слухе, ощущениях и знаниях? Боюсь я, что ты не понял, поэтому объясню тебе одно за другим, дабы ты достиг осознания истинного Принципа. Допустим, ты будешь взирать на [отсутствие сердца] весь день, но так и ничего не увидишь. Значит зрение и есть отсутствие сердца[14]. Будешь вслушиваться в него весь день, но так ничего и не услышишь – значит слух и есть отсутствие сердца. Будешь пытаться ощутить его весь день, но так ничего и не почувствуешь – значит ощущение и есть отсутствие сердца. Будешь стараться познать его весь день напролет, но так ничего и не узнаешь – значит знание и есть отсутствие сердца. Будешь пытаться весь день что-то сделать[15] с ним, но так ничего и не сделаешь, а значит дела и есть отсутствие сердца. А поэтому мы и говорим, что «зрение, слух, ощущения и знания все вместе и есть отсутствие сердца».

– Но если его можно достичь, то как же нам узнать, что это и есть отсутствие сердца?

– Изволь, сейчас я тебе покажу. Каков лик у сердца? Можно ли обнаружить это сердце? Да и сердце ли это? А может и не сердце вовсе? Искать ли его внутри? Или искать снаружи? А может быть искать его где-нибудь посредине? И даже если во всех этих трех промежутках пытаться найти это ощущение сердца – все равно его не достичь. Равно как и в любом месте, где бы мы ни искали его, нам его все равно не обнаружить. А поэтому мы узнаем о нем именно как об «отсутствии сердца».

– Преподобный[16], Вы только что сказали, что любое место и есть отсутствие сердца, и все это единится с отсутствием как дурных, так и добродетельных [поступков]. Так почему же живые существа, пройдя круговорот метаморфоз в шесть кругов, все же не разрывают [цепь] рождений и смертей?

– Живые существа пребывают в заблуждениях и иллюзиях, и в своем отсутствии сердца они достигают рождения иллюзий сердца и творят себе различную карму. В своих иллюзиях они держатся за бытие (наличие). А поэтому не достаточно и шести кругов метаморфоз, чтобы прервалась цепь рождений и смертей. Это похоже на человека, который дрожит от страха в темной комнате и принимает древесный корень за злого духа, а хвостатую черепаху за змею и тем самым порождает в себе еще больший страх. Так и все живые существа в своей привязанности к рождению иллюзий подобны этому [человеку]. В своем отсутствующем сердце они придерживаются иллюзии наличия сердца и тем самым творят себе различную карму и именно поэтому не могут вырваться из шести кругов метаморфоз. Таковы живые существа – если встречают искушенного в знаниях чаньского учителя, который может наставить их, то ощущают прозрение отсутствия сердца, все кармические препятствия рушатся, а [круг] рождений и смертей прерывается. Это подобно тому, как в кромешной тьме увидать яркий свет солнца – и тьма тотчас уходит. Таково и прозрение [принципа] отсутствия сердца – все дурные поступки развеиваются.

– Преподобный, любое место/предмет (чу) не имеет сердца (души), [а значит] и дерево, и камень не имеют сердца. Так не подобны ли мы такому дереву или камню?

– В нашем отсутствии сердца мы не подобны сердцу дерева или камня. Почему я так говорю? Все это подобно Небесному барабану – хотя я и повторяю «сердце отсутствует», тем не менее сами по себе (цзыжань) могут возникать различные изумительно-утонченные способы, которыми можно наставлять и изменять живые существа. Подобно это также и жемчужине – хотя я и повторяю «сердце отсутствует», но сами по себе могут возникать различные метаморфозы. И когда я [говорю] об отсутствии сердца, именно это я и имею в виду. Хотя и повторяю «сердце отсутствует», искушенный сумеет почувствовать драгоценный облик этого учения, который и есть истинная высшая мудрость (праджня), все три тела, пребывая сами в себе (цзы цзай), откликаются в использовании на это и не бывает вреда[17]. А поэтому «Гуйцзи цзин» говорит: «Смыслом отсутствия сердца твори поступки». Так разве подобно это дереву или камню? Отсутствующее сердце и есть сердце истинное. Истинное сердце и есть сердце отсутствующее.

– Сегодня все мы прибываем в [мире наличия] сердца. Так как же можно пестовать [истинные] поступки?

– Надо в своих чувствованиях[18] подняться над всеми делами, отсутствие сердца как раз и есть пестование [истинных] поступков и не бывает никакого другого пестования [истинных] поступков. А поэтому познание отсутствия сердца и есть всё вместе (и це), нирвана (угасание) и есть отсутствие сердца.

И при этих словах ученик внезапно получил Великое пробуждение и с этого началась его познание того, что сердце лежит за пределами отсутствия вещей и явлений, а вещи находятся вне отсутствия сердца. Движение и остановка, – все пребывают сами в себе, рождение и умирание взаимно сомневаются друг в друге.

А Учитель произнес гатху:

Сердце и дух устремляются к умиротворению,

И тогда нет ни чувств, ни форм.

Смотри на него и не увидишь, вслушивайся и не услышишь.

Будто темно оно, но будто бы и нет. Кажется светлым, но не светло.

Пребывающий в этом не умрет, и достигший этого не родиться [вновь]

Становясь огромным, оно раздвигается настолько, что объемлет весь мир Дхармы

Становясь малым настолько, что кончик волоска не оставит [и тени].

Путы незнания (клеша) и заблуждения не загрязнят его

Зеркально-чистая нирвана не очистится

Истинная таковость (буддхатхата) изначально не имела никаких разделений.

Можно разграничить (вести спор) на обладающих чувствами и не обладающих.

Если ничто не сохраняется,

Если распространится среди обычных живых существ

Не постижима утонченность духа

Праведное Чувствование приходит из пестования поступков.

Когда оно умирает, не увидишь его исчезновения.

Когда оно рождается не узреешь его появления

Великий Путь к покою[19] (цзи) не имеет внешних проявлений,

А мириады образов не имеют имен

Если все это использовать вместе и сберегать

Все вместе это и явиться сутью «отсутствия сердца».

Преподобный монах вновь заговорил:

– Если говорить о мудрости-праджне, то праджня отсутствия сердца – самая высшая. Именно поэтому сутра «Вималокирти-нидреша-сутра» говорит: «Из сути отсутствия сердца происходит отсутствие поступков и целиком можем разгромить все внешние пути[20]». Другая сутра «Фагуцзин» – «Сутра колоколов Дхармы» говорит: «Если сумеешь познать, что «отсутствие сердца» достижимо, то Дхармы не достичь, злые дела и подвиги также не достичь, [череда] рождений и смертей, нирвану также не достичь, в результате ничего не достичь. И того, чего нельзя достичь также нельзя достичь». Об этом есть гатха:

Все заблуждения предыдущих дней происходят от обладания сердцем.

Когда же наступает пробуждение, то сердце отсутствует

Хотя, повторим, что лишь через отсутствие сердца можем постичь [истинное] использование[21]

Постигая использование, постоянно пребывая в покое – вот каково это!

Затем добавил:

Отсутствие сердца, отсутствие знания [о его использовании] – это и есть отсутствие использования.

Отсутствие сияния, отсутствие использования – это недеяние

Все это являет собой истинный мир дхармы (Дхармакаю) Воистину пришедшего (Татхагаты.)

И с ним не сравнится бодисаттва, который становится лишь пратьека-буддой[22]

А значит говоря об отсутствии сердца, мы подразумеваем сердце, в котором отсутствует всякое помрачение образами внешнего мира (лакшанами).

И вновь ученик спросил:

– А что называем мы Высшим?

– Высшее означает Великое. Означает высокое, поскольку это утонченный принцип предельно высокого. А поэтому и называем его «Высшим». Высшее по своему месту подобно горе Тайшань. В сферах (Небе – тянь) трех миров[23] также есть люди, которые достигли счастья здорового долголетия, но в конце концов и им придется пройти шесть кругов метаморфоз – всего этого недостаточно для «Высшего». Есть и те, кто находятся на десятом этапе просветления (бодхи) и хотя они уже не опираются на жизнь и на смерть, но их утонченный принцип еще не достиг предела, и конечно же не является «Высшим». Существуют и те, кто находятся на десятом этапе пестования своего сердца и в своих иллюзиях считают, что проникли в небытие (у), в их небытии бытие и небытие сменяют друг друга, и не прозрели они срединного Пути, – конечно же все это не является «Высшим».

Есть и те, кто забыли о срединном Пути, отбросили все три сферы пребывания (бытие, небытие и то, что находится между ними – А.М.)и пребывают в утонченных ощущениях[24] [Будды]. Бодисаттва, хотя и отказался от всех трех сфер пребывания[25], но не может отрешиться от утонченности [этого состояния]. Увы, и это не является «Высшим».

Но есть и те, кто забыл и об утонченном – это предел Пути Будды. И тогда им уже нечего придерживаться. А поскольку они не придерживаются мыслей.

Духовный мрак[26] рассеивается, устраняются все ощущения и отражения, и внезапно приходит состояние недеяния – вот это и есть «Высшее». Высшее – это предел принципа, высокое – это то, что не имеет себе равных. А поэтому и говорим: «Высшее – это лишь другое имя для Будды Татхагаты».

Сутра помоста шестого патриарха Хуэйнэна

(«Люцзу таньцзин»)

«Сутра Помоста Шестого патриарха» является центральным произведением чань-буддизма, излагающая все основные постулаты этого течения. Здесь приведен вариант сутры XIII в. (т. н. вариант Цзунъюя, 1291), ставший каноническим для всего учения чань и вошедшего в Трипитаку. Первоначальный вариант сутры был создан в середине VIII в., по преданию он был записан учеником Хуэйнэна – Фахаем (автором предисловия к сутре), однако более вероятно, что реальным составителем текста был другой ученик Хуэйнэна – Шэньхуэй.

Предисловие Дэи (1290)

О, утонченный Путь-дао, пустой и сокровенный, нельзя даже помыслить твой смысл! И лишь забыв о словах, можно достичь его сути…

Слова «Сутры Помоста» просты, но смыслом богаты, ясны своим принципом и решимостью к поступкам, – все это способствует [вхождению] в бесчисленные врата Буддийской Дхармы.

«Сутра Помоста» была во многом сокращена последующими поколениями, а поэтому [теперь уже] не увидишь сути учения Шестого патриарха во всей ее великой полноте. Когда я, Дэи, был молодым, я видел старую копию текста, и вот с тех пор уже тридцать лет разыскивал ее. И вот сегодня после поисков я получил полный текст, что передавался через наших предков[27]. Я опубликовал его, [когда жил] в чаньском Убежище Отдохновения (Сюсю ань), что в Учжуне[28].

Предисловие Фахая

Имя нашего наставника было Хуэйнэн. Отцом его был Лю Синтао, а мать происходила из рода Ли. Он появился на свет между 11 часами вечера и часом ночи в восьмой день второго месяца двенадцатого года Чэньгуаня (т. е. 27 февраля или 28 марта 638 г.[29]). Когда он родился, снопы света взметнулись в небо, а комната наполнилась удивительными ароматами. А к вечеру два странных монаха посетили отца нашего наставника и сказали:

– Ребенку, что родился прошлой ночью, требуется дать благодатное имя. Пускай первый иероглиф его имени будет «Хуэй», а второй – «Нэн».

– А что обозначает «Хуэй», и что обозначает «Нэн»? – спросил отец.

– «Хуэй» означает умение даровать благодать живым существам, «Нэн» – способный на то, что бы осуществлять деяния Будды – ответили монахи.

Сказав это, они тотчас ушли, и никто так и не узнал, откуда они появились.

Наставник не пил молоко матери – по ночам священные небожители приносили ему сладкие росы[30]. Когда он вырос и ему исполнилось 24 года, он услышал, [как монах читает] сутру и познал Путь. После этого он отправился в горы Хуанмэй в поисках благословения. Пятый патриарх понял, какие способности таятся в нем, завещал ему рясу и Дхарму и сделал его своим наследником. Произошло это в 661 г.

Наставник вернулся на юг, где скрывался в течение шестнадцати лет. На восьмой день первого месяца Ифэна (т. е. 26 февраля 676 г. – А.М.) он повстречал наставника Дхармы Иньцзуна, и принялся с ним рассуждать о сокровенно-утонченном. И тут под воздействием проповеди нашего наставника Иньзцун получил просветление. На пятнадцатый день того же месяца, перед тем как собрать всю сангху, Хуэйнэн обрил себе голову[31]. На восьмой день второго месяца несколько монахов, известных своей благодатью, собрались вместе и посвятили его. Мастер винаи (монастырских правил) Чжигуан из Сицзина провел его посвящение. Наставник винаи Хуэйцзин из Сучжоу наблюдал за правильностью ритуала. Наставник винаи Тунъин из Цинчжоу выполнял обязанности учителя. Наставник винаи Цитоло из Индии читал молитвы и предписания. Наставник Трипитаки из Индии Мидо засвидетельствовал правильность действий всех остальных.

Помост для посвящения [в монастыре Фасинсы] был воздвигнут при династии Сун наставником Трипитаки Гунабхадрой[32], который тогда же поставил [перед платформой] каменную стелу с надписью: «В будущем живой Бодисаттва получит здесь посвящение». В 502 г. в период правления династии Лян наставник Трипитаки Цияо прибыл сюда по морю из Индии, привезя дерево Бо[33], которое посадил перед помостом. Он же предсказал: «Через сто семьдесят лет живой Бодисаттва будет проповедовать учение Высшей Колесницы под этим деревом и принесет спасение бесчисленному множеству людей. Обладая всей полнотой Дхармы, он воистину будет передавать печать сознания Будды».

Таким образом Наставник получил постриг, ему были переданы заповеди, и ради спасения сангхи он распространял учение о «единой передаче» [т. е. от сердца к сердцу] именно так, как было предсказано в прошлом[34].

Весной следующего года Наставник покинул общину и отправился в монастырь Баолинь, а Иньцзун и еще тысячи монахов и мирян провожали его. Вскоре он прибыл в Цаоси. В то время наставник винаи Тунъин, которого сопровождали несколько сот последователей, прибыл в монастырь Баолинь в Цаоси, узнав, что наставник поселился в нем.

Увидев, что постройки монастыря слишком малы, чтобы вместить всю общину, Хуэйнэн решил расширить его. Он обратился к жителю этих мест Чэнь Ясяню:

– Я, пожилой монах, прошу Вас пожертвовать нам небольшой кусок земли, который я хотел бы покрыть своей нисиданой (монашескими одеждами для медитации, т. е. взял бы под покровительство – А.М.). Сможете ли Вы выполнить мою просьбу?

– Сколь широки Ваши одежды? – спросил Чэнь Ясянь.

Патриарх скинул свою рясу, показал ее Чэнь Ясяню, и тот согласился исполнить просьбу. Но когда Наставник раскатал свою одежду целиком, то она покрыла весь Цаоси. Четыре Небесных правителя, воплотившись в тела, опустились на колени и стали охранять это место по четырем направлениям. Благодаря этому холм, который располагался внутри монастырской ограды, стал называться Холм Небесных правителей.

Чэнь Ясянь сказал: «Я постиг всю широту могущества Вашей Дхармы. Однако могилы моих предков лежат на этой земле, они завещали возвести здесь свои погребальные ступы, а поэтому прошу Вас сохранить их. Остальные же постройки, [что остались на этой земле], Вы можете разобрать, если Вы захотите расчистить место для драгоценного монастыря, которому суждено стоять в вечности. В этих горах вершинах встречаются живые драконы и белые слоны (благие знаки буддизма – А.М.), а поэтому пускай ваши постройки будут вровень с небом и не беспокоят то, что упокоено в земле».

Позже, когда приступили к сооружению монастыря, всем этим предписаниям строго следовали.

Наставник немало интересовался красотами близлежащих местностей, останавливался в разных местах на отдых, и со временем [в тех местах, где он останавливался], было возведено более тридцати построек. Одним из них стал монастырь Хуагосы, а Наставник даже повесил табличку с надписью на его воротах.

История монастыря Баолинь была следующей. Цияо – наставник Трипитаки из Индии, направляясь в Наньхай, проходил через местечко Цаоси. Испив немного воды из местного источника, он нашел вкус ее восхитительным. Подумав, что все это удивительно, он сказал своим ученикам: «Эта вода ничем не отличается от той, что [я пил] в Индии. Исток ее лежит наверняка в каком-нибудь священном месте, где следует возвести монастырь».

Они отправились по течению ручья и кругом видели горы, водные потоки, что струились вокруг и пики поразительной красоты. В восхищении он воскликнул: «Вот поистине драгоценный лес (Баолинь) гор Индии!». А затем он обратился к жителям деревушки Цаоси: «Вы должны воздвигнуть монастырь в этих горах. Через сто семьдесят лет величайшая драгоценность Дхармы взрастет и будет развиваться здесь, а тех, кто достигнет озарения, будет столь же много, сколько деревьев в этом лесу. И было бы благодатным дать монастырю имя «Драгоценный лес» – «Баолинь».

Через некоторое время уездный секретарь Шаочжоу Хоу Цинчун доложил о том, что сказал Цияо на высочайшее имя, и император, отозвавшись на прошение, отослал в дар табличку, посвященную Баолиню[35]. Монастырь был возведен. Строительство его было завершено в 504 г. в период правления династии Лян.

Перед Залом Будды располагался водоем, в котором порой появлялся дракон, производя немалый беспорядок в деревьях, что стояли вокруг. Однажды он появился вновь, представ особенно огромным, подняв огромные волны в водоеме, облака и туман взметнулись вверх, заслонив небо, что заставило трепетать монашескую общину. Наставник пожурил дракона: «Ты можешь появляться лишь огромным по своему виду, но никак не маленьким. Если бы ты был бы настоящим священным драконом, ты мы мог без труда изменяться. Когда бы ты имел небольшое тело, то мог бы становиться большим, а когда бы огромен, мог бы становиться небольшим».

Дракон тотчас исчез, а через мгновение появился вновь, но на этот раз небольшим и начал танцевать по поверхности водоема. Наставник поднял свою чашу и сказал: «Настолько ли ты смел, чтобы опуститься на дно моей чаши?» Дракон прыгнул вперед, а Наставник подхватил его своей чашей так, что тот не мог даже двинуться. Наставник отнес свою чашу в зал, где он прочитал заклинание над драконом, который тотчас начал утрачивать свое тело и исчезать. Тело его стало лишь семи цуней, при этом сохранилась голова, шея, рога и хвост – все это было решено хранить в монастыре. Позже Наставник наполнил водоем землей и камнями и возвел на этом месте железную ступу. Она и по сей день стоит с левой стороны перед Залом Будды.

Глава 1

Поступки и качества

Однажды когда Великий учитель[36] прибыл в монастырь Баолиньсы[37], наместник[38] области Шаочжоу[39] вместе с чиновниками взошли на гору[40] и обратились с просьбой к учителю придти в монастырь Дафаньсы[41], который находился внутри городской стены, дабы многие люди могли бы послушать проповедь о раскрытии связей между дхармами[42]. Как только учитель взошел на помост[43], наместник и с ним более тридцати чиновников, более тридцати конфуцианцев-книжников[44], буддийские монахи и монахини[45], последователи Пути[46] и миряне, числом более тысячи, – все они одновременно выразили Учителю знаки почтения в надежде услышать важнейшие наставления в Дхарме.

Великий Учитель, обратившись к людям, сказал: «О, глубокомудрые![47] Само-природа Бодхи[48] изначально чиста и не загрязнена[49]. Поэтому необходимо лишь использовать эту чистую душу и уже благодаря этому можно непосредственно[50] обрести состояние Будды. О, глубокомудрые! Лишь вслушайтесь в смысл моего жизненного пути и моих поступков, благодаря которым я и сумел достичь Дхармы.

Отец мой строгий родом был из Фаньяна, затем переехал в Линнань и стал жителем области Синьчжоу[51]. В ту пору бытие наше было безрадостно, отец рано угас, мы со старушкой-матерью стали влачить жалкую жизнь и вновь переехали, теперь уже в Наньхай. Жизнь наша была полна трудностей и бедна, и существование наше я поддерживал лишь тем, что торговал дровами на рынке.

Однажды какой-то незнакомец пришел покупать дрова и попросил меня отнести купленные дрова к нему на постоялый двор. После того, как чужестранец получил дрова, он вручил мне денег. Выйдя из ворот наружу, я увидел, как какой-то незнакомец читал вслух буддийские сутры. Лишь только я услышал слова сутры, как тотчас сердце мое пробудилось, и я спросил:

– Что за сутру читает почтенный господин?

– Это – Алмазная сутра (Пратья-парамита сутра)[52], – ответил незнакомец.

– Откуда вы пришли? Где сами услышали эту сутру? – продолжил любопытствовать я.

– Я пришел из монастыря Дунчаньсы, что расположен в области Цичжоу в уезде Хуанмэйсянь[53]. Руководит этим монастырем пятый патриарх – Великий Учитель Хунжэнь, а учеников в его братстве – более тысячи человек. Я пришел туда, поклонился Учителю и получил от него эту сутру. Великий учитель нередко приглашал к себе монахов и обращался к ним с такими словами: «Надо лишь придерживаться наставлений Алмазной сутры и тогда сам прозреешь свою изначальную природу и непосредственно станешь Буддой».

Послушав эти речи и из-за того, что еще раньше на мне лежала печать предопределения (пратьяя), я удостоился получить от незнакомца десять лян серебра, которые он велел мне отставить матери, чтобы та не страдала без одежды и еды. После чего он наставил меня отправиться в уезд Хуанмэйсянь и поклониться Пятому патриарху. Обустроив жизнь матери, я распрощался с ней, и вот не прошло и тридцати дней, как я уже достиг уезда Хуанмэйсянь и поклонился Пятому патриарху[54].

Пятый патриарх спросил:

– Откуда ты родом? К чему ты стремишься?

– Твой ученик – простолюдин родом из Линьнани, из области Синьчжоу. Я пришел издалека поклониться Учителю и стремлюсь лишь к тому, чтобы обрести Будду [природу Будды внутри себя]. Никаких других стремлений я не имею, – произнес я в ответ.

– Родом ты из Линнани, да и вид у тебя дикаря[55]. Как же тебе стать Буддой? – удивился Патриарх.

– Люди хотя и разделяются по своему происхождению на южан и северян, но природа Будды в своем изначалии не имеет ни Севера, ни Юга. Хотя дикарь по своему виду и отличается от монаха, в чем же они отличаются по своей природе Будды?[56] – в ответ спросил я.

Пятый патриарх желал еще поговорить со мной, но заметил, как его ученики обступили нас слева и справа, а поэтому велел мне идти вместе со всеми и приниматься за выполнение дел.

Я произнес: «Ученик, который в своем сердце постоянно порождает мудрость, никогда не расстается с собственной изначальной природой. Именно это и есть нива благословения[57]. Так зачем же идти с монахами и заниматься какими-то делами?»

«Ах ты, дикарь! – воскликнул Пятый патриарх. – Хватит тебе рассуждать. Ступай к конским яслям [на задний двор]!»

Я, Хуэйнэн, удалился на задний двор, где один из последователей велел мне рубить дрова. И этой работой занимался я больше восьми месяцев.

Однажды Пятый патриарх неожиданно подошел ко мне, [когда я работал на заднем дворе] и сказал: «Я думаю, что тебе можно найти достойное применения. Однако я беспокоюсь за то, что может найтись недобрый человек, который испортит тебя. Поэтому я и не захотел, чтобы ты так много говорил. Понимаешь ли ты, о чем я говорю?» Я ответил: «Ученик понимает смысл сказанного его учителем. Поэтому Вы и не позволили мне проявить себя перед братством, дабы другие братья не искусились».

Как-то раз Пятый патриарх собрал учеников и обратился к ним: «Нет в мире дела более великого, чем [цепь] людских рождений и смертей[58]! День ото дня вы лишь пытаетесь достичь чертогов счастья, но не стремитесь избавиться от того моря страданий, что [несет в себе бесконечная череда] рождений и смертей. И тем самым вы замутняете собственную изначальную природу. А заслуги – кого они могут спасти? Пускай каждый из вас прозреет высшую мудрость и обретет природу мудрости-праджни[59], что коренится в его сердце, а затем напишет об этом мне стих-гатху[60]. Тот, [в чьей гатхе будет видно] просветление и Великий Смысл, тот и получит от меня рясу и Дхарму[61] Шестого патриарха. И поторопитесь! Не задерживайтесь, ибо напряжение сознания отнюдь не означает срединного использования[62]. Человека, что прозрел свою внутреннюю природу, можно сразу узнать, стоит ему сказать лишь [слово об этом]. И даже если он находится в пылу сражения[63], его можно сразу заметить.

Получив наставления, ученики удалились и принялись говорить друг другу: «Стоит ли всем нам очищать свое сердце в поисках смысла, создавая гатху, и показывать ее Его Святейшеству? Старший монах Шэнсюй[64], что является нашим наставником[65], должен получить [рясу Шестого патриарха]. И даже если мы будем с превеликим тщанием писать гатху, то это окажется лишь пустой тратой сил».

Послушав друг друга, ученики решили отдохнуть сердцем [и не писать гатху], заявив: «Мы и так последуем за мудрым Шэньсюем. Так к чему нам еще неприятности?»

Шэньсюй же размышлял: «Никто из учеников не будет писать гатху, лишь потому, что я являюсь их наставником, а потому я один обязан написать гатху и передать ее Учителю. Если же и я не захочу делать этого, то как же Патриарх узнает, что в сердце моем я прозрел освобождение [от мирских страстей], [познал] и мелкое и глубокое? Если смысл того, что я примусь за написание гатхи, заключен в стремлении получить Дхарму, то он – добродетелен. Если бы он объяснялся лишь желанием получить титул Патриарха, то был бы недобродетелен. Так чем бы я отличался от человека с обычным сердцем, что стремится просто украсть место Патриарха? Но если я не напишу гатху, то я не получу и передачу Дхармы. Вот великая трудность!»

Перед залом Пятого патриарха было три галереи, стены которых попросили расписать придворного художника Лу Сюя[66] на мотивы «Ланкаватара-сутры»[67], а также «Схем кровеносных каналов Пятого патриарха» (т. е. генеалогическая линия школы – А.М.), дабы запечатлеть это событие в памяти будущих поколений.

Когда Шэньсюй закончил писать гатху, он пытался несколько раз вручить ее Патриарху, но каждый раз, лишь только он становился перед залом [Патриарха], сердце его приходило в смятение, по телу начинал струиться пот, а он все никак не мог набраться мужества и войти к Патриарху. И хотя за четыре дня он предпринял тринадцать попыток, Патриарх так и не получил его сочинения. Шэньсюй же подумал: «Не написать ли мне [гатху] на стене галереи, здесь ее случайно и заметит Патриарх? Если он высоко отзовется о ней, то я пойду поклонюсь Патриарху и скажу, что это написано мною, [Шэнь]сюем. Если же он отзовется о гатхе плохо, то скажу, что я провел в горах [Хуанмэйшань вместе с Патриархом] несколько лет, мне поклонялось множество людей, но сумел ли я выпестовать Дао?»

Ночью в третью стражу (т. е. в 12 часов – А.М.), тайно от всех, держа в руках лампу, он начертал гатху на южной стене галереи, дабы Патриарх мог узреть его сердце.

Гатха гласила:

Тело наше – это древо Бодхи[68],

Сердце подобно подставке для ясного зерцала.

Час за часом мы тщательно протираем его,

Не оставляя ни мельчайшей пылинки.

Написав гатху, Шэньсюй тотчас вернулся в свою келью, и ни один человек ни о чем не узнал. Шэньсюй же думал: «Днем Пятый Патриарх увидит мою гатху, и если она понравится ему, то я буду достоин принять Дхарму[69]. Если же он будет недоволен, то значит я заблуждаюсь, препятствия предыдущей кармы тяготеют надо мной и я не достоин принять Дхарму. О, сколь сложно проникнуть в мысли Патриарха!». Так он предавался мыслям в своей келье, лежал, но не мог успокоиться и так провел время до пятой стражи (т. е. до утра – А.М.)

Патриарх же уже знал, что Шэньсюй так и не вошел во врата Дхармы, не прозрел свою внутреннюю природу[70]. Как только расцвело, Патриарх послал за художником Лу [Сюем] и отправился вместе с ним к южной стене галереи обсудить росписи. Здесь он случайно и увидел гатху, [что написал Шэньсюй]. Патриарх сказал [художнику]: «Вы можете не расписывать эту стену, простите, что Вам пришлось придти издалека. Сутра говорит: «Все проявления нашего мира – пусты и иллюзорны». Было бы лучше оставить эту гатху здесь на стене, дабы люди могли повторять этот стих. Если они будут воспитывать себя, опираясь на эту гатху, они сумеют избежать Пути зла, [обусловленного нашим существованием][71]. Поистине, велика будет заслуга того, кто будет пестовать в себе [смысл] этой гатхи!»

А затем Патриарх приказал ученикам: «Возожгите благовония и поклонитесь в знак уважения, повторите эту гатху, дабы вы смогли узреть ее внутреннюю природу». Повторив гатху, все монахи воскликнули «Как замечательно!».

Во время третьей стражи (в полночь – А.М.) патриарх послал за Шэньсюем, велев ему явиться к нему в зал. [Когда тот пришел], Патриарх обратился к Шэньсюю:

– Не ты ли написал гатху?

– Действительно, это я написал, – ответил Шэньсюй. – Я не надеюсь занять место Патриарха, но надеюсь, что Вы, Учитель, проявите милосердие и скажите, обладает ли Ваш ученик хотя бы малой толикой мудрости!

– Написав эту гатху, – сказал Патриарх, – ты не прозрел собственной изначальной природы. Ты лишь подошел ко вратам Дхармы, но не проник вовнутрь. Если таким образом стремиться к освобождению, искать непревзойденно высокое просветление-бодхи, то вряд ли ты добьешься успеха. Для непревзойденно высокого просветление-Бодхи необходимо достичь познания собственного изначального сердца, что стоит за словами, прозреть изначальную природу, не [выйти из круга] рождений и не смертей и в любой момент постоянно думать о самосозерцании. Мириады дхарм никогда не останавливаются, а в одной истине пребывают все истины. Таковы мириады миров. Таково и наше сердце – а это значит, что оно и есть воплощение истины. И если именно так ты будешь взирать на все это, то это и станет самоприродой непревзойденно высокого Бодхи. Иди, поразмышляй один-два дня [над тем, что я сказал тебе], а затем напиши новую гатху и принеси ее мне посмотреть. Если эта гатха будет [свидетельствовать] о твоем вступлении во врата, то ты соответствуешь и рясе и Дхарме.

Шэньсюй поклонился и удалился. Но вот уж прошло несколько дней, а гатха все еще не была готова, сердце пребывало в смятении, дух и мысль никак не могли успокоиться, и он будто грезил наяву. Сидел, стоял – все было ему не в радость.

Как-то через пару дней один молодой монашек проходил через галерею и повторял вслух слова гатхи, [что написал Шэньсюй]. Я, Хуэйнэн, лишь только услышал эту гатху, тотчас понял, что нет в ней прозрения изначальной природы. И хотя не являлся я наставляющим учителем, [каковым был Шэньсюй], я с раннего времени познал Великий смысл. Я тотчас спросил монашка:

– Что за гатху Вы повторяете?

– Ты, дикарь – откуда тебе знать об этом? Великий учитель [Хунжэнь] так сказал: «Нет в мире дела более великого, чем [цепь] людских рождений и смертей. Тот, кто желает принять от меня рясу и Дхарму, должен сочинить гатху и показать ее мне. Если я почувствую в ней Великий смысл, то передам этому человеку рясу и Дхарму Шестого патриарха. Старший монах Шэньсюй начертал на южной стене галереи «Гатху об отсутствии внешних проявлений», и Великий учитель велел всем нам повторять ее, [сказав]: «Надо пестовать себя на основе этой гатхи, дабы избежать Пути зла. Поистине, велика будет заслуга того, кто будет пестовать в себе [смысл] этой гатхи».

– Я тоже должен повторять эту гатху, чтобы в будущем достичь плодов этого! – воскликнул Хуэйнэн. О, премудрый![72] Вот уже в течение восьми месяцев я молочу рис и даже не подходил к залу [настоятеля]. И я лишь мечтаю о том, чтобы Вы, премудрый показали мне, где написана гатха, дабы я мог свершить перед нею поклонение.

Монашек отвел меня к тому месту, где была написана гатха, дабы я мог поклониться. Я же сказал: «Я не умею читать, поэтому прошу Вас, достойный монах, прочтите мне ее». В тот момент находился там окружной помощник цензора[73] из области Цзянчжоу[74] по фамилии Чжан, по имени Жиюн, который и прочел эту гатху громким голосом. Я, послушав ее, сказал:

– У меня тоже есть одна гатха, льщу себя надеждой, что чиновник запишет ее.

– Поистине удивительно, – воскликнул чиновник, – что ты также способен сочинить гатху!

– Я лишь стражду обрести непревзойденно высокое простветление-бодхи, – вновь обратился я к чиновнику, – не пренебрегайте новичком. Даже самые низкие люди могут обладать высочайшей мудростью, а высочайшие люди могут не обладать ни смыслом, ни мудростью. Если Вы будете с пренебрежением относиться к другим, Вы впадете в бесчисленное множество грехов.

– Что ж, – сказал чиновник, – диктуй свою гатху, я запишу ее для тебя. Но не забудь, если ты получишь Дхарму, прежде всего спасти именно меня!

Хуэйнэн произнес гатху:

Изначальное бодхи – отнюдь не дерево

У пресветлого зерцала нет подставки.

Изначально не существовало никаких вещей,

Так откуда же взяться пыли?[75]

Как только чиновник записал эту гатху, все, кто присутствовал при этом, были столь поражены, что даже не смогли сдержать возгласов восхищения. Все говорили друг другу: «Сколь удивительно! Нельзя судить о людях по их внешности! Как оказалось, что столь долгое время среди нас был воплощенный бодисаттва?!»

Патриарх [Хунжэнь] увидев, сколь была поражена паства, убоялся, что это может навредить мне, и поэтому сказал о гатхе: «И он тоже не прозрел свою внутреннюю природу».

Все решили, что так и есть.

На следующий день Патриарх тайно пришел в помещение, где молотили рис. Увидев, как Хуэйнэн, привязав к пояснице камень[76], толчет рис, Патриарх сказал: «Человек, что стремится к [познанию] Пути, ради Дхармы готов забыть и о собственной жизни. Так ли это?». А затем вновь спросил: «Готов ли рис?». «Рис готов уже давным-давно! – ответил я. – Он лишь ждет, когда его просеют».

Патриарх ударил три раза своим посохом и удалился.

Я, Хуэйнэн, тотчас понял, что имел в виду Патриарх. Как только пробила третья стража, я вошел в покои к [Патриарху]. Патриарх, развернув свою монашескую рясу[77] как ширму, дабы никто не мог видеть нас, начал проговаривать «Алмазную сутру». Как только он дошел до пассажа «следует пробудить свое сердце, будучи свободным от любых привязанностей»[78], я, Хуэйнэн, получив Великое Озарение, воскликнул: «Все мириады дхарм не отделимы от нашей собственной изначальной природы!».

[Затем], обращаясь к Патриарху, я сказал: «Когда бы я мог подумать, что наша внутренняя природа изначально абсолютно чиста! Когда бы я мог подумать, что наша внутренняя природа изначально свободна от цепи рождений и смертей! Когда бы я мог подумать, что собственная внутренняя природа абсолютно самодостаточна! Когда бы я мог подумать, что собственная внутренняя природа изначально недвижима! Когда бы я мог подумать, что собственная внутренняя природа изначально способна породить мириады дхарм!»

Поняв, что я получил просветление, Патриарх, обратившись ко мне, сказал: «Тому, кто не познал собственного изначального сердца, не будет пользы от изучения Дхармы. Если же ты познал изначальное сердце свое, прозрел собственную изначальную природу, то будешь зваться «мужем достойным», «Наставником Небес и людей» и «Буддой»[79].

Так, когда пробила третья стража (т. е. в полночь), я, Хуэйнэн, получил Дхарму, и никто из людей не узнал об этом. Мне было передано учение о моментальном просветлении, а также патра и ряса. [Патриарх] сказал: «Отныне ты – Шестой патриарх. Оберегай себя, распространяй наше учение и не дай ему прерваться».

Пятый патриарх заговорил вновь: «Когда Первый патриарх Дамо впервые пришел на эту землю, люди не поверили ему. А поэтому его ряса передается как воплощение веры из поколения к поколению. Дхарма же передается от сердца к сердцу и лишь собственными усилиями можно достичь само-просветления и самоосвобождения. С древних времен было принято от Будды к Будде передавать изначальную суть [учения], от наставника к наставнику наследовать тайную печать изначального сердца. Поскольку [передача] рясы может привести к спорам, ты будешь последним [в этом ряду] и не передавай ее дальше. Испокон веков, жизнь тех, кому передавалась Дхарма, висела на шековинке (т. е. находилась в опасности – А.М.). Тебе надо побыстрее уходить! Боюсь, что другие могут причинить тебе вред».

Я спросил: «Куда же мне податься?». Патриарх ответил: «Дойдешь до Хуай[цзи] – пережди, а как дойдешь до [Сы]хуэй – укройся там[80]».

Получив после третьей стражи патру и рясу, я сказал: «По происхождению я – южанин, а поэтому не знаю местных горных троп. Как же мне выйти к реке, [чтобы сесть на лодку]?». Пятый патриарх ответил: «Тебе не стоит беспокоиться, я сам провожу тебя».

Пятый патриарх проводил меня до станции Цзюцзян[81], а там велел мне сесть в лодку и сам взялся за весло. Я воскликнул:

– Пускай высокочтимый монах сядет, Ваш ученик сам возьмет весло!

– Именно я должен переправить тебя через реку[82], – ответил Пятый патриарх.

– Когда человек пребывает в заблуждениях, именно учитель должен переправлять его. Просветленный же человек переправится сам, – ответил я. – Хотя существует лишь один термин «переправляться», используют его по-разному. И хотя я, Хуэйнэн, родился на границе и речь моя неправильна, но я удостоился чести принять от Достойного учителя передачу Дхармы и сегодня достиг просветления. И я должен благодаря собственной внутренней природе переправить себя сам!

– Именно так! Именно так! – воскликнул Патриарх. – Отныне Учение Будды благодаря тебе станет повсеместным. Через три года после твоего отъезда, я покину этот мир[83]. Лучше тебе уйти именно сегодня, приложить все усилия, чтобы попасть на юг. Но не торопись со своей проповедью – буддизм нелегко распространить.

Распрощавшись с Пятым патриархом, я отправился на юг и приблизительно через два месяца достиг пика Даюй[84]. Тут я заметил, что несколько сот людей следуют за ним, намереваясь украсть патру и рясу. Среди них был одни монах по в мире носивший фамилию Чэн и имя Хуэймин[85]. Сначала [в мирской жизни] был он военачальником четвертой степени[86], характером обладал грубым, мыслями был горяч и выделялся среди тех, кто преследовал меня.

Я скинул рясу и положил ее вместе с патрой на камень, воскликнув: «Ряса эта – не более чем символ веры. Так стоит ли враждовать из-за нее?» Затем я укрылся в зарослях травы.

Вперед выступил Хуэйминь, попытался обнаружить [меня], но так и не смог и взмолился: «Послушник, послушник![87] Я пришел не за рясой, а пришел за Дхармой!»

Тогда я, Хуэйнэн, вышел из своего укрытия и, скрестив ноги, сел на камень. А Хуэйминь, отвесив мне поклон, сказал: «Надеюсь, что послушник наставит меня». Я ответил: «Поскольку ты пришел за Дхармой, то тебе следует прежде всего очистить сердце от всех проявлений [внешнего мира], пускай ни одна мысль не рождается в тебе. Я тогда буду наставлять тебя».

После того как [Хуэй]минь медитировал в течение долго времени, я обратился к нему: «Не размышляя о добре и зле, прямо сейчас можешь ли ты мне сказать, каковым был твой изначальный лик?»[88]

Как только Хуэйминь услышал эти слова, он тотчас получил просветление, и тем не мене вновь спросил: «Есть ли какой-то еще тайный смысл за пределами тех тайных речей и того тайного смысла, [который проповедовали чаньские патриархи]?» Я ответил: «То, что я говорю тебе, не относиться к тайному. Если ты обратишь свой свет внутрь себя, то именно там обнаружишь ты тайное». Хуэйминь воскликнул: «Я, Хуйэминь, хотя и учился в горах Хуанмэй[89] [у Пятого патриарха], в действительности так и не узрел собственный истинный лик. Сегодня после мудрых наставлений я стал подобен страдающему от жажды человеку – лишь он может воистину знать, что такое холодная и что такое горячая вода. Прошу Вас, Брат, станьте моим наставником».

Я ответил: «Если это так, то и я, и Вы являемся учениками одного наставника из Хуанмэй, берегите себя». Хуэйминь вновь спросил: «Куда теперь отправиться Хуэйминю?» Хуэйнэн сказал: «Дойдешь до Хуай[цзи] – пережди, а как дойдешь до [Сы]хуэй – укройся там». При этих словах [Хуэй]минь отвесил поклон.

Затем я пришел в Цаоси, но и там недобрые люди преследовали меня, и мне пришлось укрыться в Сыхуэй среди охотников. В течение пятнадцати лет я проповедовал охотникам. Охотники нередко показывали мне свои силки, но каждый раз, лишь стоило мне увидеть живое существо, [что попало в силки], я его отпускал. Когда приходило время еды, я клал [охотникам] овощи в котел для мяса. Некоторые спрашивали меня, я же лишь говорил в ответ: «Ешьте лишь овощи, что лежат рядом с мясом».

Однажды я размышлял: «Настало время проповедовать Дхарму, не должен я постоянно вести затворническую жизнь». После того [Хуэйнэн] покинув эти места, отправился в Гуанчжоу в монастырь Фасинсы – «Монастырь природы Дхармы»[90].

Как раз в ту пору там мастер Иньцзун[91] наставлял [монахов] в «Маха-паринирване сутре»[92]. Однажды, когда флажки, [что стоят вокруг монастыря], развивались под порывами ветра, один монах сказал: «Ветер находится в движении», другой же возразил: «Флажки находятся в движении», и так спору их не было конца. Я, подойдя к ним, сказал: «Это не ветер находится в движении, и не флажки находятся в движении, это сердце ваше пребывает в движении». Вся монашеская община была немало поражена.

Наставник Иньцзун пригласил меня [в зал] и усадил на почетное место, после чего начал задавать вопросы о сокровенном смысле сутр. Он заметил, что речи мои просты, но принцип их точен и не проистекает из книжного знания. [Инь]цзун сказал: «Брат, Вы, безусловно, неординарный человек! Я уже давно слышал, что ряса и Дхарма из Хуанмэй [от Пятого патриарха] перекочевала на Юг. Уж не вы ли тот человек? Я ответил: «Не достоин [Вашей похвалы]».

Иньцзун тотчас поклонился и попросил: «Покажите монахам ту патру и рясу, что предали Вам». А затем [Инь]цзун вновь обратился ко мне:

– Когда вы покидали [Пятого патриарха] в Хуанмэй, какие наставление он дал Вам?

– Не было никаких других наставлений, – ответил я, – кроме рассуждений о прозрении внутренней природы, но не было также и рассуждений о дхиане и освобождении[93].

– Почему же вы не обсуждали дхиану и освобождение?

– Это означало бы наличие двух учений [о спасении], и не являлось бы учением Будды. «Маха-паринирвана-сутра», которую Вы проповедуете, четко разъясняет, что Природа Будды и есть Учение (Дхарма) Будды и она не двойственна. Например, в этой сутре Бодисаттва говорит: «Тот, кто грешит четырьмя видами зла (парагика)[94], творит пять смертных зол[95], проповедует ложные взгляды (ичантика)[96], обрубает ли он корни добра в своей природе Будды?» Будда отвечает: «Существует два типа корней добра (или благодатных корней – А.М.). Первый – это постоянные, второй – непостоянные. Поскольку природа Будды не постоянна и не непостоянна, то [корни добра] невозможно обрубить, посему зовется это недвойственным. Существует добро и существует отсутствие добра. Природа Будды не добра и не недобра – это и зовется недвойственным. С мирской точки зрения, составляющие части личности (скандха) и формы нашего сознания (дхату) представляют собой два начала[97], однако мудрец понимает, что по природе своей они не двойственны. Недвойственная природа и есть природа Будды».

Иньцзун, услышав эти слова, возрадовался, сложил руки перед грудью [в знак восхищения] и сказал: «Моя интерпретация сутр подобна кускам черепицы, Ваши же рассуждения – что чистое золото». После этого он остриг мне волосы [в знак окончательного посвящения] и попросил меня взять его в ученики. Под деревом Бодхи я, Хуэйнэн, открыл для себя школу Дуншань[98].

Пока я, Хуэйнэн, получал Дхарму в Дуншане, существование мое было полно трудностей, а жизнь моя порой висела на волоске.

Сегодня все мы – наместник и чиновники, буддийские монахи и монахини, последователи Пути и простолюдины собрались здесь вместе – как не отнести все это за счет причин, что коренятся в предыдущих кальпах! Случилось это также благодаря нашим общим благодатным корням, что проросли из наших прошлых молений Будде. Именно по этим причинам вы смогли услышать наставления в высочайшем учении о внезапном просветлении. Учение это передалось нам от первомудрецов, и отнюдь не я сам придумал его. Каждый, кто желает услышать это учение первомудрецов, должен очистить свое сердце, а, услышав его, каждый должен устранить все сомнения и тогда вы ничем не будете отличаться от мудрецов прошлых эпох».

Вся паства, услышав это учение, возрадовалась, поклонилась и разошлась.

Глава 2

О высшей мудрости праджне

На следующий день наместник Вэй вновь попросил патриарха произнести проповедь, патриарх попросил всех сесть и, обращаясь к собравшимся, сказал: «Все могут очистить свое сердце и мысли, читая «Маха-праджняпарамиту-сутру». Затем он продолжил: «О, глубокомудрые![99] Мудрость бодхи-праджни (трансцендентного знания о просветлении – А.М.) живет в основе каждого из вас, и лишь из-за того, что наше сердце погружено в заблуждения, мы не можем достичь пробуждения. А поэтому надо обратиться к человеку, великому своей добротой и знаниями (т. е. к наставнику – А.М.)[100], что может наставить нас, чтобы [он помог] вам узреть свою изначальную природу. В основе природы Будды нет различий между глупцом и мудрецом, и лишь по причине наших заблуждений возникает эта разница. Поэтому сегодня я буду говорить о «Маха-праджняпарамита-сутре»[101], дабы каждый из вас сумел постичь ее мудрость. Твердые сердцем пусть внемлют истине, я поведаю ее вам.

О, глубокомудрые! Многие люди, которые произносят слово «праджня», внутри своей природы даже и не знают, что такое праджня. Это подобно тому, как говорить о пище и никогда не испытать насыщения. Если уста лишь говорят о пустоте (санскр. шуньята), то и мириад кальп не хватит, чтобы прозреть свою изначальную природу и никакой пользы от этого, в конце концов, не будет.

О, глубокомудрые! «Маха-праджняпарамита» – это санскритское слово и обозначает оно «великая мудрость, которая позволяет достичь противоположного берега». Мы должны именно своим сердцем, а не словами или рассуждениями следовать этому. Если же будем опираться лишь на слова и рассуждения, а не на следование сердцем, то это будет сродни иллюзиям или метаморфозам, выпавшей росе или вспышке молнии, [что тут же исчезают]. Если же вы будете следовать этому и сердцем и речами, то сердце и речь будут взаимно откликаться друг другу. Изначальная природа – и есть Будда. И вне нашей природы не может быть другого Будды.

Что мы называем «Маха»? «Маха» означает «Великий» («Большой»), это значит, что усилия сердца [в самоочищении] безгранично велики. Это подобно пустоте, у которой нет границ, она не может быть круглой или квадратной, малой или большой, не может она также быть ни зеленой, ни желтой, ни красной, ни белой, нет у нее ни верха, ни низа, длинного и короткого. Она не может быть опечалена или обрадована, нет в ней ни истинного, ни ложного, ни добра, ни зла, нет ни начала, ни конца. И все чертоги Будды (ксефра) подобны этой пустоте. Утонченная природа всех людей в своей основе пуста, и даже одной дхармы нельзя обнаружить там. Вот каковы само-природа и истинная пустота!

О, глубокомудрые! Слыша мои слова о пустоте, не начинайте сразу же придерживаться идеи пустотности! Прежде всего, нельзя «придерживаться» пустоты! Если вы опустошите свое сердце и будете сидеть в умиротворении, то это уже будет «пустота, что не оставляет даже следов».

О, глубокомудрые! Пустота, что царит в мире, может вобрать в себя мириады образов и форм, таких как солнце, луна и звезды, горы, реки и вся земля, источники, родники и ручьи[102], трава, деревья и лесные чащи, добрых и злых людей, добрые и дурные дхармы, небесный рай и земной ад, все моря и гору Шумеру, – все это умещается в Пустоте. Пустота человеческой природы подобна именно этому.

О, глубокомудрые! Само-природа, которая способна вобрать в себя мириады дхарм, поистине велика, и все эти мириады дхарм прибывают внутри человеческой природы. Когда мы смотрим на людей как на «добрых и злых», мы не принимаем и не отвергаем это и даже не бываем затронуты этим. Сердце, что подобно пустоте, и называется Великим. А поэтому [в названии сутры и присутствует слово] «Маха» – «Великий».

О, глубокомудрые! То, о чем заблудший человек предпочитает говорить, то мудрый человек претворяет в своем сердце. Есть и такая категория заблудших людей, которые сидят спокойно, опустошив свое сердце, и сохраняют свой разум чистым от сотен мыслей, называя это «Великим». Из-за их ложных представлений с этой категорией людей очень сложно говорить.

О, глубокомудрые! Мощь сердца безгранично велика, поскольку она объемлет весь мир дхармы – Дхармадхату. Когда мы используем ее, мы можем постичь часть чего-либо, когда же еще больше используем ее, то можем познать все. Все и есть «одно», и это «одно» и есть все. Оно свободно приходит и уходит, не имея преград ни в сердце, ни в теле – вот это и есть мудрость-праджня.

О, глубокомудрые! Всеобщая мудрость-праджня рождается из нашей само-природы, а не приходит извне. Не ошибитесь в использовании этого смысла! Это называется «само-использование истинной природы». Истина одного – это истина всего. Великое дело усилия сердца не нельзя сотворить на малом Пути[103]. И не стоит весь день напролет рассуждать о Пустоте, при этом не пестуя этого в сердце! Тот, кто занимается этим уподобляется простолюдину, который именует себя Императором, но никогда не сможет этого достичь. Такому не стать моим учеником!

О, глубокомудрые! Что же называется «праджней»? В переводе на китайский это означает «мудрость». В каком бы месте, в какое бы время вы не находились, ни одна мысль не должна замутнить вас, вот тогда вы и будете постоянно следовать праджне. Если хотя бы одна мысль замутила [ваш разум], то вся праджня разрушилась. Но если же хотя бы одна мысль обрела мудрость, то тотчас родилась и [всеобщая] праджня. Многие люди пребывают в заблуждениях и замутнении и не способны увидеть праджню. Их уста произносят «праджня», сердце же пребывает в помутнении. Они часто говорят о себе: «Я пестую праджню», рассуждают о пустоте в мыслях, но [на самом же деле] и не знают истиной пустоты. Праджня не имеет ни формы, ни проявлений – вот какова мудрость сердца. И если мы будем понимать ее именно так, то лишь в этом случае можно это назвать мудростью-праджней.

Что такое «Парамита»? В переводе с языка западной страны (т. е. с санскрита– А.М.) на китайский язык это означает «переправиться на другой берег». Если трактовать смысл этого, то – «преодолеть рождения и смерти». Когда говорят о мире рождений и смертей, его уподобляют [месту], на которое воды накатывают волнами [и откатывают назад], а поэтому и называют его «берегом». Вырваться в мир, где нет ни рождений, ни смертей, подобно тому, как [достичь места], где воды всегда спокойны в своем токе, а поэтому и именуют это «противоположным берегом». Вот почему все это называется «Парамитой».

О, глубокомудрые! Люди, находящиеся в заблуждении, повторяют [ «Праджняпарамиту-сутру»] своими устами, но когда они делают это, то возникают лишь иллюзии и фальшь. Если же этому следовать своими мыслями, то только это и можно назвать истиной природой. Получить просветление в этом учении означает получить учение праджни. Тот, кто пестует это в себе и следует этому, тот следует праджне. Тот же, кто не пестует это – останется лишь простолюдином. Даже если лишь одной мыслью следуешь этому, то уже своим телом[104] становишься равен Будде.

О, глубокомудрые! Всякий простолюдин [в основе своей] является Буддой, равно как и незнание [в основе своей] является просветлением-бодхи. Тот, кто своими предыдущими мыслями пребывал в заблуждении, тот и является простолюдином, последующие же мысли о просветлении делают его Буддой. Тот, кто в своих предыдущих мыслях держался за этот мир, тот пребывал в незнании, тот же, кто в своих последующих мыслях отринул этот мир, тот и реализовал в себе просветление-бодхи.

О, глубокомудрые! Махапраджня-парамита – самая почитаемая, самая высшая и наипервейшая. Она нигде не пребывает, никуда не уходит и ниоткуда не пришла. И Будды всех трех миров[105] вышли именно из нее. И мы должны использовать эту великую мудрость, дабы разбить пять скандх, наше незнание (клеша) и пыль мира[106]. Если воспитывать себя этим путем, то это и будет путь Будды, и тогда «три яда» (алчность, гнев, глупость или иллюзии) превратятся в следование предписаниям (сила), в созерцание (самадхи) и в мудрость (праджню).

О, глубокомудрые! Наша школа дхармы [учит], что всего лишь из одной праджни рождаются 84 тысячи [путей] мудрости![107] Как это может быть? Да потому что все люди обладают 84 тысячами типами [незнания, возникшего] в мирской пыли, и если бы не было этой мирской пыли, то их мудрость была бы постоянной, и никто бы не отделялся от своей природы. Такой способ просветления и был бы отсутствием мыслей, отсутствием воспоминаний, отсутствием чего бы то ни было, не рождались бы иллюзии, собственная истинность была бы подобна изначальной природе, а мудростью можно было бы узреть сияние (т. е. получить просветление – А.М.), и [в своем сердце такой человек] не держался бы ни за какую вещь и не отвергал ни одной дхармы. Это и есть «взирая на собственную природу, стать Буддой».

О, глубокомудрые! Если вы хотите глубоко проникнуть в мир Дхармы (дхармадхату) и в самадхи мудрости-праджни, необходимо следовать праджне и воспитывать ее в себе. [Для этого следует] повторять вслух «Ваджрачхедику-сутру» – тогда и можно прозреть собственную природу. Постигайте заслуги и добродетели, [что изложены] в этой сутре, и несть им ни числа, ни границ. То, что содержится в сутре, само по себе достойно искреннего восхищения и словами этого никогда не выразить до конца. Именно эта буддийская школа и есть самая Высшая колесница, а сказаны [слова этой сутры] для людей великой мудрости, для людей высших корней. Если же ее слышит человек малой мудрости и малых корней, в сердце его рождается недоверие [к ним]. Почему же так происходит? Если Небесные драконы прольют ливень над Джамбудвипа[108], то и города и все люди будут смыты водой, словно трава и листва. Если же такой ливень прольется в океан, то [воды] в нем не убавится и не прибавится. Точно также и люди Большой колесницы или люди самой Высшей колесницы – если слышат слова Ваджрачхедика-сутры, то тотчас раскрывают свое сердце к пробуждению и освобождению, поскольку познали мудрость того, что их изначальная природа уже сама по себе содержит праджню, они сами используют эту мудрость, извечно взирая на сияние, не обманывая себя письменами. Все это подобно дождевой воде, что берется ниоткуда, изначально проливаясь Драконами, обильно орошая всех людей, все травы и деревья, все чувственное и бесчувственное. [А затем] сотни рек, неся свои воды, впадают в океан, образуя тем самым «единое тело». Этому же подобно и знание изначальной природы мудрости-праджни всех живых существ.

О, глубокомудрые! Человек малых корней, когда слышит это учение о внезапном просветлении, уподобляется траве и деревьям с неглубокими корнями – лишь только прольется ливень, то тотчас все они полягут, ибо не способны прорости глубоко. Вот именно таков человек неглубоких корней! А ведь и он изначально имел мудрость-праджню, ничем не отличаясь от людей великой мудрости. Так почему же, слушая [слова сутры], он сам не достигает пробуждения? Потому, что ложные взгляды наложили уже на него глубокую печать, а незнание глубоко пустило свои корни, словно солнце закрытое облаками – пока не подует ветер и не разгонит облака, свет сам так и не пробьется из-за них.

Праджня не имеет в себе великого или малого, лишь сердца людей не одинаковы – у кого замутнены, у кого просветлены. [Человек], чье сердце прибывает в заблуждениях, взирает лишь вовне, надеясь через свои поступки обрести Будду, но так и не достигают пробуждения своей природы – вот это и есть люди неглубоких корней. Если же внезапно прозреть свою природу, не держась ни за какие внешние поступки, но лишь в своем сердце постоянно поддерживая праведные взгляды, то ни незнание, ни мирская пыль никогда не смогут затронуть [такого человека] – вот это и будет [человек], прозревший свою изначальную природу.

О, глубокомудрые! Не пребывать ни внутри, ни снаружи, свободно приходить и уходить (т. е. рождаться и умирать), иметь способность устранять привязанности сердца и распространяться повсеместно, не имея преград, – человек, что способен следовать этому, ничем не отличен от того, [идеала, которому учат] в своей основе сутры школы праджни[109].

О, глубокомудрые! Все сутры[110], школы Большой и Малой колесницы, двенадцать канонов[111] предназначены для людей, различных [по своему характеру и взглядам]. И лишь потому, что воистину существует праджня изначальной природы, оказалось возможным создать [все эти писания]. Ведь если бы в мире не было людей, то не появились бы и все эти мириады учений. А поэтому, познание всех этих способов поднимается из самой основы человека. Все писания и книги созданы словами человека. Среди людей существуют глупцы и мудрецы, а глупец и есть «ничтожный человек», мудрец и есть «великий человек». Глупцы вопрошают мудрых людей, а те отвечают им. Глупец может внезапно получить пробуждение и освобождение собственного сердца, и в этом он ничем не отличается от мудреца.

О, глубокомудрые! Без просветления даже Будда ничем не отличался бы от массы живых существ, но появилась лишь одна о пробуждении – и вот уже массы живых существ стали Буддами. А поскольку знание всех дхарм (мириад способов) в конечном счете пребывает в нашем сердце, так почему же, исходя из нашего сердца, не прозреть внезапно истинную таковость (татхату) изначальной природы? [Именно об этом] «Бодисаттва сила-сутра»[112] говорит: «Наша изначальная сама-природа чиста», и значит, что познав то, как в своем сердце узреть изначальную природу, все могут встать на путь Будды. «Вималакирти-нидреса-сутра»[113] говорит об этом: «И в тот момент он внезапно прозрел и вернулся к своему изначальному сердцу».

О, глубокомудрые! Лишь только я услышал речи преподобного [Пятого патриарха] Хунжэня, как тотчас достиг просветления и внезапно узрел истинную таковость изначальной природы. Именно поэтому я и распространяю это учение, дабы все те, кто сегодня овладевают путем-Дао, могли внезапно пробудить в себе бодхи, и дабы каждый сам, взирая в свое сердце, узрел изначальную природу. Если же он не может сам достичь пробуждения, то должен искать великого своей добротой и знающего наставника (калаянамитра), дабы тот растолковал ему учение самой Высшей колесницы и непосредственно указал правильный путь. Этот добрый и знающий человек и представляет собой важнейшую причину и основание[114], что и называется «Изменять и направлять [людей], дабы они смогли прозреть свою внутреннюю природу». Все добрые и знающие наставники, искушенные в Дхарме, способны сделать это, потому что и Будды всех трех миров и все двенадцать канонов уже и так сами по себе живут в природе человека, но порой люди не могут сами достичь пробуждения и должны попросить доброго и знающего наставника указать им способ к прозрению. Тем же людям, кто способен самостоятельно достичь просветления, нет нужды искать что-то вовне. Абсолютно неправильно думать, что без помощи доброго и знающего наставника нет надежды достичь освобождения. Почему это так? Поскольку в нашем сердце уже существует знание о само-пробуждении, но если же мы придерживаемся ложных взглядов и заблуждений, нас занимают лишь иллюзорные мысли, то нам даже не поможет помощь доброго и знающего наставника, оказанная наставлениями извне. Но если же мы пробудим в себе правильные, истинные взгляды на праджню, то тотчас все, что находится между нами, будет уничтожено, сгинут иллюзорные мысли, поскольку мы познали изначальную природу и, пробудившись, достигли земли Будды.

О, глубокомудрые! Когда мы, взирая внутрь себя, постигаем высшую мудрость, то освещаем тем самым все, как внутри, так снаружи, познавая собственное изначальное сердце. А познание собственного изначального сердца и есть освобождение уже в самой основе. Такое достижение освобождения и являет собой самадхи праджни, которое и есть «вне-мыслие» (у нянь). Что мы называем «вне-мыслием»? «Вне-мыслие» – это такое состояние, когда мы знаем и прозреваем все дхармы, но сердце наше при этом не загрязняется. Когда мы его используем, оно распространяется повсеместно, и в тоже время не прибывает ни в каком [конкретном] месте. Единственное, что мы должны делать – это очищать наше изначальное сердце, чтобы шесть типов знаний вошло в шесть врат[115], и проходя через эти шесть врат, ничто бы не загрязнило и не затронуло нас, свободно бы приходило и уходило, проникало бы без всяких преград – именно это и является самадхи или пребыванием в состоянии освобождения. Имя этому – «поступки во вне-мыслии». Если же [придерживаться доктрины] «не думать ни о чем», дабы прервать все мысли, то это уже будет являться путами дхарм, и мы называем это «крайними взглядами»[116].

О, глубокомудрые! Тот, кто достиг просветления в способе «вне-мыслия», тот проник и в мириады других способов (дхарм). Тот, кто достиг просветления в способе «вне-мыслия», узрел чертог Будды. Тот, кто достиг просветления в способе «вне-мыслия», тот достиг и престола Будды.

О, глубокомудрые! Те, кто в последствии станут последователями моей школы и передадут это учение о внезапном просветлении тем, кто един с ними и взглядами и поступками, выразят желание сделать своим основным делом следование Будде, отдадут все свою жизнь на это и не отступят – те обязательно займут место совершеномудрых. Таким следует молчаливо[117] (от сердца к сердцу) передавать те знаки[118], что получены от предыдущих поколений, ничего не утаивая в этом правильном учении. Тем же, кто придерживается иных взглядов и иных поступков, пребывая в другом учении, не следует передавать знаки, поскольку это может лишь принести вред [учению] предыдущих поколений [патриархов], а для них самих в изучении этого не будет никакой пользы. К тому же, боюсь, глупцы все равно не поймут это, но лишь оклевещут нашу школу дхармы на сотню кальп и тысячи жизней прервут природу семян Будды.

О, глубокомудрые! У меня есть «Хвалебный гимн тому, что не имеет проявлений», каждый из вас должен хорошо запомнить его и [где бы вы ни были] дома или вне дома (т. е. монахом или мирянином – А.М), совершайте поступки, следуя ему. Если же сами не будете этому следовать, и лишь запомните мои слова, то пользы от этого не будет.

Итак, слушайте мою гатху:

Проповедь распространяется и с ней распространяется учение, будто солнце появляется в пустоте;

Передавай способ прозрения изначальной природы, ибо смысл [твоего] прихода в этот мир заключается в том, чтобы разбить ложные школы;

В Дхарме не бывает «внезапного» и «постепенного», лишь время просветления или заблуждения бывает коротким или долгим.

Существуют лишь эти врата к прозрению изначальной природы, но глупцы не смогут узнать этого.

И хотя мы можем объяснить это мириадами способов, но все это сливается вместе, возвращаясь к Единому.

Мрак незнания поселяется в нас, а поэтому постоянно необходим свет мудрости, что рождается в нас.

Лишь только приходит ложное, тотчас устанавливается незнание; но стоит придти правильному, то незнание сразу же рассеивается[119].

Но если же мы не используем ни «ложное», ни «правильное», то чистота, [что рождается в нас], не знает пределов.

Основа Бодхи – это [чувствование] своей изначальной природы и [попытка] пробудить мысли о сердце будет лишь иллюзией.

Чистое сердце может пребывать и в иллюзиях, но праведное сердце уже свободно от трех препятствий[120].

Люди, что пребывают в этом мире, если они пестуют Дао, то им уже ничего не повредит.

Если же будем постоянно прозревать собственные ошибки, то сможем находиться в соответствии с Дао.

Каждое живое существо имеет свой Путь, а поэтому они не могут повредить друг другу.

Не ищи другого Дао вне Дао, ибо положишь на это всю жизнь, но так и не узреешь Дао.

Ты лишь будешь брести к этому всю жизнь, но в конце концов лишь раскаешься.

Если же ты хочешь узреть истинный Путь, следуй праведному – это и есть Путь.

Но если же ты не обладаешь Сердцем Дао, то будешь идти во мраке и никогда не увидишь Путь.

Тот человек, что воистину пестует (следует) Дао, не смотрит на ошибки этого мира.

Если ты лишь подмечаешь недостатки других людей, то лишь приумножаешь собственные.

Если другие люди ошибаются, я не должен ошибаться; если же я ошибся, то это – лишь моя собственная ошибка.

Лишь самому избавившись от ошибок в сердце, можно разорвать [путы] незнания.

Если ни ненависть, ни любовь не тревожат наше сердце, то можно, вытянув обе ноги, [безмятежно] спать.

Тот, кто хочет изменять других людей, сам должен обладать умением.

И когда у других людей уже не поднимается в душе сомнений, значит они узрели собственную природу.

Учение Будды, что существует в этом мире, неотделимо от чувств этого мира.

Искать просветление-бодхи вне мира, столь же [бессмысленно], как искать рога у зайца.

Правильные взгляды мы зовем «трансцендентными», ложные взгляды зовем «мирскими»[121].

И когда разбиваются как правильные, так и ложные взгляды, то проявляется природа бодхи.

Гимн этот принадлежит школе внезапного просветления и зовется он «Великим челном дхармы, [что переправляет через океан страданий и грехов]».

В течение долгих кальп человек может пребывать в заблуждениях, но лишь достигнет пробуждения и [эти заблуждения] тотчас сгинут».

Затем Наставник сказал: «Сегодня в этом монастыре Дафаньсы я поведал вам учение о внезапном просветлении. Все живые существа, что пребывают в этом мире Дхармы (дхармату), если последуют моим словам, то прозрев Учение, станут Буддой!».

В этот момент среди наместника Вэй, всех чиновников, [что были с ним], последователей Дао (монахи – А.М.) и мирян, слушавших проповедь учителя, не осталось того, кто бы ни испытал просветления. Все они поклонились и воскликнули: «Поразительно! Кто бы мог подумать, что Будда родился в Линьнани!».

Глава 3

Вопросы и ответы

Однажды наместник Вэй обратился к Наставнику с просьбой провести [молитву] перед большим вегетарианским собранием. После приема вегетарианской пищи наместник Вэй попросил патриарха подняться на помост. Поклонившись вместе с чиновниками, монахами и простолюдинами, [что присутствовали здесь], Вэй сказал:

– Я, Ваш ученик, слушал то, о чем Вы, Преподобный, говорили. Содержание этого столь глубоко, что не может быть ни постигнуто мыслью, ни выражено словами. Сейчас у меня есть немного вопросов, и надеюсь, что Вы, проявив великое милосердие, разъясните их мне.

– Если есть у вас сомнения, то спрашивайте, – ответил Наставник, – я отвечу Вам.

– То, что проповедует Преподобный – это и есть суть [учения] Великого Учителя Дамо? – спросил Вэй.

– Да, так и есть.

– Я слышал, что когда Бодхидхарма впервые наставлял Лянского правителя У-ди, тот спросил у него: «Я всю жизнь строю монастыри, помогая монахам, подаю милостыню и следую постному образу жизни. Каковы мои заслуги и добродетели?». Бодхидхармы ответил ему: «На самом деле нет ни заслуг, ни добродетелей». Я не понял этого принципа Бодхидхармы, прошу, растолкуйте его мне.

– «На самом деле нет ни заслуг, ни добродетелей» – без сомнения это слова Первопатриарха! Сердце У-ди было погружено в ложные [представления] и правильное учение было не известно ему. Строить монастыри, помогать монахам, подавать милостыню и питаться постным, – все это зовется стремлением к счастью, а счастье не может считаться заслугой или добродетелью. Заслуги и добродетели заключены в теле дхармы – в Дхармакае, а не в пестовании собственного счастья.

Затем наставник продолжил:

– Прозреть изначальную природу – вот заслуга, находится в равновесии [со всеми живыми существами] – вот добродетель. Мысль за мыслью пробегает, не имея преград, ты постоянно видишь изначальную природу и воистину можешь использовать утонченное, – вот это и зовется заслугами и добродетелями. «Когда внутри вас сердце пребывает в пустоте – вот это заслуга. Когда внешние поступки сообразуются с ритуалом – вот это добродетель. Когда само-природа утверждает себя в мириадах дхарм – вот это заслуга, когда основа сердца отринет всякие мысли – вот это добродетель. Не оторваться от само-природы – это заслуга, использовать [весь мир], не загрязняясь им – вот это добродетель. Если стремитесь найти заслуги и добродетели в этом мире Дхармакаи, следуйте тому, [что я сказал], и лишь тогда это и будет истинными заслугами и добродетелями. Человек, что пестует заслуги и добродетели, в своем сердце не пренебрегает [другими людьми], он постоянно выражает почтение к ним. Тот же, кто в сердце своем постоянно пренебрегает другими и не может отвлечься от эгоизма[122], у того нет заслуг. Тот, чья само-природа пребывает в пустых иллюзиях и не знает реальности, в том, конечно же, нет добродетелей. И все это – из-за того, что он слишком ценит себя и пренебрегает всеми остальными.

О, глубокомудрые! Когда между мыслями нет даже промежутка – вот истинная заслуга, когда сердце пребывает в равновесии – вот это и есть истинная добродетель. Пестовать свою внутреннюю природу – вот заслуга, пестовать собственное тело – вот добродетель.

О, глубокомудрые! Заслуги и добродетели можно увидеть лишь изнутри собственной изначальной природы, и их нельзя достичь ни подачей милостыни, ни молитвами – вот в чем заключено различие между «счастьем и добродетелью» и «заслугами и добродетелями». Правитель У-ди не знал истинный принцип, и нет никакой ошибки в том, что сказал Первопатриарх.

Наместник Вэй спросил вновь:

– Я, Ваш ученик, часто вижу как монахи и миряне повторяют имя Будды Амитабхи, надеясь возродиться в Западной земле[123]. Пожалуйста, Преподобный, скажите, можно ли возродиться вновь? Надеюсь, вы разрешите мои сомнения!

– Слушайте меня внимательно, господин Наместник, – произнес Наставник, – и я, Хуэйнэн, объясню Вам! Судя по тому, что сказано в сутре, [записанной со слов] Шакьямуни в города Шравасти[124], о том, как достичь Западной земли, абсолютно ясно, что Западная земля находится недалеко отсюда. Если выразить это расстояние в ли (километрах), то получится 108000 ли (ок. 54 тыс. км)[125], и лишь из-за того что в нас пребывают десять зол и восемь грехов[126], мы говорим, что она находится далеко. Тот, кто говорит, что она находится далеко – это человек неглубоких корней, тот же, кто говорит, что она близка – это человек великой мудрости. Люди бывают двух типов, но в Дхарме не бывает двух челнов [которые переправят человека на другой берег ради его спасения]. Существует разница между людьми заблуждающимися и [способными] к просветлению, а проявляется она в том, быстро или медленно [приходят эти люди к просветлению]. Заблуждающийся человек, повторяя имя Будды, просит его о возрождении в том краю, а просветленный человек сам очищает свое сердце. Как раз об этом говорил Будда: «Вместе с очищением вашего сердца, очищается и Земля Будды»[127].

И пускай Вы родились в Восточных землях, но если Вы чисты сердцем, то значит нет на Вас греха. Но если бы Вы родились в Западной земле и при этом были бы не чисты сердцем, то это само по себе не освободило бы Вас от грехов. Когда люди в Восточных землях совершают грехи, они повторяют имя Будды [Амитабхи], прося его о возрождении в Западной земле. Но если грехи совершат люди Западной земли, то о возрождении в какой земли им молится? Обычные люди и глупцы не понимают собственной природы и не знают, что Чистая земля находится внутри них самих, а стремятся возродиться кто в Восточной, кто в Западной земле. Но для просветленного человека – кругом едино. Именно поэтому Будда сказал: «В каком бы месте вы не оказались, везде вам будет извечно спокойно и радостно».

Господин наместник, если не останется в Вашем сердце такого места, где не было бы добра, то для Вас Западная земля окажется недалеко. Но для того, кто не добр сердцем, будет крайне трудно в молитве [уговорить] Будду и возродится [в Западной земле]. А поэтому сегодня, глубокомудрые, я призываю вас прежде всего истребить десять зол – и тогда вы сможете преодолеть сто тысяч ли. Затем истребите восемь грехов – и это позволит вам преодолеть оставшиеся восемь тысяч ли. Если в каждой мысли вы будете прозревать изначальную природу, постоянно пребывать в равновесии и [стоять] не прямом [Пути], то [достичь Чистой земли будет столь же легко], как указать на нее пальцем, и вы без труда узреете Будду Амитабху.

Господин наместник, если вы только будете следовать «десяти добродетельным заветам»[128], стоит ли еще желать возродиться [в Западной земле]? Но если же Вы не искорените в своем сердце десять зол, то какой же Будда пригласит Вас к себе?

Если Вы поймете учение школы внезапного просветления о прекращении перерождений, то в то же мгновение узреете Западную Землю. С другой стороны, для непросветленного, хотя он молит о перерождении, повторяя имя Будды, дорога по-прежнему остается весьма далекой – как же ему достичь этого?

Теперь я, Хуэйнэн, покажу всем присутствующим здесь в этот самый момент Западную землю. Желаете ли вы этого?».

Все присутствующие поклонились и сказали: «Если бы мы действительно могли увидеть это место, то стоило бы нам столь сильно желать возродиться там? Просим Вас, Преподобный, проявите милосердие, покажите нам прямо сейчас Западную землю!».

Наставник сказал: «Господа! Тело и чувства человека – это город; глаза, уши, нос и язык – это его врата. Снаружи стоят пять врат, внутри же существуют еще и врата мысли. Сердце – это земля (основа – А.М.), внутренняя природа – владыка [этого города]. Правитель восседает на сердце-основе. Когда внутренняя природа пребывает [в постоянном прозрении], то существует и правитель, лишь только [прозрение] внутренней природы исчезает, то уходит и правитель. Когда внутренняя природа находится в теле, то сохраняется и сердце, если внутренняя природа уходит из тела, то и сердце портится. Будда создается в нашей внутренней природе, а не внешними молитвами нашего тела.

Тот, чья внутренняя природа полна заблуждений – тот обычное живое существо, тот же кто достиг чувствования внутренней природы – тот и Будда. Тот, кто преисполнен милосердия – тот и бодисаттва Гуанинь[129]. Тот, кто любит подавать милостыню – тот и бодисаттва Махастхама[130]. Тот, кто способен очиститься – тот и Шакьямуни. Тот, кто пребывает в равновесии и прямоте – тот и Амитабха[131]. Идея собственного я [делает человека] подобным горе Меру[132], неправедное сердце подобно водам океана [существования], незнание-клеша – бурным волнам [в этом океане], жестокость и коварство – злым драконам, пустые иллюзии – злым духам, пыль мира (сяо лао) – болотным черепахам, алчность и гнев – это подземный ад, а незнание (глупость) – это лишь животный инстинкт.

О, глубокомудрые! Если вы сможете постоянно следовать десяти добродетельным поступкам, тотчас достигнете небесного престола. Когда вы избавитесь от идеи собственного «Я», то падет и гора Меру. Развейте неправедность в сердце – высохнут воды океана, избавитесь от пут незнания-клеша – исчезнут и бурные волны. Забудете о жестокости и коварстве – и издохнут злые драконы. И когда вы своем сердце-основе ощутите природу Татхагаты, то тотчас начнет происпускаться великий свет. Снаружи он озарит шесть врат и очистит их, в результате чего разобьются все шесть Небес желаний[133]. Внутри этот свет озарит само-природу, уничтожит три зла, и в один момент устранит все грехи, что ведут нас в ад. И когда и снаружи и внутри все будет озарено, то мы ничем не будет отличаться от того, кто родился в Западной земле. Но если же не следовать тому, что я сказал, то как же еще можно попасть в Западную землю?».

Услышав эти слова, все слушающие в тот же момент прозрели собственную внутреннюю природу они ни поклонились Патриарху и воскликнули в один голос: «О, сколь это чудесно!». А затем они пропели [один из буддийских гимнов]: «Пускай все живые существа в мире, что слышали эти слова, в тот же момент получат просветление и освобождение!».

Патриарх вновь сказал: «О, глубокомудрые! Тот, кто хочет пестовать [праведное] поведение, может делать это и в миру, и нет никакой необходимости [обязательно] удаляться в монастырь. Если вы пестуете праведное поведение в миру, то становитесь подобны человеку из Восточной земли, чье сердце наполнено добротой. Если же вы не пестуете это даже в монастыре, то уподобляетесь человеку, что пребывает в Западной земле, но при этом сердце его наполнено злом. Очищенное сердце и есть внутренняя природа того, кто пребывает в Западной земле».

Наместник Вэй спросил вновь: «Как же нам, пребывая в миру, совершенствовать себя? Прошу, наставьте нас в этом!».

Патриарх ответил: «Для этого, мои слушатели, я дам вам «Гимн тому, что не имеет формы». Если вы сумеете следовать тому, что говориться в нем, то ничем не будете отличаться от тех людей, что пребывают со мной постоянно. Если же вы не будете следовать этому, то какая будет польза оттого, что вы острижете себе волосы и покинете дом, [став монахом]?

Гимн говорит:

«Для того, чье сердце находится в равновесии, какой смысл соблюдать дисциплинарные правила?

Для того, кто непосредственно [следует по Пути], какой смысл практиковать медитацию (дхиану)?

Исходя из принципа милосердия, мы чтим своих родителей и заботимся о них,

Исходя из принципа справедливости, высшие и низшие поддерживают друг друга.

Исходя из принципа церемонности, они пребывают во взаимном уважении и согласии.

Исходя из принципа терпения, не вступает в ссоры даже в толпе злых людей.

Буравя дерево, можно добыть огонь.

Из мокрой черной грязи рождаются красные цветки лотоса[134].

То, что горько на вкус, может быть лекарством.

То, что порой режет нам слух, может оказаться честными речами.

Из исправления ошибок обязательно родится мудрость.

Если же мы придерживаемся ошибочного, то в сердце никогда не появится мудрости.

Каждый день неизменно помогай другим, [но помни], что воплощение Пути рождается не из раздачи денег.

Найти бодхи можно лишь в своем сердце, так стоит ли труда искать сокровенное снаружи?

Если вы будете следовать тому, что только что услышали, тот Небесный престол тотчас окажется перед вашими глазами».

Затем Патриарх добавил: «О, глубокомудрые! Все вы должны совершенствовать себя, опираясь на гимн, что только что услышали, вглядываться в собственную природу и непосредственно становиться на Путь Будды! Дхарма не ждет никого! Вы же все можете разойтись – я возвращаюсь в Цаоси. Если у кого-то еще появятся вопросы, вы можете придти ко мне [в Цаоси] и задать их».

В этот момент наместник Вэй с чиновниками, добродетельные мужи и честные дамы, что присутствовали на проповеди, – все достигли просветления. Они искренно уверовали в это учение и решили следовать ему.

Глава 4

Самадхи и праджня

[135]

Обращаясь к пастве Учитель сказал: «О, глубокомудрые! Моя буддийская школа считает своей основой созерцание и мудрость. Все вы не должны впадать в заблуждение, восклицая: «Созерцание и мудрость – это разные вещи». Созерцание и мудрость едины, а не двойственны. Созерцание – это основа мудрости, а мудрость – это функция (т. е. умение использовать – А.М) созерцания.

О люди, изучающие Путь! Не говорите: «Сначала – созерцание, которое порождает мудрость» или «Сначала – мудрость, которая порождает созерцание!», разделяя их. Придерживаться такого взгляда равносильно тому, что утверждать, будто Дхарма имеет два проявления. И хотя из ваших уст выходят добродетельные слова, в душе вашей далеко не столь добродетельно. И хотя в воздухе [носятся слова] о созерцании и мудрости, созерцание и мудрость оказываются все же не равны друг другу.

Если же и в душе и в устах пребывает добродетель, то внешнее и внутреннее становятся единым, а созерцание и мудрость оказываются равны друг другу. [Достижение этого] заключено в самопробуждении и самовоспитании, а не в словесных баталиях. Если же такие баталии следуют одна за другой, то это равносильно тому, как вводить других людей в заблуждение. Постоянные победы и поражения [в таких диспутах] ведут лишь к росту «собственной дхармы», а отрываться от «четырех проявлений»[136] никак нельзя.

О, глубокомудрые! Чему подобны созерцание и мудрость? Подобны они свету и светильнику[137]. Если есть светильник, то существует и свет, без светильника же наступает тьма. Светильник – это основа для света, а свет – это использование светильника. И хотя по своим названиям они различны, в своей основе они едины. Вот такова Дхарма созерцания и мудрости».

Обращаясь к пастве, Учитель произнес: «О, глубокомудрые! Единое самадхи заключается в том, что бы в не зависимости от того, где ты находишься, идешь ли или стоишь, сидишь или лежишь, постоянно пестуй в себе праведное сердце. «Сутра Чистого имени» говорит: «Праведное сердце – это ваша молельня[138]. Праведное сердце – это и есть Чистая земля[139]». Нельзя, чтобы душа и поступки были льстивы (раболепны), но все необходимо говорить напрямую. Рассуждают о самадхи и при этом не следуют праведному сердцу!

Практикующие самадхи прямо говорят: «Сиди в постоянстве, не двигаясь; не возбуждай сердце иллюзиями – это и есть самадхи». Те, кто дает такие разъяснения, подобны бесчувственному [камню], а это и есть проявление препятствия в постижении Пути.

О, глубокомудрые! Путь растекается повсеместно! Но что может стать препятствием к этому? Если сердце не мешает проявлениям дхарм[140], то Путь в этом случае распространяется повсеместно. Если же сердце препятствует проявлению дхарм, то это зовется «связыванием самого себя». И если даже говорят, что самадхи это «сидеть в постоянстве, не двигаясь», то и это верно, надо лишь уподобиться Сариртре[141], что сидел в молчаливом созерцании в лесу и был обруган Викмалокирти[142]. О, глубокомудрые! Еще встречаются люди, обучающие через сидячее созерцание, обращаться к сердцу, прозевать покой, не двигаясь и не вставая, и через это достигать мастерства. Заблудшие люди – они не знают, что чем больше придерживаются этого, тем более безумными становятся. Увы, таковых людей – очень и очень много. А подобные люди наставляют друг друга. Посему знайте – это величайшая ошибка!»

Обращаясь к пастве, Учитель сказал: «О, глубокомудрые! Изначально в истинном учении не было разделения на «внезапное» и «постепенное»[143], просто в самой природе человека заложено разделение на разумное (острое, благоприятное) и тупое. Глупые люди совершенствуются в «постепенном», а разумные[144] сближаются с «внезапным». Если ты познал собственное сердце, если ты узрел собственную природу, то для тебя не существует таких различий. Поэтому настаивать на «внезапном» или «постепенном» – это лишь [придерживаться] пустых названий суетного мира.

О, глубокомудрые! Наша школа с самого своего возникновения сделала своим первейшим [моментом] пребывание вне мыслей, основным – отсутствие проявлений[145], главным – отсутствие обители. Отсутствие проявлений заключено в том, чтобы [пребывая] в проявлениях, отринуть эти проявления. Пребывание вне мыслей означает, что, обладая мыслями, мы не пребываем в них[146]. Отсутствие обители – это и есть изначальная природа человека. Все что есть в мире – добро и зло, хорошее и дурное, – все сводится к вражде и благодеянию. Словесные упреки и уколы, обман и вражду надо рассматривать как пустые [иллюзии], не помышляя ни о воздаянии, ни о каре.

В своих думах не стремись к грядущему миру[147]. Если мысли о грядущем, прошедшем и настоящем беспрерывно продолжают друг друга, то зовется это «опутыванием». Если же во всех дхармах ты пребываешь вне мыслей, то не существует и опутывания [ими]. Вот почему «отсутствие обители» (досл. «отсутствие пребывания») мы считаем главным.

О, глубокомудрые! Когда снаружи отринешь все проявления, то зовется это «отсутствием проявлений». Тот, кто способен отринуть все проявления, обретает чистоту и незамутненность основного в Дхарме. А поэтому мы и считаем «отсутствие проявлений» основным.

О, глубокомудрые! Если, пребывая в миру (вишая), наше сердце остается незагрязненным, то мы говорим об «отсутствии мыслей». Стоит лишь перестать думать о мириадах вещей, то мысли тотчас прекратятся. Мысли прерываются и умирают. Это – величайшая ошибка. Люди, изучающие Путь – задумайтесь над этим! Если вы не знаете сути Дхармы, то такие ошибки особенно возможны, да к тому же вы еще вовлекаете в них и других людей. Мы не видим собственных заблуждений, а еще черним (клевещем) буддийские писания. А поэтому [наша школа] считает «отсутствие мыслей» наипервейшим [моментом].

О, глубокомудрые! Почему же мы считаем «отсутствие мыслей» наипервейшим?

О, глубокомудрые! «Отсутствие» – это отсутствие чего? «Думанье» – что это за явление? «Отсутствие» – это отсутствие двойственности проявлений, отсутствие мирских страстей в сердце. Думанье – это самоприрода истинно сущего (бхутататхата)[148]. Истинно сущее – это основа думанья, а думанье – это использование (функция) истинно сущего. Именно истинно сущее и самоприрода могут породить думанье (мысли), а отнюдь не глаза, уши, нос и язык[149]. Истинно сущее содержит в себе изначальную природу и поэтому порождает думанье. Когда же истинно сущее подобно отсутствию, то глаза, уши, все материальное[150] и звук тотчас разрушаются.

О, глубокомудрые! Когда именно самоприрода Истинно сущего порождает думанье, то пускай шесть индрий[151] и включают в себя зрение, слух, ощущения и знание, но все же [в этом случае наша мысль] не сможет загрязнить мириады миров, а истинная природа будет неизменно пребывать в самой себе. Поэтому сутра говорит: «Тот, кто искушен в различении всех проявлений дхарм, тот постигнет первейший смысл [этого] и останется недвижимым».

Глава 5

О сидении в созерцании (Дхиана)

Обратясь к пастве, Учитель сказал: «С самого начала в нашей школе [внезапного озарения] сидение в медитации (цзо чань) отнюдь не заключалось лишь в созерцании собственного сердца. Не заключалось оно и в созерцании чистоты или в недвижимом [сидении]. Если же говорить о созерцании собственного сердца, то сердце изначально – суетно (иллюзорно). Познание сердца подобно [познанию] иллюзий, а поэтому лучше не созерцать ничего. Если говорить о созерцании чистоты, то изначальная природа человека в своей основе чиста, лишь суетные мысли покрывают все истинно сущее[152]. Однако вне суетных мыслей изначальная природа сама очищается. Если же возбудив сердце, созерцать чистоту, то наоборот – лишь породишь иллюзию чистоты. У иллюзии нет постоянного места – ведь одно созерцание уже есть иллюзия. Изначально чистота не имела ни форм, ни проявлений, но сейчас возникли [внешние и иллюзорные] проявления чистоты. На словах это называют мастерством (гунфу). Те, кто придерживаются таких взглядов, лишь препятствуют самопроявлениям своей изначальной природы и, наоборот, лишь запутываются в этой чистоте.

О, глубокомудрые! Говоря о пестовании [созерцания] в недвижимости, то если взирать на самих людей и не глядеть на то, истины они или ложны, добры или злы, на удачи и беды этих людей, то уже одно это и есть [воспитание] недвижимости собственной природы.

О, глубокомудрые! Заблуждающиеся люди, хотя и могут быть недвижимы собственным телом, но лишь откроют рот, то тотчас принимаются говорить о других людях – истинны они или ложны, хороши или плохи, добры или дурны, а все это противоречит Пути. И если именно таким образом созерцать сердце и созерцать чистоту, то все это будет лишь препятствовать [истинному] Пути».

Обратясь к пастве, Учитель сказал: «О, глубокомудрые! Что мы называем «сидением в созерцании»? Наша школа[153] [считает], что внутри к этому нет ни препятствий, ни преград, вовне же все добро и зло, что царит в суетном мире, не возбуждает ни сердца, ни мыслей. Это и зовется «сидением». Когда, взирая во внутрь, достигаешь недвижимости самоприроды, то зовем это «созерцанием-чань (дхианой)».

О, глубокомудрые! Что же мы называем «созерцанием-дхианой и концентрацией мыслей-самадхи»? Когда снаружи мы сумели отринуть все проявления-лакшаны, то это и есть созерцание-дхиана, а когда внутри нет хаоса, то это и есть концентрация-самадхи. Когда снаружи теснятся внешние проявления, то сердце может придти в хаос, если же снаружи ты сумел избавиться от всех проявлений, то и хаос покидает сердце. Изначальная природа изначально само-чиста и естественным образом пребывает в самадхи, но она приходит в хаос в тот момент, когда мы взираем на внешний мир и размышляем над ним. А вот если у взирающего на внешний мир сердце не приходит в хаос, то это и есть истинное самадхи.

О, глубокомудрые! Когда снаружи сумеешь отринуть все проявления – это и станет созерцанием-дхианой, а когда внутри тебя не станет хаоса, то это и будет самадхи. Снаружи царит созерцание (чань), внутри господствует самадхи – вот это и есть «самадхи-дхиана». Сутра о заповедях бодисаттвы говорит: «Моя изначальная природа с самого начала находилась в естественной чистоте и незамутненности».

О, глубокомудрые! В своем потоке мыслей, в самосозерцании возвращайтесь к чистоте и незамутненности своей изначальной природы. Пестуйте себя, сами свершайте деяния[154] и тогда естественным образом обретете Путь Будды»[155].

О, глубокомудрые! Ныне я поведал вам все о «Четырех великих обетах», сейчас же передам глубокомудрым «Заветы об обретении трех убежищ, что не имеют формы».

О, глубокомудрые! Найти прибежище в просветлении – это то, что ценят те, кто ходит на двух ногах. Найти прибежище в истине – это то, что ценят те, кто свободен от желаний. Найти прибежище в чистоте – это то, что ценят живые существа. Начиная с сегодняшнего дня, называйте просветление своим Учителем, и тогда никогда более не обрящете убежища на пути внешнем, ложном и полном злых духов-гуй!

Глава 6

О покаянии

[156]

Однажды Великий учитель увидел, что к нему в горы пришла группа служилых и простолюдинов из области Шаочжоу, что в провинции Гуанчжоу, из многих других областей, чтобы послушать его наставления в Дхарме. Тогда, поднявшись на помост, он обратился к собравшимся: «Подходите! О, глубокомудрые! Явление это [– путь достижения состояния Будды] можно прозреть, лишь пробудив собственную природу. Во все времена в своих мыслях [монахи] сами очищали свое сердце, сами пестовали свои деяния, взирали на собственное космическое тело – дхармакаю[157], созерцали собственное сердце Будды[158], сами отрекались [от мирской жизни] и сами [принимали на себя] заповеди – и лишь тогда они могли достичь этого [состояния], не боясь обмануться. Вы пришли сюда издалека, объединенные желанием познать это, собранные здесь единым предопределением. Теперь же пускай каждый из вас сядет[159]! Сначала, я передам вам [учение о] «пяти частях ароматов[160] дхармакаи самоприроды»[161], затем же научу вас «покаянию без проявлений».

Все слушающие опустились на землю.

Учитель сказал: «Первый [из пяти] – это аромат заповедей. Это означает, что в твоем сердце не должно быть лжи, зла, зависти, алчности и гнева, не грабь и не причиняй вреда. Все это и называется «ароматом заповедей». Второй – это аромат самадхи, он заключается в том, что ни добро ни зло, ни внешний мир, ни его проявления не должны приводить в хаос ваше сердце. Вот это и называется «ароматом самадхи». Третий – это аромат мудрости-праджни. [Он заключается в том, что] в твоем сердце нет никаких преград, ты постоянно со всей полнотой мудрости всматриваешься в собственную природу, не творя никакого зла. И хотя ты вершишь добрые дела для всей массы живых существ, в своем сердце ты не должен актуализировать это. Уважай предков, думай о последователях, относись с сочувствием и помогай бедным. Вот это и есть «аромат мудрости». Четвертый – это аромат освобождения [от пут всего мирского]. Он заключается в том, что твоему сердцу негде найти опору в отдельных проявлениях дхарм[162], ты не думаешь ни о добрых, ни о злых делах и сам пребываешь в отсутствии преград. Вот это и называется «аромат освобождения». Пятый – это аромат познания и созерцания [состояния] освобождения[163]. Он заключается в том, что твоему сердцу уже не за что цепляться ни в добре ни во зле, но ты и не можешь, погрузившись в пустоту, хранить одиночество, поэтому ты должен предаться учению и много слушать, постигая суть собственного сердца. Достигший буддийского принципа, единится с его сиянием и роднится с вещами, здесь нет ни меня ни другого[164], и тогда ты непосредственно достигаешь состояния бодисаттвы и неизменчивости собственной природы. Вот это и зовется «ароматом познания и созерцания [состояния] освобождения». О, глубокомудрые, каждый из этих ароматов происточается изнутри [природой человека], и не ищите их снаружи.

Теперь настала пора преподать вам «покаяние вне проявлений». Как только вы сумеете уничтожить прегрешения всех трех миров[165], в тот же момент достигните чистоты и незамутненности трех карм[166]. О, глубокомудрые! Пусть каждый из вас вслед за мной повторит следующие слова: «Я, ученик, обещаю, что с этого момента мысли о прошлом, настоящем и будущем не загрязняют [мое сознание] различными заблуждениями. С этого момента я приношу искреннее покаяние в прегрешениях, порожденных таким дурным делом, как заблуждения, желаю уничтожить их раз и навсегда и вовек не возвращаться к ним. Я, ученик, обещаю, что с этого момента мысли прошлого, настоящего и будущего не загрязняют мое сознание чувством гордыни. С этого момента я искренне раскаиваюсь во всех прегрешениях, возникших из-за такого недоброго дела как гордыня, желаю уничтожить ее раз и навсегда и вовек не возвращаться к ней. Я, ученик, обещаю, что с этого момента мысли о прошлом, настоящем и будущем не загрязняют меня чувством зависти. Я искренне раскаиваюсь во всех прегрешениях, порожденных таким недобрым делом как зависть, желаю уничтожить ее раз и навсегда и вовек не возвращаться к ней».

О, глубокомудрые! Все, что я только что вам поведал, и есть «покаяние вне проявлений». Что мы называем «раскаянием»? А что называем «покаянием»[167]? Раскаянием мы зовем раскаяние в своих прежних ошибках. И с этого момент мы окончательно раскаиваемся во всех недобрых делах, в таких прегрешениях как заблуждения, гордыня и зависть, дабы никогда не повторять их впредь. Только это и есть [истинное] раскаяние. Покаянием мы считаем покаяние [и обещание не повторять] в последующем всех ошибок, и с этого момента прозреваем сущность всех недобрых дел, таких прегрешений, как заблуждение, гордыня, зависть и [тем самым] навсегда кладем им конец, дабы никогда больше не свершать их. Вот только это и зовется покаянием. Поэтому все вместе это зовется «покаянием и обещанием больше не свершать этого впредь».

Все впавшие в заблуждение способны лишь раскаиваться в своих предыдущих прегрешениях, но не могут больше не свершать это впредь. Если нет покаяния [c обещанием не повторять ошибок вновь], и если предыдущие грехи не уничтожены, то прегрешения родятся вновь. Коли предыдущие грехи не устранены, то прегрешения вернутся вновь. Так не это ли можно назвать «покаянием с обещанием больше не повторять прегрешений»?

О, глубокомудрые! Я целиком передал вам смысл покаяния. Теперь же я раскрою глубокомудрым смысл «четырех великих обетов». Пусть каждый из вас внимательно слушает это, раскрыв свое сердце! «Я приношу обет освободить от суетного мира бесконечные мириады существ, что живут в моем сердце. Я приношу обет разрушить бесконечные путы омрачения[168], что живут в моем сердце. Я приношу обет изучать неисчислимую школу Дхармы, что живет в моей внутренней природе. Я приношу обет достичь совершенства на Пути Будды, который живет в моей внутренней природе и выше которого нет»[169].

О, глубокомудрые! Разве не каждый говорит: «Мы даем обет спасать бесчисленное множество живых существ»? Говоря так, значит ли это, что не я, Хуэйнэн, должен спасти их, [но они должны обрести спасение сами]? О, глубокомудрые! Те живые существа, что живут в нашем сердце – это те живые существа, что [созданы] тем, что называем сердцем, [полным] ложных взглядов и заблуждений, сердцем, [переполненным] иллюзиями, сердцем, в котором нет добра, сердцем, [обуреваемым] завистью, сердцем, переполненным ядами и скверной. Каждый из людей должен спасать себя сам, опираясь на свою внутреннюю природу – только это и зовется истинным спасением.

Что же мы называем «спасением себе через свою внутреннюю природу»? Это спасение через праведные взгляды живых существ, что живут в нашем сердце и пребывают в путах ложных взглядов, заблуждений, страстей и незнания. Обладая такими праведными взглядами и при помощи мудрости-праджни мы можем разбить оковы незнания и иллюзий живых существ, и каждое из них спасется само. Каждый, приходящий к нам, в ком живут ложные взгляды, может быть спасен через праведность, а заблудший – через пробуждение. Тот, кто пребывает в незнании, будет спасен мудростью, а злой – добром. Именно такое спасение мы и называем истинным спасением.

И вновь [повторите за мной]: «Мы даем обет разбить бесчисленные путы заблуждений и страданий». Это значит, что мудростью-праджней мы устраняем все пустые иллюзии, что живут в наших мыслях и в нашем сердце.

И вновь [повторите за мной]: «Мы даем обет изучать бесчисленную [в своих проявлениях] школу Дхармы». Необходимо самим прозреть нашу внутреннюю природу, постоянно следовать праведному учению – только это и будет называться «изучением воистину».

И вновь [повторите за мной]: «Мы даем обет достичь неизмеримо высокого Пути Будды». Это значит что смирив сердце, мы можем следовать истинной праведности, отринуть как заблуждения, так и [мысли] о просветлении, и лишь постоянно порождать в себе мудрость-праджню. Избавиться от [мыслей] об истинном, избавиться от [мыслей] об иллюзорном – только так можно прозреть природу Будды. Именно это мы имеем в виду, говоря о «достижении Пути Будды». Надо постоянно думать об этом и следовать этому. Это и есть Дхарма силы обетов[170].

О, глубокомудрые! Сегодня я полностью раскрыл вам смысл «четырех великих обетов», теперь же настала пора преподать вам, глубокомудрые, «обет трех опор (прибежищ), что не имеют внешних проявлений»[171].

О, глубокомудрые! Мы находим опору в просветлении, поскольку оно объединяет собой два начала [заслуги-пунья и мудрость-праджню][172].

Мы находим опору в праведности, поскольку это позволяет нам избавиться от желаний.

Мы находим опору в чистоте, поскольку это сердцевина того, что есть в живых существах.

А поэтому, начиная с сегодняшнего дня, сделайте своим учителем просветление, дабы более никогда не возвращаться ко внешнему пути ереси и демонов-мара![173]

Во всем этом мы должны постоянно сами выверять себя, обращаясь к внутренней природе и трем драгоценностям (Будды, его учение Дхарма, община—сангха – А.М.)[174]. И именно здесь, глубокомудрые, во внутренней природе и трех драгоценностях вы и должны искать себе опору. Будда – и есть просветление. Дхарма – и есть праведность. Сангха – и есть чистота.

Своим сердцем обретите опору в просветлении, дабы ложные взгляды и заблуждения не родились в вас, уменьшайте желания и познайте меру, сумейте избавиться от стяжательства и похоти. Все это и зовется «двумя мерами [пунья и праджня]».

Своим сердцем обретите опору в праведности, и тогда всегда вы будете свободны от ложных взглядов. А будучи свободны от ложных взглядов, вы никогда не станете эгоистичны, высокомерны или алчны. И зовется это «избавлением от желаний»

Своим сердцем обретите опору в чистоте. И пускай множество мирских страстей царит в мире желаний, но при этом наша внутренняя природа абсолютна не затронута загрязнением. Вот это и зовется «сердцевиной живых существ».

И если вы сумеете следовать этому в ваших делах, то это и будет значить, что вы обрели опору внутри себя. Обычный человек, даже не может понять смысл «обета трех опор», хотя с утра до ночи и стремится к этому. И пускай он говорит, что находит себе опору в Будде, но разве он знает, где Будда находится? Если ты не узрел Будды, то как же ты можешь обрести в нем опору? Говорить так – лишь творить ложь.

О, глубокомудрые! Пускай каждый из вас узреет и проверит [это]! Не используйте сердце попусту! В сутре ясно говорится: «Возвращаясь к себе, обретем опору в Будде», но отнюдь не сказано «возвращаясь, обретаем опору в других Буддах»[175]. И если мы не обретем Будду внутри себя, то не будет никакого другого места, [где можно было бы найти Будду].

Теперь же, когда нам стал ясен смысл этого, каждый из вас должен обрести внутри своего сердца «три драгоценности». Внутри мы должны привести в гармонию сердце и внутреннюю природу, снаружи – быть уважительными к другим людям. Это и есть – обрести опору внутри себя.

О, глубокомудрые! Теперь же пускай каждый из вас внимательно слушает меня. Я расскажу вам о «Трех телах (Трикая) самоприроды Будды, что пребывают в единстве», дабы вы смогли узреть эти три тела и ясно прозрели бы собственную природу. Пусть все повторяют за мной:

Нашим физическим телом, Рупакаей, мы находим опору в абсолютно чистом теле Закона Будды (Дхармакая).

Нашим физическим телом мы находим опору в абсолютно самодостаточном Теле блаженства Будды (Самбхогакая).

Нашим физическим телом мы находим опору в преображенном (приобретенном) Теле Будды мириад изменений (Нирманакая)[176].

О, глубокомудрые. Наше физическое тело – лишь [временный] постоялый двор, и мы не можем быть уверены, что вернемся туда. Но все люди, что существуют в этом мире, внутри своей природы содержат Три тела Будды. Однако сердца [обычных] людей пребывают в заблуждениях, и люди эти не способны прозреть собственную внутреннюю природу. Они ищут три тела Воистину пришедшего (Татхагаты, т. е. Будды) снаружи и не видят, что в их теле уже есть Три тела Будды.

Слушайте меня! Сегодня я покажу вам, что если мы прозреем собственную внутреннюю природу, то обнаружим в нашем собственном теле все Три тела Будды. Эти Три тела Будды рождаются из нашей изначальной природы, а отнюдь не приходят откуда-то снаружи. Что мы называем «чистой Дхармакаей (Телом Закона Будды)»? Изначальная природа всех людей, что живут в этом мире, абсолютна чиста, и именно из само-природы рождаются мириады дхарм. Размышления о дурных делах порождают дурные поступки. Размышления о добрых делах порождают добродетельные поступки. Таким образом, все дхармы, что пребывают в нашей изначальной природе, извечно чисты как Небо, извечно ясны как луна. Будучи закрытыми облаками, они станут светлыми наверху и темными внизу. Но стоит лишь подуть внезапному порыву ветра и разогнать облака, то свет распространится и вверх и вниз и проступят мириады форм. Извечное замутнение и непостоянство природы людей, живущих в этом мире, может быть уподоблено облакам в небе.

О, глубокомудрые! Сокровенное знание подобно солнцу, трансцендентная мудрость-праджня подобна луне. Знание и мудрость извечно светлы. Во внешнем мире своими размышлениями мы будто облаками закрываем собственную изначальную природу, и от нее уже не исходит свет. Но если нам встретится добрый и искушенный в знаниях наставник (каламита), от которого мы услышим об истинной Дхарме, то все замутнения и иллюзии тотчас устранятся сами, и снаружи и изнутри все станет освещено, и таким образом проступят мириады дхарм, что пребывают в нашей внутренней природе. Именно к этому приходит человек, что прозрел свою изначальную природу. Это и зовется «Чистой Дхармакаей».

О, глубокомудрые! Найти своим сердцем опору в нашей собственной природе равносильно тому, что обрести прибежище в истинном Будде. Тот, кто обретает такое прибежище, должен искоренить из собственной природы недоброту сердца, его завистливость и нечестность, эгоизм, лживость, пренебрежение к другим людям, снобизм, ложные взгляды, заносчивость, а также никогда не совершать недобродетельных поступков. Обретать прибежище внутри себя означает постоянно прозревать свою внутреннюю природу и преодолевать собственные ошибки, а не рассуждать о том, плохи или хороши другие люди.

Тот, кто всегда уважителен и кроток, тот и достигнет прозрения внутренней природы и не встретит препятствий на своем пути. Это и будет обретением опоры внутри себя.

Что мы называем «Абсолютно самодостаточной Самбхогакаей»? Возьмем к примеру светильник, что может разогнать тысячелетнюю тьму. Точно также и мудрость может уничтожить тысячелетние заблуждения. Не стоит нам размышлять о прошлом – оно ушло и его уж более нельзя вернуть. То, о чем мы должны размышлять – это будущее. Мысли наши ксана за ксаной (т. е. в любой момент – А.М.) должны быть абсолютно самодостаточными и пресветлыми, и тогда мы сами узреем собственную изначальную природу. Хотя добро и зло противоположны друг другу, изначальная природа недвойственна. Недвойственность изначальной природы зовется сутью изначальной природы. Суть изначальной природы не может быть загрязнена ни добром, ни злом. Это и есть «Абсолютно самодостаточная Самбхогакая».

Лишь одной злой мыслью, что поднимается из нашей внутренней природы, мы можем уничтожить все добродетели, накопленные за мириады предыдущих кальп. И лишь одной доброй мыслью, что рождается из нашей внутренней природы, мы можем устранить все наши грехи, если их количество подобно песчинкам реки Ганг[177]. Непосредственно достичь невероятно высокого Бодхи, от ксаны к ксане прозревать себя, не утратив изначальную мысль [о сути просветления] – это и зовется «Самбхогакаей».

Что мы называем мириадами изменений Преображенного Тела Нирманакаи? Если мы не думаем о мириадах дхарм (вещей, что существуют в этом мире), то природа наша будет изначально пуста. Но лишь одна мысль способна породить множество размышлений, и называем мы это «изменениями» (метаморфозами). Когда мы размышляем о недобрых поступках, то в метаморфозах [перед нами разверзается] ад, когда же мы размышляем о добрых делах, то в метаморфозах [перед нами раскрываются врата] Небесной обители. Драконы и змеи – это метаморфозы ядовитого зла. Бодисаттвы – это метаморфозы сострадания. Мудрость трансформирует нас в Верхний мир[178], заблуждения обращают нас к миру Нижнему[179]. Поистине неисчислимы метаморфозы нашей внутренней природы! Но заблудший человек не способен почувствовать это и постоянно следует путем зла. Но стоит ему лишь раз обратить свою мысль к добру, то в них тотчас родится мудрость-праджня. Это мы и называем «Изменениями внутренней природы Нирманакаи».

О, глубокомудрые! Тело закона (Дхармакая) – самодостаточно. Когда в любой момент времени мы сами прозреваем свою внутреннюю природу – это и будет Самбхогакаей или телом Блаженства.

…То это и будет Нирманакаей или Телом изменений. Самому получить пробуждение, пестовать самого себя, [прозревать] свою внутреннюю природу, [накапливая] заслуги и добродетели, – все это и будет истинным обретением прибежища.

Наша плоть – это материальное тело (Рупакая), материальное тело – лишь постоялый двор, и не верьте, что в нем можно обрести прибежище. Но если мы осознаем Трикаю – Три тела Будды в нашей внутренней природе, то мы тотчас познаем, что наша внутренняя природа и есть Будда. Я знаю «Гатху вне проявлений» и если вы будете повторять ее, то с этими словами в один момент устраняться все заблуждения и грехи, накопленные в предыдущие кальпы.

Гатха гласит:

Заблудший человек печется о заслугах, а не о Пути-Дао.

Он лишь говорит о том, что пестовать собственное заслуги это одно и то же, что пестовать Путь.

И хотя его заслуги в раздаче милостыни могут быть неисчислимы,

В сердце его уже изначально возникли три зла[180]

Он надеется, пестуя свои заслуги, устранить грехи,

[И не знает], что достижение заслуг в будущем отнюдь не устраняет грехи прошлого.

Так почему же не устранить грехи, что скопились в сердце,

Истинным покаянием в своей внутренней природе?

Тот, кто постиг суть истинного раскаяния Махаяны,

Устраняет зло, следует праведности и тем самым освобождается от грехов.

Постигающий Путь, что постоянно пребывает в созерцании своей внутренней природы,

Становится тождественен с Буддой.

Наши патриархи передали нам учение о Внезапном просветлении,

Для того, чтобы все, кто желает прозреть свою природу, могли стать едиными и тождественными [с Буддами].

Если же вы стремитесь обнаружить Тело Закона – Дхармакаю,

Омойте свое сердце, очистите его от всех внешних феноменов – Дхармалакшан.

Приложите все усилия, практикуя самосозерцание, и не расслабляйтесь ни на миг.

И последующие мысли не должны быть прерваны твоим уходом из этого мира.

И если ты постиг учение Махаяны и достиг прозрения собственной природы,

Сложи трепетно ладони [в знак уважения]

Затем Наставник добавил: «О, глубокомудрые! Каждый из вас должен повторять эту гатху и следовать ей в своих поступках. Повторяя ее слова, вы прозреете собственную природу. И даже если я отправлюсь за тысячу ли, вы будете пребывать бок о бок со мной. Но если, повторяя эти слова, вы не достигните пробуждения, то даже если мы и будем находиться лицом к лицу, это будет равносильно тому, если бы мы были за тысячу ли друг от друга. Так стоит ли ходить за этим так далеко? Берегите себя. Теперь вы можете разойтись»

Среди всей паствы, что слушала эти наставления, не было того, кто не получил бы пробуждения. В превеликой радости все поклонились и разошлись.

Глава 7

Возможности и условия

[181]

Когда Патриарх вернулся из Хуанмэй [от Пятого патриарха Хунжэня], где получил учение о Дхарме, в деревушку Цаоси, что в области Шаочжоу, никто еще не знал его. В ту пору нашелся лишь один конфуцианец по имени Лю Чжилюй, который оказал ему радушный прием и приютил его. У Лю Чжилюя была тетка по имени Учицзан – «Бесконечное хранилище», которая являлась бхиккуни (т. е. монашенкой) и постоянное повторяла наизусть «Маха-паринирвану-сутру». Наставник же, послушав эту сутру лишь в течение короткого времени, тотчас уловил ее утонченный смысл и стал объяснять его. Монашенка же, взяла книгу, и попросила Наставника объяснить смысл некоторых иероглифов.

– Я – неграмотный, – сказал Наставник, – а вот о смысле [сутры], пожалуйста, спрашивайте.

– Так как же Вы можете уловить смысл текста, не зная ни одного иероглифа? – удивилась монашенка.

– Утонченный принцип, [что проповедовал] Будда, никак не связан с писаными иероглифами, – ответил Наставник.

Монашенка была несказанно поражена [его ответом], и после этого она рассказывала о нем с глубоким благочестием всем старикам деревни: «Это – муж, воистину обретший Дао, мы должны попросить его остаться и наставлять нас».

Однажды дальний родственник Вэйского У (т. е. правителя Цао Цао – А.М.) по имени Цао Шулян и еще несколько человек прибыли выразить почтение Наставнику.

К тому времени монастырь Баолиньсы (Драгоценного леса), разрушенный войсками в конце династии Суй, превратился в руины, но на его фундаменте отстроили новую буддийскую обитель и долго упрашивали Наставника поселиться в ней, и уже вскоре она превратилась в цветущий монастырь.

Наставник провел здесь девять лет с небольшим, но завистники[182] вновь выследили его, и Хуэйнэн вынужден был скрыться в близлежащих горах. Преследователи подожгли траву и деревья, [где он скрывался], но наставник укрылся в каменной [расселине]. До сих пор на этом камне, что зовется «Камень убежища», сохранился отпечаток от колен Патриарха, когда он сидел, скрестив ноги, а также от письмен на его одеждах.

Припомнив заветы Пятого патриарха, что он должен сначала остановиться в Хуайцзи, а затем укрыться отшельником в Сыхуай, Хуэйнэн сделал эти два места своим отшельническим прибежищем.

Монах Фахай, что был родом из Шаочжоу, из деревушки Цюйцзян[183], во время своей первой встречи с Патриархом, спросил Хуэйнэна:

– Прошу Вас разъяснить мне смысл [известного высказывания] «Сердце и есть Будда».

– Когда ты не позволяешь предыдущим мыслям рождаться в тебе – это и есть сердце. Когда ты не позволяешь сгинуть последующим мыслям – это и есть Будда. Формирование всех внешних проявлений (сян) и есть сердце, отказ от всех этих внешних проявлений и есть Будда. Если бы я даже захотел дать тебе полный ответ, то мне не хватило бы и целой кальпы, что бы сделать это. А поэтому послушай мою гатху:

Сердце – вот что зовется Мудростью (праджня).

Будда – вот что суть созерцания (самадхи).

Практикуя самадхи и праджню, позволь им быть в равновесии друг с другом.

И тогда твое сознание очистится.

Понять это учение ты сможешь, лишь постигая свою природу.

[Праджня и самадхи] в основе своей не имеют рождения.

И лишь парное пестование [самадхи и праджни] являет собой истину.

Фахай, услышав эти слова, испытал Великое пробуждение, и в глубокой благодарности к Наставнику, он ответил ему гатхой:

То, чем сердце было изначально – это и есть Будда!

Но я не постиг этого и этим обделил себя.

Теперь же я знаю причину самадхи и праджни.

И именно парное пестование их обоих позволит мне освободиться от вещей.

Монах Фада[184], что был выходцем из области Хунчжоу[185] и принял монашество уже в семь лет, постоянно повторял в слух «Лотосовую сутру»[186]. Когда он как-то пришел выразить свое почтение Наставнику, он [во время поклона] головой не дотрагивался земли. Наставник спросил:

– Если во время того, как выражаешь почтение, ты не дотрагиваешься головой земли, не лучше ли вообще отказаться от всякого ритуала выражения почтения? Должна быть какая то вещь, что кроется в твоем сердце. Скажи, что ты вбираешь в себя во время твоих [ежедневных] занятий?

– Я постоянно повторяю вслух Лотосовую сутру и уже сумел сделать это три тысячи раз! – ответил Фада.

– Если бы ты повторил ее десять тысяч раз и воистину постиг бы ее смысл и не [имел бы столько тщеславия], чтобы игнорировать других людей, то сумел бы идти [по пути] рядом со мной. Сейчас же то, чего ты достиг, лишь прибавило тебе тщеславия и ты даже не замечаешь своей ошибки. Послушай мою гатху:

Основа выражения почтения – это обуздание высокомерия.

Так почему же твоя голова не коснулась земли?

Обладания «Я» – вот где исток рождения греха.

А вот в «отсутствии заслуг» таится бесконечное счастье!

Затем Наставник спросил:

– Как зовут тебя?

– Фада, т. е. «Достигший Дхармы», – ответил Фада.

– Хотя и зовут тебя «Достигшим Дхармы», какой же Дхармы ты достиг? – спросил Хуэйнэн. И вновь произнес гатху:

Если тебя сегодня назвали «Достигшим Дхармы»,

То трудолюбиво и без устали повторяй гатху,

Пустое повторение ведет лишь к произнесению звуков,

Но того, чье сердце просветлено, назовут Бодисаттвой.

И если сегодня ты имеешь такую пратью[187],

То именно сегодня я тебе и объясню ее.

Но стоит тебе поверить в то, что Будда глаголет не словами[188],

То тотчас цветы лотоса будут произрастать из твоих уст[189].

Услышав эту гатху, Фада раскаялся в своем поступке и поблагодарив Патриарха, сказал:

– Отныне и впредь я буду неизменно приветлив со всеми. И хотя я постоянно повторял Лотосовую сутру, на самом деле я не понимал ее смысла, и поэтому сердце постоянно пребывало в сомнениях. Вы же, Преподобный, обладаете неизмеримой мудростью, прошу Вас объясните мне ее общий смысл.

– О, «Достигший Дхармы»! – ответил Хуэйнэн – Дхарму не сложно достичь, лишь сердца своего ты не достиг! В сутре нет ничего того, что заставляло бы нас пребывать в сомнениях, лишь сердце твое сомневается само в себе. Что является главным, когда ты повторяешь сутру?

– Природа моя столь темна и глупа, что я раньше лишь мог повторять письмена сутры, откуда же мне знать, что в них является главным?!

– Я сам неграмотен, – сказал Хуэйнэн, – поэтому прочти разок мне эту сутру. И я объясню ее тебе.

Фада начал громким голосом повторять сутру, но лишь только он дошел до главы, что называлась «Притчи»[190], Наставник сказал:

– Остановись! Главное в этой части с самого начала было причины и следствия воплощения Будды в этом мире. И хотя притчи весьма многочисленны в этой сутре, ни одна из них не выходит за рамки этого. Итак, каковы же эти причины и следствия? Сутра говорит: «Правитель мира Будда появился в этом мире лишь для одного Великого дела». И это «одно Великое дело» – познание прозрения Будды.

Обычные люди впадают во внешние заблуждения, [будучи очарованы] формами и проявлениями, во внутренние заблуждения – [будучи захвачены идеей] о «пустоте». Если же ты сможешь, пребывая в этих проявлениях (т. е. живя в мире – А.М.), оторваться от них, если сумеешь, постигая пустоту, отринуть саму идею о пустоте, – вот лишь тогда преодолеешь и внешние и внутренние заблуждения. И если прозреешь это Учение, сердце твое раскроется лишь в одной мысли – она и будет раскрытием взора познания Будды[191].

Слово «Будда» означает «просветление», и оно может быть разделено на четыре части («врата»): раскрытие [живым существам учения о] «взоре познания просветления», демонстрация [живым существам] «взора познания просветления», пробуждение [у живых существ] «взора познания просветления» и проникновение [живых существ] во «взор познания просветления».

Если слушая [наставления], ты раскрываешь и демонстрируешь этот взор, то без труда сможешь и пробудить его в себе и проникнуть в него. Тогда и проявиться этот «взор познания просветления», который и есть «истинная изначальная природа». И ни в коем случае ты не должен ошибиться, интерпретируя смысл Сутры и считая, что «раскрытие, демонстрация, пробуждение и проникновение» – это взор познания, доступный лишь Будде, поскольку нет никакого различия между «Я» и «другими». Такая [неправильная] трактовка будет подобна поношению Сутры и злословию на Будду. Поскольку всякий человек и есть Будда, он уже и так обладает «взором познания». Так зачем же ему еще и открывать [взор на самого себя]? И сегодня ты должен уверовать в то, что взор познания Будды – это лишь познание собственного сердца и нет никакого другого Будды вовне!

Все живые существа, введенные в заблуждение ярким сиянием [собственной природы], страстно стремятся к мирской юдоли, будучи снаружи [связаны] обстоятельствами, а внутри разлаженны [собственными заблуждениями], и охотно позволяют подхлестывать себя [мирским проявлениям]. Именно поэтому владыка мира [Будда], принялся за труд, восстав из своего самадхи, терпеливо проповедуя различные [способы самовоспитания], увещевая отказаться [от свершения множества грехов], не искать [Будду] снаружи, поскольку нет различия между Буддой и человеком. Именно поэтому [Сутра] и говорит о раскрытии взора познания Будды.

Я также призываю всех живых существ постоянно раскрывать взор познания Будды внутри собственного сердца. Однако сердца многих людей пребывают в ложных мыслях, а ведь грех творится именно из-за незнания и заблуждения. В речах они могут быть добродетельны, но сердца их погружены во зло. Они алчны, злобны, завистливы, нечестивы, льстивы и эгоистичны. Они агрессивны по отношению к другим людям и разрушительны по отношению к неодушевленным вещам. И поэтому они раскрывают свой взор к «познанию обычных существ». О, если бы они смогли сделать праведным свое сердце, постоянно порождать в себе мудрость, прозревать сияние собственного сердца, остановить зло и следовать добру, то тогда бы это стало раскрытием взора «познания Будды»!

И ты должен от мысли к мысли раскрывать взор познания Будды и никогда не раскрывать свой взор «познания обычных существ»! Раскрыть взор познания Будды означает преодолеть этот мир (т. е. пребывать в мире Будды – А.М.). Раскрывать взор «познания обычных существ» означает по-прежнему оставаться в этом мире. Однако если ты будешь лишь упорно повторять [вслух слова Сутры] и при этом станешь считать это основным своим занятием, то чем же ты отличаешься от буйвола, что гоняется за собственным хвостом?»

Фада сказал: «Если все так, [как Вы говорите], достаточно лишь понять смысл Сутры и нет нужды постоянно повторять ее?»

Наставник ответил: «А какие есть ошибки в Сутре? И что мешает тебе ее повторять? Ведь и заблуждение и прозрение заключено в самом человеке, и недостатки и достоинства живут в тебе самом. Если ты повторяешь [Сутру] устами и следуешь этому в своих поступках – это и есть «вращение Сутры». Тот же, кто лишь повторяет устами, но сам не следует этому, тот сам оказывается «вращаемым» этой Сутрой. Послушай мою гатху:

Когда наше сердце пребывает в заблуждениях, то мы оказываемся лишь «вращаемы» Лотосовой сутрой.

Но когда наше сердце просветлено, то мы сами «вращаем» Лотосовую сутру.

Если ты повторяешь Сутру в течение долгого времени, но так и не можешь достичь просветления,

Значит ты враждебен к смыслу ее.

Отсутствие мыслей означает остановку [в пестовании собственного сердца].

Наличие мыслей порождает ложное.

Тот, кто не считается ни с «наличием», ни «отсутствием»,

Постоянно едет на повозке, запряженной белыми волами[192].

Услышав эту гатху, Фада не сумел сдержать слезы и, получив через эти слова Великое Пробуждение, обратившись к Патриарху, воскликнул: «Я, Фада, с самого начала не мог использовать Лотосовую Сутру, и сам оказался используем этой Сутрой». Затем он добавил: «Сутра говорит: «Все от шраваков до Бодисаттв, даже если они станут рассуждать над этим, собрав все свои силы, не смогут постичь знания Будды». Сегодня же Вы мне позволили понять, что даже если простолюдин пробудит свое сердце, то уже это может называться взором знания Будды. Но у человека, что не обладает глубокими корнями, [эта мысль] может породить немалые сомнения. К тому же Сутра говорит о трех колесницах: колесница запряженная баранами (т. е. шраваков), запряженная оленями (т. е. Пратьека-будд) и, наконец, запряженная быками (т. е. Бодисаттв). В чем они отличаются от колесницы, запряженной белыми волами? Прошу Вас, наставьте меня вновь!»

Хуэйнэн ответил: «Здесь смысл Сутры абсолютно ясен, лишь ты сам неправильно понимаешь его. Недостаток, из-за которого люди этих трех колесниц (т. е. шравака, пратьека-будды и бодисаттвы – А.М.) не могут понять мудрость Будды, заключается в том, что они лишь много [рассуждают о ней]. И даже если в своих рассуждениях они продвинуться очень далеко, это еще дальше уведет их [от мудрости Будды]. Будда изначально [пришел], чтобы проповедовать обычным людям, а не Буддам. Тем же, кто не мог уверовать в его Принцип, он позволял уйти из общины. И ты не знаешь, что мы уже едем в колеснице, запряженной белыми волами, и нам нет нужды искать за нашими вратами (вне нашей школы – А.М.) другие три колесницы. К тому же Сутра абсолютно ясно говорит тебе: «Есть лишь Единая колесница Будды, и нет никаких других колесниц, типа второй или третьей». Бесчисленные способы, [которыми Будда проповедовал нам], различные притчи и высказывания, где выводятся причинно-следственные связи, – все эти многочисленные способы используются ради достижения Единой колесницы Будды». Как ты не можешь осознать этого? Три колесницы – ложны, они были пригодны лишь в прошлом. Единая колесница – вот истина! И она предназначена для настоящего дня. Лишь научись отбрасывать ложное и возвращаться к истинному.

После того, как ты вернешься к истинному, даже само это «истинное» не будет обладать [для тебя] никаким именем. Ты должен понять, что все эти богатства принадлежат лишь тебе, и только ты можешь пользоваться ими. И лишь когда ты не будешь смотреть [на Будду] лишь как на отца, [на других людей] лишь как на сыновей его, [а на все эти сокровища] лишь как на предмет для использования[193], то лишь тогда это можно будет назвать овладением Лотосовой сутрой. От кальпы к кальпе ты не выпустишь из рук [эту Сутру], и от восхода до заката не будет такого момента, когда бы ты ни повторял Сутру».

Прозрев, Фада запрыгал от радости и в глубоком почтении к Наставнику сложил следующую гатху:

Повторил я сутру вот уж три тысячи раз,

Но Наставник из Цаоси разрушил все это лишь одной своей фразой.

Тот, кто не понимает смысла воплощения Будды в этом мире,

Как он может быть способен укротить страсти, что живут в людях?

Колесницы баранов, оленей и быков были лишь временной заменой,

Тремя этапами добра – начальным, средним и последующим[194].

Как же узнать, что внутри горящего дома[195],

Изначально пребывает правитель Дхармы (Дхарма-раджа)?

Наставник сказал: «Отныне ты можешь называть себя «Монах повторяющий сутры» (Няньцзин сэн)».

Благодаря этим наставлениям [Фада] постиг сокровенный смысл и по-прежнему не прекращал повторять вслух сутру.

Монах Чжитун был выходцем из местечка Аньфэн, что в области Шоучжоу[196]. Вот уже более тысячи раз он прочел «Ланкаватара-сутру», но так и не мог понять смысл «трех тел» – Трикаи и четырех типов мудрости (праджня). Поэтому он поклонился Патриарху и попросил его объяснить смысл этого.

Хуэйнэна сказал: «Если говорить о «трех телах», то очищенное Тело закона (Дхармакая, Фашэн) – это и есть твоя изначальная природа. Целиком реализованное Тело (Самбхокая, Баошэн) – это и есть твоя мудрость (праджня), а пребывающее в бесконечных трансформациях Тело метаморфоз (Нирманакая, Хуашэн) – твои поступки. Но если все это оторвано от твоей изначальной природы, то нельзя говорить о «трех телах», поскольку это можно лишь назвать «тела есть, но нет в них мудрости». Если же ты поймешь, что все три тела не обладают собственной природой, [поскольку проистекают из внутренней природы самого человека], то это и будет назваться четырьмя типами знания Бодхи (трансцендентного знания о просветлении – А.М.). Послушай мою гатху:

Наша собственная природа уже заключает в себе все три тела,

Которые и высветляют в нас четыре типа мудрости,

Таким образом, не отказываясь от того, чтобы взирать и слушать внешний мир,

Ты непосредственно можешь достичь чертога Будды.

И сегодня я говорю тебе:

Коли истинно уверуешь в это, то никогда не впадешь в заблуждения.

Но никогда не учись у тех, то ищет [Будду] где-то вовне,

И весь день рассуждает о просветлении-бодхи».

Чжитун спросил вновь: «Могу ли я услышать наставления о смысле четырех типов мудрости?».

Хуэйнэн объяснил: «Если ты познал три тела, то также сумеешь постичь и четыре типа мудрости Так о чем же еще спрашивать? Но если ты оторвался от своих трех тел – то уже не говори о четырех типах мудрости! Название этому – «мудрость есть, но тел нет». И в этом случае обладание мудростью может обернуться ее полным отсутствием!»

Затем Хуэйнэн добавил, произнеся гатху:

Природа Мудрости-зеркала абсолютно чиста,

Сердце Мудрости-равновесия не имеет недостатков,

Взор Мудрости-сокровенного видения не имеет заслуг,

Всеохватная Мудрость едина с [Мудростью]-зеркалом,

Первые пять виджнан и восьмая виджняна переходят друг в друга на высшем этапе в то время как шестая и седьмая виджняна – на начальном этапе[197].

Но все это лишь – произнесение названий, но не выражение их истинной природы.

Когда ты целиком сумеешь освободить себя от ощущений, [что порождают внешние объекты],

Ты постоянно будешь пребывать в Драконовом Самадхи[198]».

[Услышав эти слова], Чжитун прозрел мудрость своей природы и обратился к Патриарху со следующей гатхой:

Три тела изначально пребывали внутри меня,

Четыре типа мудрости заключены в просветленном сердце,

Когда тела и мудрость ни в чем неотличимы друг от друга,

[Мы сможем спонтанно] откликаться на вещи, следуя их формам.

Поиск [трех тел] или пестование [мудрости] – лишь иллюзорные акты.

Пытаться сохранить их или пребывать в них – поступки, противоречащие истинной сути.

Благодаря наставлениям Учителя, я постиг их сокровенный смысл,

И посему отныне могу покончить со всеми именами, что лишь замутняют [сознание] и загрязняют [нашу природу]»[199].

Монах Чжичан[200] был уроженцем местности Гуйси, что в области Синьчжоу[201] и уже в раннем возрасте принял монашество, преисполненный решимости прозреть свою природу. Однажды он пришел к Хуэйнэну выразить свое почтение, тот же спросил Чжичана:

– Откуда ты пришел? Что стремишься обрести?

– Я недавно побывал в горах Байфэншань («Белых пиков»), что в области Хунчжоу, посетил Преподобного Датуна[202] (т. е. Шэньсюя – А.М.), обратившись к нему с просьбой объяснить мне смысл того, как прозреть собственную природу и стать Буддой. Но все же у меня остались некоторые сомнения, а поэтому я отправился столь далеко, чтобы выразить Вам почтение в надежде, что Вы, Преподобный, проявите милость и наставите меня.

– А какими словами наставлял тебя [Шэньсюй]? Расскажи-ка их мне, я хочу послушать!

– Когда я пришел туда и провел уже три месяца, но так и не получил наставления, то срамясь постичь Дхарму, однажды вечером один пришел в покои [к Шэньсюю] и спросил: «Прозрели ли Вы собственное изначальное сердце и изначальную природу?». Шэньсюй ответил: «А ты прозрел абсолютную пустоту?». «Прозрел», – ответил я. «А какой вид, какую форму имеет эта пустота?», – спросил он. «Пустота бесформенна, так о каком же виде и форме может идти речь?», – ответил я. «Твоя изначальная природа в точности подобна этой пустоте, и осознание того, что нет там такой вещи, которую можно было бы увидеть, и зовется «истинным прозрением», а осознание того, что нет там никакой вещи, которую можно было бы познать, и зовется «истинным знанием». Нет там ни зеленого, ни желтого, ни длинного, ни короткого, поскольку прозрение в своем истоке абсолютно чисто, а основа просветления– совершенна и ясна, и зовется все это «прозревая собственную природу, стать Буддой». А еще называется это «познание и прозрение Воистину пришедшего (Татхагаты, т. е. Будды)». И хотя я услышал эти речи, я не все понял в них. Прошу Вас, объясните мне их смысл.

– То, что он сказал тебе, – ответил Хуэйнэн, – означает, что он по-прежнему придерживается взглядов «прозрения и познания», и именно поэтому он не сумел тебе объяснить их. Я же тебе прочту одну гатху:

Не познать единой дхармы и при этом придерживаться мысли о том, что [сердце] пребывает в отсутствии прозрения,

В немалой степени напоминает то, как пробегающие облака закрывают лик солнца.

Не познать единой дхармы, но при этом придерживаться «пустотного познания»,

Напоминает то, как чистое небо [ни с того ни с сего] прорезают вспышки молний.

Стремительное возникновение [в сознании] таких мыслей о познании и прозрении

Показывает лишь ошибочное понимание этого – к какому же освобождению это может привести?

Но если ты хотя бы в одной своей мысли поймешь всю ошибочность этого,

Духовный свет твой будет вечно происточаться изнутри тебя».

Как только Чжичан услышал эту гатху, сердце и мысли его просветлели. И он произнес гатху:

«Позволить подобным мыслям о познании и прозрении рождаться в нас,

Все равно, что искать просветления-бодхи во внешних предметах.

Чем тот, кто выработал в себе чувство «Я просветлен уже одной своей мыслью»,

Превосходит то состояние, когда он еще пребывал в заблуждениях?

Внутри своей природы почувствовал я исток [всего сущего]

И свет этого распространился повсюду.

И если бы я не явился в покои к Наставнику

Так бы и остался сбит с толку этим учением о двух головах (т. е. о «сохранении отсутствия прозрения» и «пребывания в пустотном знании» – А.М.).[203]

Однажды Чжичан спросил Патриарха:

– Будда проповедовал доктрину «трех колесниц»[204]. Но вместе с этим он говорил и о Наивысшей колеснице[205]. Я не могу понять этого, и прошу, объясните это мне.

– Ты должен вглядываться в собственное изначальное сердце, а не во внешние проявления дхарм (дхармалакшана, т. е. формальные объяснения и предметы)! В Дхарме не бывает четырех колесниц, это лишь человеческое сердце разделяет их. Смотреть, слушать, повторять сутры – это малая колесница (т. е. Хинаяна). Познать внутреннюю природу и смысл освобождения от пут мирского – это Средняя колесница. Претворять Дхарму в своих поступках – это Большая колесница (Махаяна). Но лишь до конца проникнуть в мириады дхарм, овладеть ими, и при этом не быть загрязненным ничем, отринуть внешние проявления дхарм и не обладать ничем, – лишь это зовется Наивысшей колесницей.

Слово «Колесница» (санск. «яна») имеет смысл «двигаться, свершать поступки»[206], и ни к чему здесь вести словесные баталии. И если ты сумеешь воспитать себя, но более не будет у тебя никаких вопросов ко мне! /В любой момент времени пребывай в собственной природе и в само-таковости (естественности)!

Чжичан с благодарностью поклонился и оставался рядом с Хуэйнэном, пока Патриарх не покинул этот мир.[207]

Монах Чжидао был уроженцем уезда Наньхай, что в Гуанчжоу. [Как-то он пришел к Патриарху] и спросил его:

– С тех пор как я покинул дом [и стал монахом] вот уже более десяти лет я читаю «Маха-паринирвану-сутру», но так и не понял ее великого смысла. Прошу Вас, Преподобный, наставьте меня.

– И какое же ты место не понял? – спросил Патриарх.

– «Все деяния – непостоянны и они принадлежат к дхарме рождений и смертей (т. е. Самскрта-дхарма). Когда и смерти и рождения прерываются, то тогда и наступает радость нирваны».

– И что смущает тебя здесь? – вновь спросил Хуэйнэн.

– Все живые существа обладают двумя телами, то есть физическим телом (Рупакая) и телом Закона (Дхармакая). Физическое тело непостоянно, оно рождается и умирает. Тело Закона постоянно, непознаваемо и непостижимо. Сутра гласит: «Рожденное – умирает и, умирая, прекращает свое существование. И это умирание и является радостью». Так какое же тело [из двух] угасает в безмятежности[208], а какое тело испытывает радость? Если речь идет о Физическом теле, то физическое тело, умирая, распадется на четыре великих стихии Махабхута[209], и все это целиком является страданием. О страдании нельзя говорить как о радости. Если же в безмятежности угасает Тело Закона, то оно оказывается подобным деревьям, траве, камням и черепице. Так кто же испытывает радость в этом случае? Тело Закона – это основа рождений и смертей, а пять скандх – это функция рождений и смертей. Это значит, что у одной основы существует пять функций, а цепь рождений и смертей постоянна. Рождение – это функция, возникающая из основы. Смерть – это функция, что возвращается к своей основе. Если сказать, что тело достигает реинкарнации, то для всех существ, что обладают чувствами, не будет «прекращения смертей». Если сказать, что тело не имеет реинкарнации, то все будет бесконечно возвращаться к смерти, подобно вещам, что не обладают чувствами. И если это так, то при таких ограничениях и запретах нирваны, рождение становиться вообще невозможным для всех живых существ[210]. Так где же здесь радость?

– Ты – сын Будды[211] – сказал Патриарх, – так зачем же ты изучаешь неверные (досл. «внешние») пути, придерживаешься ложных взглядов о «конечном и постоянном»[212] и противоречишь Учению школы Высочайшей колесницы (т. е. Махаяны)? Если исходить из того, что ты говоришь, то Тело закона существует отдельно от физического тела, а прекращение череды «рождений и смертей» якобы требует «угасания в безмятежности» (т. е. нирваны). Более того, утверждая, что «нирвана – это вечная радость», ты подразумеваешь, что существует кто-то, кто испытывает эту радость. Те живые существа, что придерживаются таких взглядов о череде смертей и рождений, стремятся к мирским радостям [и тем самым еще больше привязывают себя к череде смертей и рождений]. Отныне знай: Будда испытывает высочайшее сострадание именно к тем людям, которые полагают, что соединение вместе пяти скандх и есть проявление нашего тела, а все остальные дхармы являются внешними проявлениями суетного мира. К тем, кто постоянно носим течением между рассуждениями о том, что жизнь – хороша, а смерть отвратительна, и не знают они о существовании грез и пустых иллюзий, все больше вовлекая себя в круг перерождений. К тем, кто обращает вечную радость нирваны в проявления страданий, и к тем, кто ежедневно стремится к чувственным наслаждениям. Для них милосердный Будда проявляет истинную радость нирваны. Ни в одном моменте[213] нет ни проявлений (лакшан) жизни, ни проявлений смерти, ни даже прекращения череды рождений и смертей. Это и есть проявление Безмятежного угасания (нирваны). Но даже в сам этот момент проявления не существует и его невозможно измерить. Это и зовется Вечной радостью, но в этой радости нет ни того, кто испытает эту радость, ни того, кто не испытывал бы ее. Так, где же может существовать то, что мы называем «одна основа и пять ее функций»? Так зачем же ты говоришь, что «при таких ограничениях и запретах нирваны рождение вообще невозможно для всех живых существ»? Говоря так, ты поносишь Будды и разрушаешь Дхарму! Послушай мою гатху:

Недостижимо великая Маха-паринирвана

Совершенна и вечно полна сиянием [Будды]

Обычные люди и глупцы называют ее «смертью»,

Те, кто придерживаются ложных учений, зовут ее «прекращением»

Эти люди, что принадлежат к двум колесницам[214],

Рассматривают всякое действие как «недеяние»,

Все это – лишь чувственные рассуждения,

И в них видна основа шестидесяти двух типов ложных взглядов[215].

Все это – лишь иллюзорные и пустые имена, [что мы даем сами].

Так откуда же взяться здесь истинному смыслу?

Лишь человеку, что обладает неизмеримо пытливым умом,

Будет дано постичь, что означает отсутствие привязанностей,

Познав закон пяти скандх, достигнув своего «Я», что заключено в скандхах

Снаружи проявляется в физических формах многих людей

В самых различных переливах звуков

Все они в равной степени подобны сну и иллюзиям.

Он не делает различия между простолюдином и мудрецом,

Не размышляет о нирване,

Он разбивают «два односторонних суждения и три крайних предела»[216]

Он используют свои шесть корней[217], когда это необходимо.

Но мысль об «использовании» не волнует его.

Он может разделить любые явления,

Но мысль о разделении не волнует его.

И даже когда пламень конца кальпы выжжет даже дно океанов,

И когда вихри заставят сталкиваться между собой горы,

Он будет пребывать в истинном постоянстве радости безмятежного угасания

А проявления нирваны останутся все теми же.

Я говорю об этом тебе сегодня столь настойчиво

Лишь для того, чтобы ты сумел избавиться от своих ложных взглядов.

И если ты не будешь [буквально] следовать моим словам,

То возможно кое-что ты сумеешь постичь»

Услышав эту гатху, Чжидао испытал Великое пробуждение. Буквально запрыгав [от радости], он поклонился Патриарху и удалился.

Чаньский учитель Синсы, уроженец Аньчэна, что в Цзичжоу[218], происходивший из рода Лю, как-то услышал, что в Цаоси [у Шестого патриарха] через проповедь Дхармы спасаются множество людей и прямиком отправился на поклон [к Хуэйнэну]. Там он задал Хуэйнэну вопрос:

– Чем должен заниматься [последователь Чань], чтобы его достижения нельзя было измерить «ступенями совершенствования»[219].

– А чем Вы пришли сюда заниматься? – спросил в ответ Патриарх.

– Я не знаю, что делать даже с Благородными истинами, [завещанными Буддой]!

– А на какой «ступени совершенствования» Вы находитесь сейчас? – вновь спросил Патриарх.

– Если я даже не знаю, что делать с Благородными истинами, о какой вообще «ступени совершенствования» может идти речь?

Патриарх был глубоко поражен [его ответами] и сделал Синсы старшим в общине[220].

Однажды, Патриарх сказал ему: «Ты должен идти и распространять наше Учение в своем округе, дабы оно не умерло!». Так, Синсы, получив Дхарму, вернулся в Цзичжоу в горы Цинюань (Светлого источника) и повсеместно распространял Дхарму. После его ухода его наградили посмертным именем «Чаньский мастер Хунцзи», что означает «Великий в своей помощи».

Чаньский наставник Хуайжан[221] происходил из рода Ду, что в жил в области Цзиньчжоу[222]. Сначала он пришел к Государственному наставнику [Хуэй]аню[223], что пребывал в горах Суншань, но Хуэйань отправил его в Цаоси послушать проповедь.

Хуайжан прибыв [в Цаоси], поклонился учителю, тот же его спросил:

– Откуда пришел ты?

– С гор Суншань.

– И с какой вещью ты пришел сюда?

– Было бы неправильным сказать, что это похоже на какую-то вещь, – ответил Хуайжан.

– А можно ли этого достичь через тренировки? – вновь спросил Хуэйнэн.

– Нет никаких препятствий к тому, чтобы достичь ее тренировками, но вот загрязнить это невозможно ничем.

– Будды как раз оберегали именно это – то, что нельзя загрязнить. Это как раз для тебя, равно как и для меня самого. Индийский патриарх Праджнятара говорил: «Появится Жеребенок, который будет попирать своими копытами всех людей в Поднебесной». Ты должен сам понять [смысл этого предсказания], мне же не следует его разъяснять слишком поспешно[224].

Внезапно Хуайжан понял [смысл того, о чем говорил Хуэйнэн] и [после этого] почти пятнадцать лет он оставался учеником Шестого патриарха. День за днем он все глубже проникал в сокровенное и утонченное. Затем он поселился на пике Наньюэ в горах Хэншань, где широко проповедовал Чаньскую школу. Его наградили посмертным именем «Чаньский наставник Дахуэй», что означает «Великая мудрость».

Чаньский наставник Сюаньцзюэ («Сокровенное просветление») из Юнцзя происходил из рода Дай, что жил в уезде Вэньчжоу[225]. С малых лет изучал он сутры и комментарии на них – шастры, был искушен в методиках самадхи и медитации-випассаны[226] буддийской школы Тяньтай, поскольку читая «Вималакирти-нидресса сутру» он прозрел свое сердце-основу[227].

Однажды ученик Наставника [Хуэйнэна] по имени Сюаньцэ («Сокровенная бамбуковая табличка») решил посетить его и между ними завязалась оживленная беседа. Во время разговора [Сюаньцэ увидел], что высказывания [его собеседника] соответствуют речениям чаньских патриархов.

Сюаньцэ поинтересовался:

– Могу ли я узнать, о Милосердный[228], кто тот учитель, от которого Вы получили Дхарму?

– Когда я слушал наставления в различных шастрах, у меня на каждый раздел был свой учитель. Но затем, изучая «Вималикирти-нидрэша-сутру» я познал суть Школы Сердца Будды (Буддхаситта, самоназвание школы Чань – А.М). Но еще не было человека, который мог бы проверить это[229].

– Еще до времен Бхисмагарджитасавара Раджи[230] можно было достичь [просветления без подтверждения наставником], – сказал Сюаньцэ, – но после Бхисмагарджитасавара Раджи, тот, кто сам достигает пробуждения без [подтверждения] наставника естественным образом становиться на ложный путь.

– Не пожелаете ли Вы, Милосердный, стать заверителем моего [просветления]? – спросил Сюаньцзюэ.

– Мои слова слишком легковесны для этого, – ответил Сюаньцэ. – В местечке Цаоси есть Великий учитель – Шестой патриарх, к которому стекаются паломники со всех четырех сторон чтобы получить от него Учение. Если Вы отправитесь к нему, я составлю Вам компанию.

Сюаньцзюэ вместе с Сюаньцэ пришли в [Цаоси]. Сюаньцзюэ обошел три раза вокруг учителя [в знак уважительного приветствия], а затем встал перед ним, подняв монашеским посох-кхаккхару.

Наставник спросил:

– Шраман является воплощением трех тысяч больших правил и восьмидесяти тысяч мелких предписаний. Так откуда пришли вы и что сделало Вас столь озабоченными?

– Слишком велико дело [бесконечной череды] рождений и смертей, и слишком быстро мы уходим в непостоянство, – ответил Сюаньцзюэ.

– Почему же ты не воплотил в себе принцип «Нерождения»[231], который бы положил конец бы скоротечности жизни? – спросил Хуэйнэн.

– Если тело пребывает во вне рождений, то и основа [существования человека, его сердце] не скоротечна! – заметил Сюаньцзюэ.

– Именно так! Именно так! – воскликнул Хуэйнэн.

Сюаньцзюэ сделал все необходимые церемонии, [что полагаются по окончанию беседы с наставником], поклонился и вскоре он распрощался.

– Не слишком ли быстро ты возвращаешься обратно? – спросил его Хуэйнэн.

– Если изначально не существует движения, можно ли говорить о скорости? – ответил вопросом Сюаньцзюэ.

– А кто знает, что движения не существует?

– Это лишь разделение [первоначального единства], что само возникает у Вас, Милосердный.

– Ну что ж, – заметил Хуэйнэн, – я вижу ты уловил смысл «Нерождения».

– А, что разве «Нерождение» обладает «смыслом»? – спросил Сюаньцзюэ.

– А разве «отсутствие смысла» не есть разделение [первоначального единства]?

– Разделение это также и отсутствие смысла.

– Замечательно! – воскликнул Хуэйнэн. – Задержитесь ненадолго и останьтесь здесь на ночлег!

[Благодаря последнему восклицанию Патриарха] со временем [Сюаньцзюэ] стали называть Ишэцзюэ – «Просветление за один ночлег».

Впоследствии он написал «Гатху о Подтверждении Пути», которая широко распространилась по миру. После смерти получил он имя «Великий учитель Усян» – «Тот, кто находится вне внешних проявлений». А его современники звали его «Чэньцзюэ», что означает «Воистину просветленный».

Чаньский последователь Чжихуан сначала обучался у Пятого патриарха и сам считал, что уже достиг Самадхи. На двадцать лет он уединился в небольшой обители, где проводил долгие часы в сидячей медитации.

Ученик [Хуэйнэна] Сюаньцэ, путешествуя вдоль берегов Хуанхэ, услышал имя Чжихуана и посетил его обитель.

– Что ты делаешь здесь? – спросил Сюаньцэ.

– Я вхожу в Самадхи, – ответил Чжихуан.

– «Вхожу в Самадхи» – сказал ты? Пребываешь ли ты в нем сознательно (досл. «с наличием сердца»)? А может бессознательно (досл. «в отсутствии сердца»)? Если ты входишь в Самадхи бессознательно, то это значит, то все бесчувственные вещи, типа травы и деревьев, черепицы и камней, также могут войти в Самадхи. Если же ты то делаешь сознательно, то все, оживленные объекты, также могут достичь Самадхи.

– Когда я воистину пребываю в Самадхи, то не вижу не «отсутствия», ни «наличия» сердца, – заметил Чжихуан.

– Если ты не видишь ни «наличия» ни «отсутствия» сердца, то это и есть вечное Самадхи. Но существует ли в этом случае «вхождение» [в Самадхи] или «выход» [из него]? [Если это так], то это не будет Великим Самадхи, – заявил Сюаньцэ.

Чжихуан ничего не ответил. После долгого молчания он спросил:

– Могу ли я узнать, кто Ваш учитель?

– Мой наставник – Шестой патриарх из Цаоси.

– А как Шестой патриарх определяет самадхи и дхиану? – спросил Чжихуан.

– Мой учитель говорит так: «[Тело Закона – Дхармакая] – чисто и безмятежно. Именно таковы его функция и основа. Пять скандх изначально пусты, а шесть нечистых опор сознания (зрение, слух, обоняние, вкус, осязание, интеллект – А.М.) – отсутствуют. Нет ни вхождения [в самадхи], ни выхода [из него]. Нет даже ни самого самадхи, ни хаоса, [что противостоит ему]. По своей природе Чань (дхианы) – не пребывает ни в чем, а поэтому отбрось [выражение] «Пребывать в умиротворении дхианы». По своей природе Чань не рождается, а поэтому отбрось [выражение] «порождать думанья о дхиане». Подобно этому сердце наше абсолютно пустотно, более того – пустотность его неизмерима».

Услышав эти слова, Чжихуан тотчас отправился [в Цаоси] за наставлениями Шестого патриарха. Тот спросил Чжихуана: «Зачем Вы, Милосердный, явились сюда?». Чжихуан описал кармические причины, приведшие его [в Цаоси].

Учитель сказал: «Речи, что произнес [перед тобой Сюаньцэ], искренни. Пусть сердце твое станет подобным абсолютной пустоте, но при этом не будь привязанным к созерцанию пустоты, и тогда не будет тебе препятствий [к достижению освобождения]. Будь то в покое или в движении – всегда пребывай вне использования сердца. Забудь о различиях между обычным человеком и мудрецом. Отбрось различия между возможным и существующим. Пуская твоя внутренняя природа и ее внешние проявления пребывают в состоянии таковости – вот тогда не будет такого момента, когда бы ты ни пребывал бы в самадхи».

При этих словах Чжихуан достиг Великого пробуждения. От того, что он в течение двадцати лет считал «достижением [истинной глубины] сердца», не осталось и тени. В ту же ночь жители Северного берега Хуанхэ слышали глас с Небес: «Наставник Чжихуан сегодня достиг Дао!»[232]. Вскоре Чжихуан, совершив прощальный поклон [перед Шестым патриархом], вернулся в Хэбэй, где проповедовал всем четырем категориям людей[233].

Как-то один монах спросил [Шестого патриарха]:

– Кто может достичь сути учения из Хуанмэй, [что проповедовал Пятый патриарх]?

– Тот, кто познал Закон (Дхарму) Будды сможет достичь его.

– А Вы, Преподобный, достигли этой сути?

– Увы, я не познал еще Закона Будды!

Однажды Наставник захотел постирать свою рясу, что была передана ему, но никак не мог найти чистого источника. Поэтому он отправился в местечко, что располагалась в пяти ли позади монастыря, где он заметил, что горные леса и трава были особенно пышны.

Наставник потряс своим монашеским посохом[234], а затем воткнул его в землю. Тотчас открылся источник, хлынула вода и образовала небольшое озерцо.

[Патриарх] опустился на колени, чтобы выстирать свою рясу на камнях, но внезапно перед ним появился монах и поклонился ему. Монах произнес: «Мое имя – Фанбянь, я из Западного Шу. Недавно, в Южной Индии я повстречал Великого учителя Дамо. И он сказал мне: «Быстрее возвращайся в земли Тан (т. е. в Китай). Истинное око дхармы Махакашьяпы[235] и монашеская ряса, что завещал я, ныне переданы Шестому патриарху, что живет в области Шаочжоу в местечке Цаоси. Иди и поклонись ему[236]». И вот я, Фанбянь, пришел издалека в желании увидеть рясу и патру, что переданы Вам».

Шестой патриарх показал ему [патру и рясу], а затем спросил:

– А чем Вы занимаетесь, Высокочтимый?

– Я искушен в искусстве скульптуры.

– Не покажите ли мне Ваши работы, – тотчас попросил Патриарх.

Фанбянь оказался в тупике, но через несколько дней он изваял точную статую [Шестого патриарха] высотой в семь цуней, совершенную по своему мастерству. Рассмеявшись Патриарх сказал: «Вы лишь уловили кое-что в природе ваяния, но ничего не уловили в природе буддизма».

Затем он вытянул вперед руки и [возложив их] на голову Фанбяня, потер их [в знак благословения], сказав при этом: «Навеки ты станешь Нивой благодати[237] как для людей, так и для Небес». И отдал Патриарх ему свою рясу.

Получив рясу, Фанбянь разделил ее на три части: в одну часть он обрядил статую, вторую оставил себе, третью сжег, разложив на земле и накрыв пальмовыми листьями. Затем он произнес: «Получение этой рясы означает, что предстоит мне вернуться этот мир в качестве настоятеля монастыря и вновь отстроить его храмы и залы!».

Как-то один монах повторял гатху, написанную чаньским наставником Волунем[238]:

«Волунь обладает способами

Того, как обуздать сотни мыслей.

И тогда [проявления] этого мира не возбуждают сердце.

А дерево Бодхи прорастает с каждым днем».

Шестой патриарх услышав это, сказал: «Гатха эта показывает, что ее автор не познал свое сердце-основу. Если действовать, руководствуясь [лишь словами этой гатхи], то это лишь еще больше опутает тебя». Затем он произнес свою собственную гатху:

У Хуэйнэна нет никаких способов,

Не обуздывает он и сотни мыслей,

Проявления этого мира нередко волнуют его сердце.

Так как же может прорастать древо Бодхи?

Глава 8

О внезапном и постепенном

Когда патриарх жил в монастыре Баолиньсы (Драгоценного леса), что в Цаоси, Великий Учитель Шэньсюй молился в монастыре Юйцюаньсы (Нефритового источника), что в Цзиннани[239]. В ту пору обе школы процветали, все люди называли «южной» школу Хуэйнэна, а «северной»– школу Шэньсюя. Южная и северная школа отличались друг от друга как школа «внезапного» [просветления]» и «постепенного [просветления]». Однако многие последователи не могли понять смысл учения этих школ. А поэтому патриарх обратился к пастве:

«Суть буддийской дхармы – единая школа[240], это лишь люди разделяют ее на «южную» и «северную». Дхарма – однородна, лишь [люди] способны прозреть ее с разной скоростью. Так стоит ли разделять на «внезапное» и «постепенное»? Дхарма не бывает ни внезапной, ни постепенной, это лишь люди бывают способными и глупцами. А отсюда и название – «внезапное» и «постепенное».

Тем не менее последователи Шэньсюя нередко насмехаясь над Патриархом Южной школы говорили: «Он даже не знает ни одного иероглифа, так как же он может претендовать на столь высокое место?»

Шэньсюй же, [услышав эти речи], заметил: «Он достиг мудрости вне учителя[241], глубина его пробуждения и есть Высшая колесница. Мне же не сравниться с ним». Разве случайно мой учитель Пятый Патриарх передал ему Одежды учения[242]? Я же очень сожалею, что не могу отправиться так далеко, чтобы навестить его, поскольку отягощен государственной милостью[243]. Вы же не должны оставаться здесь! Вы должны отправиться в Цаоси и послушать его наставления».

Однажды Шэньсюй приказал своему ученику Чжичэну: «Ты умен и обладаешь немалой мудростью. Ты можешь от моего имени отправиться в Цаоси и послушать наставления. И если тебе удастся их услышать, ты должен постараться хорошенько все запомнить, чтобы по возвращению передать мне».

Чжичэн, повинуясь приказу учителя, отправился в Цаоси. Он присоединился к группе, что пришла просить учителя о наставлении, при этом не сказав ни слова, откуда он прибыл. И тут Патриарх обратился к пастве: «Сегодня среди этой паствы укрылся человек, что хочет украсть мое Учение!»

Чжичэн вышел вперед и, поклонившись, рассказал, какое дело привело его сюда.

Патриарх же спросил:

– Ты пришел в монастырь Баолиньсы, чтобы шпионить?

– Нет, это не так, – ответил [Чжичэн].

– Откуда мне знать, что это не так?

– Потому, что я сказал «не так», и не сказал «да, так и есть»!

– А как ваш учитель наставляет последователей? – спросил Хуэйнэн.

– Наш учитель часто наставляет нас, чтобы мы взирали на чистоту Сердца, долго [медитировали] сидя и не ложились.

– Взирать на чистоту Сердца – это скорее недостаток[244], но отнюдь не есть созерцание-чань, – сказал Хуэйнэн. – Долгое сидение сковывает тело, какая же польза от этого для [чаньского] принципа? Послушай мою гатху:

[Человек], пока жив, сидит и не ложиться.

Когда же умирает, он ложится и более не сидит.

Но все это один и тот же вонючий костяк.

Так почему же мы должны упражняться именно сидя?

Еще раз поклонившись наставнику, Чжичэн спросил:

– Я учился у Великого учителя Шэньсюя в течение девяти лет[245], однако так и не достиг просветления. Сегодня же услышав Ваши слова, Преподобный, я познал изначально сердце. И я прошу милости у Преподобного, чтобы он наставил меня о великом деле рождений и смертей.

– Я слышал, что ваш учитель наставляет вас в дисциплинарных правилах (сила), в созерцание (самадхи) и в высшей мудрости (праджня)[246]. Однако, что он подразумевает под правилами, медитацией и высшей мудростью? Расскажи мне! – сказал Хуэйнэн.

– Великий учитель Шэньсюй говорит: «То, что удерживает нас от недостойных поступков – это и есть правила. Следование добрым поступкам – это и есть высшая мудрость. Самоочищение собственного сознания и есть созерцание». Вот как он наставляет нас. Могу ли я, Преподобный, узнать Вашу систему?

– Если я тебе скажу, что у меня есть некое учение, чтобы передать другим, я обману тебя. Однако следуя [моим] способам, можно освободиться от пут [бытия]. Обыденное имя для обозначения этого – самадхи. То, как ваш учитель определяет правила, созерцание и высшую мудрость на самом деле не вызывает сомнений. И все же я смотрю на правила, созерцание и высшую мудрость иначе.

– Если существуют только одни правила, созерцание и высшая мудрость, – воскликнул Чжичэн, – то как же могут быть другие взгляды на них?

– То, как ваш учитель трактует правила, созерцание и высшую мудрость единится со [взглядами] представителями Большой колесницы (Махаяны), то же, как я понимаю их – это взгляды представителей Наивысшей колесницы. [Время и способы] получения просветления и освобождения могут быть не одинаковы, а поэтому и взгляды на это могут сильно различаться. Послушай, что я скажу тебе! Отличается ли это от того, что говорят другие? Учение, в котором я наставляю, не отделено от само-природы. Если же оторваться от тела [само-природы], то все это будет называться лишь «формами» (внешними проявлениями – сян), а само-природа будет пребывать в постоянном заблуждении. Необходимо познать, что все мириады дхарм (учений) рождаются именно из само-природы, а это и есть истинная Дхарма и дисциплинарных правил, и созерцания, и мудрости. Вновь послушай мою гатху:

Когда в сердце-основе нет ложного, то это и есть правила само-природы.

Когда в сердце-основе нет отвлекающих мыслей, то это и есть праджня само-природы.

Когда в сердце-основе нет хаоса, то это и есть самадхи само-природы.

Когда ничего не прибавляется и ничего не убывает, это и алмазная [крепость] самоприроды[247].

Приход жизни и уход жизни – все лишь основа самадхи.

Услышав гатху Чжичэн извинился, [что задал нелепый вопрос] и поблагодарил Наставника. А затем он сложил следующую гатху:

Пять скандх – лишь иллюзия, созданная нашим телом.

Да разве могут иллюзии быть миром истинной реальности?

[И само желание] вернуться к истинной таковости

Указывает лишь на то, что дхарма наша не очищена

Учитель согласился с этим стихом.

Вернувшись к беседе с Чжичэном, Патриарх сказал: «То, что говорит ваш учитель о правилах, самадхи и праджне, подходит для мудрых людей малых корней. То же, что я говорю о правилах, самадхи и праджне, подходит для мудрых людей больших корней. Те, кто прозрел само-природу, не опираются ни на «бодхи», ни на «нирвану», равно как и не опираются на учение «о познании и прозрении освобождения». Лишь тот, кто в реальности не ограничивает себя лишь одним учением, может постичь мириады учений[248]. И лишь тот, кто постиг смысл этого, может называть это «телом Будды» (буддхатхата), «бодхи» или «нирваной», равно как и можно назвать это «познанием и прозрением освобождения». Человек, что прозрел свою природу, может опираться на эти [термины], но может и не опираться на них. Он свободно приходит и уходит (т. е. рождается и умирает – А.М.), не имея ни задержек, ни преград; делает, откликаясь на использование [вещи]; отвечает, откликаясь вопросу. Он созерцает в своем «теле изменений» (Нирманакая) и не отрывается от само-природы, достигая таким образом «само-пребывания в духовном проникновении, забавляясь с самадхи»[249]. Это и называется прозрением природы».

Чжичэн вновь спросил у наставника:

– Объясните, в чем смысл выражения «не опираться»?[250]

– В само-природе нет ничего ложного, заблуждений или хаоса. Мысль за мыслью через праджню прозревают и освещают [изначальную природу], постоянно отрываясь от проявлений дхарм (фасян), свободно пребывая сами в себе[251]. Оно распространяется вдоль и поперек. Так как же опираться на это? Само-природа само[естественно] получает просветление, внезапно получаем просветление, внезапно же пестуем [и истинное], и здесь не бывает ничего постепенного или поэтапного. А поэтому и не опираемся ни на какие учения (дхармы, способы), ибо учение – это и есть нирвана. Да разве есть в ней какие-то этапы?

Чжичэн поклонился учителю, пожелал остаться с ним и не отходил с тех пор от него ни днем, ни вечером.

Монах Чжичэ был выходцем их провинции Цзянси, его фамилия в миру была Чжан, звали Синчаном, а в молодые годы служил он воином. С той поры как произошло разделение на Южную и Северную школы, хотя руководители этих школ и не спорили друг с другом, их последователей обуревал дух соперничества и вражды.

В ту пору представители Северной школы самовольно объявили Шэньсюя шестым Патриархом и боялись, что весть о том, кому [Пятый] патриарх [действительно] передал патру и рясу, разнесется по всей Поднебесной, а поэтому подговорили Синчана убить Наставника [Хуэйнэна]. Но Патриарх в своем сердечном проникновении заранее знал об этом заговоре и положил при себе десять лянов золотых монет.

И вот однажды, когда ночь опустила свой покров, Синчан проник в покои Патриарха, желая осуществить недоброе. Наставник сам вытянув шею, подставил ее под удар, и Синчан три раза ударил своим клинком, но тот не оставил [на теле Патриарха] ни малейшей царапины. Наставник же сказал: «Справедливый меч не причиняет вреда, ложный меч не является справедливым. Я лишь должен тебе деньги, но свою жизнь я тебе не должен».

Синчан пребывая в глубоком изумлении, упал в обморок и долгое время не мог придти в себя. [Затем же] глубоко раскаявшись и принеся извинения, он решил покинуть мир [и уйти в монахи]. Патриарх протянул ему деньги[252] и сказал: «Тебе лучше поскорее уйти, боюсь, что мои ученики могут причинить тебе вред. Лучше приходи как-нибудь в другой раз переодевшись, и я возьму тебя к себе».

Синчан, как ему и сказали, скрылся в ту ночь, а затем, обрядившись в монашеские одежды, покинул мир, придерживался всех дисциплинарных правил и быстро совершенствовался.

Однажды, вспомнив, все, что говорил ему Наставник, он отправился в далекое путешествие повидать его и выразить свое почтение. Учитель сказал:

– Я давно вспоминал о тебе, почему ты пришел так поздно?

– Став бхикшу, – ответил он – я раскаиваюсь в своих ошибках. Сейчас, хотя я и покинул мир и [воспитываю себя] подвижничеством[253], но все же не способен воздать вам за вашу милосердие. Могу ли я сделать это, распространяя Дхарму и спасая живые существа? Я постоянно изучаю «Маханирвану-сутру», однако не могу понять смысл «постоянного» и «не постоянного». Не будете ли Вы столь милосердны и не объясните ли мне это?

– Непостоянное – это и есть природа Будды, – ответил Учитель. – А то, что обладает постоянством – это сердце, расколотое всеми дхармами добра и зла.

– То, что говорите Вы, Преподобный, премного противоречит писанному в сутрах.

– Я передаю печать сердца Будды, так как же это может противоречить буддийским сутрам?

– Сутры говорят, что природа Будды – это и есть постоянство, Вы же, Преподобный, говорите, что она не обладает постоянством. Все дхармы добра и зла и даже само Бодхи-ситта (Сердце-мудрость) не обладают постоянством. Вы же, Преподобный, говорите, что они обладают постоянством. В этом как раз и состоит противоречие. Сегодня я, изучающий [буддизм], ввергнут в немалое сомнение и недоумение.

– Если уж мы заговорили о «Маханирване-сутре», то одна бхиккуни (монашенка) по имени Учицзан пересказала мне наизусть все эту сутру, попросив, чтобы я объяснил ее смысл. Ни один иероглиф, ни один смысл не расходились с тем, что гласил текст сутры. И то, что я тебе говорю сегодня, не отличается от того объяснения.

– Поскольку знания Вашего ученика поверхностны и неполны, не могли бы Вы мне, Преподобный, яснее раскрыть это.

– Ты так и не понял? – спросил Патриарх. – Если бы природа Будды была бы постоянной, но какой имело бы смысл рассуждать о дхармах добра и зла? И нашелся ли бы тогда до конца кальп человек, который открыл бы истину боддхи? Вот поэтому я и говорю, что природа Будды не обладает постоянством. Это как раз тот, смысл, который Будда вкладывал в истинное постоянство. К тому же, если бы все дхармы не обладали бы постоянством, тогда бы все вещи обладали само-природой, могли страдать, рождаться и умирать, а природа истинного постоянства (т. е. круга рождений и смертей – А.М.) не могла бы распространиться повсеместно. Вот почему я говорю, что дхармы добра и зла обладают постоянством. Это как раз то, что Будда и подразумевал под смыслом истинного непостоянства. Из-за того, что Будда обращался к обычным людям и представителям других школ (досл. «внешнему пути» – А.М.), которые придерживались ложного постоянства, а люди двух колесниц[254] принимают за постоянство его отсутствие. Все вместе они образуют «ба дао». А поэтому в «Маханирване-сутре», чьи иероглифы преисполнены скрытого смысла, разбиваются эти неверные взгляды и ясно говориться, что [нирвана являет собой] истинное постоянство, истинную радость, истинное Я и борение сердца[255].

Ты же сегодня, опираясь на слова, поворачиваешься спиной к их смыслу. Ты считаешь, что то, что уничтожается – не постоянно, а то, что неизменно и окостенело – то и вечно, и тем самым ты неправильно понимаешь последнее наставление Будды[256], смысл которого всеохватен, утончен и глубок. Ты можешь читать [сутру] вдоль и поперек тысячи раз, но какая польза будет от этого?

Внезапно в этот момент Синчан получил Великое пробуждение и произнес гатху:

Чтобы сберечь непостоянство сердца,

Будда говорил об обладании постоянной природой.

Тот, кто не знает, что это всего лишь уловка,

Подобен тому, кто собирает гальку в весенних озерцах,

Принимая ее за жемчужины.

Я же сейчас не прилагаю никаких усилий,

Природа Будды же сама проявляется

И это отнюдь не благодаря наставлениям учителя

И не моим собственным достижениям.

Хуэйнэн сказал: «Сегодня ты полностью проник [в суть учения о Постоянстве], а поэтому отныне твое имя будет Чжичэ – «Решимость к полному проникновению»

Чжичэ поклонился, поблагодарил Патриарха и удалился.

Однажды тринадцатилетний юноша, чье имя было Шэньхуэй, родившийся в клане Гао в Шэньяне, пришел из монастыря Юйцюаньсы (Нефритового источника)[257] выразить свое почтение [Хуэйнэну]. Наставник сказал:

– Глубокомудрый! Ты пришел из далека и наверняка утомился. [Тем не менее, не сможешь ли ты мне сказать], понял ли ты, что такое «основа» (бэнь)? Если ты обладаешь знанием основы, то значит знаешь и ее правителя?[258] Проверим, что ты сможешь сказать!

– Отсутствие привязанности – вот основа. «Видеть» (или «прозревать» – А.М.) – вот ее правитель! – ответил Шэньхуэй.

– Что за легковесные слова говорит этот сраманера (новичок-монах)! – воскликнул Хуэйнэн[259].

– Когда Вы, Преподобный, сидите в медитации, – спросил Шэньхуэй, – Вы видите или не видите (или «прозреваете ли [собственное сердце]»)?

Наставник ударил его три раза своим посохом, а затем спросил:

– Вот я тебя ударил – тебе больно или не больно?

– Одновременно и больно и не больно, – ответил Шэньхуэй.

– Вот также и я [во время медитации] и вижу и не вижу.

– Да как же это можно одновременно и видеть и не видеть? – спросил Шэньхуэй.

– То, что я постоянно вижу – это мои собственные ошибки. То, что я не вижу – это хорошее и дурное в других людях. А поэтому и говорю, что я и вижу и не вижу одновременно. Вот ты сказал, что тебе и больно и не больно одновременно. Если бы тебе было только не больно, то ты был бы подобен дереву или камню. Если бы тебе было только больно, то ты ничем не отличался бы от обычных людей, у которых [в ответ на боль] поднимаются гнев и ненависть. То, о чем ты меня только что спрашивал, «видеть» и «не видеть» – это двойственность. «Больно» и «не больно» – это как жизнь и смерть[260]. Ты же не видишь своей собственной само-природы. Так что же ты пришел сюда беспокоить меня?

Шэньхуэй поклонился патриарху, извинился и поблагодарил его.

Учитель же сказал: «Твое сердце полно заблуждений, которых ты не видишь, попроси тех, кто добр и знающ, чтобы они показали тебе дорогу. Когда твое сердце придет к пробуждению, то ты сам прозреешь свою изначальную природу и сумеешь действовать в соответствии с буддийской дхармой. Ты пребываешь в заблуждениях и не видишь собственного сердца, но [вместо того, чтобы узреть собственное сердце], ты приходишь ко мне спросить вижу я или не вижу его. Я то вижу и сам знаю об этом, но как это может устранить твои заблуждения? Равно если бы ты сам прозрел (увидел), то это не устранило бы моих заблуждений! Так почему же ты не хочешь сам познать и сам узреть, интересуясь лишь тем вижу я или не вижу?!»

Шэньхуэй еще раз поклонился патриарху сотню раз, выразил свое величайшее раскаяние и попросил Хуэйнэна простить его. И после этого служил наставнику не отходя от него ни влево, ни вправо[261].

Однажды, обратясь к пастве, наставник сказал:

– У меня есть одна вещь, у которой нет ни начала, ни конца, нет ни имени, ни названия, нет зада, ни переда. Может кто из вас знает, что это такое?

Вперед выступил Шэньхуэй и произнес:

– Это – исток всех Будд и природа Будды самого Шэньхуэя.

– Разве я не сказал, – воскликнул Хуэйнэн, – что у нее нет ни имени, ни названия! Ты же называешь ее «истоком» и «природой Будды». Если же ты даже поселишься в соломенной хижине, то все равно сумеешь лишь стать «последователем учения знающих и трактующих»![262].

(После смерти патриарха, Шэньхуэй переехал в Лоян, где он широко распространил учение школы внезапного просветления из Цаоси, написав трактат «Сян цзун цзи» («Записи подробных [наставлений] в учении»). Он стал повсеместно известен под именем Хэцзэ чаньши – «Чаньский наставник Лотосового Пруда»)[263].

Патриарх, видя, сколь много сложных вопросов, возникающих от несовершенства сердца, задают ему ученики и сколь много таких людей собралось перед его местом, в жалости своей обратился к ним:

«Люди, что изучают Путь, должны целиком избавиться от всех мыслей – как хороших, так и дурных. Лишь безымянному можно дать имя. И имя этого – «само-природа». То, что не имеет двух природ именуется «доподлинной природой», и на этой доподлинной природе стоят все школы и учения. И говоря об этом, надо тотчас прозреть [собственную природу]!»[264]

Все люди, которые услышали эти слова, поклонились Хуэйнэну и попросили его быть их наставником.

Глава 9

Высочайшее покровительство Дхарме

В начале годов Шэньлунь (705 г.) в день высшего Первоначала (15 числа первого месяца года), в своем высочайшем эдикте императрица Цзэтянь и император Чжун-цзун сказала: «Мы пригласили двух учителей Хуэйаня и Шэньсюя прибыть ко двору и получить наши высочайшие дары и в моменты отдохновения от наших тронных дел мы изучали у них Колесницу Единого[265]. Но в своей глубочайшей скромности оба учителя сказали: «На юге живет чаньский наставник Хуэйнэн, который получил тайну [знания] Дхармы и рясу от пятого патриарха Хунжэня и [ныне] передает печать «сердца Будды». Пригласите его к себе».

И сейчас мы посылаем нашего особого посланника евнуха Пи Вэня с настоящим письмом, дабы пригласить [наставника к нам]. Надеемся, что Учитель будет столь милостив в своих помыслах, что не замедлит прибыть в столицу». Но учитель заявил, что желает провести остаток своих дней в «горных чащах»[266].

Пи Вэнь же сказал: «Благодатные чаньские наставники в столице обычно говорят: «Если хочешь познать Путь [Будды], то необходимо сидя в медитации (чань), изучать самадхи (дин). Если же не практикуешь ни созерцания (чань, дхиана), ни самадхи, то никогда не сможешь достичь освобождения. Могу ли я узнать Ваше мнение по поводу этих высказываний?»

– Дао прозревается сердцем – ответил Хуэйнэн, – так, причем же здесь «сидячая» [медитация]? «[Ваджрачхедика]-сутра» говорит: «Тот, кто говорит, что Татхагата (Воистину пришедший, т. е. Будда) либо лежит, либо сидит, следует неверным путем». Почему? Нет места, откуда он пришел, рангов как и нет места, куда он уйдет. Не иметь ни рождения, ни смерти – вот это и есть чистейший чань Татхагаты. Все дхармы пустотны и покойны и именно таково чистейшее сидение Татхагаты [в медитации]. И если внимательно посмотреть, то нет здесь даже ничего такого, что необходимо бы было «достигать», так к чему же беспокоить себя [мыслями] о сидении?

– По моему возвращению в столицу, – продолжил Пи Вэнь, – Императрица обязательно станет расспрашивать меня. Я надеюсь, что Вы, наставник, проявите милосердие, укажите мне на самое важное в сути [вашего учения], дабы я мог поведать об этом не только самим правителю в его двух дворцах, но и всем тем в столице, кто изучает Путь. Подобно это будет одному светильнику, что зажжет сотни и тысячи других светильников. И свет придет на смену темноте, и свету этому не будет предела.

– Дао не имеет светлого и темного, «свет» и «тьма» – это лишь два понятия, что противоположны друг другу. И когда мы говорим, что «свету не будет предела», значит мы подразумеваем наличие этого предела, поскольку именно оппозиция этих двух понятий и определяет само их наличие вот почему «[Вималакирти-нидреша]-сутра» говорит: «Дхарма не может быть сопоставима ни с чем, поскольку не найти ей аналогов».

– Под «светлым» я подразумеваю мудрость, – сказал Пи Вэнь, – а под «темным» – незнание (клеша). И если человек, что пестует Дао, не сможет своей мудростью разбить незнание, то как же он сможет избавиться от бесконечного круга рождений и смертей?

– Незнание – это Бодхи, – ответил Наставник. – Они не двойственны и не различны. И если [говорить] о том, чтобы своей мудростью разбить незнание, то это будет взглядами последователей учения о «двух колесницах» – быка и оленя[267]. Люди великого корня и высшей мудрости, конечно же, не придерживаются этих взглядов.

– Так какого же учения придерживается школа Большой колесницы – школа Махаяны? – спросил Пи Вэнь.

– Свет (просветление) и его отсутствие с точки зрения обычного человека являются двумя разными вещами. Мудрый же достигает того, что их природа не двойственна. Отсутствие двойственной природы и является полнотой (ши) природы. Полнота природы такова, что у обычного человека, глупца в ней ничего не убавляется, а у мудреца ничего не прибавляется. Она не придет в хаос, если кто-то прибывает в незнании, и не успокоиться, если кто-то находится в чаньском самадхи. Она и не конечна и не вечна, не приходит и не уходит. Не пребывает между этим и не находится ни внутри, ни снаружи, не рождается и не умирает. Его природа и его вид лишь «подобны» [чему-то], пребывая вечно, оно не меняется[268]. А именем называем его Дао.

– Учитель, Вы говорите, что оно не рождается и не умирает. Так не подобно ли это «внешнему Пути» (т. е. тому, чему учат другие школы – А.М.).

– Когда внешние школы говорят об отсутствии рождения и смерти, они призывают прекратить смерти, чтобы прекратить жизнь, и жизнью оттеняют смерть. И смерть еще более становиться бессмертной, а жизнь, можно сказать, безжизненной. (И то, что они подразумевают под смертью, не является на самом деле смертью). Смерть более не приходит, но и жизнь более не возникает. Когда я говорю об отсутствии рождения и смерти, я [имею в виду], что изначально не было рождения, а сегодня нет и смерти. А поэтому это отличается от той трактовки, что предлагают другие школы. Если же вы хотите познать суть моего учения, Вы должны избавиться от всех мыслей о хорошем и дурном, естественно проникнуть в чистоту Сердца, постоянно оставаться в покое, и тогда использование мельчайшего будет подобно речному песку.

Пи Вэнь, слушая наставления учителя, внезапно получил Великое просветление. Он поклонился учителю и распрощался с ним, а вернувшись во дворец, передал все слова Наставника.

В тот же год девятого дня девятой луны был издан эдикт, который так говорил о Наставнике: «Будучи больным и в преклонным летах Наставник отклонил [наше приглашение прибыть в столицу]. Посвятив всю свою жизнь пестованию Дао, он стал Нивой благодати нашего государства! Будучи подобным Вималакирти[269], который восстанавливал свои силы после болезни в Ваисали, он широко распространяет суть буддийского учения Большой колесницы, говоря о недвойственности Дхармы. Пи Цзянь передал Нам наставления Учителя о его понимании и видении Татхагаты. Мы были премного счастливы той благодати, которая поселилась в наших корнях. Встретив Наставника, что поведал миру [учение, мы поняли принцип] Внезапного просветления Высшей колесницы. Мы ощутили милосердие Наставника Лотоса, дабы обладать им бесконечно»

[Вместе с этим учителю] была поднесено одеяние Моно[270] и чаша горного хрусталя, наместнику области Шаочжоу был велено отремонтировать монастырь, а месту, где обитал Наставник, было дано имя Гоэньсы – «Монастырь национального милосердия».

Глава 10

Завет

[271]

Однажды Наставник обратился к своим ученикам Фахаю, Чжичэну, Фада, Шэньхуэю, Чжичану, Чжитуну, Чжичэ, Чжидао, Фасю, Фажу со следующими словами:

«Вы не подобны другим людям. После того, как я умру (уйду в Паринирвану), каждый из вас станет наставником в своей местности[272]. И сегодня я объясню вам, как [наставляя других], не утратить смысл нашей школы.

Прежде всего, необходимо рассказать о трех категориях дхарм, о 36 парах противоположностей в движении, о близости и различиях в «появлении» и «исчезновении»[273]. Наставляйте, что все дхармы не существуют в отрыве от изначальной природы. Когда же кто-нибудь спросит Вас о Дхарме, отвечайте ему через пару [противоположностей], и объясняйте, что все выходит из своей противоположности, а приход и уход (т. е. появление и исчезновение – А.М.) являются причинами друг друга. В конце концов две этих противоположности исчезнут и тогда не будет никакого иного места [в этом мире].

Тремя категориями дхарм являются: скандха, дхату, аятна[274]. Скандха – это панча-скандха (т. е. пять скоплений), которыми являются материальные проявления, ощущения, образы, деяния и сознание[275].

Аятана – это 12 аятан, состоящих из шести внешних нечистых [опор сознания или проявлений, т. е. чэнь] – внешний вид, звук, запах, вкус, осязание, интеллект, и шести «внутренних врат», [через которые шесть нечистых проникают в человека] – глаза, уши, нос, язык, тело, мысль.

Дхату – это восемнадцать дхату: шесть нечистых опор сознания, шесть врат и шесть типов знания (виджнана).

Поскольку наша природа способна вобрать в себя мириады дхарм, она зовется сознание-сокровищница (алая-виджнана). Но лишь только в нас зарождаются мысли, они тотчас трансформируется в [различные типы] знания. Зародившись, шесть типов знания выходят из шести врат и встречаются с шестью нечистыми опорами сознания. И таким образом 18 дхату получают свое «использование»[276] (функцию) из нашей природы. Если наша природа ложна (се), то рождаются 18 ложных проявлений, если же она праведна – то 18 праведных проявлений. Если это «использование злого», то это и есть использование живых существ. Если же это – «использование доброго», то это и есть «использование Будды». [Таким образом] различие в «использовании» проистекает из самой нашей природы.

Дхармы, что противоположны друг другу, принадлежат внешнему миру. В мире существует пять пар противоположностей (у дуй): противоположность Неба и Земли, солнца и луны, света и тьмы, инь и ян, воды и огня. Они и составляют эти пять пар противоположностей.

Дхармалакшаны (внешние феномены) подразумевают 12 пар противоположностей. Противоположность речи и дхармы, наличия и отсутствия, обладающего формой (рупа) и не обладающего формой (арупа)[277], обладающего проявлениями (лакшана) и не обладающего проявлениями, отравляющего влияния внешнего мира (асрава) и отсутствия этого влияния[278], формы (рупа) и пустоты (шуньята), движения и покоя, чистоты и загрязненности, обыденности и святости, монашеского и мирского, старого и младого, великого и малого, – вот таковы эти 12 противоположностей.

А вот 19 пар противоположностей, что зарождаются от использования собственной природы. Это противоположность длинного и короткого, ложного и праведного, замутненного и мудрого, незнания и мудрости (праджня), хаоса (луань) и самадхи, милосердного и отравляющего, предписаний-сила и вседозволенности, прямого и искривленного, наполненного и пустого, угрожающего и умиротворенного, незнания-клеша и просветления-бодхи, постоянного и непостоянного, добродетельного и злого, счастливого и злосчастного, великодушного и низкого, движения вперед и назад, рождения и угасания, Тела Дхармы (дхармакая) и физического тела, Самбхогакаи и Нирманакаи».

Учитель добавил:

«Тот, кто знает как использовать эти 36 пар противоположностей, тот способен проникнуть в принцип, который пронизывает Единым все сутры. Проникая и выходя, он способен избежать [следующих] двух крайностей.

Используя собственную внутреннюю природу или беседуя с людьми, [вы должны] снаружи освободить себя от привязанностей к внешним образам (самаджня), внутри же – опустошить себя от [идеи] Пустоты[279]. Если же целиком отдаться созданию образов [внешнего мира], то именно из этого произрастут ложные взгляды. Если же полностью придерживаться [идеи] о Пустоте, то именно из этого произрастет непонимание.

Человек, что [слепо] придерживается идеи Пустоты, будет поносить сутры, прямо говоря: «Не следует использовать письмена»[280]. Говоря о «неиспользовании письмен», человек также не будет пребывать в согласии со словами, поскольку эти слова являются внешними представлениями письмен. Он также может говорить: «Истинный путь заключен в том, чтобы не опираться на письмена». Но ведь эти два иероглифа – «не опираться» – также являются письменами! Увидев человека, говорящего такие слова, они также будут поносить его рассуждения о письменах. Все вы должны знать об этом!

Можно смириться с тем, что этот человек заблуждается сам, но он к тому же поносит сутры. Поносить сутры нельзя, ибо столкнешься с бесчисленными препятствиями и грехами!

Тот, кто снаружи придерживается внешних представлений, стремится достичь истины, придерживаясь определенного учения. Либо он создает множество мест для проповедей[281], где премного страдает рассуждениями о наличии и отсутствии. Но такой человек даже через множество кальп не сможет узреть своей изначальной природы.

Однако [нам следует] свершать истинные деяния, опираясь на Дхарму, а не думать о сотнях вещей, создавая тем самым себе препятствия на Пути к изначальной природе. Если же только слушать наставления, но не следовать [истинным деяниям], то все это, наоборот, лишь породит в человеке ложные мысли. Но если свершать все деяния, следуя Дхарме, то мы не будем подвержены тяге к созданию [ложных] образов.

Если вы поймете это и будете проповедовать через нее (т. е. Дхарму – А.М.), использовать ее, и действовать через нее, то тогда наша изначальная школа никогда не будет утрачена.

Если встретиться вам человек, который будет вопрошать вас о смысле [учения], то на вопрос о наличии (бытие), наоборот, говорите об отсутствии (небытие). Если же он будет спрашивать об отсутствии [Дхармы], отвечайте ему о наличии. Будет вопрошать о мирском, рассказывайте о священном, а на вопрос о священном, поведайте ему о мирском. Два пути являются причиной друг друга, [в результате чего] и рождается смысл Срединного Пути. Если вас спрашивают о чем-либо, отвечайте через противоположность этому. Именно так отвечая на вопрос о чем-либо, вы никогда не утратите Принципа (ли).

Предположим, кто-нибудь спрашивает вас: «Что называют темнотой»? Ответить надо так: «Свет – это предшествующая причина (хету), темнота – это следствие (или порожденная причина, пратьяя– А.М.)[282]. Если бы не было бы света, не было бы и темноты, а значит через свет мы понимаем темноту, через темноту понимаем свет, и таким образом они являются причинами друг друга, формируя смысл Срединного Пути». Все вопросы можно досконально разъяснить именно таким образом.

Передавая Дхарму последующим поколениям, обучите их [тому что я сказал] – да не утратится суть нашей школы!»

В первый день седьмой луны Яньхэ первого года Тайцзи (710 г.) Наставник приказал своим ученикам отправиться в Синьчжоу, в монастырь Гоэньсы и построить там ступу, наказав им поторопится с работой. На следующий год к концу лету строительство было завершено. В первый день седьмой луны Наставник собрал своих последователей и сказал: «Я покину этот мир в восьмом месяце. Если у кого из вас остались еще сомнения, спросите меня, пока еще не поздно, дабы разбил я все ваши сомнения и положил конец вашим заблуждениям. Ибо после того, как я покину вас, не найдется никого, кто смог бы вас наставить».

Фахай и остальные ученики, услышав это, залились слезами, в то время как один лишь Шэньхуэй остался духом спокоен, недвижим и не проронил ни слезинки.

Наставник же сказал: «Младший учитель[283] Шэньхуэй достиг [такого состояния сознания, которое не знает разделения] на доброе и плохое, похвала или порицание не смогут поколебать его, горести и радости не рождаются в нем. Остальные же не достигли этого. После стольких лет воспитания в горах какое же Дао обрели вы? Почему вы убиваетесь и плачете сегодня? Неужели вы убиваетесь по мне из-за того, что я не знаю, куда ухожу? Но сам я знаю, куда отправляюсь, а поэтому не стоит горевать и лить слезы. Если бы я не знал, куда я ухожу, как я бы смог заранее сообщить вам об этом? Вас заставляет плакать то, что вы сами не знаете, куда я ухожу. Но если бы вы знали это, то не горевали и не предавались слезам. В природе дхармы нет ни рождения, ни смерти, ни прихода, ни уходы. Сядьте все, я прочту вам стих, что зовется «Гатха об истинном и ложном, о движении и покое». Если вы будете повторять этот стих, то ваше сознание станет тождественным моему, именно так вы и будете пестовать свои поступки, не утратив сути нашей школы».

Все монахи поклонились ему, попросив учителя произнести стих.

В гатхе говорилось:

Нет ни одной [вещи], что содержала бы в себе истину[284] и не имеет смысла смотреть на нее как на реальность.

И если смотреть на них как на истинные, то в конце концов узреем лишь ложное.

Если бы мы могли

Но сердце само по себе не способно отринуть ложное. Так где же в неистинном найдется место для истинного?

Тот, кто обладает чувствами, тот привержен движению.

Тот же, кто не [захвачен] чувствами, тот пребывает в недвижимости [подобно дереву и камню].

Если пестовать недвижимое поведение, то лишь станешь тождественен тому, что не обладает ни чувствами, ни движением[285].

И если бы вы могли узреть «истину вне движения», то в движении пребывала бы недвижимость. «[Пребывание] в недвижимости» означает [лишь простое] отсутствие движения, а пребывание «вне чувств» означает отсутствие семян Будды[286].

Способный к [постижению] добродетели может различать различные внешние проявления и прежде всего – это недвижимость.

И если взирать на все именно таким образом, то это и будет использование Истиной таковости (Татхагаты).

Тот, кто объявляет себя «[следующим] Пути-дао» с превеликим тщанием должен использовать смысл этого.

Те люди, что стоят вне школы Махаяны, придерживаются знания о [круговороте] жизней и смертей. Если их речи совпадают с нашими, мы можем вмести с ними обсудить смысл буддизма. Если же их практика отличается от нашей, мы просто [поприветствуем их], сложив ладони перед грудью, и тем самым оставим их счастливыми. Школа наша изначально сторонилась споров, ведь спорить обо всем этом означает лишь утратить смысл Дао. Те школы Дхармы, что ведут полемику друг с другом, уже по своей изначальной природе вступают [в чертоги бесконечной череды] жизней и смертей.

После того, как вся община услышала эту гатху, все поклонились [Хуэйнэну], Поняв смысл того, о чем говорил учитель, каждый из них обрел покой в своем сердце и решил совершать поступки, опираясь лишь на учение Дхармы, и не вступать в споры с другими школами. К тому же знали они, что учителю не долго осталось пребывать в этом мире, и Фахай, встав, вновь поклонился учителю и спросил:

– Когда Вы, достойный монах (т. е. Вы, учитель), обретете Паринирвану (т. е. умрете), кому будет передана ряса и Дхарма?

– Все, что я говорил вам в монастыре Дафаньсы вплоть до моих сегодняшних слов, должном быть записано и распространено под названием «Сутра Помоста Драгоценной Дхармы» («Фабао таньцзин»)[287]. – ответил Наставник. – Берегите ее и передавайте из поколения в поколение, дабы спасать живые существа[288]. И если вы будете проповедовать именно на ее основе, то это и будет Праведный закон (дхарма). Сейчас я говорю лишь о проповеди [учения нашей школы], но [традиция] передачи рясы не будет продолжена. И потому это, что корни вашей веры мощны и плодоносны, есть в вас решимость и нет сомнений и лежит на вас исполнение великих дел. Все это находится в соответствии с той гатхой, что завещал нам Первопатриарх, Великий учитель Дамо:

«Я пришел на эту землю, дабы передать Дхарму и спасти тех, кто заблудился в чувствах своих; И если на одном цветке раскрылись пять листьев, то плоды родятся сами[289]».

Учитель вновь обратился к общине:

«О, глубокомудрые! Пусть каждый из вас очистит свое сердце и внимательно вслушается в мои слова! Тот, кто хочет достичь всеохватной мудрости [Будды], должен достичь «самадхи единого проявления» и «самадхи единого действия». Где бы мы ни находились, мы должны освободить себя от любых внешних проявлений, а по отношению к ним у нас не должны рождаться ни ненависть, ни любовь, относитесь к ним нейтрально. Ни думайте о таких вещах, как достижение выгоды или неудаче, будьте спокойны и безмятежны, пустотны и чисты. Это и будет называться «самадхи единого проявления». Где бы вы ни находились, идете ли вы или стоите, сидите или лежите, всегда будьте прямосердечны, и вам даже не [потребуется] свершения [ритуалов] в ваших обителях, как вы воистину достигаете Чистой земли[290]. Вот это и будет называться «самадхи единого действия».

Вот каков человек, что обладает двумя этими формами самадхи: он подобен земле, что содержит семена, [сначала] сокрытые, которые [затем] вскармливаются, прорастают, цветут и наконец дают плоды. Именно таковы единое проявление и единое действие.

То, что я сегодня проповедую вам, подобно сезонному дождю, который омывает великие земли. Природа Будды внутри вас может быть уподоблена семенам, что омываются дождем и благодаря этому прорастают. Тот, кто отнесется со вниманием к моим наставлениям, обязательно достигнет просветления-бодхи. Тот, кто будет руководствоваться моими деяниями, обязательно получит утонченные плоды [природы Будды].

Послушайте мою гатху:

Семена [Будды] заключены в нашем сердце-основе,

Всеохватный дождь напитывает ростки

[Как только] распустятся цветы внезапного озарения

То плоды просветления-бодхи родятся сами»

Произнеся эту гатху, учитель добавил: «Дхарма – не двойственна, таково и сердце. Путь-дао чист и превосходит все внешние проявления. Остерегайтесь [практиковать лишь] «взирание в покое» и «опустошение сердца» (т. е. сидячую медитацию). Сердце наше чисто изначально, а значит нам не надо стремиться к чему-то или что-то отвергать. Каждый должен сам все делать с усердием и тщательно следовать обстоятельствам»[291].

Вся паства поклонилась [Хуэйнэну] и удалилась.

Восьмого дня седьмого месяца Учитель неожиданно наказал своим ученикам: «Я собираюсь вернуться в Синьчжоу [к себе на родину]. Подготовьте побыстрее лодку». Все ученики в великом сожалении просили его остаться, но учитель сказал: «Будда, явившись в этот мир, показал нам нирвану. Тот, кто приходит [в этот мир], должен [однажды] покинуть его – таков естественный принцип. Мое тело возвращается туда, где ему уготовлено место». Монахи же просили: «После того как Вы уедете [в Синьчжоу], Вы можете рано или поздно вернуться к нам». Но Учитель сказал: «Листья, опадая, возвращаются к корням. Увы, не может и идти речи о моем возвращении»».

Тогда монахи вновь спросили:

– Кому передадите Вы сокровищницу истинного ока Дхармы?

– Человек, что обладает Путем-дао, получит ее. Не привязанный к своему сердцу – проникнет в нее, – ответил Учитель.

– Какие трудности ожидают нас в дальнейшем? – спросили монахам.

– Через пять-шесть лет после моей смерти, появиться некий человек, что украдет мою голову[292]. Послушайте мое пророчество: «Прежде всего кормите родственников[293]. Во рту должна быть пища[294]. Когда придут трудности, Ян и Лю станут чиновниками[295]». И еще скажу я вам: «Через семьдесят лет, после того как я покину вас, придут два бодисаттвы с Востока – один монах, один мирянин. И будут они вместе распространять [учение], оснуют нашу школу, будут строить и реставрировать монашеские обители[296] и последователи их будут процветать. – Не знаете ли Вы, сколько прошло поколений от первого Будды до сегодняшнего дня? – спросили монахи.

– Древних Будд, что приходили в этот мир, бесчисленное множество и сосчитать их невозможно. Давайте начнем с [последних] семи Будд. Будды прошлых кальп (аламкаракальпа) это Випассин, Сикхин и Виссабху. Будды настоящей кальпы (бхадракальпа) это Какусундха, Конагамана, Кассапа, Гаутама[297]. Таковы эти семь Будд.

Будда Шакьямуни передал [учение] сначала арье Махакашьяпе, вторым патриархом стал арья Ананда, третьим – арья Санаваса, четвертым – арья Упагупта, пятым – арья Дхиритака, шестым – арья Мичака, седьмым – арья Васумитра, восьмым – Буддхананди, девятым – арья Буддхамитра, десятым – арья Парсва, одиннадцатым – арья Пуньяясас, двенадцатым – бодисаттва Асвагоша, тринадцатым – арья Капимала, четырнадцатым – бодисаттва Нагарджуна, пятнадцатым – арья Канаьева, шестнадцатым – арья Рахулата, семнадцатым – арья Сангхананти, восемнадцатым – арья Сангхаясас, девятнадцатым – арья Кумарата, двадцатым – арья Джаята, двадцать первым – арья Васубхадху, двадцать вторым – арья Манура, двадцать третьим – арья Хаклена, двадцать четвертым – арья Синха, двадцать пятым – арья Басиасита, двадцать шестым – арья Пуньямитра, двадцать седьмым – арья Праджнятара, двадцать восьмым – арья Бодхидхарма, двадцать девятым – великий учитель Хуэйкэ, тридцатым – Сэнцань, тридцать первым – великий учитель Даосинь, тридцать вторым – великий учитель Хунжэнь. Я же, Хуэйнэн, являюсь тридцать третьим патриархом[298]. От предыдущего патриарха каждый [последующий] получал наставления. Так и вы от одного к другому, из поколения в поколение должны распространять и передавать учение.

В первый день второго года эры Гуйчоу, в третий день восьмого месяца (713 г.) в монастыре Гоэньсы[299], Великий учитель, приняв пищу, обратился к своим ученикам: «Прошу вас, рассядьтесь в установленном порядке, я хочу попрощаться с вами»

Фахай спросил: «Какие наставления оставите Вы нам, дабы все заблудшие люди нынешнего и всех последующих поколений смогли бы прозреть природу Будды?»

Учитель сказал: «Все вы послушайте об истине! Все заблуждающиеся люди последующих поколений, если они сумеют познать живых существ, то это и будет [проявлением] природы Будды. Но если они не познают этого, то даже за десять тысяч кальп им будет весьма сложно достичь Будды.

Сегодня я научу вас, как познать живых существ внутри вашего сердца и через это узреть природу Будды, что живет в вашем сердце. Если вы желаете узреть Будду, то будет вполне достаточно познать живых существ. И все это потому, что именно люди порождают в себе заблуждения по поводу Будды, но отнюдь не Будда вводит в заблуждение людей. Когда внутренняя природа [людей] испытывает пробуждение, то именно они сами и являются Буддами. Если же их внутренняя природа пребывает в заблуждениях, то Будда становиться человеком. Когда по своей внутренней природе они становятся равны, то любое живое существо и есть Будда. Если же их внутренняя природа обращена к ложному и опасному, то Будда превращается в обычного человека. Если ваше сердце искажено и искривлено, то Будда становится человеком. Если же в своей единой мысли вы ровны и прямы, то это значит, что живые существа стали Буддой. Мое сердце само по себе обладает Буддой, этот само-Будда и есть Истинный Будда. И если Будды нет внутри нашего сердца, то где же еще искать истинного Будду? Ваше собственное сердце и есть Будда – даже не сомневайтесь в этом! Снаружи этого нет ничего, что могло бы возникнуть, всё изначально представляет собой мириады явлений (дхарм), порождаемых нашим сердцем. Поэтому Сутра говорит: «Когда сердце (т. е. работа сознания – А.М.) рождается, то к жизни приходят самые различные явления, и когда [это же] сердце угасает, угасают и самые различные явления».

Сегодня, расставаясь с вами, я оставлю вам гатху, которая называется «Гатха Истинного Будды собственного сердца». Наши потомки, если сумеют понять смысл этой гатхи, сам прозреют свое изначальное сердце и сами обретут Путь Будды. Гатха гласит:

Таковость (татхата) собственной природы и есть Истинный Будда.

В то время как ложные взгляды и три яда – это и есть искуситель Мара.

И в тот момент, когда в нас живут ложные воззрения и заблуждения, внутри нас поселяется Мара.

В момент обретения праведных взглядов Будда восходит на свой престол.

Когда внутри нашей природы рождаются ложные взгляды и три яда, то это значит, что владыка Мара пришел и овладел нами.

Праведные взгляды сами устранят три яда в нашем сердце.

И в тот же момент Мара превратится в Будду, а в истинном отныне не будет ложного.

Дхармакая, Нирманакая и Самбхогакая, – все эти три тела изначально представляли собой единое тело.

И если внутри собственной внутренней природы вы сумеете сами прозреть [эти Три тела],

Это и станет залогом того, что вы обратитесь в Будду и достигните просветления-бодхи.

С самого начала именно из Нирманакаи рождается наша Чистая природа[300],

Чистая природа постоянно пребывает в Нирманакае.

Именно чистая природа может повети Нирманакаю по праведному пути,

И однажды это приведет к абсолютно самодостаточной и воистину безграничной [в своих заслугах и добродетелях] Самбхогакае.

Загрязненная природа в своей основе являет собой причину чистой природы,

И стоит нам лишь избавиться от загрязнений, то тотчас проступит чистая природа Дхармакаи.

В природе своей каждый пускай избавиться от [господства] над ним пяти чувств.

И тогда пускай лишь на краткий миг (ксана) ты узреешь свою природу – то это уже и будет истиной.

В этом рождении вам довелось встретиться с учением Школы Внезапного просветления и мы стремимся узреть внутри нашей природы Правителя Мира сего (Бхагават, т. е. Будду – А.М.).

Тот же, кто желает обрести Будду через какую-то [внешнюю] практику – разве он знает, где следует искать истину?

Тот же, кто окажется способен прозреть истину в своем сердце, [пусть знает, что] обретение истины и есть причина становления Буддой.

Тот же, кто не прозрев собственной природы, станет снаружи искать Будду в своем возбужденном сознании окажется величайшим глупцом.

То учение Школы Внезапного просветления, что я оставляю вам, предназначено для спасения людей, живущих в этом мире, которым необходимо прежде всего заниматься воспитанием самих себя.

К вам обращаюсь, мои последователи Пути в будущих поколениях – если вы не будете следовать прозрению [собственной природы], то это станет лишь пустой тратой времени».

Закончив читать гатху, наставник добавил: «Берегите себя. После того, как я покину этот мир, не следуйте мирской традиции и не выражайте чувства причитаниями и слезами! Тот, кто будет выражать соболезнования или обрядится в траурные одежды – тот не мой ученик! То – не истинное Учение! То, что вам действительно следует делать – это постигать свое изначальное сердце, прозревать свою изначальную природу. Не пребывать ни в покое, ни в движении, не рождаться и не умирать, не приходить и не уходить, не являться и не исчезать, не пребывать, но и не отсутствовать,

Боюсь лишь, что сердца ваши пребывают в заблуждениях и вы не сможете уловить смысл того, что я говорил вам. А поэтому я сегодня вновь повторяю это вам, чтобы вы смогли прозреть собственную природу. После того, как я уйду, если вы будете следовать моим наставлениям, то это будет означать, что я остаюсь жив. Если же [в своих поступках] вы будете противоречить моему учению, то даже если бы я оставался жив, все равно бы не было для вас никакой пользы».

Затем наставник вновь произнес гатху:

В недвижимости не воспитать доброты.

Вздымаясь вверх, не свершай зла

Пребывая в покое откажись от того, чтобы видеть и слышать

Будучи умиротворенным, пребывай своим сердцем нигде.

Произнеся гатху, Наставник благовейно сел и пробыл так до третьей стражи[301]. Затем он неожиданно сказал ученикам «Я ухожу!» и внезапно исчез. В тот же момент удивительные ароматы наполнили комнату, и белая радуга встала над землей. Лес поседел, а птицы и животные испустили скорбные крики.

В одиннадцатом месяце чиновники из Гуанчжоу, Шаочжоу и Синьчжоу, а также последователи школы [Хуэйнэна] монахи и миряне затеяли спор о том, где следует захоронить Истинное Тело и никак не могли придти к единому решению. Наконец они возожгли благовония, помолились и сказали: «Пускай дым от благовоний и укажет нам на нужное место. Туда и вернется патриарх!». Дым прямо указал в сторону Цаоси. Итак, третьего дня одиннадцатого месяца туда и было перенесен священный склеп[302] с телом вместе с патрой и рясой[303].

На следующий год 25 числа седьмого месяца склеп вновь достали, и ученик [Хуэйнэна] Вань Бянь обмазал его благовонными глинами. Последователи школы [Хуэйнэна], памятуя о предсказании, что кто-то выкрадет голову Патриарха, дабы защитить шею учителя, обернули ее железными листьями и материей, пропитанной лаками, а затем вновь положили в ступу.

Внезапно изнутри ступы вознесся столб белого сияния, ударив прямо в небо, и так держался три дня. Чиновники из Шаочжоу доложили об этом на Высочайшее имя, и императорским указом было предписано возвести здесь стелу, дабы увековечить деяния Наставника.

Патриарх прожил 76 весен и осеней, в 24 года ему была передана ряса, в 39 лет он принял постриг, в течение 37 лет он проповедовал Учение ради блага всех живых существ, 43 его ученика получали от него наставления в Дхарме и с его особого согласия стали его приемниками, и даже невозможно узнать число тех, кто достиг пути просветления и преодолел мирскую жизнь.

Ряса, передаваемая от Бодхидхармы, одежды Моно, преподнесенные императором Чжун Цзуном[304], нефритовая чаща, статуя патриарха, изваянная Вань Бянем, и другие священные предметы были переданы хранителю ступы в молитвенном месте монастыря Баолиньсы. «Сутра Помоста» получила широкое распространение, ясно выражая наставления патриарха. Все это было совершено ради восславления Трех драгоценностей (Будды, Дхармы, сангхи), равно как и ради пользы всех живых существ.

Записи Линтао

[305]

После того, как тело патриарха поместили в ступу в полночь третьего дня восьмого месяца десятого года эры Кайюань (722 г.) внезапно из пагоды послышались звуки, будто кто-то вытягивал железную цепь. Разбуженные шумом монахи увидели человека в траурных одеждах, убегавшего прочь от ступы. Осмотрев тело, монахи обнаружили на голове патриарха раны. Об этом происшествии было сообщено в областную и уездную управы, уездному главе Ян Каню и наместнику Лю Утяню[306]. Получив сообщение, они объявили тщательный поиск преступника, каковой и был обнаружен пятью днями позже в деревушке Шицзяоцунь и препровожден в Шаочжоу на допрос. Он сообщил: «Моя фамилия Чжан, зовут Цзиньмань, происхожу из области Жучжоу, уезда Ляньсянь. В Хунчжоу в монастыре Кайюаньсы получил я две тысячи монет от монаха из Синьло (т. е. Кореи – А.М,) по имени Цзиньдахэн за то, чтобы выкрасть голову Шестого патриарха, которая должна быть отправлена за восточное море (т. е. в Корею – А.М.) для поклонений»[307].

Записав все услышанное о происшествии, наместник Лю однако не вынес еще судебного решения. Он отправился в Цаоси, дабы спросить [мнения] Линтао – старшего ученика Наставника и поинтересовался:

– Нужно ли рубить голову преступнику?

– Согласно законам государства, – объяснил Линтао, – принцип требует, чтобы он был казнен. Однако буддийское учение о сострадании учит, что с родными и врагами следует обращаться одинаково, а учитывая, что поводом для преступления явилось благовейное почитание Патриарха, то преступник может быть прощен.

– Лишь теперь я начинаю понимать сколь обширна и велика буддийская школа! – воскликнул наместник Лю.

Арестованный был отпущен на свободу[308].

Император Кан-цзун отправил своего особого посланника попросить патру и рясу Наставника, перед которыми пожелал совершить поклонение. Так продолжалось до 5-го числа 5-го месяца первого года эры Юнтай, пока императору Дай-цзуну не привиделся сон, что Великий Наставник просит вернуть патру и рясу. 7-го числа того же месяца был опубликован указ, адресованный наместнику Лю, который гласил:

«Его величеству привиделся сон, что Великий Наставник Хуэйнэн просит вернуть его монашескую рясу и патру в Цаоси. Великий генерал «Опора государства» (почетное воинское звание – А.М.) Лю Цзунцзин получил приказ передать все это с должным почтением в Цаоси. Его Величество назвал эти вещи «Сокровищами государства» и Вам предписывается хранить их в данном монастыре (Баолиньсы – А.М.) с величайшим тщанием, а также передать все это тем монахам, которые получали личные наставления от Патриарха, строго оберегать их, дабы ни в чем не знали они нужды или заботы».

После этого реликвии неоднократно выкрадывались разбойниками, но каждый раз их успевали поймать еще до того, как они успевали далеко убежать – и так повторялось четыре раза.

Император Сюань-цзун присвоил Патриарху посмертный титул «Чаньский наставник Величайшего зерцала»[309] (Дацзинь чаньши), а на ступе его высек слова: «Сияние изначально гармоничного духа».

Другие записи о деяниях патриарха можно найти на стеле, сделанной Танскими деятелями Ван Вэем, наместником Лю Сюаньюанем, наместником Лю Чуньяном.

Писано хранителем стелы шраманом Линтао

Речения Мацзу

Предисловие к переводу Мацзу

Перевод «Речений чаньского наставника Мацзу из провинции Цзянси» («Цзянси Мацзу Даои чаньши юйлу») сделан в основном по двум изданиям: «Сыцзя юйлу» («Речения четырех школ») [35] и «Басо но гоёку» («Речения Мацзу») с комментариями и подробным анализом Ивия Ёситаки (Токио, 1984) [2]. В разных сбораниях «Речения Мацзу» несколько различаются по своему названию. Так, в «Речениях четырех школ» трактат фигурирует под названием «Расширенные речения чаньского наставника Мацзу Даои» («Мацзу Даои чаньши гуанлу»). В другом собрании буддийских текстов «Речения древних» («Гу цзуньшэ юйлу») он дан под названием «Речения чаньского учителя Мацзу Даои» («Мацзу Даои чаньши юйлу») или «Речения чаньского наставника Великой безмятежности» («Дацзи чаньши юйлу»). Большие отрывки из «Речений» также встречаются в «Чуандэн лу» («Записи о передаче светильника»), при этом следует отметить, что порядок диалогов, приведенный в «Сыцзя юйлу» и «Чуандэн лу», заметно различается, хотя по содержанию за исключением немногих мест, указанных в примечаниях к переводу, текст идентичен.

Существует несколько переводов «Речений Мацзу» на европейские языки. Наиболее качественные были сделаны Баво Лиевисом на немецкий (а позже и на английский) [106] и Катрин Деспье на французский [76], существует также частичный перевод на русский, впрочем сделанный с большими погрешностями [60]. Перевод К. Десьпе можно признать самым точным, хотя он практически не содержит ни комментариев, ни критического разбора текста. В противоположность этому работа Лиевеса, далеко не бесспорная в некоторых переведенных пассажах, содержит исчерпывающий комментарий.

Названия и нумерация диалогов Мацзу даны переводчиком, поскольку это облегчает работу с текстом. Стоит заметить, что здесь мы не оригинальны – короткие подзаголовки к речениям Мацзу можно встретить в ряде китайских и практически во всех японских изданиях этого произведения. Однако они явно не являются частью оригинального текста, и большинство подзаголовков не совпадают друг с другом в разных изданиях.

Записи речений чаньского наставника Мацзу Даои из провинции Цзянси

Биография

Рождение и уход в монахи

Чаньский учитель Даои («Путь Единого»), [что проповедовал] в провинции Цзянси, был выходцем из уезда Шифан области Ханьчжоу[310]. Родовое имя его было Ма. Он ушел из мирской жизни в монастырь Лоханьсы – «Монастырь Архатов», что располагался в его родном городе[311].

Отличаясь видом странным и необычным, обладал он поступью быка и взглядом тигра. Он мог дотронуться кончиком своего языка до носа, а подошвы его ног были отмечены двумя кругами[312]. Еще в детские годы он принял постриг у преподобного Тана[313] из области Цзычжоу[314]. А полное посвящение он получил от наставника монастырских правил (виная)[315] Юаня из уезда Юйчжоу[316].

У Наньюэ Хуайжана

В эпоху Тан в годы Кайюань (713–742) он практиковал созерцание[317] (дин) в монастыре Цюаньфасы – «Передачи Учения», что на горе Хэнюэ[318], где и повстречал преподобного [Наньюэ Хуай]жана[319].

[Хуайжан] понял, что [перед ним] – истинный сосуд Дхармы[320] и спросил: «Уважаемый, в чем цель Вашего сидения в созерцании»[321]. Наставник ответил: «Я хочу стать Буддой». Тогда [Хуай]жан взял камень и принялся полировать его перед своим скромным жилищем. Наставник спросил:

– Зачем Вы делаете это?

– Хочу отполировать его до такого состояния, чтобы он превратился в зеркало, – ответил [Хуай]жан.

– Да разве можно, полируя камень, превратить его в зеркало? – вновь спросил Наставник.

– Если полируя камень, нельзя превратить его в зеркало, так можно ли, сидя в созерцании (чань), стать Буддой? – ответил [Хуай]жан.

– Но как же достичь этого? – спросил Наставник.

– Если быка впрягли в повозку, а повозка все же не трогается с места, так кого же надо погонять – быка или повозку?

Наставник ничего не произнес в ответ.

А [Хуай]жан заговорил вновь:

– Что является твоей целью – научиться созерцанию (чань, дхиане) или научиться быть Буддой? Если ты учишься тому, как сидеть в созерцании, то чань не заключен ни в сидении, ни в лежании. Если ты учишься тому, как стать Буддой, то Будда не имеет никаких установленных проявлений. Если же говорить о дхармах, что не пребывают нигде, то нельзя не принимать, ни отвергать их. Если ты сидя, [желаешь стать] Буддой, то ты убиваешь Будду. Если ты ухватываешь [лишь внешние] проявления сидения, то не достигнешь истинного принципа (ли) этого[322]».

Когда Учитель услышал эти наставления, он почувствовал себя будто опьяненным чудесным нектаром[323]. Он уважительно склонился [перед Хуайжаном] и спросил: «Так каким же образом, используя Сердце, могу я соединиться с самадхи, что не имеет проявлений?»[324]

Хуайжан ответил: «Если ты будешь изучать метод сердца-основы[325] учения Дхармы, то это будет подобно тому, как сажать семена. Когда я начну объяснять тебе основы [Учения], то это будет подобно дождю, что проливается с небес. И поскольку все кармические проявления единятся в тебе, то ты сумеешь узреть Путь».

[Мацзу] продолжил спрашивать:

– Если Путь не имеет никаких проявлений[326], то как же можно узреть его?

– Око Дхармы[327], что [заключено] в Сердце-основе, само сумеет узреть его, – ответил Хуайжан, – равно как [узреет оно] и самадхи, что не имеет никаких проявлений.

– Бывают ли [на этом пути] достижения и неудачи? – поинтересовался Наставник.

– Если смотреть на Путь сквозь [понятия] достижений и неудач, через собирание и рассеивание, то Путь никогда не увидеть. Вслушайся в строки, что сложил я:

Сердце-основа содержит бесчисленное множество семян.

Как только польешь их, они тотчас взойдут.

Цветы самадхи не имеют проявлений.

Так откуда же взяться достижениям и неудачам?

Наставник тотчас обрел пробуждение, что лежит выше сердца и помыслов. [После чего] десять осеней оставался он с [Хуайжаном], ежедневно постигая сокровенно-утонченное [учение].

Пророчество Праджнятары

Еще ранее шестой патриарх чань [Хуэйнэн] рассказал Хуайжаню: «Праджнятара из Индии предсказывал, что у твоих стоп взрастет жеребенок (кит. «Ма» – фамильный иероглиф Мацзу – А.М.), что станет попирать своими копытами народ Поднебесной»[328]. И имел он ввиду Наставника. Из шести учеников Хуайжана лишь Наставник получил потаенную Печать Сердца.

Вначале Мацзу, покинув пик Фоцзицзин («Следа Будды»), что у Цзяньяна, отправился в Линьчуань, затем перебрался на гору Лунгун у Нанькана[329]. В годы Дали (766–780), когда он пребывал в монастыре Кайюаньсы у города Чжунлина, наместник Лу Сыгун[330] услышал разговоры о нем, увидел его и остался в таком восхищении, что решил лично получать от него наставления. И таким образом ученики с четырех сторон света собирались вокруг него.

Преподобный Хуайжан услышал, что Наставник перебрался в провинцию Цзянси и спросил у сангхи:

– А что, [Мацзу] Даои поведал ли [монашеской] общине о Дхарме?

– Да, он уже поведал нам о Дхарме, – ответили монахи.

– Я еще не встречал человека, который рассказал бы об этом по-новому, – заметил Хуайжань.

Он послал монаха к [Мацзу] и сказал: «Когда Мацзу поднимется на помост [для проповеди], ты лишь спроси «Что это такое?», дождись, что он скажет и возвращайся с этими словами ко мне».

Монах спросил у [Мацзу] все, как ему велели. Наставник ответил: «С того времени, как здесь тридцать лет назад учинили беспорядки варвары, в этих местах не бывает нехватки ни в соли, ни в перце»[331].

Все это монах по возвращению рассказал Хуайжану. Хуайжан остался удовлетворен[332].

У наставника было 139 учеников вхожих в его покои[333], каждый из них стал руководителем своей группы учеников и обратил [в свое учение] бесконечное количество последователей.

В первый месяц четвертого года Чжэньюань (788 г.) Мацзу поднялся на гору Шимэнь в Цзянчане. Прогуливаясь в лесах, он набрел на пещеру с ровным полом и сказал тем, кто сопровождал его: «В следующем месяце мои останки вернуться на это место»[334].

После этих слов он возвратился [в монастырь], а вскоре проявились признаки болезни. Когда старший монах монастыря спросил его: «Преподобный, как Ваше здоровье в последнее время?». Наставник ответил: «Днем – перед лицом Будды, ночью – перед лицом Будды»[335].

В первый день второго месяца [Мацзу] сделал омовение, сел, скрестив ноги, и ушел в нирвану.

Во время годов Юаньхэ (806–820) [император] пожаловал ему титул «Чаньский учитель Великой безмятежности» (Дацзи чаньши). На его погребальной ступе написано: «Огромное величие».

Проповеди

1. О Дхарме

Мацзу, наставляя общину, говорил: «Каждый из вас должен уверовать, что его собственное сердце и есть Будда. Это сердце и есть Будда. Великий Учитель Дамо пришел из Южной Индии в Китай, чтобы передать учение Единого сердца Высшей колесницы[336] для того, чтобы вы сумели прозреть. Он также использовал «Ланкаватара-сутру», чтобы отметить все живые существа печатью сердца-основы, поскольку боялся, что вы можете опрокинуться[337], так и не уверовав в то, что учение о Едином сердце заключено в каждом из вас. Именно поэтому «Ланкаватара-сутра» говорит: «Когда глаголешь о Будде, пусть твое Сердце станет твоим патриархом, а отсутствие врат пусть станет вратами к учению-дхарме». Тот кто ищет Дхарму, не должен искать ничего. Нет никакого другого Будды за пределами твоего сердца, нет другого сердца за пределами Будды. Не стремитесь к доброму, не отвергайте злое. Не опирайтесь на две крайности – чистое и загрязненное. И тогда вы поймете, что природа отсутствия[338] пустотна. Мыслью невозможно уловить этого, поскольку это не обладает собственной природой. А поэтому все три мира[339] и есть сердце. Мириады существ и проявлений – всего лишь печать единой Дхармы.

Все, что мы видим как формы (рупа)[340], это есть прозрение Сердца. Сердце не есть само-сердце (т. е. не существует само по себе А.М.), оно существует лишь относительно форм. Однако в любое время, когда вы говорите, существует само действие и его принцип, между которыми нет преград. Это в равной степени приложимо и к самому просветлению (бодхи)[341], которое есть плод Пути. То, что рождается в сердце, и называется формами. Но поскольку вы знаете, что все формы пусты, то рождение равносильно нерождению. Поэтому, когда вы познаете смысл этого, вы сможете в любое время, одеваетесь ли вы или пережевываете пищу, пестовать «чудесного зародыша»[342] и жить в соответствии с естественностью. Да есть ли что-нибудь кроме этого?

Тот, кто воспринял мое учение, услышат и мой стих (гатху):

Сердце-основа глаголет в любое время

Просветление – всего лишь умиротворение.

Дело и его принцип не имеют преград между собой

Рождение равносильно нерождению.

2. О Пути

Однажды монах спросил Мацзу: «Как следует пестовать Путь?». «Путь не нуждается в пестовании, – ответил Мацзу[343]. – Если сказать, что его можно достичь через пестование, то все, что будет достигнуто через такое пестование, вновь разрушится, и ты будешь в этом случае подобен «внемлющему» (шравака)[344]. Если сказать «не [следует] пестовать», то тогда уподобишься обычному человеку».

Монах вновь спросил: «Каким видением и пониманием надо обладать, чтобы достичь Дао?». Мацзу ответил: «Самоприрода изначально самодостаточна. И лишь те, кто не задержались между добрыми и злыми делами, могут считаться «пестующими Дао». Принимать добро и отвергать зло, прозревать пустоту и входить в погружение (самадхи), – все это принадлежит к творимым делам[345]. Если ты устремляешься в своих поисках [Дао] вовне, то все больше и больше отдаляешься [от него]. Пусть целиком истощатся силы Сердца трех миров, но пусть лишь одна мысль (или «мысль о Едином») останется в сердце – это и будет корень рождений и смертей трех миров. Но когда и эта единственная мысль исчезнет, то устранится и корень рождений и смертей[346]. Это и есть бесценное сокровище высшего правителя Дхармы (Дхармараджа)[347].

Со времени бесчисленных кальп все иллюзорные помыслы, обманы и искажения, самонадеянность и гордыня обычных людей составляли единое тело. Именно поэтому «[Вималакирти]-сутра» и говорит: «Тело это составляют мириады дхарм. Когда что-то возникает, это возникают всего лишь дхармы. Когда что-то угасает, это угасают дхармы. Когда дхармы возникают, они не говорят: “Я возник”. Когда они угасают, они не заявляют: “Я угасаю”»[348].

Мысли прошлого, мысли будущего и те мысли, что находятся между ними, не имеют между собой никакой связи. Мысль за мыслью приходит к угасанию (т. е. к нирване), что это зовется «самадхи печати океана»[349], которое охватывает все дхармы. Это подобно тому как сотни и тысячи потоков сходятся в океан, а вместе они зовутся океаническими водами и имеют единый вкус, который охватывает все вкусы. Тот, кто находится в океане, омывается всеми его потоками, подобно тому, кто купается в океане, использует все его воды.

А поэтому «внемлющий» (шравака) является в равной степени и просветленным и заблудшим, а обычный человек – в равной степени и заблудшим и просветленным. Шравака не постиг, что Сердце совершеномудрого[350] в своей основе не содержит ни места [пребывания], ни степеней, ни причин, ни ложных мыслей. Он пестует причины, чтобы достичь плодов, пребывая для этого в пустотном сосредоточении-самадхи двадцать тысяч кальп или даже восемьдесят тысяч кальп. И хотя он уже должен достичь просветления, это просветление оборачивается заблуждением.

Все Бодисаттвы считали это адскими мучениями – погрузиться в пустоту, соприкоснуться с нирваной (угасанием, шу), но так и не узреть природу Будды[351].

Если существо высших корней[352] встречает доброго и образованного наставника (калаянамитра)[353], который способен указать ему [путь], то ведомый его словами, он более не будет обращать внимания на степени и звания и обретет внезапное прозрение своей изначальной природы. Именно это имеет в виду сутра, когда говорит: «Обычный человек обладает обращенным сердцем[354], в то время как шравака такого не имеет»[355].

О просветлении говорят, лишь противопоставляя его заблуждению. Но поскольку в основе нет никакого заблуждения, то также не существует и просветления[356]. Все живые существа в течение бесчисленного количества кальп никогда не покидали самадхи природы Дхармы[357]. Всегда пребывая в этом самадхи природы Дхармы, они одевались, принимали пищу, вопрошали и отвечали. Функционирование всех их шести корней (органов чувств – А.М.) и все их действия в конечном счете и есть природа Дхармы. Не зная, как вернуться к истоку, они следовали именам-названиям (мин) и привязывались ко внешним проявлениям (сян), порождая в себе заблуждения и иллюзорные мысли, творя себе карму различного рода. Если бы они могли в единой мысли[358] вернуться к истоку, все их тело превратилось бы в Сердце совершеномудрого.

Пускай каждый из вас достигнет своего собственного сердца, мои же слова можно и не запоминать. Если мне даже было бы дано рассказать о стольких принципах Пути, сколько песчинок на речном берегу[359], это ничего не прибавило бы вашему сердцу. И если бы я ничего не стал говорить, то это ничего бы не уменьшило в вашем сердце. То, что [воистину] может говорить – это ваше сердце, и то что [воистину] может не говорить – это также ваше сердце. И если бы вы даже обрели [способность] разделять ваше тело [на много частей], происпускать сияние или совершать восемнадцать чудес[360], все это не сравнится с тем, как возвратиться к собственному угасшему пеплу[361]. Даже в поднявшемся угасшем пепле нет силы, и это подобно шраваку, который в иллюзиях пестует причины, чтобы достичь плодов[362]. А вот не поднявшийся [с земли] угасший пепел еще полон сил, и он подобен Бодисаттве, чей кармический Путь чист, зрел и не загрязнен злом. И если бы я начал говорить о Трипитаке, через которую наставлял «Воистину пришедший» (Татхагата), то я не смог бы рассказать всего до конца даже в течение такого количества кальп, что песчинок на берегу реки, и подобно бы это было бы цепи, что никак не может оборваться[363]. А вот если же вы достигните озарения сердца совершеномудрого, то никаких более дел не требуется, и вы вечно будете пребывать внутри этой величайшей драгоценности[364].

3. О сердце

Кто-то из сангхи спросил: «Путь не нуждается в пестовании, но он и не должен быть загрязнен (замутнен)[365]. Так что же такое замутнение?»

[Мацзу ответил]: «Сердце, [наполненное мыслями] о рождениях и смертях, творениями и стремлениями, – все это и есть замутнение. И если вы хотите непосредственно познать Дао[366], то обыденное сердце и есть Дао.

Но что называть «обыденным сердцем»? Это [такое сердце], которое не творит поступки, не делает различия между истинным и ложным (тем, что есть и тем, чего нет, ши-фэй), не принимает и не отвергает, не прерывисто и не постоянно, не делает различия между обычным человеком и совершеномудрым. Именно об этом говорится в [Вималакирти]-сутре: «Нет ни поступков обычного человека, ни поступков совершеномудрого – есть лишь поступки Бодисаттвы»[367]. Сегодня не важно идете вы или стоите, сидите или лежите – откликайтесь на вещи-явления в соответствии с обстоятельствами, это и будет в конечном счете Дао. Дао и есть Мир Закона (дхармадхату). И все утонченное использование [многочисленных способов, подобных] песчинкам на речном берегу, не выходит за этот Мир Закона. И если бы это было не так, то стоило ли говорить о буддийской школе сердца-основы, стоило ли говорить о негасимости светильника![368]

Все дхармы – это дхармы сердца. И все имена – это имена сердца. Мириады дхарм рождаются из сердца, сердце – это корень мириад дхарм[369]. Не случайно сутра говорит: «Лишь тот, кто познал сердце и достиг своего истока, зовется шраманом»[370]. Все имена равны друг другу, все смыслы подобны друг другу, все дхармы равны друг другу, и составляют они Одно, не имея различий[371]. И если в период своего обучения ты в каждый момент достигаешь само-естественности (цзы цзай), пребываешь в Мире Закона, то это в конечном счете и будет Миром Закона. И если ты пребываешь в истинной таковости (чжэнь жу), то это и будет в конечном счете истинной таковостью. И если пребываешь в Принципе (ли), то все дхармы в конечном счете и станут этим Принципом. И если пребываешь в делах, то все дхармы и будут этими делами[372]. И когда проявляются тысячи [явлений], то между делами и принципами нет никакой разницы – вот это и есть сокровенное использование.

Это подобно луне: она может отбрасывать множество теней, но истинная луна не множественна. Существует великое множество истоков, [откуда струятся] воды, но сама вода не множественна. [Также] и явления нашего мира всегда множественны, но сама пустота (сюйкун) не имеет множественности. Существует множество принципов объяснения Пути, но несомненно – мудрость не имеет множественности[373].

Все различные [способы] возникновения выходят из единого сердца. Оттуда исходит и созидание, оттуда исходит и разрушение[374] – это и есть утонченное использование, это и есть пребывание в твоем собственном доме[375].

Нет никакого места, что находилось бы вне истины. [А поскольку всякое] место, где ты пребываешь, и есть истина, то в конечном счете это и является телом (основа, ти) твоего дома[376].

И если это не так, то что же такое человек?

Все дхармы – это дхармы Будды (буддовости), а [поэтому] все дхармы – это освобождение [от мирских пут]. Освобождение – это и есть истинная таковость (чжэнь жу), и никакие дхармы не выходят за эту истинную таковость. Идете ли вы или стоите, сидите или лежите – все это непостижимое использование (функции – юн), которое не ждет своего времени. Сутра говорит: «В любом месте есть Будда». Будда способен на человеколюбие[377], он обладает мудростью, природа его добра, он способен разорвать сети сомнений живых существ и освободить их от пут наличия и отсутствия (бытия и небытия – у ю), от понятий обыденного и совершеномудрого, ибо и человек и дхармы пусты. [Он] вращает колесо [Учения] бесконечно[378], превосходит любое множество, и в том, что он делает, нет затруднений, а дела и принципы проникают друг в друга. Подобно это облакам в небе, которые внезапно налетают и уходят в никуда, не оставляя и следа. А еще подобно это рисованию письмен на воде[379]. Не рождаться и не умирать – такова великая нирвана[380].

Когда человек связан [с этим миром], то говорят о «Лоне Воистину пришедшего» (Татахагата-гарбха), когда же он освобожден, то говорят об очищенном Теле Закона (Дхармакая)[381]. Тело Закона безгранично, его основа (или «тело» – ти) не велика и не мала, оно может быть огромной, а может быть и малой, может быть круглой, а может быть квадратной. Откликаясь на вещи, оно реализуется во многих формах, как луна отражается в воде; постоянно двигаясь, оно не обретает недвижимой основы.

Оно не истощает деяния и не прибывает в недеянии. Деяния – это личное использование недеяния, недеяние – это личная опора деяний. Но оно не пребывает в опоре, а поэтому и говорят: «словно пустота, она не имеет опоры».

Таков смысл рождения и угасания Сердца, таков смысл истинной таковости Сердца. Истинная таковость сердца подобна светлому зеркалу, что отражает все предметы. Говоря о зеркале, мы имеем в виду Сердце, говоря о предметах, мы имеем в виду дхармы. Если сердце достигает дхарм, оно вторгается во внешние причины и следствия, которые и есть смысл рождения и смерти. Когда же оно не достигает [дхарм], то это и есть смысл Истинной таковости.

Шравака [лишь] слышит и видит природу Будды, Бодисаттва же прозревает природу Будды. Он достигает недвойственности, что и зовется «равно-природой» (самата). Природа сама по себе не имеет различий, а вот использование ее неодинаково. В заблуждениях проявляется знание (виджняна), в просветлении – высшая мудрость (праджня)[382]. Следовать принципу – именно это и является просветлением, следование же делам является заблуждением.

«Заблуждение» означает заблудиться в своем же жилище, в самой основе своего Сердца. «Просветление» означает быть просветленным как о своем жилище, так и о своей изначальной природе. Раз достигнув просветления, мы получаем вечное просветление и более не возвращаемся к заблуждениям[383]. Это подобно тому моменту, когда встает солнце – более нет возврата к темноте. Интуитивная мудрость – и есть это восходящее солнце, и ваше сознание никогда более не будет пребывать в темноте.

Когда вы постигните Сердце и будете пребывать в этом состоянии, то иллюзии более не будут рождаться в вас. А если иллюзии более не будут рождаться, то это и станет достижением Закона, что не имеет рождения.

Так было изначально, есть и теперь. И более не следует пестовать Дао и сидеть в медитации, ибо это и есть чистая дхиана (чань) Воистину пришедшего[384].

И если сегодня вы узреете истинность этого принципа, впредь вы не будете творить себе различную карму и проведете жизнь, уготовленную вам.

В одной накидке и одних одеждах, вставая и садясь, следуйте друг за другом, преумножая следование правилам и поступках, и достигните чистоты своей кармы. И если вы способны сделать [хотя бы] это, стоит ли беспокоиться, что вы что-то не понимаете? Вы долго стояли, теперь отдохните[385].

Диалоги

1. Мацзу с тремя учениками смотрит на луну

Однажды Ситан, Байчжан и Наньцюань[386] вместе с Мацзу любовались луной. Мацзу спросил:

– Для чего этот момент по настоящему хорош?

– По настоящему он хорош для выражения почтения, – сказал Ситан.

– По настоящему он хорош для самосовершенствования, – произнес Байчжан.

Наньцюань же лишь опустил рукава и удалился[387].

Мацзу сказал: «Писания проникли в [Си]цзана (Ситана – А.М.), чань принадлежит [Хуай]хаю (Байчжану). Лишь Пуюань [Наньцюань] превосходит все это и находится вне вещей и явлений»[388].

2. Мацзу и Наньцюань рассуждают о котле

Однажды, когда Наньцюань распределял порции риса между монахами, Мацзу спросил его: «Что находится на дне этого котла[389]». Нанцюань ответил: «Было бы лучше, если бы этот старик закрыл свой рот. Что за чушь он говорит!».

Мацзу остался недвижим[390].

3. Высший чертог буддизма

Как-то раз Байчжан спросил Мацзу: «Каков высший чертог[391] буддизма?».

Мацзу ответил: «Это именно то место, где ты оставляешь свою жизнь».

4. Дачжу «большая жемчужина»

Когда Дачжу (досл. «Большая жемчужина») [Хуйхай][392] впервые пришел к Мацзу, тот его спросил:

– Откуда ты идешь?

– Я иду из монастыря Даюньсы – «Больших облаков», что в области Юэчжоу[393].

– И какое же дело привело тебя сюда?

– Я пришел сюда в поисках учения Будды.

– Ты даже не видишь сокровищницы, запрятанной в твоем же доме![394] Стоило ли тогда покидать этот дом и отправляться так далеко? Здесь у меня ничего нет, так какое же учение Будды ты сможешь найти здесь?

Дачжу с поклоном спросил:

– А где же содержится сокровищница обители самого Хуайхая [Дачжу]?

– Тот, кто сегодня вопрошает меня, и содержит в себе эту сокровищницу. Все есть в ней в полной мере и нет того, что бы отсутствовало, лишь используй это в его таковости (цзыцзай, само по себе). Так зачем же ты отправляешься вовне и ищешь там?

При этих словах Дачжу познал свое изначальное Сердце (бэнь синь), что не имеет своего истока ни в знаниях, ни в ощущениях. Он стал пританцовывать от радости и поклонился [учителю] в знак благодарности. Он оставался рядом с Учителем в течение шести лет. А затем он вернулся и написал «Рассуждения об основных принципах вступления на Путь через внезапное просветление» в один цзюань (свиток)[395].

Когда Мацзу прочитал его, то сказал монахам: «В области Юэчжоу находится Большая Жемчужина (т. е. Дачжу – А.М.), что абсолютно светла, прозрачна, ярка, самоестественна (цзыцзай)[396] и избавлена от всех изъянов».

5. Фахуэй получает просветление

Однажды чаньский наставник Фахуэй из Чжутаня[397] спросил у Мацзу: «В чем заключался смысл прихода Патриарха с Запада?». Мацзу же ответил: «Говори тише и подойди ближе».

Когда Фахуэй приблизился, Мацзу нанес ему оплеуху и сказал: «Среди шести ушей (т. е. среди трех человек – А.М.) нет единства[398]. Лучше приходи завтра».

На следующий день Фахуэй вновь пришел и, войдя в зал для наставлений, сказал: «Прошу Вас, преподобный, говорите». Мацзу сказал: «Убирайся! Будешь еще тут ждать пока старый человек взойдет на помост для проповедей, выйдет вперед и поведает тебе о просветлении». При этих словах Фахуэй испытал просветление и сказал: «Я благодарю общину за просветление»[399]. Он сделал круг по залу для наставлений и вышел.

6. Медитация Вэйцзяня

Однажды чаньский наставник Вэйцзянь из Чжутаня сидел в медитации позади зала Дхармы[400]. Когда Мацзу увидел его, он два раза свистнул ему в ухо. Вэйцзянь вышел из самопогружения (самадхи), но увидев, что это Мацзу, вновь вернулся в самадхи. Мацзу же, вернувшись в свою келью настоятеля, приказал слуге поднести пиалу с чаем Вэйцзяню. Вэйцзянь не обратил на это внимания, но сам вернулся в зал[401].

7. Охотник Шигун

Чаньский наставник Шигун Хуэйцзан[402] в начале своей жизни был профессиональным охотником. Он питал немалое отвращение к монахам. Однажды, преследуя стадо оленей, он пробегал мимо уединенного жилища Мацзу. Мацзу вышел ему навстречу, а Хуэйцзан спросил его:

– Преподобный, не видели ли Вы здесь пробегающих оленей?

– А кто ты? – поинтересовался Мацзу.

– Я – охотник.

– А умеешь ли ты стрелять (досл. «пускать стрелы»)?

– Да! – ответил Хуэйцзан.

– И скольких оленей ты поражаешь одной стрелой? – вновь спросил Мацзу.

– Одной стрелой я поражаю одного оленя.

– Значит ты не умеешь стрелять!

– А Вы, преподобный, умеете стрелять?

– Да.

– И скольких же оленей Вы можете поразить одной стрелой?

– Одной стрелой я поражаю все стадо.

– Все это – живые существа. Так зачем же убивать все стадо?

– Коль ты знаешь это, то почему же ты не стреляешь в себя? – спросил Мацзу.

– Если меня попросят выстрелить в себя самого, я даже не знаю, как за это взяться.

– Все незнание и замутнение сознания, что сосредотачивались в этом парне в течение кальп, сегодня внезапно прекращают существовать, – заявил Мацзу.

Хуэйцзан тут же сломал свой лук и стрелы, сам себе обрезал волосы своим же мечом и, последовав за Мацзу, оставил дом (т. е. стал монахом – А.М.).

Однажды, когда Шигун был занят делами по кухне, Мацзу спросил у него:

– Что ты делаешь?

– Я укрощаю быка.

– И как же ты укрощаешь быка?

– Когда только он убегает на травы, я тотчас притаскиваю его обратно за ноздри.

– Да, ты действительно укрощаешь быка! – воскликнул Мацзу![403]

8. Белая голова Цзана и черная голова Хая

Однажды монах обратился к Мацзу с вопросом: «Не используя четырех утверждений и стремясь избежать сотни отрицаний, можете ли Вы мне прямо указать на смысл прихода Патриарха с Запада?»[404]

Мацзу ответил: «Сегодня я себя не очень хорошо чувствую, иди спроси об этом Чжицзана [Ситана]».

Монах отправился расспрашивать Чжицзана, тот же поинтересовался, почему он не спросил об этом у Преподобного (т. е. у Мацзу). Монах ответил: «Учитель сказал, чтобы я спросил у Вас». Чжицзан потер голову руками и сказал: «Сегодня у меня что-то болит голова, иди спроси у моего старшего брата Хая (т. е. Байчжана Хуайхая – А.М.)».

Монах пошел расспрашивать Хая, тот же ему ответил: «Подойдя к этому, я по-прежнему не знаю».

Монах рассказал обо всем Мацзу, который сказал: «У Цзана – белая голова, у Хая – черная»[405].

9. Смотреть на воды

Как-то раз чаньский наставник Магу Баочэ[406] прогуливался вместе с Мацзу и спросил его:

– Что такое великое нирвана (досл. «великое затухание» или «угасание» А.М.)?

– Поторопись, – ответил Мацзу.

– Что делать? – спросил Баочэ.

– Смотреть на воды[407].

10. Слива расцвела

Когда чаньский наставник Фачан с горы Дамэй («Большая слива»)[408] первый раз пришел к Мацзу, он спросил:

– Что такое Будда?

– Сердце и есть Будда, – ответил Мацзу.

В этот момент Фачан достиг Великого просветления. А затем он удалился в горы Дамэй. Мацзу же узнав, что он обосновался в этих горах, послал к нему монаха спросить: «Когда Вы, преподобный, увидели наставника Мацзу, что получили Вы такое, после чего решили поселиться в горах?»[409].

Фачан ответил: «Наставник Мацзу сказал мне, что Сердце и есть Будда. И я, услышав эти слова, поселился здесь». Монах же заметил:

– В последнее время наставник Мацзу вновь проповедует другую буддийскую доктрину.

– В чем же отличие? – спросил Фачан.

– Сейчас он еще говорит: «Нет ни Сердца, ни Будды».

– Этот старик лишь смущает людей. Ну и пусть он так и продолжает со своим «нет ни Сердца, ни Будды», – заявил Фачан. – Меня лишь касается, что Сердце и есть Будда.

Вернувшись, монах рассказал обо всем Мацзу. Мацзу заметил: «Слива (мэй – иероглиф имени Дамэй) расцвела»[410].

11. Зал без Будды

Чаньский наставник Уъе из области Фэньчжоу[411] посетил Мацзу. Мацзу, увидев его степенный вид и голос, подобный звучанию колокола, сказал: «Какой впечатляющий буддийский зал. Но внутри него нет Будды».

Уъе, вежливо поклонившись, ответил:

– Я досконально изучил всю литературу Трех колесниц[412]. Мне приходилось часто слышать, будто в школе чань утверждают, что сердце – это и есть Будда, но по настоящему я не могу понять это.

– Сердце, которое не может понять, это именно оно и есть, и нет ничего другого, – сказал Мацзу.

– А какова же печать Сердца, что тайно было передана Патриархом, пришедшим с Запада? – вновь спросил Уъе.

– Уважаемый, – сказал Мацзу, – вы слишком затрудняете себя. Вам лучше сейчас уйти и придти в другой раз!

Когда Уъе направился к выходу Мацзу окликнул его: «Уважаемый!» (досл. «Великая Благодать!»). Уе повернул голову, а Мацзу спросил: «А это, что такое?»

В этот момент Уъе достиг просветления и поклонился. Мацзу же воскликнул: «Вот шельмец! Зачем ты кланяешься!?»[413]

Комментарий наставника Си из Юньчу: «Каков был смысл беспокоить Наставника из Фэньчжоу?»[414]

12. Скользкий путь по камням

Дэн Иньфэн[415] пришел к Мацзу попрощаться. Наставник спросил его:

– Куда направишься ты?

– Я иду к учителю Шитоу[416].

– Путь к Шитоу очень скользок (досл. «Шитоу» – «камень». «Путь по камням очень скользок» – А.М.).

– Со мной – мой посох, и лишь только мне встретятся театральные подмостки, я тотчас буду давать представление[417].

С этими словами он удалился. Придя к Шитоу, он сделал круг вокруг его места для медитации, стукнул своим посохом и спросил: «И в чем основной смысл этого?». Шитоу воскликнул: «О, Небо! О, Небо!». Иньфэн ничего не ответил, а вернувшись, рассказал об этом Мацзу. Мацзу же сказал: «Возвращайся обратно. Когда же он вновь вскричит «О, Небо! О, Небо», ты тотчас два раза вздохни с присвистом.

Иньфэн вернулся к Шитоу. Он проделал все, как и раньше, спросил, что все это значит, а Шитоу в ответ два раза вздохнул. Иньфэн опять ничего не ответил и, вернувшись, рассказал об этом Мацзу. Мацзу заявил: «Я же тебе говорил, что путь к Шитоу очень скользок».

13. Тачка Иньфэна

Как-то раз, когда Иньфэн толкал тачку, Мацзу сидел на его пути, вытянув ноги. Иньфэн сказал:

– Учитель, прошу Вас, уберите ноги.

– То, что уже вытянуто, не может быть убрано – ответил Мацзу.

– То, что уже идет вперед, не может пойти назад, – сказал Иньфэн[418].

Он толкнул тачку и проехался по ногам Мацзу. С раненой ногой Мацзу вернулся в зал для наставлений, взял топор и сказал: «Пусть покажется тот, кто несколько мгновений назад ранил ногу старому монаху своей тачкой». Показался Иньфэн и подошел к Мацзу с вытянутой шеей. Мацзу отложил топор в сторону[419].

14. Оплеухи для учителя Уцзю

Когда настоятель Шицзю навестил Мацзу в первый раз, Мацзу спросил его:

– Откуда ты идешь?

– Я иду от [учителя] Уцзю[420].

– Какими словами наставлял тебя Уцзю последнее время?

– Сколько же человек пребывают в незнании! – ответил Шицзю[421].

– Давайте не будем говорить о незнании. А что Вы думаете о «молчаливой фразе»? – спросил Мацзу.

Шицзю сделал три шага вперед.

– У меня есть семь оплеух, которые я хотел бы влепить Уцзю. Не передадите ли Вы их ему? – спросил Мацзу.

– Преподобный, – ответил Шицзю, – если вы готовы принять их первыми, я готов быть вторым.

Затем он вернулся к Уцзю.

15. Глупый наставник Лян

Как-то раз старший монах Лян пришел к Мацзу. Мацзу его спросил:

– О, старший монах, слышал я, что Вы можете прекрасно объяснить смысл сутр и шастр[422]. Правда ли это?

– Я вряд ли осмелюсь утверждать это.

– Какими же словами вы наставляете?

– Я наставляю Сердцем.

– Сердце подобно искусному мастеру, смысл – его помощнику. Так о чем рассуждать, комментируя сутры?!

Лян же продолжил говорить упрямым тоном:

– Если нельзя наставлять Сердцем, то разве пустота не наставляет нас?

– Да, именно пустота и наставляет, – ответил Мацзу.

Лян ничего не ответил и вышел. Когда он начал спускаться [по ступням зала], Мацзу окликнул его: «Старший монах!». Лян повернул голову, и в тот же момент испытал великое просветление. Он поклонился [Мацзу].

Мацзу же сказал: «И зачем кланяется этот глупый наставник?»

Лян вернулся в свой монастырь и сказал своим последователям: «Я думал, что в понимании тех сутр и шастр, в которых я наставлял вас, никто не сравнится со мной. Сегодня же, когда учитель Мацзу задал мне вопрос, все мастерство (гунфу) моей жизни растаяло как лед и рассыпалось как глиняный горшок!».

Затем он удалился в Западные горы[423] и следы его затерялись.

16 Шуайляо не прекращает смеяться

Когда монах Шуйлао из области Хунчжоу[424] первый раз пришел к Мацзу, то спросил его:

– В чем был смысл Его прихода с Запада?

– Поклонись! – потребовал Мацзу.

Когда монах начал кланяться, Мацзу нанес ему сильный удар ногой. В тот же момент Шуйлао получил великое просветление. Поднявшись, он захлопал в ладоши, разразился громким смехом и сказал: «Сколь это удивительно! Сколь удивительно! Сотни тысяч самадхи, бесчисленное количество чудесных смыслов получают свой исток всего лишь из кончика одного волоска!»[425].

Поклонившись, он удалился.

Позже, он часто говорил своим слушателям: «С того момента как Мацзу ударил меня ногой и вплоть до настоящего момента, я не прекращаю смеяться!»[426].

17. Мирянин Пан

Как-то мирянин Пан[427] спросил Мацзу:

– Кто тот, кого не сопровождают мириады дхарм?

– Когда ты сможешь выпить одним глотком воды Западной реки[428], я отвечу тебе.

– Учитель, – вновь обратился Пан, – прошу Вас, поднимите глаза на того, кто изначально не слеп.

Мацзу в тот же момент опустил взгляд, а мирянин сказал: «Речь идет о цине[429] без струн, на котором лишь Вы, учитель, умеете столь искусно играть».

Мацзу поднял взгляд и мирянин поклонился. Мацзу вернулся в келью настоятеля, сопровождаемый мирянином Паном, который заметил: «Я старался проявить свое умение, но лишь показал себя глупцом».

Затем он вновь спросил: «Как вода, которая не имеет ни костей, ни плоти, может держать челн в десять тысяч кэ?». Мацзу заметил: «Здесь нет ни воды, ни челна. Так о какой же плоти костях ты говоришь?»[430].

18. Остановить слезы малого ребенка

Однажды монах спросил:

– Почему Вы, Преподобный, говорите, что Сердце и есть Будда?

– Чтобы остановить слезы малого ребенка[431].

– Если же эти слезы прекратятся, что тогда?

– Не будет ни Сердца, и Будды.

– Если же какой-нибудь человек, который не принадлежит к этим двум категориям, явится перед Вами, в чем же Вы будете наставлять его?

– Ему я скажу, что это – не вещь.

– А если же Вы однажды встретите человека, который уже пребывает в этом, что Вы ему скажете?

– Я научу его, как постичь смысл Великого Дао[432].

19. Смысл прихода Бодихдхармы

Однажды монах спросил Мацзу:

– В чем смысл прихода Бодхидхармы с Запада?

– А в чем смысл твоего вопроса?[433]

20. Бессмысленный вопрос

Однажды монах спросил у Мацзу:

– Как достичь единства с Дао?

– Вот уже много времени, как я уж не прибываю в единстве с Дао, – ответил Мацзу.

– Так в чем же смысл прихода [Бодхидхармы] с Запада? – вновь спросил монах.

Мацзу резко ударил его и закричал: «Если я тебя сейчас же всего не изобью, люди будут просто насмехаться надо мной»[434].

21. Даньюань не знает как протереть глаза

Однажды молодой наставник по имени Данъюань[435] вернулся после пеших странствий[436]. Он нарисовал круг перед Мацзу, поклонился и вошел внутрь круга. Мацзу же спросил его:

– Не стремишься ли ты стать Буддой?

– Увы, я даже не знаю, как мне протереть глаза[437], – ответил монах.

– О, мне не сравниться с тобой! – воскликнул Мацзу.

Молодой наставник ничего не ответил.

22. Четыре линии

Один монах нарисовал перед Мацзу четыре линии. Верхняя линия была длиннее всех, остальные три – покороче. Он сказал: «Не рассуждая о том, что одна линия длиннее, а три короче, отбросив четыре утверждения и сотню отрицаний, могу ли я попросить Вас ответить мне?»

Мацзу провел на земле одну линию и сказал: «Вот тебе мой ответ без рассуждений о длинном и коротком»[438].

23. Мацзу-обманщик

Как-то раз Мацзу приказал монаху отправиться к наставнику Циню с гор Цзиншань[439] и отнести ему послание, в котором Мацзу нарисовал круг. Когда же наставник с гор Цзиншань увидел это, он потребовал кисть и добавил точку в середине круга. Монах же рассказал об этом случае императорскому наставнику Чжуну[440], который заметил: «Учитель Цинь был вновь обманут Мацзу».

24. Глупый наставник

Однажды образованный монах, явился к Мацзу и заявил: «Я до сих пор так и не понял, какого учения придерживается и что передает школа чань». Мацзу же спросил в ответ:

– А вы, наставник[441], какого учения придерживаетесь и что передаете?

– Я могу растолковать более двадцати сутр и шастр!

– Да не лев ли Вы?![442]

– Я не достоин этого.

Мацзу два раза вздохнул. Монах же сказал:

– Вот это – учение.

– Какое учение?

– Учение о том, что лев выходит из своего логова.

Мацзу ничего не сказал. Монах же заметил:

– Вот это – тоже Учение.

– Какое учение? – спросил Мацзу.

– Учение о том, что лев остается в своем логове.

– А если он не выходит и не входит, то это какое учение? – спросил Мацзу[443].

Наставник ничего не ответил. Затем он распрощался и вышел из дверей. Мацзу же окликнул его: «Эй, наставник!». Наставник повернул голову. «Ну а это, что такое?», – спросил Мацзу, но ничего не услышал в ответ.

«Какой же глупый наставник!» – воскликнул Мацзу.

25. Мясо и вино

Наместник области Хунчжоу[444] однажды спросил [у Мацзу]:

– Можно ли есть мясо и пить вино?

– Если Вы будете питаться мясом, Вы познаете процветание. Если же Вы откажетесь от этого, то познаете счастье (или «Если будете питаться мясом, то это будет означать вашу высокую должность, если же откажетесь от этого, то это будет означаться ваше счастье» – А.М.)[445].

26. Вэйянь с гор Яошань сбрасывает кожу

Когда чаньский учитель Вэйянь с гор Яошань[446] в первый раз пришел к Шитоу, Яошань сказал: «Я уже досконально познал Три колесницы и двенадцать частей учения[447]. Но мне часто приходится слышать, будто на Юге прямо показывают на Сердце человека, дабы он узрел свою изначальную природу и стал Буддой. Вот это мне абсолютно не понятно. Я прошу Вас, Высокочтимый, проявите снисхождение и объясните это мне».

– Уподобляясь этому, ничего не получишь. Не уподобляясь этому также ничего не получишь. Будешь ли уподобляться этому или не будешь, в любом случае тебе ничего не получить. Что ты понял из этого? – сказал Шитоу.

Яошань был поставлен в тупик.

Шитоу же сказал: «Условия и причины [твоего просветления, иньюань] лежат не здесь. Тебе лучше отправиться к Великому учителю Мацзу».

Яошань, последовав совету, выразил все знаки почтения Мацзу и задал ему прежний вопрос.

Мацзу сказал: «Иногда я учил его поднимать брови и вращать глазами, иногда учил не делать этого. Порой он поднимал брови и вращал глазами правильно, порой делал это неправильно. Что же Вы поняли из этого?»

При этих словах Яошань испытал просветление и поклонился[448].

Мацзу сказал: «Какую истину Пути узрели Вы, делая поклон?»

– Когда я был у Шитоу, я был подобен комару, забравшемуся на железного буйвола, [чтобы укусить его], – ответил Яошань.

– Если Вы чувствуете себя именно так, то Вам следовало бы поберечь себя, – заметил Мацзу.

Три года оставался [Яошань подле Мацзу], и однажды Мацзу спросил его:

– Что ты понял к сегодняшнему дню[449]?

– Я полностью сбросил кожу, – ответил Яошань, – осталась лишь Единая истина.

– То, чего ты достиг, можно назвать согласием с основой своего Сердца, когда она проникает во все твои четыре конечности. А поэтому самое время пойти взять три бамбуковые дощечки, прикрепить их на уровне живота и отправиться жить в какое-нибудь место в горах, – сказал Мацзу.

– Да кто я такой, чтобы претендовать на жизнь в горах! – воскликнул Яошань.

– Нет, не так, – сказал Мацзу. – Нельзя все время идти, не останавливаясь, равно как и нельзя остановиться навсегда, не двигаясь[450]. Ты хочешь улучшить там, где нечего улучшать, и ты хочешь действовать там, где есть лишь недеяние. Тебе лучше стать челном [для других][451] и более не оставаться в этих горах.

Яошань распрощался с Мацзу.

27. Монах Данься получает имя «Естественный»

Чаньский наставник Данься Тяньжань (досл. «Естественный»)[452] как-то раз вновь посетил Мацзу. Еще до того, как выразить почтение [Мацзу], он направился в монашеский зал, залез на голову статуи Манчжушри и уселся там. Вся община была в немалой степени поражена, и тотчас об этом сообщили Мацзу. Мацзу отправился в зал, сам все увидел и сказал: «Мой ученик естественен (т. е. Тяньжань) (т. е. «О, сын мой – ты Естественен!»)».

[Дань]ся тотчас спрыгнул на пол и, вежливо поклонившись, сказал: «Благодарю Вас, Учитель за то, что Вы дали мне монашеское имя».

С той поры он стал зваться Тяньжань, что означало «Естественный» или «Спонтанный».

28. Хуэйлян стремится обрести знание и видение Будду

Когда чаньский наставник Хуэйлян из области Таньчжоу первый раз пришел к Мацзу, Мацзу спросил его:

– С каким стремлением вы пришли?

– Я стремлюсь обрести видение и знание Будды[453].

– Будда находится вне видения и знания, – ответил Мацзу. – Знание и видение представляют собой лишь Мара – злого разрушительного духа. Откуда Вы пришли?

– Из Наньюэ.

– Так Вы пришли из Наньюэ и не познали основы Сердца Цаоси[454]! Быстрее возвращайтесь обратно, нет никакой нужды ходить куда-либо.

29. Воды озера Дунху

Мацзу спросил монаха:

– Откуда Вы пришли?

– Из провинции Хунань, – ответил монах.

– А что, воды уже наполнили Восточное озеро (Дунху)[455]? – поинтересовался Мацзу.

– Еще нет.

– Так долго шли дожди[456], а воды все еще не наполнили [озеро], – заметил Мацзу.

Даоу сказал: «Уже наполнили».

Юньянь сказал: «Там очень глубоко».

Дуншань сказал: «В какую же кальпу в них был недостаток?»[457]

Речения с Лазурного утеса

От переводчика

«Речения с Лазурного утеса» («Би янь лу») представляют собой одно из самых блестящих собраний чаньских парадоксальных диалогов (кит. гунань, яп. коан), с разнообразными комментариями и стихами-гатхами, составленные в XII в. в виде текста из десяти частей (цзюаней). Полное название этого произведения – «Записи речений с лазурного утеса чаньского наставника Фого Юаньу» («Фого юаньу чаньши биянь лу»).

Появление «Речений с лазурного утеса» знаменует собой принципиально новый этап развития Чань, обычно называемый «Чань письмен» (вэньцзы чань). Он логически продолжает более ранний этап – «Чань, не опирающийся на письмена» (бу ли вэнь цзы), о котором проповедовал Бодхидхарма. В практику чаньских учителей входит обучение последователей на основе диалогов старых учителей со своими учениками, которые назывались «вопросы-ответы» (кит. вэньда, яп. мондо). Эти диалоги записывались, комментировались и выступали в качестве парадоксальных загадок – гунъань (яп. коан), ответ на которые лежал вне сферы формальной логики и требовал максимального раскрытия сознания, преодоления конвенциальных границ слов и явлений этого мира. Эти диалоги записывались и компеллировались в краткие собрания речений – имнно так родились «Речения с лазурного утеса». Чаньские наставники стремились привести своих учеников к просветлению не отказом от изучения текстов, но наоборот, доведением любых «мудрых речений» до абсурда, когда пространство текста как бы «схлопывалось» вовнутрь и открывалось внутреннему опыту человека, обнажая его изначальную природу и порождая творческое парадоксальное мышление. Показывая ограниченность слов, чаньские наставники начинают играть образами внутреннего мира, обыгрывая исторический прецедент, например, истории из жизни великих чаньских мастеров. Не случайно, ключевой историей в тексте «Речений с лазурного утеса» считается первый пример, связанный с Бодхидхармой.

Текст родился внутри нескольких чаньских школ, которые восходили к знаменитому Линьцзи Исюаню. Центральную часть «Речений с лазурного утеса» составили 100 чаньских диалогов или «сто примеров» (бай цзэ), которые использовал когда-то сам Линьцзи и другие мастера VIII–IX вв., наставляя своих учеников, и которые собрал воедино последователь школы Линьцзи наставник Фэнъян Шанчжао (946-1024). К некоторым из них были составлены краткие гатхи («восхваления, славословия»), а поскольку они являлись комментариями на слова древних учителей, то их стали называть «славословиями древним» (сун гу).

Следующий этап формирования текста связан с именем выдающегося наставника чаньской школы Юньмэн (Облачных врат) Сюэдоу Чжунтоу (яп. Сэттё, 980-1052). Свое имя этот мастер получил от названия монастыря Сюэдоусы в провинции Сычуань, где был настоятелем. Он одним из первых стал использовать примеры из жизни старых наставников Чань, комментируя их диалоги и через это непосредственно указывая на скрытую суть их мудрости. В качестве таких комментариев Сюэдоу использовал короткие стихи, составленные в традиции буддийских гатх, а также собственные афоризмы в виде подстрочника к каждой реплике диалога наставника со своим учеником. В результате этого рождаются «гатхи, воспевающие древность, составленные на сто примеров» (сунгу бай цзэ), вошедшие в «Речения с лазурного утеса». Благодаря своему блестящему литературному дарованию, точности и афористичности формулировок Сюэдоу оказал заметное влияние на формирование всей чаньской литературной традиции.

Комментарии Сюэдоу на чаньские речения стали самыми популярными литературными произведениями Чань, однако долгое время они не представляли собой целостного текста. Воедино их сводит другой известный наставник Юаньу Кэцин (1063–1135, яп. Энго), прозванный Фого – «Плоды Будды», выходец из Сычуани, уезда Пэнсянь. Сам Юаньу обучался у мастера Фаяня, который передавал традицию мастера Янци Фанхуэя, являвшегося основоположником школы Янцицзун – одного из двух направлений (второе направление Хуанлун), на которые разделилась школа великого Линьцзи. Где-то между 1111–1118 гг. к Юаньу обращается мирянин-буддист Чжан Шэнъин с просьбой собрать воедино и прокомментировать труды Сюэдоу. Юаньу поселяется в горах Цзяшань, что в восточной части уезда Лисянь, провинции Хунань в монастыре Линцюаньсы, где диктует своим ученикам комментарии на труды Сюэдоу. Долгое время у собрания текстов не было названия, но однажды, как гласит предание, взгляд Юаньу упал на иероглифы «лазурный утес», что были написаны у него над дверью. Эти два иероглифа (би янь) соотносились с ответом чаньского наставника Чаньхуэя на вопрос своего ученика: «Что такое горы Цзяшань?». Чаньхуэй сказал: «Держа своего детеныша в лапах, гиббон возвращается в зеленые горы. Неся в клюве цветок, птица приземляется на лазурном утесе».

Так родилось название этого произведения – «Речения с лазурного утеса». И так была положена традиция обучения чаньских последователей на основе диалогов старых мастеров. В XIII в. наставник чаньской школы Цаодун Тоуцзы Ицин составляет свои «гатхи древности», расширяя «Речения с лазуного утеса», его последователь Линцюань добавляет критический комментарий, также копируя структуру «Речений», и так рождается «Собрание из долины пустоты» («Кун гу цзи»). Чуть позже монах Фансун Синсюй составляет «Записи из пустоты» («Цун кун люй»), включая в них часть «Речений с лазурного утеса», и в дальнейшем такие собрания становятся важнейшей частью литературной традиции и духовной практики Чань [54а, 398–399; 158, 124–126].

Собственно «Речения» – это не столько чаньские анекдоты, сколько примеры или «образчики» (цзэ) спонтанности чаньской мудрости. Этой же цели подчинена и структура текста. В начале идет раздел чуйши– «поучения наставника», содержащий краткое наставление, как бы готовящее читателя к восприятию сути гунъаня. Затем следует сам диалог с афоризмами-комментариями, так называемый «исходный пример» или «базовый образец» (бэнь цзэ). Большинство примеров взяты из жизни выдающихся чаньских учителей династии Тан и собраны вместе наставником Сюэдоу. К ним добавлены ремарки самого Юаньу. Затем идет развернутый критический комментарий (пинчан), принадлежащий Юаньу, сделанный в характерной для Чань свободной проповеди. Очевидно, что такой комментарий имел своим истоком устные беседы, а поэтому в этом разделе можно встретить непосредственное обращение к слушателям, постановку парадоксальных вопросов и даже выкрики. После чего следует стих-гатха Сюэдоу, передающая его личное видение сути беседы, приведенной в «исходном примере», и краткие комментарии на эту гатху также самого Сюэдоу. Наконец вся структура завершается обширным комментарием Юаньу на гатху Сюэдоу.

Здесь приводятся несколько отрывков из «Речений с лазурного утеса». «Первый пример» дан в полном виде, в остальных оставлены лишь комментарии Сюэдоу.

Перевод сделан по тексту: Биянь лу (Речения с Лазурного утеса), сост. Юаньу Кэцин. Т. 48 (№ 2003), с. 1078–1087 [3]. Полный или частичный перевод на европейские языки можно встретить в: Cleary, Thomas. The Blue Cliff Records (in 3 vol.). Boston & London: Shambala, 1992; Gundert W. Bi Yan Lu (3 vol.). Munich: C. Hansor Verlagю 1960-73; Belloni, Mishel. Trois «cas» du Pi Yen Lou // Tch’an (Zen) (Textes chinois fondamentaux. Temoignages japonais). Paris: Hermes.1970, p. 86—111.

Речения с Лазурного утеса

Первый пример

Поучения наставника [Юаньу]

Если вы заметите дым, что поднимается над горами, то вы тотчас поймете что где-то разгорается огонь. Если вы увидите рога, что торчат из-за стены, то поймете, что там скрывается буйвол. Если обнаружите угол, то значит, что где-то рядом есть еще три таких же угла. Лишь один взгляд, мельком брошенный на какую-нибудь вещь, позволит вам оценить ее вес. Именно этот способ характерен для чаньских монахов, чтобы сличить копию с оригиналом.

Тот, кому удается непосредственно выражать то, что происходит в мире, скорее может быть захвачен волнами ярости, нежели пребывать в абсолютном покое. Но даже в этих изменениях он остается полным правителем самого себя.

Отвечайте немедленно!

В этот самый момент кто среди вас может выразить своими деяниями столь высокую истину жизни?

А теперь посмотрим, в какие дебри заводит нас наставник Сюэдоу.

Исходный пример [наставника Сюэдоу]

Правитель У-ди из царства Лян спросил Великого наставника Бодхидхарму:

Вот уж хитрец, который говорит абсурдные речи!

«В чем заключается высший смысл Священной истины?»

Вот уж колышек для привязки ослов!

Бодхидхарма ответил: «Всеохватность и ничего священного»

Я думаю, что в этом ответе было что-то важное. Плоть испарилась ближе к Корее. Что ж тут неясного?

Правитель продолжил вопрошать: «Но кто же стоит перед моими очами?»

Он раздосадован, но все же пытается найти хотя бы немного света. Это конечно не более чем поиски наощупь того, что он обнаружит таким, каково оно есть.

Бодхидхарма ответил: «Я не знаю».

Вот так! Если бы он к этому чего-нибудь добавил, то это ни к чему бы не привело.

Правитель не понял ответа.

Какая жалость! Ведь какая-то суть в этом все же была.

После этой беседы Бодхидхарма пересек реку [Янцзы], отправившись странствовать по царству Вэй.

Для того, кто осторожен как лисица, какой позор! Сначала он странствовал с запада на восток, а вот теперь он отправился с востока на запад.

Через некоторое время правитель рассказал о своей встрече [своему духовному наставнику] Чжигуну и спросил его о смысле разговора.

Бедный старик не забыл старых долгов. Тот, кто непосредственно не участвовал в диалоге, сумеет значительно яснее понять его.

Чжигун сказал: «Ваше Величество, известно ли, кто был этот человек?»

Самого Чжигуна следовало бы тоже изгнать из царства. А еще нужно было бы ему дать тридцать ударов палкой. Но пусть уж лучше придет сам Бодхидхарма лично!

Правитель ответил: «Я не знаю».

Замечательно! Правитель У-ди все же извлек для себя пользу из гунъаня Бодхидхармы[458].

Чжигун сказал: «Он был одним из воплощений (аватар) бодисаттвы Аваликотешвары [кит. Гуанъинь], а явился он, чтобы передать Вам печать сердца Будды».

В этих словах звучит ирония. Рука и предплечье не могут быть выгнуты наружу.

Полный раскаяния, правитель У-ди приказал отправить специального посланника на его поиски.

Конечно же, он оказался неспособным уловить хоть что-нибудь! Все это было абсурдом, равно как и то, что он говорил раннее.

Чжигун сказал: «Путь Ваше Величество даже и не помышляет о том, чтобы направить посланника в попытке уговорить его вернуться!»

Когда в семье кто-нибудь умирает, друзья обряжаются в траур. Безотлагательно следовало бы изгнать обоих из переделов царства.

Несмотря на это все в царстве немедля были брошены на его поиски, но он отказался вернуться в пределы царства Лян.

Чжигун все же заслужил тридцать ударов палкой. Разве вы не замечаете великий свет, что бьет прямо из-под ваших пяток?![459]

Комментарий [наставника Юанъу]

Еще находясь в Индии, Бодхидхарма понял, что государство наше не способно [самостоятельно] следовать учению Махаяны, а поэтому он решил пересечь море, чтобы непосредственно передать нам печать сердца Будды, что означает пробудить сердца тех, кто заблудился на шести путях бытия.

Суть его учения можно выразить следующими словами: не опираться на письмена; непосредственно указывать на изначальную природу человека; взирать на свою изначальную природу, чтобы стать Буддой.

Тот, кто достигнет такого видения, сумеет постичь состояние абсолютного освобождения, поскольку достижение освобождения от цепей слов означает возможность постичь высшую истину, которая коренится в твоей изначальной природе.

Бодхидхарма после встречи с правителем У-ди и встречи о Вторым патриархом [Хуэйкэ] достиг абсолютного внутреннего покоя, созерцал свою внутреннюю природу, жил в свободе от ложных мудрствований и загрязненности смыслами и, разрубив одним ударом все путы иллюзорного бытия, познал окончательное освобождение.

Как ему удалось более не метаться [в поисках выбора] между «да» и «нет», между успехом и неудачей?

И если все то, о чем он рассказывал, действительно хорошо, сколько людей найдется среди вас, кто сумел бы достичь понимания этого?

А ведь еще до [встречи с Бодхидхармой] правитель У-ди принимал участие в передаче Одежд Правителя (кашая, т. е. учения Будды– А.М.) и был искушен в изучении «Праджняпарамита-сутры», названной «Источником света».

И в самом деле, сила, что вырывается из этого текста, такова, что ей приписывают возможность побудить Небо пролить на наш мир дождь из цветов и обратить грязь в чистое золото.

Не будем забывать, что правитель [У-ди] глубоко проник в учение Дао и способствовал распространению буддизма. Он способствовал возведению монастырей и проводил посвящение в монахи[460], сам придерживался основных буддийских предписаний с таким рвением, что его прозвали «Правитель, что своим сердцем подобен сердцу Будды».

Когда правитель У-ди первый раз встретил Бодхидхарму, он спросил его: «Какие заслуги, какие добродетели накопил я, строя монастыри и посвящая монахов?» Бодхидхарма ответил ему: «Нет в этом ни заслуг, ни добродетелей!» Таким образом, он отказался выплеснуть грязную воду на голову правителя, Однако если вы сумеете выдержать испытание этим ответом, то сможете вступить в личный разговор с Бодхидхармой.

К тому же, скажите мне на милость, почему успехи в строительстве монастырей и посвящение монахов, не должны считаться заслугами?! Да как следует рассматривать это реплику Первого патриарха, сбивающую с мысли?

Следуя за наставниками Дхармы Люъюе, Фу Даши[461] и будучи прямым последователем Чжаомина, правитель У-ди придерживался мысли о том, что существуют две истины: абсолютная или высшая (чжэнь ди) и относительная или мирская истина (су ди). И в самом деле, сутры учат нас, что абсолютная высветляет небытие (отсутствие), в то время как относительная истина выявляет только бренный мир. Однако двойственность абсолютной и относительной истины сама по себе иллюзорна, и именно поэтому следует постичь «высший смысл священной истины». Но здесь же речь шла о неких достижениях в изучении текстов, которые следовало бы рассматривать как самую глубочайшую тайну.

Именно по поводу этого высочайшего учения правитель У-ди и спросил Бодхидхарму: «В чем заключен высший смысл священной истины?» На что Первый патриарх и ответил: «Всеохватность и ничего священного!» В этом мире вряд ли найдется монах, который смог бы выйти за переделы этого ответа.

Бодхидхарма же разрубил все это одним решительным ударом.

Среди наших современников нередко встречаются те, разум которых замутнен сумбурными мыслями и устоявшимися взглядами, и они неправильно понимают значение этого ответа, повторяя в свою очередь «Всеохватность и ничего священного!». К несчастью, все это не имеет ничего общего с ответом Бодхидхармы.

Наставник Уцзу[462], который был моим первым учителем, часто говорил: «Всеохватность и ничего священного! Вот оно, только это!» Тот, кто сумеет достичь такого этапа постижения, обратиться внутрь себя и будет следовать такому созерцанию, и уже ничего не сможет обеспокоить его.

Все наставники именно с такой осторожностью рассматривали такие вопросы и поэтому никогда не сталкивались с трудностями, разбивая вдребезги для своих учеников все эти «лакированные шкатулки». Но все же Бодхидхарма должен считаться исключительным [среди всех наставников], поскольку говорится, что «когда воистину понята хотя бы одна фраза, можно понять смысл десяти тысяч других фраз, и это дает рождение всем вещам и явлениям во всех трех мирах». Вот как писал старый наставник[463]:

«Пускай ваше тело распадется на куски, кости обратятся в пыль – всего этого не хватит, чтобы расплатиться по вашим долгам! Однако лишь одна фраза, что воистину постигнута, будет значить больше, чем бесконечное количество речей, который лишь затемняют смысл»

Чтобы помочь правителю, Бодхидхарма всего лишь одним своим действием убрал оболочку, которая лишь закрывала истинный смысл. В действительности же можно говорить, что это было полное прозрение. Но разум правителя оказался слишком ограничен. Вот почему, пребывая в двойственности между объектом и субъектом, он спросил: «Так кто же тот, кто стоит перед моими очами?»

Сострадание и милость Бодхидхармы были безграничны, и поэтому он ответил: «Я не знаю».

Пребывая в растерянности, правитель сумел лишь понять это в рамках своего разума, так и не уловив главного.

Так что же означал этот ответ Бодхидхармы? Если бы было возможно достичь этого уровня, то разделение между деянием и недеяним, между бытием и небытием больше бы не имело никакого смысла.

В гатхе наставника [Чжоу]дуаня говориться:

«Обычно достаточно лишь одной стрелы, чтобы сбить орла

Но если ты выпускаешь еще одну стрелу, считай, что это —

Акт бескорыстия

[Бодхидхарма] поспешил вернуться в горы Шаошишань[464], чтобы продолжить там свое созерцание.

Прошу Вас, правитель царства Лян, не говорите, что Вы отправили посланника,

Чтобы призвать его к себе!»

А затем [Чжоудуань] прибавил:

«В этом случае, чтобы бы означало желание видеть его вернувшимся в столицу [царства Лян]?»

Правитель так ничего и не понял. А Бодхидхарма покинул приделы царства [Лян]. Этот хитрец выбрал такое позорное решение! Он пересек реку и углубился в царство Вэй.

В то время в царстве Вэй правил Сяомин-ди. Он принадлежал к тоба – народу, который сначала жил на севере Поднебесной и который затем дал нашему государству название Чжунго – «Срединное царство»[465]. Когда Бодхидхарма явился перед ним, правитель Сяомин-ди не счел нужным принять его. Затем, не теряя времени, Первый патриарх прямо направился в монастырь Шаолиньсы, где провел, сидя в медитации лицом к стене, девять лет и где к нему [в качестве ученика пришел будущий] Второй патриарх. За это [Бодхидхарму] стали называть «Брамин, созерцающий стену».

Несколько позже правитель царства Лян У-ди призвал к себе Чжигуна и начал его расспрашивать о [смысле своей встречи с] Бодхидхармой. Чжигун спросил:

– Ваше величество, кем был этот человек?

– Я не знаю, – ответил правитель.

А теперь вы ответьте на вопрос: «Смысл этого ответа таков же, как и смысл ответа Бодхидхармы?»

По внешней форме эти два ответа невозможно различить, но сколь велика в действительности разница между ними! Многие люди совершают немалую ошибку, говоря, что ответ Бодхидхармы был для него лишь способом продемонстрировать его понимание Чань, в то время как ответ правителя выражал лишь его личный взгляд и был обусловлен прежде всего иллюзией истинного знания. Нет, все это не имело ничего общего с тем, о чем [говорил Бодхидхарма]!

Ну а вы, что сумеете спонтанно ответить на вопрос Чжигуна?

Если тот, кто задал такой вопрос, получит хороший удар палкой, это наверняка избавит нас от многих трудностей. Однако правитель был вполне искренним, когда ответил естественным образом: «Я не знаю». Чжигун тотчас перехватил этот ответ и сказал: «Этот человек был одним из воплощений Авалокитешвары, который пришел, чтобы передать нам печать сердца Будды». Преисполнившись раскаяния, правитель направил специального посланника на поиски [Бодхидхармы]. Вот глупость, неужели он не смог придумать ничего лучшего?! Именно в тот момент, когда Чжигун сказал ему: «Этот человек был одним из воплощений Авалокитешвары, который пришел, чтобы передать нам печать сердца Будды», его осенило погнаться за ним: вот уж действительно, был ли смысл в таком решении?!

Рассказывают, что Чжигун исчез на тринадцатый год правления под девизом «Небесное зерцало» – Тяньцзянь (527 г.)[466], в то время как приход Бодхидхармы в Китай относят к первому году правления под девизом «Всеобщее распространение» – Путун (520 г.). Таким образом, между этими двумя людьми лежит промежуток в семь лет. Так как же они могли встречаться? Наверняка, в их биографиях содержится ошибка. Однако здесь мы будем следовать традиции и более, не обсуждая этого вопроса, не станем затрагивать великих троп истории.

Но что вы ответите на это: «Был ли Бодхидхарма Авалокитешварой или им был Чжигун?» Кто из них был истинным Авалокитешварой? А если они были оба Авалокитешварами, как же могло существовать два Авалокитешвары? А почему их вообще стоит ограничивать лишь двумя, когда их в действительности могут быть мириады?!

В ту эпоху Гуантун, наставник монастырских правил (виная) династии Северная Вэй (534–556), и Бодхидручи, наставник Трипитаки, встретились с Бодхидхармой, который отказывался вступать в доктринальные споры и считал, что надо непосредственно пробуждать изначальную природу его слушателей. Но те, чей разум был слишком ограничен, не могли более терпеть проповедь Бодхидхармы и задумали его отравить. После шестой попытки избавиться от него, он решил, что его час пробил, поскольку он был уверен, что его последователь [Хуэйкэ] сумеет в целостности передать его учение потомкам. А поэтому он более не стал стремиться спасти себя и решил терпеливо ждать своей судьбы. В ту пору он остановился в монастыре Динлиньсы на горе Сюнэршань[467].

Некоторое время спустя чиновник Сун Юнь, пересекая Цунлин (Луковые горы) с официальным поручением, повстречал Бодхидхарму, который возвращался в Индию, держа в руке одну сандалию.

На стеле, что была воздвигнута в память о Бодхидхарме, правитель У-ди приказал выгравировать следующее посвящение:

Увы! Верили, что видели его – но это лишь ошибка.

Верили, что встречали его – но это лишь иллюзия.

Верили, что беседовали с ним – но это лишь заблуждение.

Сколь плачевно, сколь это грустно

для всех нас и для всех предыдущих поколений!

Также там говорится: «Наше сердце решительно? Но для вечности мы всего лишь – обычные люди. Наше сердце суетно? Но достаточно лишь одного мгновения, чтобы познать высшую истину».

Вы же ответьте на вопрос: «А где сейчас находится Бодхидхарма?»

Он заблудился, и вы даже этого не заметили!

Гатха [наставника Сюэдоу]

Священная истина – вот всеохватность!

Плоть продолжает свое движение к Корее. Вот так-то!

Как распознать центр мишени?

Он уже очень далек, но все же нет никакой сложности в том, чтобы распознать его.

Но кто же стоит передо мной?

Он настаивает, но это и ломаного гроша не стоит. И вот – новое исчезновение.

Последовал ответ: «Я не знаю»

Тысячу раз! А затем еще три раза, и четыре. Ну что ж, хорошо.

Затем он пересек Янцзы.

Ему не удалось проткнуть ноздрю у другого. И вот другие проткнули его ноздрю. Жаль! Действительно, не нашлось отважного человека.

Как удержаться от того, чтобы взращивать колючий кустарник?

Он уже погрузился по ствол!

Даже если бы все царство бросилось на его поиски, он все равно бы не согласился вернуться.

Вот уж двойной гунъань! Чему он служит, чтобы следовать ему? Где он? Где же дух человека, что обладает такими качествами?

В течение веков мы в суете ищем следы его присутствия.

По очереди колотим себя в грудь обеими руками. Увы, тщетный призыв.

Но хватит! Мы не станем более пытаться вспоминать того, кто ушел!

Что он хочет сказать? Он отправляетесь искать следы жизни в пещере призраков.

Бесконечно легкое дуновение ветерка пронзает все явления и вещи этого мира.

Да, это неизбежно! Великий Сюэдоу резвится в траве.

Слева направо наставник Сюэдоу обводит взглядом свою общину монахов и спрашивает: «Среди нас ли Первый патриарх?»

Достигли ли вы прозрения? Или продолжим эту суету?

И сам же отвечает: «Да, он здесь!»

Стоило ли беспокоиться?

«Позовите сюда этого монаха, чтобы он омыл мне ноги!»

А еще дал ему тридцать ударов палкой. Это будет еще слишком мягко. Однако такая манера действовать все же приоткрывает нам некую важную смысл.

Пример 17

Как-то монах спросил Сянлиня: «В чем смысл прихода Бодхидхармы с Запада?»

В великом еще можно встретить человеческие сомнения. В превосходном же все они уничтожаются.

Сянлинь ответил: «Сиди долго – вот и достигнешь успеха»

Рыба, плывя, мутит воду. Птица, взлетая, роняет перо, сцепляясь собаки лают, хорошую семью издалека увидешь. Так зачем же объяснять все это с помощью молотка?

Пример 19

Монаху Цзюйди обычно задавали много вопросов.

Ну и в чем здесь новость? Вот уж глупый и пристрастный учитель!

В ответ он лишь поднимал палец.

Этот старик должен был бы обрубить языки всем людям в Поднебесной. Когда жара – это значит, что она захватывает и Небо и Землю. Когда холод – значит он сковывает все Неба и Земли, изменяя людские языки.

Пример 63

Поучения наставника [Юаньу]

Когда Вы уже больше не сможете продвигаться вперед по пути совершенствования своего сердца, это значит, что вы достигли окончательного просветления. Когда слова более уже не способны выразить смысл, поторопитесь проявить во всей своей полноте ваше внутреннее видение, уподобляясь вспыхнувшей искре, которая, уже затухая, не способна осушить воды и расколоть горы.

Найдется ли среди вас человек столь проницательный, что сможет достичь смысла [того, о чем я говорю]?

А теперь попытаемся пойти дальше в наших беседах.

Исходный пример [наставника Сюэдоу]

Однажды монахи из Восточных и Западных залов монастыря Наньцюаня[468] разделились на две группы спорящих между собой, кому из них принадлежит кошка.

По-настоящему не стоило ради этого вступать в такие споры и приниматься за подобную стариковскую вздорную болтовню.

Увидев эту сцену, Наньцюань схватил кошку и набросился на монахов с такими словами: «Что это все значит? Ну-ка, отвечайте немедленно! Иначе я разрублю кошку напополам!»

Этим действием, которое целиком соответствует доподлинности его побуждения, идущего изнутри [его природы], он оказывается перед лицом всей вселенной. Этот старик наверняка обладал кое-какими приемами, чтобы обуздать драконов и змей.

Среди монахов не нашлось ни одного, который смог хоть что-нибудь ответить.

Какое плачевное зрелище! Упустить такую возможность! Что можно было извлечь из этих лакированных печатей? Монахи-притворщики, вы похожи на коноплю или на ячмень!

Тогда Наньцюань разрубил кошку надвое.

Прекрасно! Прекрасно! Если бы он так не поступил, весь мир считал бы его никчемным человеком. Если вы натягиваете ваш лук после того, как бандиты убежали, это значит, что уже слишком поздно. Их следовало бы атаковать еще до того, как они могли сделать хотя бы одно движение.

Комментарий [наставника Юанъу]

Слушая об этих поступках и этом удивительном поведении, попытайтесь внимательно вглядеться в личность наставника, который наставляет вас, следуя традиции.

А теперь ответьте: «В чем смысл его поступка?»

Во многих школах Чань по всей Поднебесной бесконечно обсуждают эту историю о кошке, разрубленной надвое. Одни уверены в том, что самое главное заключено в том, что [Наньюань] резко схватил кошку, другие считают, что суть кроется в том, что он разрубил ее надвое. Увы, придерживаясь таких взглядов, и те и другие демонстрируют лишь то, что они так ничего и не поняли!

Ведь если бы Наньцюань не схватил кошку в удобный момент, то он смог бы лишь слегка коснуться той глубочайшей истины, которую намеревался извлечь из этого случая. Кажется, что вы не знаете о том, что старые учителя не только были наделены таким всепроницающим взглядом, который позволял им постигать Небо и Землю, но к тому же они обладали мечом, которым могли просто пронзить всю Вселенную.

А теперь отвечайте: «Кто же все-таки разрубил кошку надвое?»

Вспомните: когда Наньцюань схватил кошку, он спросил у своих учеников: «Что это все значит? Ну-ка, отвечайте немедленно! Иначе я разрублю кошку напополам!». И если бы в этот момент нашелся человек, который смог хоть что-нибудь ответить, совершил ли наставник свой столь резкий поступок?

Форма, в которой я обсуждаю смысл этого вопроса, заставляет меня сказать, что благодаря этому поступку, который полностью соответствует его внутреннему посылу, Наньцюань оказался лицом к лицу ко всей Вселенной. И в самом деле, когда вам однажды случится подняться над уровнем вашего обыденного сознания так, будто вы высовываете голову, чтобы посмотреть, что происходит над Небом, вы наконец поймете, в каком состоянии сознания пребывают заурядные люди.

Наньцюань мог, конечно, и не разрубать кошку надвое, поскольку истинное значение этой истории заключено не в том, надо или не надо было рубить.

Я все объяснил! Отныне должно все стать ясно!

Отныне прекратите искать истину в ваших чувствах и страстях, равно как и в ваших размышлениях. Поступать так, означало бы проявить глубочайшую неблагодарность по отношению к [наставлениям] Наньцюаня.

Пускай теперь ваш взгляд сосредоточится на самом острие отточенного меча. Ведь постигая бытие, вы постигает и небытие и, в конце концов, достигаете состояния неразличения между бытием и небытием.

По этому поводу я напомню вам строки, что использовали старые наставники: «Доходя до предела – изменяемся. Как только вы постигните это, то тотчас поймете способ, как избежать любых опасностей»[469]. К сожалению, вы, современные люди, не способны понять необходимость такой формы действий, и вас вполне удовлетворяют поиски истины через писаные тексты!

Чтобы пробудить сознание своих учеников, Наньцюань использовал именно этот поступок, поскольку он знал, что они не смогут без этого понять, что не существует разницы между словами и поступками.

Поэтому он попытался их наставить в том, чтобы они обрели веру в самих себя и чтобы каждый, избавившись от всех пут внешних обстоятельств, смог целиком погрузиться внутрь себя.

Представим, что если бы это столкновение между наставником и его учениками не произошло именно в этом духе, никто бы так никогда и не подошел к пониманию Того, что нельзя выразить словами.

Именно об этом говорит Сюэдоу в своей гатхе:

Гатха Сюэдоу

В обеих группах [спорящих] монахов, не нашлось ни одного, кто бы не заблуждался.

Своим неповторимым языком он выражает свою личную точку зрения. Указав на причину, теперь он попытается выпутаться из этого запутанного случая.

Они находились в страшном возбуждении. И что же делать?

Внимание! Что он замышляет теперь? Конечно же, это – загадка-гунъань. В ней заключено кое-что, что еще предстоит нам раскрыть.

К счастью Наньцюань смог выразить этот посыл, внезапно открыв свою глубину.

Он поднимает свою метелку от мух и начинает говорит – это его обычная манера. Однако в этом заключена важная вещь, которую следует перенять у наставника Вана[470].

К тому же было бы замечательно вооружиться его алмазным мечом, которым можно разрубить на мелкие кусочки все эти загрязнения [сознания].

Будучи абсолютно равнодушен к несправедливости такой формы деления [кошки], он лишь одним ударом ножа сумел показать [суть] обеих частей![471]

Какой шок!

Внезапно появляется кто-то, сжимая нож в руке. Но смотрите, что собирается он сделать? Не ослабляйте внимания! Ведь инцидент уже исчерпан!

Пример 64

Повторяя все один к одному, Наньцюань задал тот же самый гунъань [о кошке] Чжаочжоу[472]

Лишь одного мгновения достаточно, чтобы установить передачу от сердца к сердцу. Те, кто следуют одному пути, быстрее поймут друг друга.

Чжаочжоу же снял свои соломенные сандалии, поставил их себе на голову и вышел.

Уверенный удар погружает нас в густой туман!

Наньцюань сказал ему: «Если бы ты находился там, благодаря твоему прозрению кошка была бы спасена!»

Звуки сливаются в гармоничную мелодию. Но сколь редки те, кто способен познать эту музыку. Тем хуже, если он ошибался!

54а. Чжунго фоцзяо сысян цзыляо сюаньбянь (Избранные труды по буддийской мысле в Китае), сост. Ши Цзюнь, Ло Юйле, Фан Литянь и др. Т.1., Пекин: Чжунхуа шуцзюй, 1987.

Пример 16

Как-то монах спросил Цзинциня: «Что же значит наставлять людей? Объясните, учитель!»

Увы, феникс не взлетел. Интересно, почему? Даже у двоих можно встретить великое множество взглядов. Интересно, почему?

Цзинцинь ответил: «А стоит ли [в обучении] прибегать к помощи слов?»

Вот как! Покупая шапку, ее соизмеряют с головой. Если уж ошибешься – то ошибешься.

Монах ответил: «Если вообще не произносят слов, то можно столкнуться с насмешками людей»

Конечно! А теперь прикажи сам себе выйти вон!

11

Как-то Хуанбо обратился к своей общине

Удар воды разрывает таз, все выплеснулось до конца

Если есть среди вас человек, который все время Объедается явствами и опивается вином, как же ему следовать? Где он сегодня находится

Старый монах не знает, все выплеснул сразу и до конца

В тот момент нашелся монах, который выступил вперед и сказал:

Вот уж хитрец с головой дракона и хвостом змеи!

12. Три цзиня проса

Как-то монах спросил у наставника Дуншаня: «Что такое Будда?»

Железный колючий кустарник! Ни одному монаху в Поднебесной не продраться через него

Дуншань ответил: «Три цзиня проса!»

Ух, как горячо! Соломенные сандалии прорвались. Софора и ива являются весы и молоток

13

Как-то монах спросил у Балиня: «Что такое школа Белая лошадь, до какого пункта она дойдем?»

Балин ответил: «Серебряная пиала наполнена снегом».

Библиография

Источники

1. Баолиньчуань (Передача драгоценного леса). Факсимиле издания 801 г. Киото, б.г.

2. Басо но гоёку (Речения Мацзу) (издание и комментарий Ивия Йоситаки), Токио, 1984.

3. Биянь лу (Речения с Лазурного утеса) сост. Юаньу Кэцин. Т. 48 (2003), с. 1078–1087.

4. Ван Вэй. Нэнчаньши би (Надпись на стелле Чаньского наставника Хуэйнэна).

5. Вэй Чухоу. Синьфусы нэй даочан гунфэн дадэ даи чаньши бэймин (Памятная надпись в поклонение чаньского учителя Великой благодати и Великой справедливости в монастыре Радости и счастья) – Цюаньтань вэнь (Полное собрание текстов эпохи Тан). Тайбэй, 1961, Т. 15.

6. Вэймоцзе цзин (Вималакирти-нидреша-сутра) – Т.14, с.542.

7. Гаосэн чжуань (сост. Хуэйчжао) Т. 50 (№ 2059), сс. 322–423.

8. Гуань синь лунь (О взирании сердца) (сост. Шэньхуэй). Т. 85 (№ 2833), с. 1270–1273.

9. Даоюань. Чжэнфа янь цзан (Сокровищница истинного ока дхармы). Т.82 (№ 2582), с. 7–310.

10. Дачэн цисинь лун (Речения, что пробуждают веру Махаяны) Т. 32, (№ 1666) с. 575–583.

11. Дэнфэн сяньчжи (Уездные хроники Дэнфэн). Дэнфэн. 1984

12. Кага Дайцзёцзи сёцзо сокэйцзан року данкё (Драгоценная Престольная сутра Шестого чаньского патриарха из местности Цаоси в области Шаочжоу, что храниться в монастыре Большой колесницы) – в: Комадзава буккё гаккай гакубо (Вестник общества по изучению Буддизма университета Комадзава) № 8 (апрель, 1938), с. 1–56.

13. Косёдзи бон Рокусо данкё (Вариант «Сутры Помоста Шестого патриарха» из монастыря Косёдзи) (изд. Д. Судзуки и Кюда Рентаро). Токио 1934.

14. Ли Юн. Сунъюэсы би (Надпись на стеле в монастыре Сунюэсы), – ЧТВ, цз. 262, 3369–3381.

15. Лидай фабаоцзи (Хроники драгоценности Дхармы). Т.51 (№ 2075, 2034), сс. 179–196.

16. Линьцзи лу (Речения Линьцзи) (сост. Хуэйжань). Т.47 (№ 1985), с. 495–506.

17. Лоян хэшан дунцзе цзяото чаньмэнь чжиляо син таньцзинь (Сутра Помоста, разъясняющая учение школы Чань внезапного просветления монахов из Лояна, что непосредственно указывает на изначальную природу).

18. Лоян цзялань цзи (Записи о Лоянской общине-сангхаре) (сост. Ян Сюаньчжи). – Т.51 (№ 2092), с. 999–1022

19. Лэнцзя абодоло баоцзин (Ланкаватара-сутра). Т.16 (№ 670), сс. 479–514.

20. Лэнцзя ши цзы цзи (Хроники поколений учителей и учеников [школы] Ланкаватары) (сост. Цзинцзюэ) – Т.85 (№ 2837), сс. 1283–1291.

21. Люйцзу даши фабао таньцзин (Сутра Помоста Шестого патриарха Драгоценной Дхармы) (изд. Цзунбао, эпоха Юань) Т.48 (№ 2008), с. 245–265.

22. Люйцзу таньцзин чжуши (Сутра Посмоста Шестого патриарха с комментариями). Путянь: монастырь Гуанхуасы, 1970.

23. Люйцзу фабао таньцзин (Сутра Помоста Шестого патрирха драгоценной Дхармы). Чжэнчжоу: монастырь Баймасы, б.г.

24. Люйцзу фабао таньцзинь цзяньши (Сутра Помоста Шестого патриарха о рагоценной Дхарме с краткими толкованиями). В 2-х тт. Издательство университета Дхармалоки. 1984

25. Мацзу Даои чаньши гуанлу (Расширенное издание диалогов чаньского наставника Мацзу Даои) – Сюйцзан цзин, 2., 24-5

26. Мяофа ляньхуа цзин (Лотосовая сутра благого закона). Т.9 (№ 262), с. 1–61.

27. Наньцзун дин шифэй лунь (Об истинном и ложном в самадхи Южной школы)

28. Наньцзун дунцзяо цзуйшан дачэн Мохэпаньжо боломицзинь люйцзу Хуэйнэн Даши юй Шаочжоу Дафаньсы шифа таньцзин (Престольная сутра шестого патриарха Хуэйнэна, из южной школы учения о внезапном просветлении Наивысшей большой колесницы высшей мудрости, что была произнесена в монастыре Дафаньсы в области Шаочжоу ради распространении Дхармы). Изд. Ябуки Кэйки. Токио, 1930.

29. Наньцзун дунцзяо цзуйшан дачэн Мохэпаньжо боломицзинь люйцзу Хуэйнэн Даши ю Шаочжоу Дафаньсы шифа таньцзин (Престольная сутра шестого патриарха Хуэйнэна, из южной школы учения о внезапном просветлении Наивысшей большой колесницы высшей мудрости, что была произнесена в монастыре Дафаньсы в области Шаочжоу ради распространении Дхармы). Трипитака, т. 48, с. 337–345

30. Наньцзун дуньцзяо цзуйшан дачэн Мохэпаньжо боломицзинь люйцзу Хуэйнэн Даши ю Шаочжоу Дафаньсы шифа таньцзин (Престольная сутра шестого патриарха Хуэйнэна, из южной школы учения о внезапном просветлении Наивысшей большой колесницы высшей мудрости, что была произнесена в монастыре Дафаньсы в области Шаочжоу ради распространении Дхармы). Изд. Уи Накуидзю – в: Дзэнсю си кэнкю (Изучение истории школы Дзэн). Токио, 1941, т. 2, с. 117–171.

31. Нитто син гусёгё мокуроку (Указатель новых [работ] учений мудрецов, прибывших из Китая), сост. Эннин Т.55 (№ 2167), с. 1078–1087

32. Нихон коку Сёва гонэн нитто губо мокуроку (Японский список работ, составленных в стремлении к Дхарме в эпоху Тан), сост. Эннин, Т.55 (№ 2165), сс. 1074–1076.

33. Синьтаншу (Новая книга династии Тан)

34. Сун гаосэнчжуан (Жизнеописания достойных монахов эпохи Сун), (сост. Цзанин, 988 г.) – Т. 50, 2061, с. 709–900

35. Сы цзя юйлу (Записи речений четырех школ) – Сюйцзан цзин, 2, 24-5

36. Сюй гаосэн чжуань (Продолжения жизнеописаний достойных монахов) (сост. Даосюань) Т.50 (№ 2060), с. 425–707.

37. Сюй чуаньдэн лу (Продолжение Записей о передаче светильника) (сост. Юаньцзи Цзюйди). Т.51 (№ 2077), с. 469–714.

38. Тойки дэнто мокуроку (Список трудов передачи светильника из восточных земель), сост. Эйтё. Т.55, (№ 2183), сс. 1145-1165

39. Тонкё сюцудо Рокусо данкё (Сутра помоста Шестого патриарха, обнаруженная в Дунхуане) (публикация Д. Судзуки и Кюда Рентаро). Токио, 1934.

40. Удэн хуэй юань («Встреча у изначала Пяти светильников») – Сюйцзан цзин, 2, 11-1

41. Умэньгуань (Застава без врат). Сост. чаньским наставником Умэнь Хуэйкаем. Т. 48 (№ 2005). с. 292–299.

42. Фахай. Люцзу даши фабао таньцзин люсю (Предисловие к Престольной сутре драгоценного Закона Великого учителя Шестого патриарха) – ЧЕВ, цз. 915 (XIX), сс. 12032-12033.

43. Хуанбо. Чуаньсинь фаяо (Важнейшие способы передачи сердца). – Трипитака, т. 2012.

44. Хунжэнь. Сю синь яолунь (Об основах пестования сердца) – Т.48, с. 377а-379б.

45. Цаоси даши бечжуань (яп. вариант: Сокэй дайси бецудэн (Неофициальное жизнеописание Великого учителя из Цаоси). – Цзокудзёкё, 2В, 19, 5, сс. 483-488

46. Цзи сюй Байчжан цингуай (Продолжение высказываний Байчжана Хуайхая). Т.48, (№ 2025), с. 460а-461б

47. Цзиньдэ чуаньдэн лу (Записи о передаче светильника, составленные в годы правления под девизом Цзиньдэ), (сост. Даоюань) Т. 51, № 2076, сс.196–467

48. Цзунми. Чаньюань чжуцюань цзи дусюй (Предисловие к полному собранию сочинений об истоках чаньского созерцания) Т. 48, № 2015, т. 48.

49. Цзунми. Юаньцзюэ цзин дашу чао (Записи к шастрам «Нирвана-сутры») – ЗЗ1, 14.

50. Цзунцзин лу (Записи зерцала школы, 961 г.). сост. Юнминь Яньшоу Т.48 (№ 2061), с. 415–957.

51. Цзутан цзи, (Записи из зала патриархов, 952). Сост. Наньтаном. Чжунго фосюэ вэнь сянь цун шу (Серия текстов по китайскому буддизму) Пекин, 1993.

52. Цзю Таншу (Книга истории династии Поздняя Тан)

53. Цюань Дэюй. Мацзу Даои тамин (Могильная эпитафия Мацзу) – серия Цюаньтань вэнь (Полное собрание трудов эпохи Тан), с. 501–656.

54. Чжипань. Фоцзу тунцзи (Общие хроники буддийский патриархов), сост. 1260 г. – Трипитака, т. 49, 2035.

54а. Чжунго фоцзяо сысян цзыляо сюаньбянь (Избранные труды по буддийской мысле в Китае), сост. Ши Цзюнь, Ло Юйле, Фан Литянь и др. Т.1., Пекин: Чжунхуа шуцзюй, 1987.

55. Чуань фабаоцзи (Записи о передаче драгоценной Дхармы, 1291 г.) (сост. Ду Фэй). – Т. 85 (№ 2838).

56. Шэньхуэй. Сяньцзун лунь (О Школе Ясности) – Цзунцзинлу (Записи о зерцале патриархов), цз. 99, Т.48, с. 949.

Литература

На русском языке

57. Абаев Н.В. Чань-буддизм и культурно-психологические традиции в средневековом Китае. Новосибирск: Наука, 1989.

58. Китайская философия. Энциклопедический словарь (под ред. Титаренко М.Л.). Москва: «Мысль», 1994.

59. Маслов А.А. Мистерия Дао. Мир «Дао дэ цзина». Москва: «Сфера», 1996.

60. Книга мудрых радостей. (Составитель В.В. Малявин). Москва: «Наталис», 1997.

61. Хунжэнь. Трактат об основах совершенствовния сознания (перевод и предисловие Е.А. Торчинова). Санкт-Петербург: Дацан Гунцзэчойнэй, 1994

62. Хуэйцзяо. Жизнеописания достойных монхов (Перевод, комментарии и исследование М.Е. Ермаковой). Т.1, Москва.: «Восточная литература», 1991

На западных языках

63. Blofeld, John. The Zen teaching of Huihai on Sudden illumination. London, 1962.

64. Blyth R.H. Zen and zen classics. Tokyo: Hokuseido press.1960 (v.1), 1964 (V.2), 1970 (v.3).

65. Broughton, Jefrey Lyle. Proto-Ch’an Texts. Columbia University Press

66. Ch’en, Kenneth. Buddhism in China. A Historical Survey. Princeton, New Jersey: Prinseton University press. 1964

67. Chan, Wing-tsit. The Platform Scripture. N.Y.: St. John’s University press.1963.

68. Chang Chung-yuan. Original teaching of Chinese buddhism (selected from Transmission of the Lamp). N.Y.1969

69. Chavannes, Edouard. Le T’ai chan: Essai de monographie d’un culte chinoise. Paris: Ernest Leroux, 1910.

70. Cleary Thomas and J.C.Cleary. The Blue Cliff Records (in 3 vol.). Boston & London: Shambala.1992.

71. Demieville, Paul, Le concile de Lhasa: Une controverse sur le quietisine entre bouddhistes de l’Inde et de la Chine au huitieme siиcle de l’иre chrйtienne, Paris: Presses Universitaires de France, 1952.

72. Demieville, Paul. Appendice sur «»Damoduolo» (Dharmatrafta)», in: Jao Tsong-yi et Si., Peintures monochromes de Tun-huang (Dun-huang baihua). Ecole Franзaise d’Extrкme-Orient. Mйmoires archйologiques 13,1 (1978), pp. 43–49.

73. Demieville, Paul. Choix d’etudes bouddhiques. Leiden: Brill, 1973.

74. Demieville, Paul. Les entretiens de Lin-tsi, Paris: Fayard, 1972.

75. Demieville, Paul. L’introduction au Tibet du bouddhisme sinisй d’aprиs les manuscrits de Touen-houang: Analyse de rйcents travaux japonais // in: Contributions aux etudes sur Touen-houang, Genиve/Paris: Droz, 1979, pp. 1-16.

76. Despeux, Catherine (tr.). Les Entretiens de Mazu. Maitre Chan de VIIIe siecle. Paris: Deux Oceans, 1980.

77. Dumoulin H. and Sasaki Rut Fuller. The developement of Chinese Zen. New York, 1953.

78. Dumoulin, Heinrich. A History of Zen Buddhism, Boston: Beacon Press, 1963.

79. Dumoulin, Heinrich. Bodhidharma und die Anfаnge des Ch’an-Budhismus // «Monumenta Serica» 10 (1945), pp. 222–238.

80. Dumoulin, Henrich. A History of Zen Buddhism. New York, 1963

81. Entretiens du maitre de Dhiana Chen-hoei du Ho-tso (tr. Jaques Gernet), Hanoi: Publication de l’ecole fransaise d’Extrem-Orient, vol. XXXI, 1949.

82. Faure, Bernard (tr. et commente). Le Traite de Bodhidharma (Premiere Antologie du Bouddhisme Chan). Paris: Le Mail.1986.

83. Faure, Bernard. Relics and Flesh Bodies: The creation of Ch’an Piligrimage Sities // in: Piligrims and Sacred Sites in China (ed. by S. Naquin and Chun-fang Yu) Berkeley, Los Angeles, Oxford: University of California press, 1992

84. Faure, Bernard. Bodhidharma as Textual Paradigm // «History of Religions», fйvrier 1986.

85. Fung Yu-lan (Yu-lan Feng). A History of Chinese Philosophy, vol. 2. 1953 (reissued 1983).

86. Gallagher, Louis J (transl.). China in the 16th Century. The journal of Matthew Ricci, 1583–1610. New York: Random House, 1953.

87. Gernet, Jacques, Entretiens du maоtre de Dhyвna Chen-houei du Ho-tsф (668–760), Paris: Ecole Franзaise d’Extrкme-Orient, 1949.

88. Gernet, Jaques. Biographie du Maitre Chen-houei de Ho-tso // «Jornal Asiatique», CCXLIX, 1951, 29–60.

89. Gernet, Jaques. Complement aux Entretiens du Maitre de Dhyana Chen-houei (668–760). BEFEO, XLIV, no 2, 1954, 435–466.

90. Giles, Hebert. A Chinese Boigraphical Dictionary. London, 1898.

91. Goddart, Dwight. A Buddhist Bible. Thetford, Vermont, 1932.

92. Hebegirin: Dictionnaire encyclopedique du bouddhisme d’aprиs les sources chinoise et japonaises, Paris: Adrien-Maisonneuve, 1929–1985.

93. Holine, Lucien. Discours et sermons de Houei-neng, sixiиme palriarchь Zen, Paris, 1963.

94. Hu Shi. An Appeal for a Systematic Search in Japan for Long-hidden T’ang Dynasty Source Materials of the Early History of Zen Buddhiam – Буккё то бунка (Культура буддизма). Киото, 1960, с. 15–23.

95. Hu Shi. Chan (Zen) Buddhism in China, Its History and Method. «Philosophy of East and West, III (no 1, April, 1953), 3-24.

96. Hu Shi. Development of Zen Buddhism in China – Chinese Social and Political Science Review. 1932 N 15.

97. Hu Shih. Ch’an Buddhism in China. its history and methods in.: Philosophy of East and West, vol. 3 (1953),

98. Jan Yun-hua. «Tsung-mi, his analysis of Ch’an buddhism» // Toung Pao. LVIII, 1972, p. 1–54.

99. Jan Yun-hua.. A Chronicle of Buddhism in China (580–960 a.d.): Translations from Monk Chih-p’an’s «Fo-tsu T’ung-chi». Santiniketan: Visva-Bharati, 1966.

100. Jenner W.F.J. Memories of Loyang: Yang Hsuan-chih and the Lost Capital (493–534). Oxford: Clarendon Press, 1951.

101. Kiang, Chao Yuan (tr. par Fan Jen).. Le voyage dans la Chine ancienne, considere principalement sous son aspect magique et religieux. Vientiane: Edition Vithagna, 1975

102. Lamoite, Etienne. L’enseignement de Vimalakirti. Louvain, 1962.

103. Lamotte E. L’ensegnement de Vimalakirti. Louvain: Editions Peeters, 1962.

104. Liebenthai, Walter. The sermon of Shenhui // «Asia Major», 3, 1953.

105. Liebenthal, Walter. Notes on the Vajrasamаdhi, // «T’oung Pao» 44 (1956), pp. 347–386.

106. Lievis, Bavo (tr.). The Records Saying of Ma-tsu. Lewistone/Queenstone: Edwin Mellen Press, 1987

107. Lu K’uan-yu (Charles Luk). Ch’an and Zen teachings. Series. London, 1962.

108. Lu K’uan-yu. The Transmission of the Mind outside the teaching. New York: Grove press, inc.1974.

109. Masson-Oursei. P. «Tathаgatagarbha et Alayavijnаna» dans Journal asiatique. CCX, 1927. pp. 295–302.

110. Pachow, W., A Buddhist Discourse on Mйditation from Tun-huang // «University of Ceylon Review», 21,1 (avril 1963), pp. 47–61.

111. Pelliot P. Les grottes de Touen-houang (in 6 vols). Paris. 1914–1924.

112. Ruegg David Seyfort, La theorie du Tathаgatagarbha et du gotra. Eludes sur lu soteriologie et la gnoseologie du bouddhisme, Publications de l’E.F.E.O., 70, Paris. 1969.

113. Sasaki Fuiier Ruth and Isshы Miura. Zen dust. New York, 1968.

114. Sasaki Fuller Ruth, Irya Yoshitaka, Fraser Danar, The recorded saying of Layman P’ang. A ninth-century Zen classic. New York, Tokyo. 1971 (2nd impression).

115. Schipper, Kristofer. L’impereur Wou des Han dans la legende taoiste. Paris: Ecole Fransaise d’Extreme-Orient, 1965

116. Shibata Masumi. Passe sans porte, Paris, 1973.

117. Silburn Lilian. Le bouddhisme, Paris, 1977.

118. Sohaku Ogata (tr.) The Transmission of the Lamp. Early Masters. Wolfeboro, New Hampshir: Longwood Academic, 1989

119. Suzuki D.T. Manual of Zen Buddhism. Kyoto, 1935.

120. Suzuki D.T. The Zen Doctrine of No Mind. Londres: Rider and Company, 1969.

121. Suzuki D.T. Essais sur le bouddhism Zen. Paris.1965.

122. Suzuki D.T. Essays in Zen Buddhism. London and Kyoto.1927–1934.

123. Suzuki D.T. Manual of Zen Buddhism. Kyoto.1935.

124. Suzuki D.T. Studies in the Lankavatara Sutra. London.1930.

125. Suzuki D.T. The Zen doctrine of No Mind: the Significance of the Sutra of Hui-Neng (Wei Lang). Londres: Rider and Company.1970 (1-st ed. – 1949).

126. Suzuki D.T. Training of the Zen Buddhist Monk. Kyoto.1934.

127. Suzuki D.T. Translation of the Lankavatara Sutra. London.1934.

128. Suzuki D.T. Zen and Japanese culture. Princeton: Princeton University press.1973.

129. Suzuki D.T., Beatrice Lane. Mahayana Buddhism. London: George Allen and Unwin Ltd.1959.

130. Suzuki Shunryu. Zen Mind, Beginтer’s Mind. Informal Talks on Zen meditation and practice. New York and Tokyo: Weaterhill. 1970.

131. Takakusu Junjiro. The essentials of buddhist philosophy, Honolulu, 1956: reprint Greenwood press. Inc., Westport, 1973.

132. Tokiwa Gishin. A Dialogue on the Contemplation-Extinquished: Translates from the Chueh-kuan kun. An Early Chinese Zen Text from Tun-huang. Kyoto: Institute for Zen Studies, 1973

133. Watts, Alan W. The Spirit of Zen. London, 1936.

134. Watts, Alan. The Way of Zen. New York: Pantheon, 1957

135. Wieger Leon. Histoire des Croyance religieuses et des Opinions philosophiques en Chine: Depuis l’origine, jusgu’a nos jours. Hsien-hien, 1922.

136. Wong Mou-lam (tr.). Sutra of Wei Lang. Shanghai: Yu Ching press. 1930

137. Wong Mou-lam (tr.). The Sutra of Wei Lang (or Hui-neng). London: Luzac & Co., 1944.

138. Wong Mou-lam (tr.). The Sutra of Wei Lang (or Hui-neng). New edition by Christmas Humphreys. Westport, Connecticut: Hypperion press, 1973.

139. Yampolski, Philip (tr. And commentaries). Hui-neng. The Platform Sutra of the Sixth Patriarch. A text from the Tung-huang Manuscript. New York: Columbia University Press.1967.

140. Zurcher, Eric. The Buddhist Conquest of China. The Spread and Adaptation of Buddhism in Early Medieval China (2 vols.). Leiden: E.J. Brill, 1959.

На китайском и японском языках

141. Го Ю. «Тань цзин» дуй кан (Споры о «Сутре Помоста»). Цзинань: Цзинань шухуэй, 1981.

142. Гэ Чжаогуан. Чжунго чань сысян ши (История чаньской мысли Китая с VI по IX вв.). Пекин: Бэйцзин дасюэ чубаньшэ, 1995

143. Ено кэнкю (Исследования Хуэйнэна). Токио: Тайсюкан сётэн. 1978

144. Иньшунь. Чжунго чаньцзунши (История школы чань в Китае). Тайбэй: Гуанъи иньшуцзюй. 1971

145. Лунмэнь шику даою (Путеводитель по скальным пещерам Лунмэня)

146. Ма Цзоминь, Сун Сюйлинь (сост.) Чань юйлу (Чаньские речения). Тт. 1–2. Тайбэй: Хуатай диншуа, 1982.

147. Митибата Рюсю. Тюгоку Буккё си (История буддизма в Китае). Киото, 1958

148. Накагава Така. Данкё но сисоситэки кэнкю (Изучение истории мысли Престольной сутры) – Индодаку буккёгаку кэнкю (Изучение индийского буддизма), № 5, Сентябрь, 1954, с. 281–284

149. Сатомити Токё. Бодайдарума то соно сюхэн (Бодхидхарма и его окружение). – Тойо дайгаку тойогаку кэнкудзё киё, № 12, 1978, с. 117–121.

150. Секигути Синдай. Дарумано дайсино кэнкю (Иследования чаньского учителя Дамо). Токио, 1957

151. Секигути Синдай. Дзэнсю сисоси (История чаньского учения). Токио, 1964.

152. Сэйдзан Янигида. Сёки но дзэнси (Ранний период истории чань. Часть 1). Токио: Сикима сёбо. 1971

153. Тайсё синсю Дайдзокё (Трипитака, составленная в годы Тайсё). Токио, 1968

154. Танака Рёсё. Дарумадзэн ни океру син ни цуйтэ (Вера в учении чань Бодхидхармы) – «Сюкё кэнкю», 38, 2 1965, с. 84–85

155. Тикуса Масааки. Цзёкаку катсю «Ханьня харамита сингё» ни цуитэ. (Комментарии Цзиньцюэ к «Праджня-парамите сутре сердца» – в: Игллё сигаку (Исследования истории Буддизма), VII, (№ 3, Октябрь, 1958), с. 64–67.

156. Уи Хакудзю. Дзэнгэн сёсэнху тоцзо (Предисловие к полному собранию текстов об истоках Дзэн). Токио, 1936.

157. Уи Хакуцзю. Дзэнсю си кэнкю (Изучение истории дзэн-буддизма). Токио: Ивами Сётэн. 1939–1943, в 3-х тт.

158. Фань Гуйминь. Фоцзяо чаньцзун байвэнь (Сто вопросов о чань-буддизме). Пекин: Синьхуа шудянь. 1989.

159. Фоцзяо дацыдянь (Большой словарь буддизма) в 2-х тт. (сост. Дин Фубао). Шанхай: Шанхай чубаньшэ, 1989 (1-е издание – 1919).

160. Фудзита Гэнро. Цзудоккё (Колокольцы в море пыли). Киото, 1957, в 2-х тт.

161. Ху Ши луньсюэ цзиньчжу (Собрание работ Ху Ши). Шанхай, 1935.

162. Ху Ши. Путидамо као (Изучение Бодхидхармы) – в: Хуши вэньцунь, Тайбэй, 1953, Т. 3, с. 293–304

163. Ху Ши. Синьцзяодин ды Дунхуан себэнь шэньхуэй хэшан ичжу лянчжун (Два типа биографий в недавно найденных в Дунхуане рукописных источниках) – Чжунго чжунян яньцзююань лишиюань яньцюсо цзикань (Вестник института Истории и филологии Академии Синики), XXIX (№ 2, Februrary, 1958), 837–882.

164. Ху Ши. Таньцзин као чжи и (Первая часть исследований Сутры Престола) – в кн. Хуши вэньцунь (Собрание сочинений Ху Ши), т. 4, с. 292–301

165. Ху Ши. Таньцзин као чжи эр (Вторая часть исследований Сутры Престола) – в кн. Хуши вэньцунь, (Собрание сочинений Ху Ши), т. 4, с. 301–318

166. Ху Ши. Шэньхуэй хэшан ицзи (Записи о жизни монаха Шэньхуэя). Шанхай, 1930

167. Чжу Гуаньбао. Лоян вэньу юй гуцзи (Древние памятники и достопримечательности Лояна). Пекин, 1987.

168. Чжунго фоцзяо (Китайский буддизм. Составлено Китайской буддийской Ассоциацией). Пекин: Чжиши чубаньшэ, т.1 – 1980, т.2, – 1982, т. 3 – 1989

169. Шаолиньсы бэй

170. Шаоши Шаньжэнь (Дэцянь). Шаолиньсы ушу байкэ цюаньшу (Энциклопедия боевого искусства Шаолиньского монастыря). В 4-х тт., Пекин: Цзинхуа чубаньшэ, 1994.

171. Юнсинь. Дамо. Шэньчжэнь: Цзунцзяо вэньхуа, 1998.

172. Янагида Сэйдзан. Басо дзэнно сё мондай (Некоторые вопросы о чаньском учении Мацзу) – «Индогаку буккё кэнкю», т. 17–1, 1968, с. 33–41.

173. Янагида Сэйдзан. Дарума (Бодхидхарма). Токио: Коданса, 1981

174. Янагида Сэйдзан. Дзэнгаку дайдзитэн (Большой словарь изучения чань). Токио, 1978.

175. Янагида Сэйдзан. Идогаку Буккёгаку кэнкю, т. 18, № 1(1969), 40

176. Янагида Сэйдзан. Сёки но дзэнси 1. Рюгасикидзию Дэнхобоки (История первого перода учения чань. «Хроники учителей и учеников школы Ланкаватары» и «Записи о передаче драгоценной Дхармы). Токио: Тикима сёбо, 1971.

177. Янагида Сэйдзан. Сёку дэнсю сисёно кэнкю (Исследования текстов по истории чань и его истоков). Киото, 1967.

Сокращения:

Т. – Тайсё синсю Дайдзокё (Трипитака, составленная в годы Тайсё). Токио, 1968.

Сюйцзан цзин – Продолжение Трипитаки

Примечания

1

Дословно в тексте говорится: «был равно просветлен и во внешнем и во внутреннем», что, следуя из контекста, здесь переведено как «в буддийских и небуддийских учениях», поскольку большинство чаньских текстов именовали свою школу именно «внутренним учением».

2

Предисловие Таньлиня несколько противоречит традиционному образу Хуэйкэ, который в момент прихода к Бодхидхарме не был шраманом, т. е. бродячим монахом, но лишь простым дровосеком, и в противоположность тому, что говориться в предисловии, уже не был юношей. Существование Даоюя как второго ученика Бодхидхармы обходится молчанием многими чаньскими хрониками (см. Вступительную статью)

3

Трактат «Записи о передаче светильника», составленные в годы Цзиньдэ» («Цзиньдэ чуандэнлу») приписывает эту фразу индийскому миссионеру Буддасанте (кит. Фото, V в.) – основателю Шаолиньского монастыря в горах Суншань [50, с. 942с].

4

Свободно от имен – «имя» (мин) есть признак сущностного мира. Номинация или «присвоение имен» есть вторичный акт по отношению к надсущностному миру истинного принципа, который сводим к пустоте. А поэтому «освобождение от имен» понимается как возвращение к сущности всякого явления.

5

«Внешние обстоятельства» (юань) – цепь определенных событий, которые приводят к формированию кармы.

6

Учение о «двух истинах» (кит. эр ди, санскр. сатья) является одной из ключевых концепций в буддизме, пришедших из брахманизма. «Две истины» являют собой категории буддийской гносеологии и представляют собой два качественно различных уровня познания: «мирская (словесная) истина» (су ди) и «абсолютная (высшая) истина» (чжэнь ди). В частности, Нагарджуна считал, что наш эмпирический опыт позволяет человеку достичь лишь относительной и временной истины. Эта временная истина с одной стороны противостоит истине абсолютной и окончательной, но, с другой стороны, представляет собой необходимую ступень к ней. Наблюдение явлений посредством «двух истин» именуется «срединным видением» (чжун гуань) или «срединным путем» (чжун дао), к чему и призывал чань-буддизм. Первое упоминание о двух типах истины в связи с чаньской практикой можно встретить в трактате «Продолжение жизнеописаний достойных монахов», в разделе посвященном именно Бодхидхарме. Даосюань, автор трактата, сравнивает два типа истины с двумя крыльями птицы или двумя колесами колесницы.

7

Подразумевается, что многие деяния, что рассматриваются обычными людьми как заслуги (гун), в действительности лишь обусловлены незнанием или «затемнением сознания» (санскр. каларати). Этот пассаж, вероятно, соотносится со знаменитым диалогом между Бодхидхармой и правителем царства Лян У-ди: «Так велики ли мои заслуги и добродетели?». «Здесь нет ни заслуг, ни добродетелей».

8

Фраза является реминисценцией известного пассажа из «Лотосовой сутры благого закона» [Т.9., с. 14с]

9

Эта фраза является практически калькой с известного пассажа из «Дао дэ цзина»: «Тело – это исток величайших страданий» (§ 13).

10

Вероятно, это цитата из «Вималакирти-нидреша»: «Дхарма не имеет сущности, поскольку она свободна от загрязнений живыми существами. У нее также нет и формы, поскольку она свободна от загрязнения желаниями. Она не имеет и принципа, поскольку свободна от рождений и смертей. Она не имеет и индивидуальности, поскольку нет в ней ни начала, ни конца» [82, 76]

11

Шесть совершенств (парамита) – господин (дана), дисциплинарные и моральные правила (сила), терпение (ксанти), энергия (вирья), созерцание (дхиана) и мудрость (праджня).

12

По существу, здесь подчеркивается, что истинные деяния или истинная практика (син) начинается лишь тогда, когда исчерпано всякое действие на материальном или физическом уровне. Таким образом «пребывание в соответствии с Дхармой» представляет собой высший этап из «четырех типов практики» и начинается лишь тогда, когда разум пребывает в пустоте и не привязан к вещам и самим поступкам.

13

Тезис об «отсутствии сердца» (у синь) считается одним из ключевых моментов доктрины, создание которой приписывается Бодхидхарме. В ряде случаев он трактуется как «отсутствие индивидуального сердца», что ведет к растворению человека во вселенной и обретению состояния «не-я» (уво). В других же случаях это понимается как отсутствие страстей, заблуждений, дум о собственном «Эго». Важнейший трактат по этому вопросу, также приписываемый Бодхидхарме, именуется «Об отсутствии сердца» («Усинь лунь»).

14

Возможен другой вариант перевода: «Значит ты взираешь именно на отсутствие сердца» И далее «… Значит ты вслушиваешься в отсутствие сердца… Значит ты постигаешь отсутствие сердца».

15

Цзао цзо – дословно «творить дела», «совершать поступки». Речь идет о любых деяниях, которые можно совершить посредством или при участии пяти органов чувств. Такое творение представляется в чань-буддизме ложным, поскольку опирается лишь на феномены внешнего мира, а не на внутренний креативный импульс, которые проистекает из отсутствия сердца и который по сути и есть «истинное творение». Термин «цзао цзо» в смысле негативного и неистинного поступка неоднократно обыгрывается в «Речениях Мацзу».

16

Здесь словом «преподобный» переведен термин «хэшан» – дословно «монах». Однако в чаньской традиции эпохи Тан обращение к учителю как к «монаху» обозначало знак глубокого уважения и желания получить наставления.

17

«Три тела» (санскр. трикая, кит. саньшэнь) – три ипостаси или три проявления Будды: Нирманакая – «тело трансформаций», в котором Будда являлся людям, Самбхогакаю – «тело блаженства», когда человек получает благодатное воздаяние за свои поступки и мистическое, вне-сущностное тело Дхармакая, т. е. «тело Закона» или «тело Учения» (подробно см. вступительную статью) Говоря о трех телах, что пребывают сами в себе (цзы цзай), имеют в виду абсолютное единство трех тел, их неразрывность и в то же время обращенность внутрь себя.

18

Чувствования (цзюэ) – таким же иероглифом в чаньских текстах может обозначаться и просветление, а поэтому эта фраза может пониматься как «в своем просветлении подняться над всеми мирскими делами».

19

Покой, недвижимость, безмолвие (цзи). В буддийских текстах выступает также синонимом нирваны. Поэтому ряд пассажей, которые встречаются далее и в которых говориться о «стремлении к покою» или «достижении покоя», по сути говорит о достижении нирваны.

20

Внешний Путь (вай дао) – так обычно именовались отклонения от чаньской школы, неправильное понимание ее ключевых постулатов, либо (что реже) не-буддийские учения.

21

«Использование» (юн) и «постижение использования» (чжао юн) – один из важнейших моментов осознания сути Чань. «Отсутствие сердца», внутреннее пестование представляет собой лишь основу (ти), фундамент для практических деяний. Сами же поступки и всякие благодатные с точки зрения Чань деяния есть лишь «использование» или «функция» (обозначается одним и тем же иероглифом «юн») внутренней основы. По сути это соответствует чаньскому правилу сочетания «принципа» (ли) и «практических деяний» (ши). Вся проповедь этого текста по сути говорит о том, что бессмысленно стремиться сразу же к практическим деяниям («использованию»), прежде следует достичь абсолютного покоя сознания (покой = нирвана), и лишь затем последователь достигает «истинного использования». Поэтому сначала говориться об «отказе от использования», затем о «достижении истинного использования».

22

Пратьека-будда (кит. пичжи) – «Будда для себя». Человек, который преследует лишь цели личного спасения и в результате действительно достигает личного освобождения, озарения, но не спасает других людей. Пратьека-будды представляют собой один из этапов развития учения о личном спасении, перед ними на более низком этапе идут «слушающие» – те, кто лишь слышали о спасении, повторяют чужие слова, однако сами не способны достичь просветления. Заслуги «слушающих» и Пратьека-будд в буддизме Махаяны и в учении Чань их ценятся меньше, чем заслуги бодисаттв, которые спасают других людей. Этот аспект подробно рассматривается в одной из проповедей чаньского наставника Мацзу (см. также примечания к этому пассажу проповеди Мацзу).

23

Три сферы или три неба (сань тянь) – мир небес, подземный мир и мир людей.

24

Утонченные ощущения (мяо цзюэ) или «ощущение утонченного» – заключительный из 52 этапов пестования Дао бодисаттвой. Например, чаньский наставник Наньян Чунго (Государственный наставник из Наньяна – о нем см. примечания к «Речениям Мацзу») писал: в «Комментариях к Сутре Сердца» («Чжу синь цзин»): «Учение о пробуждении не имеет рождения, а поэтому и называем это утонченным ощущением», «Так называемое «утонченное» есть бесконечность использования духа, а так называемое «чудесное» – ощущение дхармакаи – тела Закона».

25

Отказ от трех сфер пребывания, от пребывания в бытии, небытии и в промежуточном состоянии означает полное отрешение от желаний и страстей (санскр. упекса, кит. шэ).

26

Духовный мрак (кит. ван синь) – дословно «суетное сердце», считается в Чань одной из основных причин заблуждений, которой логичски противостоит «сердце-основа», пребывающее в абсолютном покое.

27

Ф. Ямпольский считает, что речь идет не о варианте, «что передавался через наших предков», а о неком Тун Шанжэне [139, 107], следовательно фразу следует переводить так: «Сегодня я получил полный текст, что отыскал Тун Шанжэнь».

28

Учжун – область, ныне распложенная в провинции Цзянсу в уезде Усянь.

29

Здесь возможны два варианта определения даты рождения Хуэйнэна, поскольку два месяца могут считаться месяцем Чэнкуаня.

30

Сладкие росы – символ чудесного напитка и установления абсолютной гаронии в мире. Ср. в «Дао дэ цзине»: «Когда Небо и Земля взаимосочетаются, то выпадают сладкие росы» (параграф 32).

31

Ряд источников дают несклько иную датировку этих событий, священных для каждого чань-буддиста. Так китайский трактат, известный в японской версии, «Цаоси даши бечжуань» («Неофициальное жизнеописание Великого учителя из Цаоси», 782–783 гг.) говорит, что Хуэйнэн пришел в монастырь Фасинсы, где получал посвящение, действительно в первый год Ифэна (676 г.), на семнадцатый день первого месяца Ифэна (6 февраля 676 г.) он получил постриг от Иньцзуна, а на двадцать восьмой день второго месяца (17 марта 676 г.) он получил посвящение [45, 483–488].

32

Гунабхадра (394–468) – индийский монах, один из первых проповедников учения о созерцании в Китае и переводчик «Ланкаватара-сутры» на китайский язык.

33

Дерево Бо (бодхи) – дерево, сидя под которым в медитации, Будда достиг просветления, возможно – платан. В буддизме это символ просветления, благопожелания, переноса буддийской благодати из Индии в Китай.

34

Хуэйнэн действительно появился через предсказанный период времени (точнее, через 175 лет).

35

Обычно особая каменная табличка или плита, полученная в дар от императора, означала разрешение возвести монастырь.

36

Великий учитель (даши) – уважительное обращение к буддийскому, в особенности – к чаньскому наставнику. Здесь имеется в виду сам Хуэйнэн.

37

Монастырь Баолиньсы (Драгоценного леса) располагался в уезде Цюйцзян (в древности область Шаочжоу) провинции. Гуандун. Позже был переименован в Хуагосы (Цветов и плодов). Из отрывка следует, что Хуэйнэн прибыл из монастыря Фасинсы в Гуанчжоу, где он тогда преподавал, в горы Наньхуашань. По названию гор этот монастырь нередко называют Наньхуасы («Южного цветения»), он сохранился до настоящего времени.

38

Наместник (цэши) или ревизор.

39

В настоящее время – уезд Цюйцзян в провинции Гуандун. Область Шаочжоу именовалась так в V–VIII вв., затем название было сменено и вновь возвращено к X в.

40

Имеется в виду – на горы Наньхуашань, где располагался монастырь Юлиньсы.

41

Монастырь Дафаньсы располагался в уезде Цюйцзян провинции Гуандун. Первоначально именовался Кайюаньсы (Раскрытия первоначала).

42

Буддийские комментаторы говорят, что «раскрытие связей между дхармами» (кай юань) следует понимать в более широком смысле – как краткое выражение доктрины о «порождающем и способствующем», «условиях и обусловленными ими связями между дхармами» (кит. инь юань, санскр. хэту-пратьяя). Эта важнейшая доктрина в буддизме гласит о том, что мельчайшие фундаментальный частицы всего мира – дхармы вступают между собой в связи, которые принципиально отличны от взаимоотношений субъекта-объекта или объекта-объекта. Это абсолютно иное взаимоотношение дхарм, в котором существует некая мистическая причина, предпосылка, порождающая судьбу всего мира (хэту) и связь, порождаемая этой причиной (пратьяя). Постижение пратьяя равносильно раскрытию первоосновы существования мира, понимания сути взаимоотношения как вещей, так и мельчайших дхарм, и следовательно, является истинным озарением мудростью Будды.

43

Помост (тань) – речь идет об особом возвышении, обычно деревянном, реже – каменном, с которого настоятели читают наставления монахам. Именно благодаря тому, что Хуэйнэн произнес свою проповедь, записанную в первой части сутры, с помоста, сутра получила свое название.

44

Примечательно, что в буддийском тексте конфуцианцы дословно называются «школа конфуцианцев» (жо цзун), что как бы уравнивает их со «школой чань» (чань цзун). Также из текста трудно понять разделяются ли «секта конфуцианцев» и некие «книжники» или «ученые» (сюэши) или речь идет об одной и той же категории людей.

45

Дословно речь идет о «сангхе и монахинях» (сэн ни). Сангхой (сэнцзя) в китайском буддизме именовалась община буддистов, покинувших свой дом, в которой состояло не менее четырех членов. «Ни» – санскр. бхиккуни, женщины-монахини.

46

«Последователи пути» (Дао) – фразу можно трактовать двояко. Либо речь идет о даосах, либо о буддийских монахах, которых также называли этим термином. В данном случае более предпочтительным представляется второй вариант, поскольку здесь видно явное противопоставление «последователей Пути», т. е. монахов и мирян.

47

Глубокомудрые или «Искушенные в Знании» (шань чжиши) обычно использовалось как вежливое обращение к ученым и книжникам. В буддизме это выражение приобрело особый оттенок – так называли тех, кто избавился от злобы, научился следовать «истинным поступкам» и благодаря этому стал способен наставлять других людей.

48

Бодхи (кит. пути) означает «просветление». Также – дерево, сидя под которым Будда достиг просветления. Бодхи или дерево Бодхи (кит. Пути шу), означает как «просветление» так и дерево, под которым Будда достиг просветления. Древо Бодхи (кит. Пути шу), также «иппала». Дерево, под которым Будда достиг просветления.

49

Отсутствие загрязнения или замутнения (санскр. пасатика). является выажнейшим моментом, который, следуя учению Чань, показывает потенциальную неразличимость природы Будды и обычного человека – и у того и у другого изначальные свойства в равной степени не замутнены желаниями.

50

«Непосредственно стать Буддой» или «прямо стать Буддой» (чжи ляо чэн фо) – важнейший тезис чань-буддизма, указывающий на отсутствие необходимости в последующих перерождениях или каких-то дополнительных условий.

51

«Цзиньдэ чуаньднлу» («Записи о передаче светильника, сотавленные в годы под девизом правления Цзиньдэ» (1004 г.) утверждают, что отца Хуэйнэна звали Синтао, он занимал официальную должность в Синчжоу. Он умер, когда Хуэйнэну было три года. [47, 235б].

52

«Алмазная сутра» (кит. «Цзинган цзин», санскр. «Пратья-парамита-сутра») – одна из наиболее почитаемых сутр в чань-буддизме. Существовало шесть ее переводов на китайский язык, самым известным стал перевод Кумардживы.

53

Область Цичжоу, уезд Хуанмэйсянь располагается на территории современной провинции Хубэй. Монастырь Дунчаньсы (Восточного созерцания) также назывался Ляньхуасы (Лотосового цветка) и прославился тем, что именно в нем Пятый патриарх чань-буддизма Хунжэнь живший в горах Хунмэйшань, передал «патру и рясу» новому Шестому патриарху Хуэйнэну (см. далее).

54

«Поклониться (либай) патриарху» дословно означает «совершить ритуальное поклонение», «выразить почтение», что символизирует просьбу о приеме в ученики.

55

Дикарь (гэляо). Презрительная кличка южан в устах северян, уподобляющая их диким зверям. Напомним, что Хуэйнэн был родом из южной провинции Гуандун и считался необразованным варваром.

56

По представлениям течения Махаяны, к которому принадлежит чань-буддизм, каждый человек обладает природой Будды, однако у большинства она находится в непроявленном состоянии. Таким образом, основная задача чаньской практики заключается в том, чтобы «разбудить Будду внутри себя» или «обрести природу Будды внутри себя», что и означает сравниться с Буддой или «сделаться Буддой» (цзо фо).

57

Нива благословения (кит. фу тянь, саскр. Випракарса) – поприще или род деятельности, на котором можно проявить свое милосердие, добродетель. Особенно почитались в буддизме Махаяны три таких нивы – благословение за сделанное добро, благословение за заслуги перед общиной-сангхой и свершенные добродетели и, наконец, благословение за скромность жизни или монашескую бедность.

58

Смерти и рождения (шэн сы) – одна из ключевых буддийских доктрин, говорящая о бесконечной череде рождений и смертей, т. е. перерождений, которые вынужден проходить человек. Этот круговорот обусловлен прежде всего неверными поступками человека, стремящегося лишь к материальному, физическому благополучию и счастью, не думающего об истинном спасении, которое и может прекратить смерти и рождения и привести к нирване. Просветленный человек способен прервать этот бесконечный круговорот рождения и смертей, т. е. «не рождаться и не умирать» (бу шэн бу сы).

59

Праджня (кит. баньжо, чжи) – высшая трансцендентная мудрость, по своему характеру абсолютно отличная от обыденного знания. По чаньской концепции праджня живет именно внутри самого человека, в его внутренней природе, а не дается через наставления или чтения слов Будды. Прозреть праджню можно через медитацию, «вглядываясь внутрь себя» (нэй гуань).

60

Гатха – короткое ритмизированное (но не всегда рифмованное) стихотворение, обычно в четыре строфы или по количеству строф, кратное четырем. Первоначально гатхи представляли лишь гимны Будде. В раннем индийском и китайском буддизме было широко принято использование гатх как лапидарного выражения собственного духовного переживания и отражения мистического опыта. Гатхи великих патриархов заучивались наизусть и передавались из поколения в поколение.

61

Получить рясу и Дхарму – символическое выражение передачи как учения, так и статуса патриарха всей школы. В ранних чаньских школах в качестве символа патриарх действительно передавал своему приемнику свои монашеские одежды, а также иногда и чашу для подаяний (патру).

62

«Срединное использование» или «использование середины» (чжун юн) – в буддизме обычно обозначает интуитивное использование своей внутренней природы, спонтанное решение любой задачи не путем размышлений, но как обретение моментального откровения. Здесь Пятый патриарх предостерегает своих последователей от пустых «придумываний» гатхи.

63

Досл.: «Размахивая мечами, выходит на поле битвы».

64

Старший монах (шан цзо, досл. «высоко сидящий») – монашеское звание, следующее сразу же за настоятелем монастыря (фан чжан) или руководителем монашеской общины (чжу ши). Хунжэнь являлся руководителем общины, а Шэньсюй фактически был его первым заместителем.

65

Конкретно в тексте речь идет об особом «наставляющем учителе» (цзяошоу ши), третьем из пяти акарьев (кит. эшэли) или «эталонных учителей» (гуйфань ши), призванных служить примером для монахов.

66

Придворный художник (гунфэн) – речь идет о целой категории художников, литераторов и эстетов династии Тан. Обычно это были придворные художники, оказывавшие личные услуги либо императору, либо знатным лицам, в том числе и настоятелям монастырей, как это видно в данном случае. Произведения гунфэнов высоко ценились и при династии Сун, однако затем этот институт практически исчез. Лу Сюй – художник династии Тан, известен своими художественными и каллиграфическими свитками и стенными росписями на буддийские мотивы. Фигурирует в «Цзинь дэ чуандэн лу» («Передача светильника золотой благодати») как «мирянин Лю Сюй». Известно, что он покинул свою должность и в конце жизни поселился в полном уединении в деревне.

67

Росписи на мотивы «Ланкаватара-сутры»: речь идет дословно о «бяньсян» – вариациях, мотивах, арабесках. Это понятие могло включать рисунки, каллиграфические надписи, иллюстрации к сюжетам сутры или изображения ее героев.

68

Поскольку выражение «дерево Бодхи» обозначает как дерево, под которым Будда достиг просветления так и само просветление, то фраза Шэньсюя означает, что просветление имплицитно заключено в нас самих.

69

Дословно: «И если она понравиться ему, то значит я и Дхарма являемся причинами друг друга».

70

По смыслу эта фраза соотносится с речью самого Пятого патриарха перед учениками, когда он давал наказ написать гатху: «Человека, что прозрел свою внутреннюю природу, можно сразу узнать, стоит ему сказать лишь [слово об этом]». Таким образом, само испытание гатхой было необходимо лишь для того, что бы сам Шэньсюй понял, что разум его еще очень далек от истинного просветления.

71

Путь зла (санскр. гатис, кит. э дао) – обычно под этим понятием подразумевается три пути: путь обитателей ада, голодных духов, путь скотины. Такое их существование обусловлено прегрешениями предыдущих жизней.

72

«Премудрый», «достойный», дословно «возвышенный человек» (шан жэнь) – термин, первоначально используемый в буддизме для обозначения наставников и патриархов. Затем превратился в обиходное обращение к буддийскому монаху безотносительно его статуса.

73

Речь идет о чиновничьей должности «бе цзя» – помощнике окружного цензора (ревизора) или помощнике окружного начальника (правителя области). Эта должность возникшая во 2 в. до н. э. сохранилась вплоть до династии Тан. Изначально в эпоху Хань «бе цзя» был послом по особым поручениям в другие провинции, позже этот термин начинает обозначать мелкую чиновничью должность. В эпохи Суй-Тан – областной чиновник, независимо от конкретных обязанностей. Затем с XI в. «бецзя» превратилось в вежливое обращение к помощнику правителя области (тун пань).

74

Цзянчжоу («Речная область») – область, созданная в IV в., в эпоху Суй изменила свое название на Цзюцзянчжоу – «Область девяти рек», а в династию Тан, то есть ко времени описываемых событий вновь вернулись к ее старому названию Цзянчжоу. Охватывает всю территорию провинции Цзянси, провинцию Хуньэй в районе города Учан. Сегодня часть этой территории занимает уезд Цзючжоусянь, принадлежащий провинции Цзянси.

75

Это – одно из самых знаменитых сочинений чаньской традиции. Здесь каждая строка гатхи Хуэйнэна является ответом на соотвествющую строку гатхи Шэньсюя.

76

Хуэйнэну из-за небольшого собственного веса и в связи с тем, что он сильно ослабел, было нелегко управляться с каменным пестом, который буквально перевешивал его. Поэтому он привязал к пояснице камень для устойчивости. Это – символ решимости преодолеть духовные трудности через еще большие физические трудности. Этим же и объясняется вопрос Пятого патриарха.

77

Речь идет о широкой и длинной рясе – кашае (кит. цзяша), одеваемой обычно наставниками и старшими монахами.

78

Досл.: «не имея места, где можно бы было пребывать».

79

«Муж достойный» (санскр. пурусаамиасаратха, кит. чжанфу), «Наставник Небес и людей» (санскр. дэва-манусиасастр, кит. тянь жэнь ши) – два из десяти священных имен Будды.

80

Хуай – уезд Хуайцзи, находился в области Учжоу провинции Гуанси. Хуэй – уезд Сыхуэй в провинции Гуандун. Пятый патриарх по сути посылает Хуэйнэна на юг, ближе к его родным местам, дабы он не выделялся там своим наречием.

81

Станция Цзюцзян – «Девятиречье».

82

Здесь переправление на лодке через реку – символ переправления через реку страданий, заблуждений и грехов. Учитель Хунжэнь хочет помочь своему ученику в этом, Хуэйнэн же считает, что учитель лишь показывает правильный путь и способ, переправляться же через «реку грехов», т. е. очищать собственное сердце каждый должен сам.

83

Эта фраза «Через три года, после того как ты уйдешь, я покину этот мир» считается буддийскими комментаторами более поздней вставкой. В частности, в списке Цзунюй Наньхая не встречается этой фразы.

84

Пик Даюй – по одной из трактовок один из пяти священных пиков Китая, расположен в южной части провинции Цзянси в уезде Даюй, а также частично в уезде Наньсюн в Гуандуне.

85

Хуэйминь – мирское имя Чэн, получил посвящение в монастыре Юнчансы, затем обучался у Пятого патриарха. В мирской жизни был военачальником. Его биография приводится в «Жизнеописаниях достойных монахов, составленных в эпоху Сун» [34, 756а-756в].

86

Военачальник четвертой степени – всего существовало девять степеней (пинь), из которых девятая считалась самой высокой.

87

Послушник (син чжэ) – обращение к монаху, который формально еще не получил окончательного буддийского посвящения, которое обычно проходило в два этапа. Монахи еще не знают, что Хуэйнэн получил окончательное посвящение и поэтому именуют его именно так. Как будет видно из дальнейшего текста, Хуйэнэн еще даже не был обрит и поэтому его не могли принять за монаха. Это обращение можно также перевести как «путник» или «бродячий монах».

88

Вопрос об «изначальном лике» (бэньлай мяньму) – один из самых знаменитых парадоксальных вопросов-загадок чань-буддизма. Под «изначальным ликом» обычно подразумевается изначальная природа человека, не загрязненная страстями, желаниями и заблуждениями.

89

Речь идет об уезде Хуанмэйсянь в провинции Хубэй, где располагался монастырь Дунчаньсы и где проповедовал Пятый патриарх Хунжэнь.

90

Гуанчжоу – сегодня столица южной провинции Гуандун, в VII–X вв. считалась областью (чжоу). Фасинсы – «Монастырь природы Дхармы» располагался внутри городской стены Гуанчжоу в его северо-западной части. В период, когда туда приходит Хуэйнэн существовало два монастыря, стоящих рядом друг с другом – Канмисы и Фасинсы, а к X в. они были объединены в один монастырь Фасинсы.

91

Чаньский мастер Иньцзун (626–713) – уроженец Уцюня (сегодня уезд Усянь провинции Цзянсу), считался знатоком «Маха-паринирвана-сутры», одно время получал наставления от Пятого патриарха, хотя официально и не считается его учеником. [47, цз. 5].

92

Маха-паринирвана сутра – сутра, рассказывающая об окончательно уходе Будды в нирвану, что равносильно его физической смерти. В Китае известно два списка этой сутры, условно называемых Северный и Южный, в подавляющем большинстве пассажей схожих между собой. Более ранний Северный список включал 40 цзюаней (свитков или частей). Южный список возник как переработка Северного с уточненным переводом ряда пассажей и включает 36 цзюаней.

93

Освобождение (кит. цзето) – один из синонимов окончательного просветления, речь идет об освобождении от страстей и заблуждений. Смысл того, что Хунжэнь отказывался рассуждать об освобождении и дхарме заключен в том, что нет никакой принципиальной разницы между созерцанием-дхианой и окончательным освобождением, рассуждения об этом привели бы к двойственности восприятия истины. С другой стороны, Чань считает, что необходимо лишь очищать свою внутреннюю природу и лишь о ней следует думать, в то время как все остальное, в том числе и освобождение, просветление являются вторичными и вытекают из чистоты внутренней природы. По сравнению с другими буддийскими школами эта мысль являлась кардинально новой, отсюда и удивление Иньцзуна.

94

Четыре типа зла (парагика) – прелюбодеяние, убийство, воровство, лживые речи.

95

Пять смертных зол (у цзуй) – убийство отца, матери, архата, вносить разногласие в буддийскую общину, заставлять кровь струиться из тела Будды.

96

Ичантика (кит. ичаньтицзя) – досл. «неверующие», люди проповедующие ложные взгляды, еретики.

97

Скандха (на пали – кандха) или панча-скандха (пять корзин). Дхату – обычно рассматривается 18 дхату, состоящие из «шести нечистых опор сознания» (глаза, уши, нос, язык, тело, сознание), «шести врат» (цвет, звук, запах, вкус, осязание, дхарма), шести типов знания – виджнана (знание, получаемое от глаз, от ушей, от носа, от языка, от тела, от сознания).

98

Школа Дуншань (Восточной горы) – школа в области Хунчжоу в уезде Хуанмэй, к которой принадлежали Четвертый и Пятый патриархи Чань (подробнее см. вводную статью).

99

«Глубокомудрые» – вежливое обращение как к монахам, так и ко всем, кто хочет познать буддийскую истину. Дословно «искушенные в знании» или «добрые и знающие» (шань чжиши).

100

«Человек, великий своей добротой и знаниями» или «добрый и знающий человек» (санскр. калаянамитра, кит. шань чжиши чжи бяо) – веждивое обращение к религиозному наставнику. Досл. «добрый и образованный советчик».

101

Маха-праджняпарамита сутра (кит. «Мохэ баньжо болоданьдо») – «Сутра Великой мудрости, что переправляет на другой берег» (т. е. спасает живые существа), одна из наиболее почитаемых сутр в чань-буддизме.

102

Дословно здесь речь идет о «ручьях, что струятся меж двух гор» (сицзянь).

103

«Малый Путь» (сяо дао) – так направление Хуэйнэна именовало практику, основанную лишь на сидячей медитации и «опустошении сознания».

104

Здесь для обозначения «тела» использован иероглиф «шэнь», который по своему смыслу выходит собственно за понятие физического тела человека. Это прежде всего совокупность физических и духовных свойств или духовные свойства, реализовавшиеся в конкретном физическом теле, что близко к греческому понятию «persona». Поэтому человек, достигший следованию трансцендентной мудрости хотя бы одной своей мыслью (или интенцией, что здесь ближе по смыслу), становится равен Будде не столько по физическому облику, но по своему духовному воплощению.

105

Будды трех миров (сань ши чжу фо) – Будды прошлого, настоящего и будущего, имеются в виду Будды Кашьяпа или Кашба (прошлого), Будда Гаутама (настоящего) и Будда Майтрея (будущего).

106

Чэньлао – досл. «пыль трудов [мирских]».

107

84 тысячи путей мудрости и 84 тысячи типов незнания. Цифра «84 тысячи» пришла из индийских буддийских текстов. Она не имеет соответствия каким-то конкретным типам или способам, а означает «бесчисленное множество».

108

Здесь Хуэйнэн использует терминологию, характерную для индийской буддийской литературы. Небесные драконы – речь идет о нагах, чудесных существах, обычно изображавшихся в виде змей и считавшихся тотемическим животным народности Нага, члены которой идентифицировали себя со змеями. В китайском языке «наги» были переведены как «драконы», поскольку их чудесные функции в ряде случаев совпадают в индийской и китайской мифологии. В частности, драконам-нагам приписывается способность вызывать дождь и вообще любые погодные изменения. Драконы также властвуют над небесными силами, а отсюда и берет начало символика драконов в буддизме. Джамбудвила – санскритское слово, его китайский эквивалент «…бучжоу» – «страна. Это означает наш мир или мир (22, 66).

109

Всего существует несколько десятков сутр, основной темой которых является праджня и ее характеристики, те школы которые особо почитали эти трактаты (в основном это были школы чань) и именовали себя школами сутр праджни.

110

Примечательно, что здесь Хуэйнэн употребляет не привычное китайское обозначение для сутр – «цзин», но транскрипцию этого слова «сюдоло».

111

«Двенадцать канонов» (шиэр бу цзин) – обобщающее название для всех буддийских писаний и произведений: сутра, гея, гатха, нидана, итивутака, джатака, адбхута-дхарма, авадана, упадеша, удана, ведала, веякарана.

112

«Бодхисаттва-сила сутра» («Сутра дисциплинарных предписаний бодисаттвы») составлена в двух частях и была особенно популярна в школе Тяньтай.

113

«Вималакирти-нидреша-сутра» или «Вималакирти—сутра» – одна из наиболее почитаемых буддийских сутр в раннем чань-буддизме, получила свое название по имени мирянина Вималакрити, получившего просветления и ставшего бодисаттвой. Здесь для этой сутры используется популярное китайское название «Цзин мин цзин» – «Сутра чистых имен». Всего существовало по крайней мере семь переводов этой сутры на китайский язык, причем первый был выполнен в период Восточной Хань. [6, 542в]

114

Причина и основание (иньюань) – буддизма рассматривает два типа причин, которые могут вызвать тот или иной результат. Первый тип – основные причины или основание (инь), второй – вспомогательный (юань). В частности, семя для рождения дерева является основной причиной, а земля, вода, воздух, солнечный свет – вспомогательными. В чаньском учении о просветлении «добрый и знающий наставник» воплощает собой два типа причин одновременно, являясь таким образом абсолютно целостным и самодостаточным.

115

Шесть врат (лю мэнь) – другое обозначение «шести корней» или «шести индрий» (глаза, уши, нос, язык, тело, мысль). Каждые «врата» связанны с определенным типом знания (виджнана) о мире, которые при ряде условий могут лишь загрязнять или замутнять разум человека, образуя дополни тельные привязанности.

116

Чань-буддизм рассматривает пять видов «взглядов» или мнений (цзянь). Проявления крайнего аскетизма или вообще любой крайности в практике, что ведет лишь к дополнительным заблуждениям, именуется «крайними взглядами» или «побочными взглядами» (бянь цзянь), т. е. теми, которые стоят в стороне от истинного пути. Обычно выделяют «побочные знания» двух типов. Тезис о том, что все в мире существует вечно и неуничтожимо называется «взглядами о постоянстве» (чань цзянь). Противоположное мнение о том, что все уничтожимо и нет ничего, кроме пустоты, называется «взглядами о конечности» или «взглядами о прерывании» (дуань цзянь). Чань-буддизм признает абсолютную реальность, предметность этого мира, как в равной степени и то, что в основе этого лежит креативная пустота.

117

Чаньская традиция всегда говорит о «молчаливой» или «внесловесной передаче» (мочуань) знания, т. е. передаче истины исключительно от сердца к сердцу, в акте личного общения, нередко путем личного примера, стремясь избегать пустых словесных объяснений или исключительно чтения буддийских текстов.

118

Дословно, речь идет о «передаче тайного знака» (фу). В древности такой знак представлял собой бирку, разделенную на две части, одну из которых имел при себе особый посланец, другую – правитель или князь. При сопоставлении двух частей можно было проверить, «истинность» посыльного. Позже в китайской традиции «фу» стало пониматься как знак тайного и истинного знания или «указателя» на существование такого знания вообще.

119

«Ложное» и «правильное» (се – чжэн). Обычно этими терминами Хуэйнэн обозначает учение либо чуждых школ (ложное, еретическое), либо своей школы (правильное, ортодоксальное, истинное). По сути большая часть этой проповеди Хуэйнэна направлена против «ложных» школ, которые лишь сковывают человека новыми путами незнания (клеша).

120

«Три препятствия» (сань чжан): незнание, карма и необходимость искупления этой плохой кармы. Незнание обычно трактуется как нежелание познать истинный путь, в результате чего человек прибывает в путах этого мира, искушаем мелкими желаниями, гордыней, алчностью и т. д. Все это и порождает плохую или недобрую карму, которая может проявляться в виде т. н. «пяти неправедных и десяти злых карм» (у ни ши э е). Плохая карма в свою очередь требует искупления, например, в виде пребывания в подземном аду у голодных духов. Таким образом, три препятствия порождают друг друга.

121

Дословно: «Имя правильным взглядам – «выходящие [за пределы] мира (ши чу)», имя ложным взглядам – «в миру» (ши цзянь)».

122

Дословно: «Разорвать связь с многократным “я”».

123

Будда Амитабха (кит. Амитофо), чье имя дословно означает «неисчислимо пресветлый и долголетний», считается правителем западной части неба (Западной земли или Чистой земли), которая представляет собой буддийский рай, где праведники могут возродиться после физической смерти. Амитабха стал одним из самых популярных божеств в китайском буддизме, поскольку обеспечивал прямой путь спасения, который, в частности основывался на многократном, порой до сотни раз в минуту повторении имени Будды Амитабхи.

124

Шравасти – город в Индии, считавшийся центром брахманизма. Бхагават – учитель, наставник.

125

Это расстояние – 108 тыс. ли., вероятно, была частью устной традиции, поскольку она не встречается ни в одной другой сутре, хотя и присутствует в дунхуанском варианте текста. Обычно буддийские тексты называют значительно большие расстояния, которые даже невозможно осмыслить. Так «Сукхавативиюха-сутра» говорит, что Западный рай расположен «в сотнях тысячах земель будд на Запад» [Т.12, с. 346 а]. Возможно, что это расстояние между главными воротами столицы Китая г. Чанъань и вратами Капилавасту [139, 157].

126

Десять зол – убийство живых существ, воровство, прелюбодеяние, ложь, двуязычие (лицемерие), гнев, злые речи, хвастовство, алчность, глупость. Восемь грехов: грешить мышлением, словами, кармой, судьбой, удобством, дхианой.

127

Эта фраза явно перекликается с другим названием Западной земли – «Чистая земля». Примечательно, что этой фразой фактически устанавливается, что истинная «земля Будды» находится внутри человека.

128

Десять добродетельных заветов или «десять добродетелей» (ши шань) логически противостоят десяти типам грехов: не убивать живых существ, не воровать, не прелюбодействовать, не лгать, не быть двуязычным, не быть злобным в речах, не хвастать, не быть гневливым, не быть алчным, не быть глупым (т. е. не желать узнать истинное учение).

129

Бодисаттва Гуанинь (санск. Авалокитешвара) – одна из наиболее почитаемых бодисаттва не только в китайском буддизме, но и в народном пантеоне, богиня милосердия, пребывающая в Западной чистой земле и спасающая людей.

130

Махастхама (кит. Шичжи) – бодисаттва, также как и Гуанинь, пребывающий в Чистой земле.

131

«Пребывать в прямоте» – парафраза с высказыванием «Вималакирти-сутры»: «Прямое сердце и есть место служению Дао». Амитабха в писаниях характеризуется обычно как «Будда прямого и правильного сердца, приводящий в равновесие всех живых существ».

132

«Идея собственного Я» или эгоизм (санскр. атма, кит. жэнь во) – забота только о личном спасении, не взирая на страдания и беды других людей, в результате чего такой человек становится недоступным для других, как великая вершина Меру или Шумеру.

133

Шесть небес желаний (см. с. 92).

134

Цветок лотоса – символ Будды. Черная грязь – имеет в виду ил, что покрывает поверхность лотосовых прудов.

135

Созерцание (самадхи) и мудрость (парамита) являются ключевыми понятиями чань-буддизма. Именно Хуэйнэн одним из первых выдвинул тезис о неразделимости этих двух аспектов самосовершенствования, о чем и идет речь в этой главе. Понятие самадхи в определенной степени соотносится с европейским термином «медитация» и представляет собой практический аспект чань-буддизма, в то время как «праджня» представляет собой высшую мудрость, истину, достигаемую практической деятельностью. Абсолютная неразделимость самадхи-праджни превратило школу Хуйэнэна, а впоследствии и весь чань-буддизм в школу «практических дел», а это в свою очередь повлияло на развитие эстетики и различных «искусств». Во времена Хуэйнэна активно велись споры о взаимосоответствии созерцательной практики и мудрости, причем порой диспуты перерастали в настоящую вражду некоторых буддийских школ между собой. Именно на критику таких «словесных баталий» и направлен первый пассаж этого высказывания Хуэйнэна.

Ортодоксальный буддизм рассматривает шесть совершенств (парамита – «средство спасения»), фактически шесть этапов, которые должен пройти посвященный на пути к высшей истине и состоянию бодисаттвы. Это милостыня (дага), исполнение обетов (дана), испытание терпения (кшанти), старание (вирья), медитация или созерцание (дхьяна) и мудрость (праджня). Таким образом, в большинстве школ созерцание и мудрость рассматривались как два различных, хотя и завершающих этапа на пути совершенства. Хуэйнэн же по сути объединил их в единый континуум работы над своим сознанием. Добавим также, что в ряде школ речь шла о десяти совершенствах, к уже известным шести добавлялись еще четыре этапа: оказание помощи другим (упая), искреннее желание дарить просветление другим последователям (пранидхана), достижение совершенства в десяти силах (бела) и умение применять трансцендентальное знание (джняна).

136

Четыре проявления (сы сян) – буддийское понятие, обозначающее самопроявление, проявление других людей, проявление всей массы живых существ и проявление долголетия. Концепция «четырех проявлений» тесно связана с доктриной «пяти скандх» (панча скандха).

137

Светильник (дэн) – так обычно в чань-буддизме именовалось либо чаньское учение либо сама истина, поэтому передача истины именовалась «передачей светильника».

138

Речь идет о бодхиманадале (кит. даочан), что может означать как молельню или буддийский храм, так и непосредственно религиозный обряд.

139

Чистая земля (цзинь ту) в буддийской доктрине – рай, место пребывания праведных буддистов.

140

Проявления дхарм – речь идет о дхармалакшане (кит. фасян).

141

Саритра – буддийский монах, шраман, один из десяти ближайших учеников Будды Гаутамы, прославившийся своей мудростью.

142

Вималокирти – индийский мудрец, ученик Будды.

143

Речь идет о диспуте, который привел к расколу чань-буддизма на южную и северную ветви, возглавляемые соответственно Хуэйнэном и Шэньсюем. Традиционная версия говорит, что Хуэйнэн учил именно внезапному просветлению, которое «приходит подобно вспышке молнии во тьме ночи». Шэньсюй в противоположность ему утверждал о постепенном характере просветления, достигаемом через многолетнюю, в основном медитативную практику. Но, как видно из текста, сам Хуэйнэн не признавал такого разделения на «внезапное» (дунь) и «постепенное» (цзянь).

144

Дословно здесь речь идет об «открытых к пробуждению» (у).

145

Проявление – речь идет о центральном буддийском понятии лакшана (проявление).

146

Одна из трактовок этой фразы – ключевой для чаньской практики – такова: «Пребывая в мыслях, избавиться от всех отвлекающих мыслей», либо «не быть захваченным и подчиненным этим мыслям».

147

Страна – санскр. Вишая. Речь идет о рубеже, границе.

148

Бхутататхата (кит. чжэнь жу) – истинно сущее, абсолютная и истинная сущность.

149

По сути, здесь наставник объясняет теорию «шести заблуждений» (лю ван), то есть мирских иллюзий, вызываемых зрением, слухом, обаянием, вкусом, осязанием и мыслью.

150

Материальное, физическое – кит. сэ, санскр. рупа. Это понятие связано с доктриной «пяти скандх», причем пять скандх делились на две группы: относящиеся к материальному – рупа, и относящиеся к психическому (санскр. нама, кит. синь).

151

Шесть индрий (санскр. садиндрия, кит. лю гэнь) или шесть корней, также именуется «шесть чувствований» (лю цин). В буддийских текстах обычно трактуется как «то, что содержится в сердце». В частности, это может рассматриваться как шесть основных из восемнадцати миров. Чаще всего с шестью индриями соотносят глаза, уши, нос, язык, тело и мысль, которые «поставляют» человеку шесть видов знания (виджнана) и в свою очередь являются функциями этих шести видов знания. В общем плане смысл термина «индрия» можно перевести как «способное к порождению [знания или информации]».

Первые пять индрий играют чувственно-познавательную роль и именно через них внешний мир – «мирская юдоль» – проникает в тело человека. Первые пять индрий принадлежат к физически-материальному началу (кит. сы, санскр. рупа), шестая индрия – индрия психического начала, обозначаемого как «душа-сердце» (кит. синь, санскр. нама). Благодаря шестой индрие человек обрабатывает информацию о мире, полученную благодаря первым пяти индриям и таким образом приобретает «знание» (кит. ши, санскр. виджнана). Первые пять индрий подразделяются на две группы, хотя чисто формально следует вести речь о двух аспектах осмысления одних и тех же явлений. К первой группе принадлежат т. н. «индрии эфемерной пыли» или «суетного мира» (фучэн гэн), к которым причисляются исключительно физиологические органы человеческого тела (но не их функции!): глазные яблоки, ушные отверстия, ротовая полость и т. д. В метафизическом плане их основу составляют «четыре великих стихии» (сы да): земля, вода, огонь, ветер, взаимодействующие между собой. Именно через эти индрии человек получают информацию об окружающем его мире (полностью иллюзорном, по мнению ряда буддийских школ). Вторую группу составляют т. н. «индрии чистых свойств» (цзинсэ гэн), «индрии принципа, стоящего выше суетного мира» или «глубокого смысла» (шэнъи гэн). Они представляют собой как бы совокупность «чистых качеств» или функций физиологических органов.

152

Истинно сущее – природа Будды в человеке.

153

Здесь речь идет об изложении взглядов школы «внезапного озарения» (дун цзяо), которую проповедовал Хуэйнэн.

154

Под деяниями (син) здесь подразумеваются кармические действия, ведущие к благому перевоплощению человека.

155

Возможна другая трактовка этого известного чаньского выражения: «сами станете путем Будды» (цзы чэн фо дао).

156

Покаяние (санскр. кашмаяти, кит. чаньхуэй) – одна из основных категорий буддизма. Также может переводиться как «мольба о милосердии и прощении». Дословно китайский термин трактуется таким образом: «“чань» – это признание собственных грехов и необходимости исправления, «хай» означает прохождение через самообновление» [22, 109]

157

Дхармакая – «тело Закона» (кит. фа шэнь). Одно из трех тел (трикая) Будды. Другие два тела – «тело блаженства» и «феноменальное тело». По учению ряда буддийских школ, в том числе и чань, адепты могут последовательно воплотить все три тела и тем самым достичь «буддовости» или состояния Будды.

158

По учению чань-буддизма, каждый человек в потенции есть Будда, поскольку обладает «природой Будды» или «сердцем Будды», которое лишь надо пробудить, чтобы достичь просветления.

159

Дословно речь идет об особом методе сидения «хугуй»: правую ногу поджимают под себя, а левую ногу, согнув в колене, ставят перед собой. Поскольку этот тип посадки пришел от т. н. «северных инородцев», т. е. монголов, татар, сюннов, которых называли «ху» или «ху жэнь», то отсюда и пошло название этой посадки.

160

Здесь имеется в виду символика ароматов, источаемых свечами-благовониями, которые ставятся на буддийский алтарь. Таким образом внутреннее начало человека, которое и происточает эти пять ароматов, уподоблено молитвеннику, что стоит перед ликом Будды.

161

Теория чань-буддизма рассматривает пять составных частей изначальной, ничем не загрязненной природы человека, о которых и говорит Хуэйнэн. Обычно они называются «заслугами и добродетелями» (гун дэ), Хуэйнэн здесь их именует «ароматами» или «благоуханиями молитвенных свеч». Три первые из них – соблюдение заповедей, концентрация мыслей, ведущая к просветлению (самадхи) и эзотерическая мудрость (праджня) принадлежат к «причинным», т. е. представляют собой причину, которая и влияет на карму адепта. Две других – освобождение от пут всего мирского и познание и взирание на состояние освобождения от пут всего мирского – являются следствиями соблюдения первых трех «заслуг и добродетелей». Таким образом осуществляется закон причинно-следственных связей, лежащий в основе учения о воздаянии – карме.

162

Дословно выражение «пань сян» можно перевести как «карабкаться» или «цепляться за что-то» – находить опору для собственного сознания в чувствовании или в пратье, т. е. в связях между дхармами.

163

Буддийский комментарий так трактует эту фразу: «сам правильным образом познаешь мудрость хуже достигнутого освобождения», а также достигаешь мудрости «взирания (созерцания) постоянно-просветленного и повсеместно распростертого [состояния] отсутствия преград»» (22, 110)

164

«Нет ни меня, ни другого» – то есть устраняется оппозиция субъект-объект, познающий и познаваемое, все приходит в абсолютное созвучие и обретает «единотелесность».

165

Три мира (сань ши) – прошлое, настоящее и будущее, т. е. вечность. Чаньская теория обычно дает такую трактовку этим трем временам мира: то, что уже родилось и умерло, зовется прошлым; то, что уже рождено, но еще не уничтожено, зовется настоящим; то, что лишь будет рождено, считается будущим. Таким образом теория трех миров тесно увязана с учением о перерождении.

166

Три кармы – три составных части, которые определяют общую карму человека: карма тела, карма рта, карма мысли. Карма тела включает в себя дела, которые творит человек, в том числе причинение вреда живым существам, воровство, прелюбодеяние, обжорство и потребление вина. Кармой рта называются различные речи и порождаемые ими явления, которые могут привести к невозможности его спасения или освобождения, т. е. злые речи, двуличие, обман, создание иллюзий у окружающих. Карма мысли подразумевает различные неправедные мысли и переживания – зависть, алчность, жадность.

167

Этот пассаж объясняется тем, что китайское понятие, переведенное здесь как «покаяние», состоит из двух иероглифов «чань» и «хуэй», причем в переводе на русский язык они являются буквальными синонимами. Хуэйнэн же в своей проповеди придает несколько разные значения двум иероглифам – в первом случае (чань) адепт раскаивается в содеянных прегрешениях, во втором случае (хуэй) внутренне обещает никогда не повторять в будущем этих прегрешений. До этого абзаца Хуэйнэн использовал термин «чаньхуэй» как единое понятие, здесь же делит его на два. Таким образом термин «чаньхуэй» в его чаньской трактовке можно перевести следующим образом: «раскаяться в своих прошлых прегрешениях и никогда не повторять их в будущем». Этот же смысл термина «покаяние» ясно виден в той клятве, которую Хуэйнэн передал последователям и которая приведена чуть выше.

168

Путы омрачения (санскр. клеша, кит. фаньнао) – искушения, страсти, заблуждения и другие прегрешения и иллюзии сознания, которые не позволяют адепту достичь просветления. Он является лишь игрушкой собственных иллюзий.

169

Эти «Четыре великих клятвы» (Сы хунда тоу) являются одной из ключевых частей ритуала в школе Хуэйнэна. Они входят в наиболее ранний Дунхуанский вариант сутры, причем в этом варианте указывается, что Хуэйнэн повторил клятву трижды. Дунхуанский вариант клятвы несколько короче Этот пассаж очень примечателен и характерен для проповеди Хуэйнэна. Прежде всего, он увязывает «покаяние и обещание не повторять прегрешений» с мистическим актом разрушения пут омрачения и освобождения от оков суетного мира. Таким образом актом покаяния прекращается само действие греха, в том числе его влияние на кармическое перерождение. Все это и позволило чань-буддизму провозгласить доктрину «достичь состояния Будды (т. е. просветление) в нынешнем теле», т. е. без последующих перерождений. Другим характерным моментом пассажа является то, что Хуэйнэн учит смотреть на мир и на всех живых существ в нем как на явления исключительно внутреннего, интериоризированного порядка. Отсюда он и говорит, например, о» мириадах живых существ, что живут в моем сердце».

170

Сила обета (юань ли) (в другом значении также «сила желания») – мистическое действие обета, принимаемого на себя буддистом во всей полноте искренности, благодаря которому и приходит спасение живых существ. В эзотерическом плане этот обет повторяет обет Будды Амиды спасти все живые существа, который и исполняется в нашей жизни.

171

Прибежище (гуйъи), также «пристанище», «обитель» – один из ключевых терминов чаньского подвижничества. В другом значении этот термин также означает «вверять себя», «становиться благовейным последователем».

172

Последователь Чань должен с одной стороны, совершать целый ряд поступков, распространяющих учение и помогающих другим людям (заслуги, пунья), а, с другой стороны, постоянно заниматься самоочищением, обретая мудрость праджню. Это называлось «две ноги» или «идти на двух ногам» (лян цзу), о чем дословно и идет речь в тексте.

173

«Внешний путь ложных взглядов и демонов». Под «внешним путем» (вай дао) в китайской эзотерической традиции всегда подразумевалось нечто ложное, неистинное и экзотерическое, противопоставлявшееся «внутреннему пути» (нэй дао) – эзотерическому и истинному. «Внешним путем» также могли именоваться представители других мистических или буддийских школ. Примечательно, что Чань, признавая существование духов как воплощения определенных сил мироздания, резко отрицательно относился к поклонению духам (гуй), что наметило раскол буддизма с даосизмом, где духи активно почитались. Демоны воплощают в Буддизме персонифицированное зло (Мара).

174

Здесь четко указывается на два основных взаимосвязанных способа избавления от зла внутри человека: внутренний – постоянное очищение своей внутренней природы, которая аналогична природе Будды, и внешний – следование учению и его правилам. Лишь простое механическое следование «трем драгоценностям» не способно привести человека ни к очищению, ни к просветлению.

175

Дословно речь идет о «другом Будде» или «Будде вне себя» (та фо). Хуэйнэн проповедует, что каждый из нас само-Будда, и не стоит думать ни о каких других Буддах, поэтому и сказано «Возвращаясь к себе, обретаем прибежище в Будде».

176

Три тела Будды (Трикая) считаются одной из форм триединства Будды, который может быть представлен тремя проявлениями как в нашем мире, так и в нашем сознании. Каждое из тел автоматически свидетельствует о наличии двух других. В буддизме Махаяны Тремя телами считаются Нирманакая (приобретенное или измененное тело), Самбхогакая (тело блаженства) и высшее тело Дхармакая (Тело закона).

177

«Количеством подобное песчинкам реки Ганг» (кит. ханьша, санскр. Ганганаджвалука) – известное сравнение, часто встречающееся в китайских и индийских сутрах.

178

Верхний мир (шан цзе) – в буддийской космогонии верхняя часть мира, соответствующая Небу. В свою очередь верхний мир подразделяется на Небеса мира желаний, Небеса мира физических проявлений (санскр. Рупа) и на Небеса отсутствия физических проявлений (арупа). В своем самосовершенствовании человек проходит все три уровня. Преодолевая свои желания, замутняющие сознание, человек тем не менее еще сохраняет свое физическое тело и как следствие вынужден поддерживать его, т. е. таким образом сохраняет вынужденную привязанность к материальному миру. На уровне третьих небес эта привязанность устраняется.

179

Нижний мир (ся фан) – три области, где пребывают злые существа, обычно символизируют ад или совокупность трех путей зла (см. след. сноску)

180

«Три зла», «три скверны» (сань э) или «три яда» (сань ду): алчность, гнев и иллюзии. Они соответствуют трем путям зла: путь ада, путь голодных демонов, путь скотины.

181

«Возможности и условия» (кит. цзиюань) – возможности и условия просветления, случай и карма, совокупно ведущие к просветлению.

182

Завистники – в тексте речь дословно идет о «группе злодеев» (э дан), под которой подразумеваются те последователи Пятого патриарха Хунжэня, которые не хотели познавать за Хуэйнэном титул Шестого патриарха.

183

Цюйцзян – местечко в на юге Китая, в Гуандуне, в южной части уезда Лэчан.

184

Фада – это первое упоминание этого монаха, прославившегося в истории чань-буддизма, в источниках. Более подробная его биография дана в «Записях о передаче светильника» [47, цз.51, 237в-238б].

185

Область Хунчжоу располагалась на территории современного уезда Наньян в провинции Цзянсу.

186

«Лотосовая сутра» (Фахуацзин) – одна из наиболее почитаемых сутр в чань-буддизме, переведенная Кумарадживой. Полное название «Саддхарама Пундарика Сутра» (кит. «Мяофа ляньхуа цзин», «Сутра Лотоса Благого закона», [см. 26]). Состоит из семи цзюаней и 28 разделов.

187

Пратья (сянгу) – поступки и условия, приводящие к определенным результатам.

188

Имеется в виду, что прозрение Будды в себе никак не связано с произнесением слов.

189

Цветок лотоса – символ Будды. Поскольку китайское название сутры – «Лотосовая сутра благого закона», то подразумевается, что мудрость этой сутры сама будет происточаться изнутри человека.

190

Это третья часть второго цзюаня Лотосовой сутры.

191

Взор познания просветления» или «взор познания Будды» – потенциальная способность каждого человека познать высшую истину, постичь собственную природу и получить просветление.

192

«Повозка запряженная белыми волами» – символ Большой Колесницы или учения Будды.

193

Это высказывание Хуэйнэна напрямую соотносится с пассажем из «Лотосовой сутры», где определяются три типа отношений или «мыслей»: «отцовские мысли» (фусян), «сыновние мысли» (цзы сян) и «мысли об использовании» (юн сян). Под «отцом» в притче Сутры подразумевается некий богач, обладающий несметными сокровищами всего мира, т. е. сам Будда. «Сын» – это бедняк, т. е. все живые существа, обделенные истинным знанием. Хуйнэн же призывает отказаться от разделения на «отца» и бедных «детей», поскольку любой человек в потенции и есть сам Будда. Под «использованием» притча Сутры подразумевает использование самого «сокровища», т. е. знания Будды.

194

Здесь фактически дается онтологическая картина «развертывания» добра (шань) в этом мире, когда первый этап был представлен «слушающими»-шравакми, т. е. начальными учениками, лишь слушающими и обсуждающими наставления, но зачастую не способными воплотить их в поступки; второй этап представлен пратька-буддами, уже способными достичь просветления и освобождения от пут мира, но не способными принести это освобождение другим людям; третий этап воплощает собой появление бодхисаттв, которые намеренно не уходят из этого мира в нирвану, дабы заботиться о спасении других людей. Таким образом в учении Хуэйнэна эти «три колесницы» рассматриваются как логические этапы развития буддизма, хотя уже ушедшие в прошлое. В отличие от него, Мацзу крайне резко выступал против шраваков и пратьека-будд.

195

Горящему дому или горящим покоям обычно уподобляются в буддизме все три мира, которые пожираются огнем человеческих страстей и заблуждений.

196

Область Шоучжоу была учреждена в VII–VIII в., а в первой четверти нашего века стала уездом Шоусянь, который ныне располагается в провинции Аньхуэй.

197

Буддизм рассматривает восемь типов знания или виджнан (кит. ба ши). Пять первых типов виджнян соотносятся с пятью органами чувств и дают нам чувственное восприятие мира. Восьмая виджняна – алая-виджняна или «сознание сокровищница». Шестая виджняна – клиста-мано-виджняна или «сознание-основа самоосознания», седьмая – мано-виджняна или «размышляющее сознание». Смысл этого высказывания Хуэйнэна таков: первые пять и восьмая виджняна соотносятся со стадией Будды, шестая и седьмая виджняна – со стадией Бодисаттвы. На первой стадии, называемой «мудита» или «этап радости», бодисаттва осознает пустотную природу как самого себя, так и всех вещей. Таким образом он трансформирует свое «сознание клиста-мано» в «Мудрость сокровенного видения». На стадии Будды пять чувственных типов знания (пять виджнян) трансформируются в высший тип «сознания-сокровищницы», которое соответствует «Мудрости-зеркалу».

198

«Драконово самадхи» (кит. нацзя дин) – самадхи, уподобляемое по своей мощи дракону, который когда лежит, воплощает собой полный покой, когда вздымается – необоримую силу.

199

Т. е. отказаться от попыток определить на словах смысл Трикаи и праджни и постигать это только изнутри собственного сердца.

200

Чжичан упоминается в «Записях о передаче светильника» [47, цз. 51б, 239а-б.]

201

Область Синьчжоу была образована в эпоху Тан (618–907), сейчас это уезд Шанчао в провинции Цзянси.

202

Монах Датун (досл. «Великое проникновение») – одно из монашеских прозвищ Шэньсюя, руководителя т. н. «северной» школы чань-буддизма и в этом смысле духовного соперника Хуэйнэна. Здесь в тексте Сутры ошибка: Шэньсюй никогда не жил в горах Байфэншань, равно как и не было в этой местности другого монаха по имени Датун. Современные буддийские комментаторы относят этот отрывок к «неофициальной истории» (бе чуань) школы Хуэйнэна и считают более поздней допиской, чтобы показать преимущества учения Хуэйнэна перед северной ветвью чань. [см. 22, 145]

203

Этот параграф отсутствует в Дунхуанском варианте сутры.

204

Три колесницы – колесница шраваков, пратьека-будд и бодхисаттв.

205

Наивысшая колесница (цзуй шан чэн) – этот термин встречается в «Алмазной сутре», цз. 9, с. 755а.

206

Син – этот термин имеет ярко выраженный «практический» оттенок: «практика, поступки, дела, движение», т. о. Хуэйнэн говорит об исключительно практическом, прикладном характере чань.

207

Этот параграф отсутствует в Дунхуанском тексте сутры.

208

Угаснуть в безмятежности или тихо угаснуть (кит. цзиме) – одно из обозначений нирваны. Дальнейшие рассуждения монаха основаны на том, что он путает нирвану с физическим «тихим угасанием» человека.

209

Четыре великих стихии (санскр. Махабхута, кит. сы да) – земля, вода, огонь, ветер. Из этих четырех субстанций состоит всякое физическое тело, в том числе и человек. Первая из пяти скандх «материальное начало» (санск. рупа, кит. сы) включает в себя именно эти четыре великих первостихий. Таким образом смерть понимается как распадение первой из пяти скандх, в то время как четыре остальных (ощущение-ведана, способность к созданию образов-самджня, действование-самскара и сознание-виджняна) проходят значительно более сложные трансформации после физической смерти человека.

210

Этот параграф – один из ярких примеров буддийской логики, характерной для ранних школ Махаяны, нередко заводившей в тупик последователей.

211

Сын Будды (санск. Гина, кит. шицзы) – монах, бхикку или бхикшу.

212

Ложные взгляды о «конечном и постоянном» (дуань чан) – один из видов ересей, против которых выступали ранние школы Чань.

213

Любой момент (санскр. ксана, кит. шана или няньнянь) – неизмеримо малый момент по своей мимолетности противопоставляемый вечным кальпам.

214

Люди двух колесниц – «слушающие» (шраваки) и пратьека-будды (Будды для себя), достигшие индивидуального просветления, но не заботящиеся о спасении других людей. Обе этих категории представляют собой прошлый этап развития буддизма, в то время как сейчас наступила эпоха бодисаттв, которые прежде всего заботятся о спасении других людей.

215

Шестьдесят два ложных взгляда – ошибочные суждения, которые уводят человека в сторону от истинного освобождения сознания. Они связаны с односторонностью оценки наиболее важных моментов существования человека и мира: вечного и умирающего, времени, жизни и смерти и т. д., когда ложным образом концептуализируется одно в ущерб всем другим взглядам. Первую группу ошибок образуют односторонняя оценка через пять скандх (физическое начало, ощущение, способность к созданию образов, действование, сознание) каких либо объектов и явлений: возникновение постоянства, отсутствие постоянства, и постоянство и его отсутствие, отсутствие как постоянства, так и его отсутствия. Совокупно это образует первые двадцать «ложных взглядов». Вторые двадцать ложных взглядов образуются за счет взаимодействия пяти скандх и четырьмя утверждениями о «крайнем пределе» (санск. пранта, кит. бяньцзи): наличие предела, отсутствие предела, одновременное существование как наличия, так и отсутствия предела, одновременное отсутствие как наличия, так и отсутствия предела (О «пределе» см. след. сноску). Третьи двадцать ложных взглядов образованы взаимодействием пяти скандх и оценкой «прихода и ухода» (жизни и смерти) или «прошлого и будущего» (кит. цюлай): наличие «прихода и ухода», отсутствие «прихода и ухода», наличие как прихода, так и ухода, отсутствие как прихода, так и ухода. Еще два ложных взгляда связаны с неверной оценкой физического (санск. рупа, кит. сэ) и психического (санск. нама, кит. синь) начал в человеке, когда выделяют лишь одно из этих двух начал, забывая о другом.

216

«Два односторонних суждения и три крайних предела» (кит. «эр бянь сань бяо»). Один из основных постулатов буддийской логики. «Два односторонних суждения» (санскр. Антарграхадрсти): либо о наличии, либо об отсутствии (или бытие или небытие, вечности или невечности). «Три крайних предела» (санск. пранта): либо прошлое, либо настоящее, либо будущее или внешнее, внутреннее и середина, в то время как просветленное сознание не имеет времени.

217

Шесть корней (санск. шесть индрий, кит. лю гэнь) – шесть каналов получения информации об этом мире: глаза, уши, нос, язык, тело и мысль.

218

Цзичжоу – современный уезд Цзиань в провинции Цзянси.

219

Ступени совершенствования (цзицзи) – во многих школах буддизма существовало множество формальных признаков, благодаря которым можно было отнести последователя Дхармы к одной из нескольких десятков или даже нескольких сот ступеней просветления или ступеней совершенствования. Чаньские патриархи считали, что в реальности эти ступени не имеют никакого отношения к достижению просветления.

220

Старший в общине (шоу чжун) – в официальной структуре монашеской сангхи такого звания не существует. Хуэйнэн делает Синсы ответственным за соблюдение ряда уложений в общине.

221

Хуайжан с гор Цинъюэ (Цинъюэ Хуайжан, 670–762) – по одним сведениям, был прямым учеником Хуэйнэна, по другим – учился у одного из последователей Хуэйнэна и возглавлял одну из крупнейших школ своего времени. В основном известен как учитель великого наставника Мацзу.

222

Область Цзиньчжоу – сегодня уезд Анькан в провинции Шэньси.

223

Государственный наставник Хуэйань «Национальный» или «государственный наставник» (го ши) – звание, присуждаемое за выдающиеся заслуги в проповеди буддизма. Здесь речь идет об одном из последователей школы Пятого патриарха Хунжэня, который после смерти учителя поселился в горах Суншань, недалеко от монастыря Шаолиньсы. Современники называли его Государственный Наставник Старый Ань (Лаоань го ши).

224

Этот пассаж является одним из ключевых в формировании традиции раннего чань-буддизма. Предсказание про «жеребенка, что будет попирать своими копытами людей Поднебесной» относиться к чаньскому наставнику Мацзу (709–788) (первый иероглиф его имени переводиться как «Лошадь»). Учителем Мацзу становиться именно Хуайжан (677–744), Вероятно, этот отрывок не относится к первоначальному варианту сутры и появился позже, чтобы показать Мацзу продолжателем традиции Хуэйнэна через Хуайжана. Реальность обучение Хуайжана у Хуэйнэна вызывает сомнения (см. вводную статью)

225

Вэньчжоу – область (затем – уезд), учрежденная в династию Тан. В эпоху Суй принадлежала другой области Юнцзя. К XIV в. переименована в округ Вэньчжоу. В настоящий момент – это уезд Юнцзя в провинции Чжэцзян.

226

Самадхи (кит. «чжи», дословно «останавливать») – одно из общих обозначений техники созерцания. Випассана (кит. «гуань», досл. «взирание) – высшая стадия медитативной практики, в результате которой и достигается трансцендентная мудрость-праджня. На уровне випассаны человек освобождается от желаний, вызванных нашим физическим телом (рупа), от чувства эгоизма (нама), познает сущность скандх и наличия двух истин – истины мирской жизни (сансары) и высшей истины (нирваны).

227

Сердце-основа (синь ди, досл. «сердце-земля») – одно из важнейших понятий чань. Указывает на то, что «Твое сердце и есть Будда», и не следует искать Будду вне собственной души. Эта концепция получила особое развитие у наставника Мацзу. До него «сердце-основа» могло выступать в качестве синонима алаи-виджнаны (сознание-сокровищницы).

228

Милосердный или гуманный (жэнь чжэ) – вежливое обращение к монаху. Как напоминание о безмерном милосердии Будды, спасающем все живые существа.

229

Проверить или засвидетельствовать (чжэнмин) – по чаньской традиции после индивидуального достижения просветления считается необходимым, чтобы один из известных наставников засвидетельствовал реальность факта достижения просветления.

230

Бхисмагарджитасавара Раджа (кит. Вэйинь ван) – первый Будда.

231

«Нерождение» (у шэн). Учение чань провозгласило принцип «достижения просветления в нынешнем теле», т. е. без дополнительных перерождений.

232

Этой фразы нет в Дунхуанском варианте сутры.

233

Четыре категории людей (сы чжун): монахи, монахини, миряне женщины и мужчины. Под этим выражением подразумевается открытая суть проповеди истины Чань.

234

«Потряс монашеским посохом» – на монашеском посохе (кхаккхара) обычно укреплялись кольца или колокольца, обычно издававшие звон. Благоверный монах пред тем как поставить посох на землю, должен сначала звуком отпугнуть всю живность, дабы никому не причинить вреда.

235

Истинное око Дхармы Махакашьяпы – эзотерическая суть буддийского учения. Махакашьяпа – второй патриарх буддизма, который смог выразить суть учения Будды лишь легкой улыбкой на лице, без слов и письмен, за что высоко ценился в Чань.

236

Эпизод о встрече монаха Фанбяня с Бодхидхармой отсутствует в Дунхуанском тексте. Он был вставлен позже, дабы подтвердить «официальность» передачи рясы Шестого патриарха Хуэйнэну и указать на мистическую духовную связь патриархов.

237

«Нива благодати» (фу тянь) или «поле счастья» – наставник, служащий примером для всех людей. Здесь Хуэйнэн произносит традиционную посвятительную формулу.

238

Чаньский наставник Волунь – имя Волуня не встречается ни в каких других источниках. Вообще, данный пассаж имеет более позднее происхождение, чем основной текст сутры.

239

Цзиннань – местность, располагавшаяся на территории современного уезда Данянсянь в провинции Хубэй, где сегодня и находится монастырь Юйцюаньсы.

240

Понятие «цзун» в лексиконе Хуэйнэна имеет несколько значений: «школа», «учение», «суть учения», и в своих проповедях он часто использует эту многозначность термина.

241

«Мудрость вне учителя» (уши чжи чжи) – чаньское выражение, обозначающее уникальную способность какого-либо человека достичь просветления даже без наставлений учителя, что случается крайне редко.

242

Передать «одежды учения» или «буддийскую рясу» (и фа) означает передать титул Патриарха школы. Весь отрывок, в котором Шэньсюй признает свою вторичность по отношению к «истинному» патриарху Хуэйнэну, безусловно написан представителями школы Хуэйнэна. В реальности же Шэньсюй, равно как и его последователи всегда считали, что истинная традиция заключена лишь в их школе.

243

Вероятно, речь идет о том периоде, когда Шэньсюй был назачн наставником императора в Лояне и не мог покидать свой пост.

244

Здесь Хуэйнэн использует термин «бин» – дословно «болезнь», «недостаток». Синонимом этого термина является «чань бин» – «чаньская болезнь», что означает неправильные методы медитации, заблуждения, которые ведут в конце концов к утрате истинного пути.

245

Девять лет считаются священным сроком в чань-буддизме из-за того, что Бодхидхарма сидел в медитации лицом к стене именно девять лет. Вместе с этим иероглиф «цзю» («девять») звучит также как и иероглиф «долгий», что означает, «я очень долго учился».

246

Дисцилинарные правила (сила), созерцание (самадхи) и мудрость (праждня) – три основных составляющих части чань-буддийской практики.

247

Алмазная крепость (санскр. Ваджра, кит. цзинган) – дословно «алмаз», символ крепости и вечности буддийского учения.

248

Возможен другой перевод: «лишь тот, кто не придерживается лишь одной дхармы, способен утвердиться в мириадах дхарм».

249

«Духовное проникновение» (шэнь тун) здесь является синонимом санскритского понятия «сиддхи» – духовной энергии.

250

Беседа о том, что такое «опираться» и «не опираться» (ли – бу ли) восходит к первому завету Бодхидхармы: «не опираться на письмена» (бу ли цзы). Последующие поколения чаньских учителей значительно расширили трактовку этого завета Первопатриарха, подразумевая не только собственно письменные знаки, но и любые слова, понятия и даже ключевые буддийские термины.

251

«Проявления дхарм» (фасян) – внешние формы, вещи и явления, которые не позволяют увидеть, что за ними стоит единая Дхарма. Выражение «свободно пребывают сами в себе» дословно переводится как «сами исходят и сами пребывают [здесь]» (цзы ю цзы цзай), что свидетельствует о полной спонтанности проявлений истинной природы человека.

252

Эпизод с деньгами станет ясен, если вспомнить, что сам Хуэйнэн покинул дом и ушел в монахи после того, как бродячий монах дал ему денег, чтобы поддержать семью. Поэтому Хуэйнэн как бы возвращает деньги, когда-то полученные им, передавая их тому, кто также как и он, когда-то, покинет мир.

253

Подвижничество (сингу), дословно «рудные поступки», также может означать аскетизм.

254

Шраваки и пратьека-будды, под «внешним путем» здесь подразумеваются не-буддийские школы, в том числе даосы с их трактовкой «постоянства» как Дао.

255

Вместе в учении Хуэйнэна это именуется четырьмя добродетелями (сы дэ).

256

Это наставление содержится в «Паринирване-сутре», которая представляет собой последние наставления великого учителя перед его смертью.

257

Т. е. Шэньхуэй был последователем Северного направления чань-буддизма, поскольку, как говориться в начале этой главы, в ту пору руководитель Северной школы Шэньсюй проповедовал в монастыре Юйцюаньсы, откуда и пришел Шэньхуэй. Речь идет именно о том Шэньхуэе, который принял после смерти Хуэйнэна руководство его школой и сделал все, для того, чтобы за его учителем закрепился титул Шестого патриарха Чань.

258

«Основой» (бэнь) в чаньской доктрине обычно именуют сердце, а его «правителем» (чжу) – изначальные природные свойства человека или его «само-природу» (цзы син).

259

Отрывок от слов «наставник сказал» до «воскликнул Хуэйнэн» отсутствует в Духнхуанском тексте рукописи.

260

Здесь речь идет о самскрита-дхарме, т. е. о парных элементах взаимопорождающих друг друга и приводящих к двойственности в сознании.

261

В наиболее раннем варианте сутры из Дунхуана этот отрывок помещён значительно раньше и следует непосредственно после диалога Хуэйнэна с Чжичанем, вероятно первоначально он был частью записей бесед Хуэйнэна с учениками.

262

«Поселиться в соломенной хижине» (досл. перевод «Покрыть голову соломой») означает вести отшельнический образ жизни, полный подвижничества. Под «последователи учения знающих и трактующих» подразумевается последователи буддийской школы, которые черпают свои знания лишь из письменных текстов и досужих рассуждений об этом, не опираясь на интуитивную мудрость и учение о Сердце. По сути, Хуэйнэн говорит, что Шэньхуэй недалеко ушел тот буддийских начетчиков.

263

Этот параграф представляет собой явно более позднее привнесение в сутру и, по видимому, принадлежит последователям школы самого Шэньхуэя, чтобы смягчить достаточно жесткую характеристику, которую дал Шэньхуэю Шестой Патриарх, равно как и весь весьма нелицеприятный характер всего отрывка, посвященного Шэньхуэю (670–762), который в последствии действительно стал руководителем одной из самых влиятельных и интересных школ чань-буддизма. «Лотосовый пруд» (Хэцзэ) – название монастыря, где проповедовал Шэньхуэй, откуда и пошло название его школы.

264

Здесь Хуэйнэн говорит об относительности всяких названий, обращая внимание учеников на вынужденный характер каких-либо терминов. В чаньском учении слово должно моментально реализовываться в действие, в этом смысл призыва Хуэйнэна «говоря об этом (т. е. произнося «Сердце», «само-природа»), надо тотчас прозреть». Примечательно, что заключительный отрывок этой части смутно отражает какой-то конфликт внутри школы Хуэйнэна.

265

Колесница Единого (и чэн) – буддизм Махаяны.

266

Досл. «лесах, что расположены у подножия гор».

267

Речь идет о критике шраваков и пратьека-будд.

268

Цитата из «Дао дэ цзина».

269

Вималакирти – святой индийского буддийского пантеона, его культ широко распространился сначала в Китае, а затем и в Японии (яп. Юима кодзи).

270

Одеяние Моно – дорогое ритуальное буддийское одеяние, изготавливающееся в Корее, откуда и получило свое название.

271

Завет (кит. фучжу) – дословно «поручать», «вверять», в буддизме так обозначалось последнее наставление, которое Патриарх давал ученикам перед своим уходом.

272

Хуэйнэн считается основоположником традиции «местных наставников» или «наставников одной местности» (и фан ши). По сути, это закрепляло конкретного носителя чаньского учения за отдельным регионом, в то время как до этого многие чаньские учителя просто бродили по Китаю и из-за этого часто не могли создать стабильную школу.

273

«Появление» (чу) – также «проявление», «исчезновение» (мэй) – также «отсутствие».

274

Скандха (кит. инь или юнь) – дословно «куча», совокупность психических и материальных свойств человека. Аятна (кит. цзе, досл «мир») – сфера пребывания. Дхату (кит. жу, досл. «проникновение») – «корень», элементы или классы элементов. В палийских текстах имеет несколько значений. Чаще всего обозначает четыре базовых элемента: земля, вода, огонь, ветер. В тексте Престольной сутры употребляются для обозначения 18 классов элементов (см. ниже).

275

Пять скандх (кит. у юнь) – досл. «пять куч» или «пять скоплений», является одной из ключевых концепций буддизма как Хинаяны, так и Махаяны, и в этом пассаже Хуэйнэн проповедует как вполне консервативный представитель старых до-чаньских школ. Пять скандх подразделяются на две группы явлений, первая относиться к материальному миру, вторая к психическому миру или «сердцу» (санскр. нама, кит. синь). Первая скандха (санскр. рупа; кит. сэ) собственно и представляющая собой всю совокупность материального мира, включает в себя землю, воду, огонь, ветер, которые формируют человека, а также весь материальный мир. Вторая скандха – «ощущение» (санск. Ведана, кит. шоу) представляет собой способность ощущать приятное, неприятное и нейтральной для человека, причем именно «ощущение» и считается основным началом, что загрязняет сознание, поскольку создает желание вновь воспроизвести это ощущение и тем самым формирует привязанность к миру. Третья скандха – «образы» (санск. самджня, кит. сян). Или «способность к созданию образов» обуславливает человека рождать различные представления и чувства. Четвертая – «действование» или «деяние» (санск. самскара, кит. син) представляет собой всякую деятельность, ведущую к изменению кармы, психических свойств человека и материальных предметов. Наконец, пятая скандха – «сознание» (санск. виджнана, кит. ши) соединяет воедино способность к формированию представлений и деяния, сберегает опыт и дает оценку поступкам и мыслям.

276

Использование (юн), также «функция». Большинство комментаторов [в частности, 22, 189] рассматривают это понятие в контексте бинарной оппозиции «основа-функция» (ти-юн) При этом «основой» считается изначальная природа человека, которая проявляется или «обретает свою функцию» через некие внешние проявления. Из контекста всей фразы видно, что все поступки человека, зло или добро, которое он несет, прежде всего зависят от чистоты или наоборот загрязненности его «основы» – изначальной природы.

277

Рупа (кит. сэ) – форма, материальный объект, нечто, имеющее внешние феноменологические проявления. В буддизме Махаяны рассматривается как первая из пяти скандх, соотносящаяся с материальным миром, в то время как четыре остальные соотносились с миром психического (кит. синь – сердце, душа). Поскольку материальное начало ограничивает человека и замутняяет его сознание, то все, что относится к «рупа», т. е. материальные объекты по учению буддизма располагаются в мире Низших небес. Форме-материи логически противостоит «арупа» (кит. у сэ), т. е. вне-материальное или пустота (санскр. шуньята, кит. кун), где и должно пребывать чистое сознание человека.

278

Асрава (также «анасрава»), кит. «лоу» – отравляющее влияния внешнего мира, проникающее в человека через его органы чувств и замутняющее изначально чистую природу человека.

279

Речь идет о последователях ряда буддийских направлений, объявивших о том, что все есть абсолютная пустота (саскр. шуньята, кит. кун) В сутре критикуется не сама концепция Пустоты как глобального истока бытия, но слепая приверженность этой идее, заставляющая отбрасывать все иные морально-этические уложения и духовные представления.

280

«Не следует использовать письмена» (бу юн вэньцзы) – парафраз одной из ключевых концепций, приписываемых Бодхидхарме: «не опираться на письмена» (бу ли вэньцзы) (см. ниже).. Здесь критикуется внутреннее направление чаньских последователей, которые буквально поняли этот завет Бодхидхармы, отрицая всякие тексты вообще и ценя лишь безграмотность едва ли не как проявление святости.

281

Место для проповедей досл. «площадка для проповеди Пути» (даоян), аналог и перевод санскритского понятия «бодхиманда» («место для просветления») – обычно так именуются буддийские храмы, хотя речь может идти и просто о небольших площадках перед кумирнями, где бродячие монахи читали проповеди.

282

Речь идет о базовой буддийской концепции причинности и взаимосвязи всего со всем, всех дхарм этого мира. Существуют «базовые причины» или «предшествующие условия» (кит. ин, санскр. хету), изначально существующие в этом мире, и причины, порождаемые определенными феноменами (кит. сян, санск. пратьяя). Предшествующие условия обозначают непосредственную причину и прежде всего мотивы поведения человека, которые ведут к накоплению его кармы, в то время как все остальные причины происходящего в мире, т. е. пратьяя, в свою очередь оказываются порождены именно первичными условиями. Таким образом два типа причин соотносятся друг с другом как причина и следствие.

283

Младший учитель или малый учитель (сяо ши) – последователь, целиком получивший наставления в десяти заповедях. Также так обычно именовались ученики первого поколения в школе.

284

Т. е. «ни одна вещь в мире не является реальной воистину»

285

Обычно комментаторы считают, что речь идет о камне и дереве, когда говорится о состоянии «вне чувств и вне движения».

286

Сутра осуждает упрощенный взгляд на Чань как на «пребывание вне движения» или «в недвижимости» (бу дун) и «пребывание вне чувств» или «будучи незахваченным чувствами» (у цин). Эти односторонние взгляды, сводящие Чань к простой сидячей медитации и «устранению желаний» активно распространялись противниками Чань в VIII в. и даже стали популярными среди ряда буддийских школ, считавших себя истинными носителями Чань. Дословно фраза переводится так: «Вне движения – это вне движения; вне чувств – это вне семян Будды»

287

«Драгоценность дхармы» – санскр. дхармаратха. Обычно обозначает суть учения конкретного наставника или собрание его ключевых наставлений.

288

Обычно чаньские комментаторы считают, что последние две фразы являются более поздней вставкой, а патриарх Хуэйнэн не мог говорить столь нескромные слова. [22, 202]

289

«На одном цветке раскрываются пять листьев» – одна из самых известных и многозначных фраз чань-буддизма. В данном случае имеется в виду, что после Бодхидхармы («один цветок») учение передавалось последовательно еще пяти патриархам Чань («пять листьев»), таким образом прямая передача патры и рясы заканчивается на Шестом патриархе, которым и стал Хуэйнэн. Институт патриархов как абсолютных воплощений учения Чань становится не нужным, поскольку большинство последователей «обладают мощными и плодоносными корнями». Таким образом кладется конец и догматическим спорам между чаньскими школами о лидерстве. Друга трактовка той же фразы считает, что речь идет о пяти основных школах Чань – «пяти листьях» (у е), выросших из проповеди Дамо.

290

Чистая земля (кит. цзинь ту) – буддийский рай, место пребывания великих патриархов.

291

«Взирание в покое» (гуань цзин) и «опустошение сердца» (кун синь) являются двумя основополагающими техниками буддийской медитации. Хуэйнэн в своей проповеди переносит упор с чистой (т. н. беспредметной медитации) на естественное следование событиям и достижение изначальной чистоты сердца, в чем ощущается даосское влияние.

292

Голова Хуэйнэна действительно была отсечена и выкрадена ночью 3-го дня восьмой луны 722 г.

293

Здесь – игра слов. Выражение «ян цинь» означает как «поддерживать родителей», так и «поклоняться родному».

294

Это – одна из самых темных фраз предсказания. Традиционный комментарий не очень убедителен, гововоря, что человек, выкравший голову Хуэйнэна, был обуреваем плотскими страстями, которые традиционно по-китайски связывались с желудком или ртом. [22, 207].

295

Вероятно, речь идет о двух местных чиновниках, оказавших немало услуг по сохранению учения Хуэйнэна. Лю Утянь стал наместником (цэши) области Шаочжоу, а Ян Кань – начальником или главой управы (лин) Цюйцзяна. Именно они вели расследование по делу о выкраденной голове Хуэйнэна. Существует и иная трактовка первой части фразы: «когда придут великие трудности». Некий человек из уезда Лянсянь по имени Чжан Цзинмань в Хунчжоу в монастыре Кайюаньсы, пожертвовав две тысячи монет, получил «великое сострадание», т. е. благодать Будды, но затем не стал продолжать следовать всем буддийским заветам и в его жизни начались несчастья. Поэтому фраза может быть переведена так: «Когда [Чжан Цзин]мань столкнется с трудностями…».

296

Дословно речь идет о самгхораме (кит. сэнцзяланьмо) – так называлось любое место, где селились монахи.

297

Семь последних Будд. Випассин спас 348 тыс. человек, Сикхин – 250 тыс. человек, Виссабху – 130 тысяч, Какусудха – 40 тыс., Конагамана – 30 тыс., Кашьяпа – 20 тыс. человек, Гаутама спас и продолжает спасать бесчисленное множество людей.

298

Здесь изложена каноническая линия передачи, которая сформировалась к XI в. и была изложена в трудах Сунского монаха…суна. Как видно из абзаца, все патриархи делятся на три категории. К первой принадлежат бодисаттвы (Кумараджива и Нагарджуна), обозначаемые по-китайски «да ши» – Великий воин; вторая – арья (кит. цзунь чжэ). Все китайские наставники именуются «да ши» – великий учитель.

299

Монастырь Гоэньсы (Милосердия государства) – ныне называемый Луншаньсы (Драконьих врат), расположен в горах Луншань в уезде Синьсин в провинции Гуаньси. Во времена Хуэйнэна эта область называлась Синьчжоу. Именно туда просит Хуэйнэн своих учеников перевести его перед смертью.

300

Чистая природа (цзин син) – речь идет об изначальной природе человека, данной ему при рождении и по сути ничем не отличной от той, что обладал Будда при своем рождении.

301

Третья стража (т. е. полночь) является священным моментом в чань-буддизме, не случайно Хуэйнэн получает от Хуайжэня рясу и патру Шестого патриарха ровно в полночь, и именно тогда же он и уходит из мира.

302

По буддийской традиции тело патриарха является одной из святынь. Оно было помещено в легкий склеп – раку или двустворчатый ковчег (кань), изготовленный в виде небольшой пагоды. В такие раки помещались обычно священные статуи Будды. Затем склеп с телом Хуэйнэна был помещен в большую пагоду.

303

В монастыре в Цаоси до сих пор находится тело Хуэйнэна, а также патра и ряса.

304

Император династии Тан.

305

Линтао – хранитель ступы с останками Хуэйнэна. Как Линтао он фигурирует также в «Сун гаосэн чжуань» («Биографии выдающихся монахов, составленный в эпоху Сун») [34, 755б] и в «Цзиньдэ чуаньдэнлу» («Записи о передачи светильника драгоценной благодати») [47, 236в]. В ряд других произведений имя хранителя пагоды записывается как Синтао.

306

Именно этих двух чиновников упоминает Хуэйнэн в своем последнем пророчестве: «Когда придут трудности, Ян и Лю станут чиновниками»

307

Примечательна сама дата, когда преступник пытался обезглавить Хуэйнэна – 3 августа 722 г., т. е. ровно через девять лет после того как была поставлена ступа (713 г.), а поскольку девять лет является священным сроком в чань-буддизме (именно столько Первый патриарх просидел в медитации перед стеной), то это явным образом указывает на мифологическую, а возможно и мистическую подоплеку этой странной истории.

308

Эта история практически дословно повторена в «Чуаньдэн лу» [47. 236с-237а].

309

«Величайшее зерцало» по-китайски также обозначает «величайший провидец».

310

Область Ханьчжоу соответствует району современного города Чэнду, столице провинции Сычуань. Уезд Шифан в древности находился несколько южнее современного уезда Шифан, а ныне это место соответствует уезду Куанхань, расположенного к северу от Чэнду.

311

Источники о жизни Мацзу расходятся по этому поводу. В частности, «Чуаньдэн лу» («Записи о передаче светильника», 1004 г.) (цз. 6) не содержит никакого упоминания об этом монастыре. «Уйти из мира» – принять монашеский постриг, в данном случае подразумевается лишь первый из двух, начальный этап монашеской инициации, принятой в эпоху правления династии Тан.

312

Способность дотронуться языком до кончика носа является одной из тридцати двух отличительных знаков (лакшан), которые указывают на великого человека, Будду или Сакравартина. Часть таких знаков, в частности, можно нередко встретить в буддийской иконографии, например, круг на подошвах или ладонях, нимб вокруг головы и т. д.

313

По поводу первого учителя Мацзу существуют заметные расхождения в буддийских источниках. В частности, Цзунми указывает, что его первым наставником стал некий монах Цзинь. Этой же версии придерживается трактат «Цзутан цзи» («Записи из зала патриархов»). Существует предположение, что преподобный Тан – никто иной как известный монах Чжуци (648–734), последователь Шисяня (609–702). [101, 110]

314

Область Цзычжоу располагалась на северо-востоке уезда Цзяньян провинции Сычуань.

315

В эпоху Тан монах после окончательной инициации, которая полагалась по исполнению двадцати лет, должен был соблюдать около 250 правил.

316

Область Юйчжоу располагалась на территории современного уезда Басянь в провинции Сычуань.

317

Речь идет о самапатти или самадхи (кит. дин). В более поздних версиях, в частности, в «Чуаньдэн лу» этот иероглиф заменен на иероглиф «чань».

318

Гора Хэнюэ (другое имя – Хэншань) расположена в провинции Хунань, в северной части уезда Хэнъян. Она считается одной из пяти священных горных вершин Китая и в этом ряду обычно именуется Наньюэ – «Южный пик».

319

Наньюэ Хуайжан или Хуайжан с гор Наньюэ (677–744), считается основателем Наньюэского направления чань-буддизма и учеником Шестого патриарха чань Хуйэнэна (либо учеником ученика Хуэйнэна), хотя последнее оспаривается рядом серьезных исследований и не подтверждается хрониками той эпохи. Подробнее смотрите вводную статью.

320

Сосуд Дхармы (фа ци) – выражение, ставшее знаменитым в чаньской практике. По преданию, впервые оно было употреблено самим Бодхидхармой во время его встречи с Хуэйкэ, своим будущим приемником и вторым чаньским патриархом именно после того, как Хуэйкэ отрубил себе руку и положил перед Бодхидхармой. Вообще, первоначальное значение «ци» – «ритуальный сосуд» и «инструмент». Таким образом понятие «ци» выступает как универсальный символ «хранилища драгоценного и священного» именно в этом значении употребляет это понятие Конфуций, говоря о благородном муже как о «сосуде».

321

Весь дальнейший пассаж построен на многозначности понятия «чань» (дхиана), которое может обозначать как собственно «созерцание, медитацию», так и все метафизическое учение чань. Интересно проследить, как своими вопросами Хуайжан «углубляет» для Мацзу осмысление чань.

322

Здесь обыгрывается ключевая чаньская концепция, легендарно берущая свое начало еще от Бодхидхармы, о необходимости совмещения практических деяний (или «дел», кит. ши) и постижения мистического принципа, глобального закона (ли), который стоит за всеми внешними проявлениями. «Деяния» без «принципа» могут являться лишь внешней имитацией некого священнодействия, на что и указывает здесь Хуайжан в беседе с Мацзу.

323

Речь идет об особом напитке, используемом в индийских школах буддизма. Упоминания о нем содержит ряд сутр, в частности Ланкаватара-сутра. По одним свидетельствам он изготавливался из масла [106,111], по другим – из перебродившего молока [76, 36]. Этот нектар считается символом просветленной природы Будды. Следуя «Махапарипирвана-сутре», из этого нектара мистическим образом был изготовлен текст в двенадцать частей, из текста родились сутры, из сутр через несколько ступеней появилась праджняпарамита (высшая истина), а из нее – нирвана. Таким образом, состояние Мацзу после слов его учителя равносильно опьянению буддийской истиной.

324

«Самадхи, что не имеет проявлений» или «не имеет внешних характеристик» (анимитта-самадхи) – выражение, часто встречающее в классических буддийских текстах. Это стало одной из ключевых концепций чань, в частности его проповедовал Хуэйнэн. Речь идет прежде всего о том, что истинное просветление и истинное созерцание не имеет никаких внешних видимых характеристик.

325

Сердце-основа (синь ди), досл. «сердце-земля», ключевая часть концепции Мацзу о том, что все проистекает из нашего сердца или совокупности психических свойств.

326

Видимые проявления (сы сян) – то, что можно уловить органами чувств.

327

Око Дхармы (фа янь) означать мистическую способность, присущую бодисаттве, проникать в суть вещей вне знаний и постигать то, что их существование обусловлено причинно-следственными связями, т. е. кармой. «Око дхармы» потенциально присуще всем, его лишь следует открыть особыми методами. Точно также – «Фаянь» называлась одна из крупнейших школ китайского буддизма.

328

Праджнятара – 27-й патриарх буддизма, непосредственный предшественник Бодхидхармы, 28-го патриарха и основателя учения чань. «И будет попирать своими копытами народ Поднебесной» – т. е. своей мудростью одолеет все школы.

329

Уезд Цзяньян находился в провинции Фуцзянь, к северо-востоку от современного Цяньфу. Гора Лунгун у Нанькана расположена в провинции Цзянси недалеко от уезда Ганьсянь.

330

Ли Сыгун (Ли Цянькэ) был назначен наместником и главным цензором провинции Цзянси непосредственно императором Сюань-цзуном (713–756).

331

Возможно речь идет о восстании Ань Лушаня (755–763), во время которого были уничтожены многие продовольственные запасы.

332

Парадоксальный ответ Мацзу на вопрос монаха, посланного Хуайжаном, в более поздней чаньской традиции превратился в гунъань (коан) и тему для медитации. Здесь важно, что Мацзу не пустился в объяснения сути Дхармы, но рассказал об обыденных вещах. Испокон веков соль и перец считались в Китае важнейшими продуктами, а государство сохраняло монополию на них. «Не бывает недостатка в соли и перце» может трактоваться как «не бывает недостатка в самом важном и необходимом», т. е. в людях, понимающих суть Дхармы. Удовлетворение Хуайжана объясняется тем, что Мацзу проявил истинную спонтанность сознания и отказался от чисто внешних объяснений.

333

«Ученик, вхожий в покои» (жу ши) – традиционное обозначение ближайших учеников мастера, которым и передает все учение. См. вводную статью о спорах о количестве учеников Мацзу.

334

Мацзу действительно был похоронен на горе Шимэнь в провинции Цзянси, к западу от города Чжидань.

335

Фразу «Днем перед лицом Будды, ночью – перед лицом Будды», можно также понять как «Будда солнечного лика, Будда лунного лика». Буддийское предание говорит, что «Будда солнечного лика» живет в этом мире восемнадцать сотен лет, а «Будда лунного лика» – лишь один день и одну ночь. Таким образом Мацзу говорит об отсутствии разницы между вечным и мгновенным, близким и далеким.

336

«Колесницей» (кит. чэн, санскр. яна) именуют обычно все учение буддизма. «Высшая колесница» (шан чэн) – уровень бодисаттв. Этот термин стал часто применяется именно к чань-буддизму, поскольку его последователи считают, что именно учение чань открывает путь к высшему и окончательному просветлению.

337

Дословно «перевернуться дном вверх» (дао). Речь идет об иллюзиях, которые порождает мир вещей (самсара) и которые вызывают ощущение достижения просветления.

338

«Отсутствие» (досл. «не», кит. фэй, санскр. анупалабья) – буддийский термин, означающий полное отсутствие, невозможность достичь чего-либо из-за его иллюзорности, полное отрицание наличия, а также ареальность мира.

339

В буддизме мир подразделяется на три мира или три чертога (кит. саньцзе, санскр. трайлока): мир желаний (камадхату), мир форм (рупадхату) и мир без форм (арупадхату). В чань-буддизме эта классическая формулировка была нарушена, так под «тремя мирами» подразумевались «три ядовитых» начала, что создают иллюзии человеку: алчность, глупость, гнев. Путем чаньской практики они должны быть обращены в мир соблюдения заповедей (цзе), мир самадхи (дин) и мир интуитивного познания (хуэй) [Сюйцзан цзин, 15-5, с. 408]. Сама фраза о том, что «Все три мира и есть сердце» взята из «Аватамсака-сутры».

340

Термин «рупа» (кит. сы) значительно шире западного понятия «форма». В сущности речь идет о совокупности форм и вызываемых ими ощущений, что и являет для человека материальный мир.

341

Бодхи (кит. пу ти) принято переводить как «просветление» или «озарение», изначально обозначало дерево, под которым Будда Шакьямуни достиг просветления. В чаньских текстах в равной степени для обозначения просветления используются термины «пу ти», «цзе то» – «освобождение от пут мира», «у» – «пробуждение», «да у» – «Великое пробуждение», причем последний широко использовался и в раннем даосизме.

342

«Чудесный зародыш» (шэн тай, досл. «зародыш совершеномудрого»), термин, отражающий заметное даосское влияние на чань-буддизм эпохи Тан. Здесь он означает пестование в себе природы бодисаттвы.

343

Возможен и другой перевод: «Путь не принадлежит пестованию», поскольку Дао существует независимо от пестования, в то время как в пестовании нуждается лишь сердце человека. См. дальнейшие рассуждения Мацзу.

344

Шравака – «тот, кто внемлет», «тот, кто слушает». Один из начальных уровней святости, за которым следуют «само-будды» или «Будды лишь для себя» (пратьека-будды). Эти две категории отвергались Махаяной, в том числе и чань-буддизмом, поскольку ее идеалом был Бодисаттва, который способен спасать другие живые существа.

345

Досл. «творить дела», «делать делание» (цзао цзо)

346

Здесь обыгрывается понятие «и нянь», что может означать как «единственная мысль», так и «мысль о Едином», т. е. о Дао. Таким образом, истинное просветление может быть достигнуто лишь тогда, когда даже сама мысль о Дао будет устранена. Здесь дана концепция трех ступеней к просветлению: устранение мыслей о мире, и сведение всего к «мысли о Дао», когда обнаруживается причина, корень трансмиграций; и, наконец, устранение мысли о самом Дао («единственной мысли»), что прекращает цепь рождений и смертей.

347

Дхармараджа (кит. фаван) – досл. «Правитель Закона», один из эпитетов Будды.

348

Цитата из «Вималакирти-сутры» или «Вималакирти-нидреша», которую в этой проповеди обильно цитирует Мацзу.

349

Сагарамудра-самадхи – «самадхи печати океана». Это самадхи, в котором Будда наставил своего последователя Автамсаку. Это также зовется «самадхи зеркала океана». Само выражение объясняется тем, как поверхность чистого и спокойного океана отражает в равной степени все вещи, так и просветленный разум бодисаттвы отражает всю полноту истины. Позже эта учение выразилось в эстетической концепции «озера и луны» или «отражения луны в озере», как одновременного выражения абсолютного, спонтанного и единомоментного отражения («как только луна вышла из-за туч, она тотчас отразилась в озере»), так и полной иллюзорности («отражение луны не есть сама луна»). Это стало излюбленным сюжетом многих китайских художников и породило выражение «ловить луну в воде» – стремится к иллюзии, зная, что это иллюзия, поскольку она неотличима в своей основе от реальности. (Многократно повторенная иллюзия, приводящая к реальности).

Это выражение пошло из писаний школы Хуаянь, где особо почиталась «Аватамсака-сутра», ставшая важным культовым произведением и в чань-буддизме. Эта сутра уподобляет сознание Будды океану, в котором находят отражение все дхармы: «То, что мы называем «зеркалом океана» символизирует врожденное Сердце Будды. Когда истощаются все иллюзии, то сознание становится спокойным, прозрачным и в бесконечности отражает все явления, которые появляются одновременно»

350

Сердце совершеномудрого (шэн синь) – редкое выражение в чаньских текстах эпохи Тан. Вероятно, оно берет свое начал от комментариев чаньского наставника Сэнчжао к «Вималакирти-сутре», которые были весьма популярны среди проповедников дхианы того времени. «Сердце совершеномудрого» у Сэнчжао становится синонимом высшей мудрости праджни и противопоставляется «знанию», которое есть иллюзия. Здесь примечательно, как типично даосские термины, типа «шэн» (мудрец) и целиком «шэн синь» (см. Дао дэ цзин) используются для адаптации санскритских выражений, что и предопределило заметную трансформацию учения дхианы на китайской почве и эволюцию чань в сторону даосского обыгрывания «иллюзия-реальность». В индийском буддизме дхармы сами по себе уже представляли иллюзию.

351

Этот отрывок крайне интересен, по сути, он указывает, что можно в реальности погрузиться в пустоту, соприкоснуться с нирваной, но так и не достичь природы Будды. Таким образом, природа Будды стоит выше нирваны и ее достижение – более важно, чем сама нирвана, в то время как само стремление к нирване – лишь еще одно заблуждение.

352

Классическая буддийская концепция различает три типа людей, в соответствии с их корнями, т. е. способностью воспринять учение: существо подземных корней, средних корней и высших корней.

353

Калаянамитра (кит. шань чжиши чжи бяо) – религиозный наставник. Досл. «добрый и образованный советчик».

354

Перевод Лиевеса: «обладает подвижным сердцем» [106, 87]. Так или иначе, речь идет о потенциальной способности обычного человека своим сердцем открыться высшей истине, т. е. «обратиться» (фань шу), в то время как шравака уже погряз в заблуждениях. Примечательно, что чань обычного человека ценили значительно выше, чем идущего по пути, но уже заблудшего шраваку.

355

Цитата из «Вималакирти-сутра». Эти слова связаны с предыдущими событиями, о которых идет речь в сутре. Мудрец Вималакирти продемонстрировал, каким образом Бодисаттва может одновременно пребывать в мире людей и не быть в нем. После чего он спросил Манчжушри, почему именно пребывание в мире является истинным семенем просветления. Манчжушри отвечает, что тот, кто уже «пребывает в нирване», т. е. не находится в этом мире, более не способен достичь истинного просветления, поскольку его проникновение по сути – иллюзия. После чего Махакашьяпа говорит: «Действительно, мы уже более не способны достичь просветления, подобно шравакам, которые порвали свои связи с существованием и более не интересуются истинным просветлением. А поэтому обычный человек может обладать обращенным сердцем, в то время как шравака такого не имеет». [Т. 475, т. 14, с. 549]

356

Типичный прием Мацзу, обыгрывающий потенциальное «отсутствие» самых важных, ключевых понятий чаньской философии. В частности, «нет рождения» и «нерождения». Здесь противопоставляются «у-ми» (просветление-заблуждение).

357

«Природа Дхармы «(санск. Дхармата, кит. фасин) – «природа Учения» или «природа Закона». В буддизме Махаяны означает высшую и конечную суть учения, истинное состояние всех вещей, когда целиком преодолена дуальность мира и достигнута высшая экзистенциальная мудрость – праджняпарамита.

358

Перевод Левенса: «Хотя бы на один момент» [106, 88]

359

Метафора «песчинок на речном берегу» часто встречается в чаньских текстах, в частности, в «Ланкаватаре-сутре», где речь идет конкретно о реке Ганг, и символизирует абсолютную вербальную непостижимость учения Будды: это учение может быть истолковано и объяснено бесчисленным количеством способов, однако ни один из них, равно как и все вместе не исчерпают суть этого учения и таким образом ни одно объяснение не может быть исчерпывающим.

360

Речь не идет о каком-то конкретном наборе чудес, поскольку 18 – священное число в буддизме и, по сути, здесь говориться о «самых разнообразных» чудесах, которые любили демонстрировать буддисты, впавшие в прелесть просветления.

361

Обратиться в «мертвый пепел» или «угасший пепел» (сы хуэй) – выражение, встречающееся у Чжуан-цзы в гл. 2: «Так можно ли, что бы тело стало нечувствительным, словно высохшая ветвь, а сердце стало подобно угасшему пеплу?». По сути Мацзу вновь предостерегает от привязанности к внешним проявлениям просветления через чудеса и призывает к возвращению к «угасанию».

362

Пестовать причины, чтобы достичь плодов (сю инь чжэн го), досл. «культивировать (вторичные) причины, чтобы подтвердить (первичные) плоды» – важный элемент критики Мацзу концепции шраваков.

363

К. Деспье предлагает другой перевод: «Подобно бы это было топору, который рубит вас бесконечно» [76, 46]

364

Лиевес предлагает так переводить последнюю фразу: «Вы долго стояли, поэтому теперь идите и позаботьтесь о себе» [106, 88], ссылаясь на то, что обычно во время проповедей чаньские монахи стояли, в то время как в других буддийских школах речи наставников слушали сидя, и, следовательно, последняя фраза Мацзу – традиционная формула, которой чаньские наставники заканчивали свои речи («цзю ли чжэнь чжун»). В принципе, грамматическая конструкция фразы выдерживает оба типа перевода, хотя тезис об исключительно «стоячих проповедях» представляется не бесспорным.

365

Теория буддизма под замутнением или загрязнением понимает три взаимосвязанных начала или мотивации существования: желания, ненависть, незнание. Отсюда и рождается все проблемы, связанные с физическим существованием человека, вовлеченного «в пелену незнания» (клеша).

366

Здесь изложена важнейшая чаньская концепция «непосредственного знания» (чжи хуэй)

367

Возможен и другой перевод фразы: «То как не делает обычный человек, и как не делает шравака – так делает бодисаттва». Интересная концепция – «воистину делает» лишь бодисаттва, остальные лишь с разной долей успеха имитируют его «истинное делание». Текст «Вималакирти-сутры» так продолжает эту фразу: «Не предпринимает нечистых деяний, не совершать чистых деяний – таков путь жизни Бодисаттвы» [6, 545].

368

Светильник (дэн) – понятие, активно используемое в чаньских школах для обозначения Учения, в частности, один из основных трактатов по истории учения чань, называется «Записи о передачи светильника». Считается, что первым светильник зажег сам Будда, а его «истинную» передачу начал Бодхидхарма. По сути, здесь мы встречаем цитату из Вималакирти-сутры: «Существует метод преподавания, что зовется неугасимым светильником. Один светильник может зажечь сотни и тысячи других светильников, не утратив при этом своего собственного сияния. Точно так же и Бодисаттва просветляет сотни и тысячи живых существ, не растрачивая своего собственного просветления» [6, 543].

Однажды Наньюэ Хуайжан, в своей проповеди произнес слова, которые позже повторил его ученик Мацзу: «Так может ли угаснуть светильник?» [34, 761].

369

Примечательно, что здесь Мацзу употребляет понятие «фа» (т. е. дхармы) в смысле «вещи», «явления», что сближает его проповедь как по смыслу, так и по используемым выражениям с рядом даосских школ, где для этого использовалось понятие «у» – «вещи/явления».

370

Цитата из «Сутры в сорок две части». Шраман – буддийский монах.

371

Здесь изложена теория изначального единства мира. Все различия – вторичны, они связаны уже с конкретными проявлениями этих первичных дхарм (т. е. с «именами» – мин), и нашим осмыслением этого (смыслы, и).

372

Мацзу говорит о ложной концептуализации, утверждении себя в каком-то месте (ли). Там, где есть ты – есть все остальное, и истина, и Дхарма и путь.

373

Изящное логическое доказательство единства мира через понятия «множественности» (кугань) и «единства» или «не множественности» (у кугань).

374

Досл. «сметание» (саодэн).

375

Ср. диалог Мацзу с Дачжу.(№ 6)

376

Теория «дома в самом себе», «само-дома» (цзы цзя) неоднократно обыгрывается Мацзу в дальнейших диалогах. В сущности, речь идет об абсолютной самодостаточности человека, который и есть истина и Будда в потенции.

377

«Тот, кто способен на человеколюбие» (ши нэн жэнь) – китайская интерпретация родового имени Будды Шакьямуни. Примечательно, что использован традиционно конфуцианский термин «жэнь», а не буддийский «энь» (милосердие).

378

Колесо – символ бесконечности учения Будды. Считается, что толчок к вращению колеса дал сам Будда во время своей проповеди в Оленьем парке города Бенарес, и с тех пор движение колеса неостановимо.

379

Рисование письмен на воде стало излюбленным мотивом чаньской и дзэнской поэтики, как символ мимолетности и истинности одновременно, абсолютного действия и его полного отсутствия, «действия вне результата». Например, японский проповедник дзэн Кукай, считал, что нет ничего труднее, чем рисовать иероглифы на воде.

380

Досл. «не рождаться и не угасать – таково великое угасание».

381

Понятие татхагата-гарбха (кит. жулай цзан) можно также перевести как «зародыш татхагаты» или «хранилище татхагаты». Различают три тела Будды: самбхогакая (тело блаженства), нирманакая (видимое тело или тело изменений) и дхармакая (Тело Закона).

382

Виджнана представляет собой знание, получаемое от пяти органов чувств, ментальное знание, и сознание-сокровищница. В данном случае оно символизирует собой обыденное знание, в то время как праджня – знание интуитивное, связанное с озарением.

383

Здесь Мацзу говорит о концепции «окончательного просветления», когда более нет возврата в «состояние заблуждения». Ряд других школ считали, что просветление можно утратить, поддавшись на искушения этого мира.

384

Это – парафраз из «Вималакирти-сутры» [6, 538]. Примечательно, что Мацзу старается четко указать на различие между технической стороной дхианы, т. е. сидением в медитации, и собственно внутренним мистическим содержанием дхианы, которое и есть чистое тело бодисаттвы, хотя на письме и первый и второй смысл выражаются одним и тем же иероглифом «чань» (дхиана).

385

Последний абзац отсутствует в ряде изданий «Речений» в частности, в «Речениях четырех школ». В ряде моментов он отличается по смыслу от предыдущих, в частности, Мацзу призывал не обращать внимания на карму и не говорил о «запретах и поступках», что является характерным моментом буддийской школы винаи. Возможно этот абзац был добавлен позже.

386

Три лучших ученика Мацзу. Ситан Чжицзан, выходец из уезда Цяньсянь из Цзянси; Байчжан Хуайхай (720–814), в будущем один из крупнейших чаньских наставников. Свое имя получил от города Байчжан, расположенной недалеко от г. Наньчана в провинции Цзянси, откуда и получил свое имя. Наньцюань Пуюань (748–834).

387

Во время бесед или каких-либо дел длинные рукава обычно оборачивались вокруг запястий. Спустить рукава означало прервать разговор, выразить неодобрение или несогласие. Таким образом, Наньцюань выразил неодобрение бессмысленностью поставленного вопроса, ибо каждый момент сам по себе самодостаточен, целостен и хорош для любого дела. Своим молчаливым уходом он, по сути, повторил поступок Махакашьяпы: ученик Будды Махакашьяпа в ответ на вопрос своего учителя о сути его учения лишь улыбнулся, подал выпавший из руки Будды лотос и удалился.

388

Здесь – игра слов, которую так любили чаньские патриархи. Мацзу именует своих учеников по вторым именам: Цзан – Ситан, Хай – Байчжан, Пуюань – Наньцюань. Одновременно каждое из этих имен представляет собой значимое слово и таким образом замечание Мацзу имеет «второй слой». Цзан – «корзина» или «питака» на пали, т. е. собрание буддийских писаных канонов, Хай – «море», являющееся синонимом самадхи в чаньской традиции и символизирующее медитативную практику. Пуюань – дословно «всеохватное изначалие». Таким образом, скрытый смысл фразы таков: «Сутры вмещаются в Корзину буддийских канонов, чань объемлет все море бытия, но все же Всеохватное изначалие превосходит все это».

389

Котел (тун) в чаньских текстах выступает иногда в качестве уничижительного именования человеческого тела. Таким образом, вопрос Мацзу звучит: «Что заключено в этом жалком теле?», что приобретает особый смысл именно в тот момент, когда монахи готовились принять пищу и поддержать свое физическое тело.

390

Вариант «Записей о передаче светильника»: «Ни один из монахов не осмелился более задавать вопросов».

391

Буддизм различает пять чертогов или миров (у цюй): ад, мир голодных демонов, животных, человека, чертог светлых божеств и Будд.

392

Дачжу Хуайхай, выходец из области Цзяньчжоу, его родовое имя было Чжу, откуда, вероятно, и пошло его монашеское имя Дачжу – «Большая жемчужина». Первоначально он был последователем наставника Даоши, который проповедовал в монастыре Даюньсы («Больших облаков») на северо-западе провинции Чжэцзян. После шестилетнего обучения у Мацзу, Дачжу вернулся к своему учителю, но чуть позже сославшись на болезнь, удалился от мира и вел отшельническую жизнь.

393

Область Юэчжоу располагалась недалеко от современного города Шаосин в провинции Чжэцзян.

394

«Сокровищница, что запрятана в твоем же доме» – этими словами Мацзу указывает Дачжу на сознание-сокровищницу (санскр. алая-виджнана), которое, прозревая весь мир, по сути, прозревает само себя, поскольку изначально содержит в себе все проявления дхарм. Поэтому Мацзу удивляется, что Дачжу «покинул дом и отправился так далеко», т. е. начал искать Будду вне своего сердца. Примечательно, что в конце жизни Дачжу становится полным отшельником, т. е. до конца воплощает совет Мацзу «не искать вовне». Этот диалог является по сути иллюстрацией к проповеди Мацзу о «само-доме» или «доме внутри тебя» (цзы цзя), изложенной в его «Проповедях».

395

Трактат «Рассуждения об основных принципах вступления на Путь через внезапное просветлени» («Дунъу жудао яомэнь лунь») дошел до настоящего времени [Сюцзан цзин, с. 15–5]. Вероятно, это не изначальный вид трактата, составленного Дачжу, поскольку он состоит из двух свитков-цзюаней, в то время как в «Речениях» фигурирует трактат в один цзюань. Первый цзюань был опубликован в 1369 г. Второй цзюань состоит из двух частей и, предположительно, в этом отрывке речь идет именно о первой части второго цзюаня [106, 126].

396

Здесь Мацзу использует тот же термин «цзыцзай» (быть самоестественным, таковость, пребывать в самом себе), которым он наставлял Дачжу в момент их первой встречи, призывая отказаться от поисков истины вне самого человека. Таким образом, Мацзу подтвердил, что Дачжу обрел полное просветление.

397

Местечко Чжутань находится в области Хунчжоу в провинции Цзянси. О Фахуэе известно очень мало, он, получив просветление у Мацзу, поселился в монастыре Баофэнсы (Драгоценного пика) или Чжутаньсы, где и проповедовал. О нем см. «Записи о передаче светильника» [47, цз. 6], где повторена вся эта история.

398

Существует несколько трактовок этой фразы, смысл которой весьма темен. Лиевес предлагает переводить ее следующим образом: «Среди шести ушей, одна пара замышляет заговор», что следует понимать: «Я тебе не скажу этого в присутствии третьего лица», т. е. Бодхидхармы [106, 94]. Такой же версии придерживается Ивия Йоситака, давая развернутый комментарий к этому отрывку и указывая, что в принципе тема некого «третьего», при котором нельзя передавать тайное знание переназначенное лишь для двоих, «от сердца к сердцу», нередко встречается в чаньских произведениях [2, 58–59]. К. Деспьё вообще не видит в этой фразе прямой речи Мацзу и считает, что отрывок следует переводить так: «Мацзу так громко свистнул, что Фахуэй на время оглох» [76, 55].

399

В этом диалоге используется иной термин для обозначения просветления – «чжэнмин», дословно – «засвидетельствовать о чем-то», «удостоверить [истинность]»

400

Зал Дхармы или зал Закона (фатан) – основной зал для медитации и наставлений в чаньских монастырях.

401

Свист и пиала чая – два метода воспитания, которые использовал Мацзу. По сути, Вэйцзянь отказывается от чая, который предложил ему учитель и тем самым преодолевает дуальный разрыв «учитель-ученик». Вместе с этим он приходит в зал, хотя сидел позади него – это значит, что он счел себя достойным этого. Вход в молельный зал («Зал Дхармы») символизирует вступление «внутрь Дхармы»

402

Шигун Хуэйцзан, уроженец провинции Цзянси, прославился первоначально как умелый охотник (он часто изображается с луком и стрелами), блестящий поэт и философ. Линьцзы называл его одним из основателей школы Хунчжоу. Метафора охоты Мацзу означает, что он стреляет именно в души людей, поражая их истиной, в то время как обычный охотник поражает лишь физическое тело человека. Примечательно, что здесь негативное действие от охоты, т. е. от убийства живых существ в чаньском пространстве обращается в креативный акт «исцеления» этих существ от пут незнания и замутнения сознания. Это есть предел охоте как таковой, когда охота обращается во «вне охоту», которая в свою очередь и есть истинная охота.

403

Это – одно из первых появлений в чаньских текстах мотива укрощения быка как метафоры чаньского самовоспитания, и обуздания чувств. Позже этот сюжет начинает часто встречаться на сунских табличках в сопровождении стихов. Подробнее см. [123, 127–144].

404

«Четыре утверждения и сотня отрицаний» – один из основных методов логического доказательства, который широко использовался в ряде буддийских школ и прежде всего, в индийском буддизме. Четыре утверждения (сы цзюэ) это: «наличие», «отсутствие», «наличие и отсутствие», «не наличие и не отсутствие». В ряде чаньских текстов также трактуются как единство-множественность, наличие-отсутствие, причем все это может существовать одновременно. «Сотня отрицаний» (байфэй) заключается в том, что на каждое из четырех утверждений предлагается по четыре альтернативных варианта, т. е. всего получается 16 заключений. Эти шестнадцать заключений действуют в трех временах, т. е. в прошлом, настоящем и будущем, таким образом их количество утраивается, достигая 48. Это количество вновь удваивается до 96, поскольку каждое из заключений либо уже проявилось (актуализировалось), либо еще не реализовалось. К этому числу прибавляются четыре исходных утверждения, и таким образом получается число 100. Перефразируя вопрос, его можно сформулировать так: «Не используя логических построений, можно ли выразить смысл чаньского учения?»

405

Эта знаменитая фраза из диалогов Мацзу превратилась в гунъань (коан).

406

Магу Баочэ – сведений о нем почти не сохранилось, однако история эта повторена в «Записях о передаче светильника» [47, цз. 7, 254]. Магу – название монастыря в области Пучжоу в провинции Шаньси в уезде Юнцзи, расположенного на одноименной горе. Известный исследователь чань-буддизма П. Дюмевиль предлагал читать второй иероглиф названия Магу не «гу», а «юй» [74, 30].

407

Вода или течение реки выступает в китайской традиции как символ вечного, могучего, и не имеющего формы Дао, а сама эта аллюзия навеяна даосскими мотивами. Конфуций, глядя на воды, восклицает «Все проходит, как это, и не прекращает своего тока ни днем, ни ночью» [Лунь Юй, IX, 16]. В чань-буддизме водный поток нередко выступает как символ достижения нирваны, сама же нирвана звалась «живые воды», поскольку ток вод представляется вечным, неостановимым и мистическим в своей непостижимой мощи.

408

Гора Дамэй расположена в провинции Чжэцзян. Дамэй (752–839), выходец из провинции Хубэй, как упоминают многие хроники в частности, «Застава без врат» [41, цз. 7, 254]; «Встреча и изначала Пяти светильников», [40, цз. 3], действительно получил просветление у Мацзу. Он является составителем самых ранних из дошедших до нас записей учения школы Хунчжоу.

409

В чаньских школах существовала традиция поселяться в горах лишь после окончательного просветления. Между первым наставлением Мацзу и тем моментом, когда Мацзу посылает к Фачану монаха, в действительности прошло около тридцати лет (первый диалог в 755 г. второй – 785–788 гг.), отсюда становится ясной фраза о том, что «в последнее время наставник проповедует другую буддийскую доктрину».

410

Оба чаньских учителя Мацзу и Фачан прекрасно поняли друг друга: тезис «сердце и есть Будда» и «нет ни сердца ни Будды» абсолютно равноценны друг другу, поскольку в основе всего лежит абсолютная Пустота.

411

Область Фэньчжоу находилась в юго-западной части провинции Шаньси, недалеко от русла Хуанхэ. Фэньчжоу Уъе (759–820) выходец из уезда Шэнсянь провинции Шаньси отличался огромным ростом в шесть чи (ок. 190 см.), уже в девять лет принял постриг и обучался у известного чаньского наставника Чжибэня в монастыре Кайюаньсы. «Жизнеописания достойных монахов, составленные в эпоху Сун» более подробно рассказывает об этой встрече [34, цз. 11, 772–773].

412

Три колесницы: колесница шраваков («Слушающих»), колесница пратьекабудд (тех, кто достиг просветления лишь собственными усилиями и лишь с пользой для себя) и бодисаттв.

413

Существует несколько косвенных подтверждений реальности этой истории. В частности, в «Жизнеописаниях достойных монахов» встреча между Мацзу и Уъе изложена на основе воспоминаний самого Уъе [34, цз. 50, 772]. Правда, этот вариант дан не столько как гунъань, сколько как наставление со стороны Мацзу. После того как Уъе достиг просветления, «он разрыдался и сказал Мацзу: «Всегда считалось, что Путь Будды далек и долог, а просветления можно достичь лишь после многих кальп усилий и страданий. Сегодня же я впервые узнал, что истина Дхармакаи на самом деле полностью присутствует во мне самом. Все дхармы возникают из моего сердца, они лишь – мысли и формы, но не реальность». Мацзу же сказал: «Так и есть, так и есть. Природа дхарм не рождается и не умирает. Все дхармы изначально пусты и спокойны. «[Вималакирти-нидреша]-сутра» говорит: «Все дхармы изначально и всегда проявлялись в нирване». Или еще: «Все дхармы пусты в тех местах, где пребывают». Это именно то место, которого нигде нет, и где живут Будды и Татхагаты. И когда ты познаешь это, ты окажешься в месте пребывания пустоты, восседая на троне пустоты Дхармы. Поднимаешь ли ты свою ногу или ставишь ее, ты никогда не покинешь это место просветления. Постижение этого – моментально и после этого нет ничего постепенного. Это и зовется «взойти на гору нирваны, не двинув даже ногой»».

414

Комментарий встречается лишь в тексте этого диалога в «Записях о передаче светильника» [47, цз. 8]

415

Дэн Иньфэн, выходец из провинции Фуцзянь, уезда Шаоу. Дэн – его мирская фамилия, его полное монашеское имя Утай Иньфэн. [47, цз. 8, 259]

416

Шитоу Сичэн (700–790) – один из крупнейших чаньских наставников, его школа, существовавшая параллельно с общиной Мацзу, привлекала сотни последователей. Шитоу – уроженец Дуаньчжоу, по преданию в своей молодости учился под руководством Хуэйнэна. Затем стал учеником Наньюэ Хуйажана, т. е. того же наставника, у которого учился и сам Хуэйнэн. Его биография изложена в «Жизнеописаниях достойных монахов», [43, 763с-764а].

417

Смысл фразы может быть не до конца ясен из-за ее многозначности. Возможен следующий перевод: «Я буду следовать бамбуковыми зарослями и лесами, и на этих подмостках я и буду давать представление». Здесь же речь идет о традиционном монашеском посохе (чжубэнь, санскр. кхаккхара), изготавливающемся из дерева, с окованными концами, куда продевались металлические кольца, которые звенели и отпугивали мелкую живность, дабы буддист не мог случайно раздавить ее.

418

Возможен несколько иной перевод этого абзаца. Мацзу: «Они уже вытянуты и я их не уберу». Иньфэн: «Тогда я уже иду вперед и не сверну». Фактически Иньфэн повторяет целиком строй и смысл фразы Мацзу., что означает знаменитый чаньский принцип: «Если ты решил что-то делать, делай это до конца».

419

Здесь подчеркивается абсолютная недуальность поведения Иньфэна. Страх перед смертью – показатель дуальности, его отсутствие – символ Будды. Для Иньфэна уже не существует отношения «учитель-ученик», «жизнь-смерть». Если сначала Иньфэн только как эхо откликается на фразу Мацзу, что демонстрирует его спонтанность сознания, то вторая часть этого пассажа показывает абсолютную искренность поведения Иньфэна, отсутствие лишь механического повторения фразы Мацзу. Именно поэтому, убедившись в реальности спонтанности сознания Иньфэна, Мацзу и откладывает топор в сторону.

420

Шицзю и Уцзю – чаньские наставники, [О них см. 47, цз. 8, 259–260.]

421

Ряд изданий, в частности «Речения четырех школ» [35], обрывает изложение на этой фразе, однако большинство вариантов, в том числе «Записи о передаче светильника» [47 цз. 8], и издание Йоситаки [2,78] продолжают эту историю.

422

Сутра – буддийское писание, которое по преданию содержит слова самого Будды. Шастры – комментарии на сутры, а также тексты общего теологического содержания.

423

Западные горы (Сишань) расположены в провинции Цзянси в области Хунчжоу, в окрестностях которых и располагалась школа Мацзу.

424

Хунчжоу располагается в провинции Цзянси.

425

Это схоже с доктриной школы Аватамсака о множественности вещей. По смыслу это перекликается с концепций Янчжу, который «не пожертвовал бы и одним волоском ради всей Поднебесной».

426

Смех в чань является одним из самых расхожих сюжетов и по смыслу он перекликается со «смехом Будды», имеющим символическое значение победы и утверждения абсолютной истинности действия. Когда Будда вошел в состояние самадхи, он смеялся от радости самадхи, когда же он вышел из созерцания и обозрел мир своим чудесным взором, он начал смеяться, радуясь каждой порой своей кожи, и свет этого смеха озарил мир.

427

Мирянин Пан (740–808) – Панюнь цзюши, прославившийся своим истинно чаньским поведением, не будучи монахом, но лишь мирянином, соблюдающим все буддийские заветы (санскр. упасака, кит. цзюши).

428

Западная река (Сихэ) – река в провинции Гуанси.

429

Струнный щипковый инструмент, подобный лютне с семью струнами.

430

Кости и плоть (цзин гу) – метафора внешней части чаньского учения. Вода – символ Дао и Дхармы, а также нирваны. По преданию, Бодхидхарма говорит одному из своих учеников, отвечающего на его вопрос молчанием: «У тебя моя плоть».

431

Остановить слезы малого ребенка – известная чаньская метафора. Она означает неким обманом, или «ложной истиной» на время прекратить страдания человека от его незнания и замутнения сознания. Это соотносится со словами «Нирвана-сутры»: «Когда ребенок плачет, родители ему дают желтые листья тополя и говорят: «Не плач, не плач! Мы дали тебе золото». Ребенок видит листья и принимает это за золото» [Т. 374, цз. 12, 485]. Таким образом Мацзу подчеркивает, что даже его ключевое наставление «Сердце и есть Будда» – не более чем слова, иллюзия внутренней мудрости, призванные лишь на самом первом этапе успокоить душу человека, и которые не стоит «принимать за золото», в то время как воистину «Нет ни сердца, ни Будды». Благодаря этому становится ясным смысл дальнейшего наставления Мацзу, который просвещенному человеку скажет, что все это «не вещь» или «не явление реального мира» (кит. у).

432

Это – один из первых диалогов, где Мацзу отходит от первоначальной концепции «сердце и есть Будда», говоря, что «нет ни сердца, ни Будды» (фэй синь фэй фо). Этот диалог повторен в «Записях о передаче светильника» [43, цз.6].

433

Возможен иной перевод ответа Мацзу: «А в чем смысл того, что существует сейчас» либо «А в чем смысл того, кто стоит передо мной?». Многозначность понимания заложена в самой логике построения фразы и должна указать одновременно и на абсолютную бессмысленность и бесконечную познавательную глубину вопроса.

434

В ряде изданий, например, [2, 94–96] этот диалог разделен на две независимых части, вторая часть начинается с вопроса «В чем смысл прихода Бодхидхармы с Запада?». Вполне возможно, что именно таково было изначальное членение текста, поскольку оба вопроса в диалоге формально никак не связаны между собой. Здесь мы приводим каноническое членение текста.

435

Даньюань – талантливый чаньский проповедник, прославившийся еще в молодом возрасте, и чьим учителем был Наньян Хуэйчун (см. ниже о нем)

436

Пешие странствия (синцзяо) стали традицией среди чаньских монахов. Они означали путешествия по Китаю в поисках известных учителей или предпринимались после получения просветления, чтобы закрепить пережитый мистический опыт.

437

«Протереть глаза в чаньской традиции означает обрести умение видеть «цветы на Небе», способность прозревать необычные вещи, иллюзорные видения и т. д. Все это вводить последователя в иллюзию того, что он достиг просветления, поскольку присутствуют некоторые феномены этого состояния.

438

Выражение «Длинное и короткое» (чан дуань) также могут означать «достоинства и недостатки». Одна линия стоит вне сравнений, а поэтому она и есть истина. Интересен сам вопрос, заданный в «рисованной форме». См. также следующую историю, где монах не смог ответить на «рисованный» вопрос.

439

Цзиншань Фацин (714–792) был учеником мастера Хэлинь Сюаньсу (668–752) и последователем школы Нютоу. Горы Цзиншань – самые высокие горы в западной части провинции Чжэцзян в районе Юйкан, где позже располагался крупнейший центр чаньской школы Линьзци.

440

Речь идет об учителе Хуэйчуне из Наньяна (ум. 776), который являлся императорским или дословно «государственным наставником» (чун го ши), и был учителем монаха Даньюаня. Считается, что именно Наньян Хуэйчун и Даньюань положили начало чаньской традиции рисования круга как символа абсолютной целостности и завершенности пустоты. Однако рисование кругов, в определенном смысле соотносимых с буддийской мандалой, встречалось еще в школе Хуаянь, откуда пришло в чаньскую школу Гуйян, после чего стало распространяться повсеместно, в том числе и в качестве медитативной загадки. Таким образом, точка, добавленная в центре круга, означает недопустимое излишество, поскольку реальность и так абсолютно целостна и самодостаточна.

441

В тексте речь идет о «старшем монахе» (цзо чжу), обычно выполнявшем обязанности наставника канонов.

442

Понятие «лев» нередко обыгрывается в чаньских притчах. Прежде всего, произношение иероглифа «лев» (ши) одинаково с произношение иероглифа «учитель» или «наставник» (ши), что как бы намекает на необузданный нрав и могучую силу чаньского учителя. В частности, в «Записях о передаче светильника», в ряде абзацев иероглиф «лев» заменен иероглифом «наставник». Вместе с этим в целом ряде произведений Будда сравнивается со львом, а, следовательно, вопрос Мацзу звучит так: «Не являетесь ли Вы самим Буддой?». Но поскольку такой вопрос по причине ряда табуирований задать невозможно, то он ставиться в косвенном виде.

443

Речь идет о самом Будде. «Воистину пришедший (татхагата) не входит и не выходит» (или «не приходит и не уходит»), – говорит «Вималакирти-нидреша-сутра», [6, Т. 14, 555]. Таким образом Мацзу хотел наставить монаха, но тот его не услышал.

444

Область Хунчжоу располагалась на территории современной провинции Цзянси в районе г. Наньчан. Именно от нее и пошло название школы Мацзу – «школа Хунчжоу».

445

Иероглифы «лу» (знак высокой должности, процветание) и «фу» (счастье) на письме очень похожи. (чэн лу)

446

Яошань Вэйянь (745–828 или? – 834), выходец из провинции Хунань с гор Яошань стал чаньских монахом в семнадцать лет, но долгое время вплоть до двадцати девятилетнего возраста изучал лишь монастырские уставы (виная) и сутры. Первоначально он обучался у Шитоу, затем у Мацзу, после чего вернулся к Шитоу и вскоре, выполнив завет Мацзу, стал проповедовать в горах Яошань. Он прославился своим юмором.

447

Двенадцать частей учения – скорее всего, имеется в виду двенадцать канонических форм изложения буддийского учения (анга – «сочленения»): сутры (речения Будды), гея (метрическая проза, смесь стихов и прозы), гатха (ритмизированные песнопения или стихи), итивуттака («как сказано», высказывания Будды, начинающиеся этими словами, а также короткие повествования и рассказы), джатаки (истории из жизни Будды в прошлых перерождениях), абхутадхарма («чудесные проявления», рассказы о чудесах), удана (импровизированные высказывания Будды по конкретным поводам, а также название трактата на пали «Кхудака никая» – «Краткое собрание»), ваипулья (продолжение сутр), веякарана (пророчества), нидана («причины», вводный материал о сути веще, а также исторические заметки), авадана («доброе воздаяние», поучительные истории Будды о добрых делах и воздаянии за них), упадеша (наставления). Школы Хинаяны и Махасангика рассматривали лишь девять первых составляющих учения (т. н. палийский вариант), школы Махаяны и чань-буддизм следуют двенадцати частям учения (т. н. санскритский вариант).

448

Примечательно, что и Шитоу и Мацзу дают один и тот же ответ на вопрос Яошаня, причем Мацзу делает это еще более неформально, чем Шитоу. Но просветление Яошань получает именно после ответа Мацзу, что выражает известную чаньскую мысль о том, что важно не что говорить, а кто говорит.

449

Вопрос этот в одной и той же форме задается уже третий раз в этом рассказе. Первый раз он был задан Шитоу, когда Яошань не нашелся, что ответить, поскольку обладал лишь книжными знаниями. Второй раз его задал Мацзу, после чего Яошань получил просветление, на третий раз Яошань сумел выразить истину. Таким образом, речь идет о «послойном» совершенствовании Яошаня. Дословно вопрос звучит так: «Что это порождает в тебе?».

450

Здесь знаменитый чаньский парадокс: движение понимается лишь при наличии остановки, остановка может существовать лишь при наличии движения.

451

Речь идет о челне, который переправляет души других в мир Истины. Весь пассаж выражает мысль о том, что поселение в горах, по сути, не есть уход от жизни и от помощи людям, но наоборот. Возможно также, что призыв Мацзу к Яошаню «удалиться в горы» означает сменить монастырь и проповедовать учение Мацзу среди других монахов.

452

Данься (739–824) был первоначально конфуцианцем, а затем стал последователем учителя Шитоу. Происходил он из уезда Наньчжао в провинции Хэнань, где располагались горы Данься, откуда он и получил свое первое имя. Даже среди чаньских монахов он отличался весьма необычным поведением, в частности, как-то сжег статую Будды. [47, цз 14, 310–311; 34, цз. 11, с. 773].

453

Концепция «видения и знания» (цзянь чжи) означает в буддизме чистое сознание самого Будды. «Сурангама-сутра» говорит: «Если в видении и знании остается место для знания – это корень незнания. Если же в видении и знании не остается места для видения, то это и есть нирвана» [цит. по 106,132].(См. Также рассуждения Хуэйнэна по этому поводу).

454

Гористая область Наньюэ («Южный пик») в южной провинции Гуандун, где когда-то протекал ручей Цаоси, являлась местом происхождение шестого чаньского патриарха Хуэйнэна. Позже последователи его школы стали называть себя Цаоси. Из этой местности также происходил и прямой учитель Мацзу – Наньюэ Хуайжан.

455

Озеро Дунху (Восточное озеро) располагается в провинции Хунань, его современное название Дунтин.

456

Дождь – символ истинного чаньского обучения. Наньюэ Хуайжан, главный наставник Мацзу, говорит своему ученику в их первую встречу: «Когда я буду объяснять тебе основы учения, это будет подобно дождю, что проливается с Небес».

457

Здесь – исключительный случай, когда в текст «Речений» включены комментарии чаньских наставников. Позже это стало канонической формой чаньской литературы. Даоу Юаньши (763–835) и его брат Юньянь (780–841) были последователем Яошаня. Дуншань (807–869) – знаменитый чаньский наставник, основатель школы Цаодун (яп. Сото).

458

У-ди дословно повторяет ответ Бодхидхармы, однако в его устах это звучит не как спонтанное выражение мудрости, а лишь как механическое повторение слов индийского миссионера. В своем комментарии Юаньу просто насмехается над У-ди.

459

Великий свет, что бьет прямо из-под ваших пяток – Юаньу говорит о том, что свет Будды заключен в каждом человеке, а поэтому бессмысленно было посылать кого-то на поиски Бодхидхармы. Это соотносится с известной чаньской мыслью: «Не искать Будду вне себя».

460

Обряд посвящения в монахи, начиная с VI–VII вв. нередко проводили правители царств и высшие аристократы, что считалось большой честью для монахов и знаком покровительства буддизму.

461

Люъюэ и Фу Даши были духовными наставниками правителя У-ди.

462

Уцзу Фаянь (ум. 1104). Настоятель монастыря Дунчаньсы, продолжатель традиции школы Янцицзун.

463

Старый наставник – речь идет о Юнцзя Хуанькэ (663–713) и его произведении «Чжэндао кэ» («Наставления в правильном пути»).

464

Шаошишань (Горы малой обители) – часть горного массива Суншань, где находиться монастырь Шаолиньсы и где, по легенде, сидел в медитации Бодхидхарма.

465

Это мнение – ошибочно, «срединными царствами» (чжунго) назывались царства, распложенные на центральной равнине, еще в 6 в. до н. э.

466

Здесь – явная описка составителя. Годы правления Тяньцзянь – 502–519, таким образом Чжигун должен был исчезнуть в 515. Бодхидхарма действительно в соответствии с преданием пришел в первый год правления Путун, т. е. в 520 г., и между ними не могло быть семи лет. К тому же из рассказа следует, что Чжигун является к правителю царства позже Бодхидхармы.

467

Горы Сюнэршань (Горы Медвежьего уха) располагаются области Ло (сегодня уезд Иян), провинции Хэнань.

468

Наньцюань Пуюань (748–834) – один из трех ближайших учеников Мацзу Даои вместе с Байчжаном Хуайхаем и Ситан Чжицзаном. Его мирское имя было Ван, после смерти Мацзу стал настоятелем монастыря в горах Наньцюань (см. также сноску к диалогу 1 Мацзу).

469

Цитата из «И цзина» (“Канон перемен»).

470

Речь идет о Наньцюаня, чье мирское имя было Ван.

471

Сумел показать суть обеих частей  – здесь речь идет не столько о «частях кошки», сколько о заблуждении обеих спорящих групп монахов.

472

Чжуочжоу Цзунчэн (778–897). Выходец из области Цзао из семьи Хэ. Будучи учеником Наньцюаня и получив просветление, он стал настоятелем монастыря Гуаньиньсы в области Чжаочжоу (сегодня провинция Хэбэй). Считается, что он прожил до 120 и получил титул «Древний Будда из Чжаочжоу». Его подробная биография содержится в «Записях о передаче светильника».

Content

Алексей Александрович Маслов
Классические тексты дзэн

Об авторе и переводчике

Предисловие настоятеля монастыря Шаолинь

Предисловие

Алексей Александрович Маслов Встреча с мудростью, или Поклоны глупца

Введение

Неторопливые беседы под кипарисом: формирование учения Чань (V–VII вв.)

Этапы становления Чань

«Исток мудрости» или «путь к идиотии»

Отредактированная история Чань

Традиция чаньских записей

Становление Чань

Наставники Ланкаватары

Учение Ланкаватары

Загадка первопатриарха Бодхидхармы

Тайна «Пути Бодхидхармы»

Неграмотный патриарх Хуэйнэн

Хуэйнэн исторический и мифологический

Сердце Цаоси

Споры вокруг «Сутры Помоста»

Сутра как универсальный текст

Разноликий Мацзу

Создание «Записей речений Мацзу»

Наставления первого патриарха

«Общие рассуждения Бодхидхармы о четырех действиях, что ведут на путь Большой колесницы» (Путидамо люэбянь дачэн жудао сысин)

От переводчика

Предисловие Таньлиня

«О двух проникновениях»

«Рассуждения Бодхидхармы об отсутствии сердца» («Дамо усинь лунь»)

От переводчика

«Рассуждения Бодхидхармы об отсутствии сердца»

Сутра помоста шестого патриарха Хуэйнэна («Люцзу таньцзин»)

Предисловие Дэи (1290)

Предисловие Фахая

Глава 1 Поступки и качества

Глава 2 О высшей мудрости праджне

Глава 3 Вопросы и ответы

Глава 4 Самадхи и праджня

Глава 5 О сидении в созерцании (Дхиана)

Глава 6 О покаянии

Глава 7 Возможности и условия

Глава 8 О внезапном и постепенном

Глава 9 Высочайшее покровительство Дхарме

Глава 10 Завет

Записи Линтао

Речения Мацзу

Предисловие к переводу Мацзу

Записи речений чаньского наставника Мацзу Даои из провинции Цзянси

Биография

Рождение и уход в монахи

У Наньюэ Хуайжана

Пророчество Праджнятары

Проповеди

1. О Дхарме

2. О Пути

3. О сердце

Диалоги

1. Мацзу с тремя учениками смотрит на луну

2. Мацзу и Наньцюань рассуждают о котле

3. Высший чертог буддизма

4. Дачжу «большая жемчужина»

5. Фахуэй получает просветление

6. Медитация Вэйцзяня

7. Охотник Шигун

8. Белая голова Цзана и черная голова Хая

9. Смотреть на воды

10. Слива расцвела

11. Зал без Будды

12. Скользкий путь по камням

13. Тачка Иньфэна

14. Оплеухи для учителя Уцзю

15. Глупый наставник Лян

16 Шуайляо не прекращает смеяться

17. Мирянин Пан

18. Остановить слезы малого ребенка

19. Смысл прихода Бодихдхармы

20. Бессмысленный вопрос

21. Даньюань не знает как протереть глаза

22. Четыре линии

23. Мацзу-обманщик

24. Глупый наставник

25. Мясо и вино

26. Вэйянь с гор Яошань сбрасывает кожу

27. Монах Данься получает имя «Естественный»

28. Хуэйлян стремится обрести знание и видение Будду

29. Воды озера Дунху

Речения с Лазурного утеса

От переводчика

Речения с Лазурного утеса

11

12. Три цзиня проса

13

Библиография

Примечания