Валерий Зеленогорский

Ultraфиолет (Сборник)

Предисловие автора

Новый сборник рассказов «Ультрафиолет» я предлагаю своим читателям, заблудившимся в эпизодах «В лесу было накурено…».

Здесь только новые рассказы, написанные в последнее время, – о людях с аномальными закидонами. Я не специально выбирал персонажей с некоторыми отклонениями от нормы. Время ненормальное, а люди в нем живут и, чтобы не сойти с ума, привыкают к новым ролям.

Когда-то Василий Аксенов, в далеком 61-м году, вышел на пляж в Юрмале и увидел, что все читают его первую повесть «Звездный билет». Весь пляж был покрыт обложками журнала «Юность».

Я хочу, чтобы сборник «Ультрафиолет» своими невидимыми лучами проник из тьмы и мои читатели укрывались им на пляжах Анталии, Шармэль-Шейха, Хургады и, конечно, Сочи, Крыма и Борисовских прудов.

Проходит все

У Сергеева случилось несчастье: жена его Люся – многолетняя потерпевшая от его внебрачных игр – ответила неадекватно и асимметрично.

Брак Сергеевых зависти окружающих не вызывал: они давно уже не ходили, обнявшись, рука об руку, но приличия соблюдали, драк и криков почти не было, общая постель их связывала только одеялом, но на людях, в редкие выходы в гости, они выглядели неплохо – танцевать, слава Богу, не пытались и не теребили на виду сплетенные пальцы.

Двадцать лет вместе – неплохой результат, если не смотреть в корень. Если же его извлечь, может получиться мнимое число. Ненависти и тектонических противоречий не было, но и страсть испарилась, как летучая жидкость в опытах, где в осадке только тяжелые металлы, свинцовая тоска и кварцевый песок забвения.

Дочь выросла, живет в Лондоне, кроме кредитной карты, ее ничего с родителями не связывает. Работает, строит свою английскую жизнь, пытается полюбить менеджера по продаже газонокосилок, но он еще не выплатил за дом и жениться не хочет.

Папа Сергеев работает в медиабизнесе, сам давно не пишет, продает и покупает газеты в интересах сырьевого монстра, деньги есть, бабы тоже, все нормально, если бы не эта новость от жены соратника из турецкого курорта Кемер.

Она прислала мужу по е-мейлу фотографии, где сергеевская жена на пенной дискотеке тает в руках инструктора по дайвингу, молодого мускулистого жлоба с явными признаками жиголо.

Сергеев посмотрел на этот османско-русский альянс и сразу позвонил Люсе, чтобы развеять дурной сон. Телефон она взяла сразу, голос был бодр, и она защебетала, что у нее все хорошо, она похудела и погода хорошая.

– Танцуешь? – сдерживая себя, спросил Сергеев.

Она, не запинаясь, ответила:

– Какие танцы! Здесь одни дети. А что?

– Видел тебя во сне в руках местного урода в неприличной позе, ты смотри там, не забывай, сколько тебе лет, выглядишь смешно, не теряй лица, – твердо сказал Сергеев и нажал отбой.

Своего лица в сауне, где он был вчера, он не вспомнил: чего на него смотреть, каждый день видел, лицо как лицо, да и случай другой – он из бани вышел и забыл, что там было, – чистая физкультура, никаких чувств.

Жена прилетала на следующий день. Он поехал в аэропорт с плохим ощущением, фотографии лежали в бардачке, он иногда их вынимал и не мог взять в толк, зачем ей это надо.

Ревностью он не страдал лет пятнадцать. Чего страдать, если повода нет, да и Люська всегда вела себя хорошо – не принято было в их кругу бабам шастать. Дом, дети, семья – так наебешься дома, что своего не захочешь. Потом времена изменились, деньги появились на тряпки и салоны, с работы ушла, но привычка осталась. Иногда мужики смотрели на улице, но не подходили, думали: у такой все есть. А что есть? Муж мимо смотрит, хрен дождешься, когда лапу протянет после пьяных похождений.

На подъезде к Шереметьево раздался звонок – звонила жена. Скороговоркой на одном дыхании проквакала, что задерживается, попросила положить денег на карту и на телефон, и все. Сергеев онемел от такой наглости, нажал на педаль, влетел в аэропорт и двинулся в кассы за билетом в этот ебаный Кемер, где его жена сошла с ума и ей требовалась срочная госпитализация по месту жительства.

Рейс был только через пять часов, он сел в дальнее интернет-кафе и стал придумывать казни египетские своей старой суке, потерявшей ум и совесть на турецком берегу.

Что это – месть, надвигающийся климакс? Что взбрело в голову человеку, двадцать лет лежащему рядом? «Видимо, болезнь», – успокаивал себя Сергеев. «Вылечим!» – твердо решил он.

Он знал название отеля, ролик сутками крутили в рекламе, называли очередным чудом света, и все дуры Москвы сидели там, плескаясь в бассейнах и напиваясь в бунгало, оплаченных их мужьями, довольными, что можно вздохнуть от жен хотя бы летом.

Самолет летел в место греха. Сергеев еще в порту выпил литр, на борту он дал стюардессе 100 долларов, и она накрыла ему поляну из своих запасов: огурчики, помидорчики, водочка во льду. Соседи завидовали и не понимали, куда шагнул Аэрофлот: частная инициатива на отдельно взятом борту вызвала недоумение. Когда принесли обед через полчаса, все вздохнули с облегчением, смотреть стали на Сергеева без уважения, с ненавистью жуя курицу 1999 года рождения, пролежавшую в холодильнике-морге до их светлого дня полета.

Инструктор по дайвингу стоял как кость в горле, его кубики на животе вызывали в пухлом животике Сергеева изжогу. «Вот сука! – думал Сергеев. – Увидел, что плохо лежит, падаль турецкая! Люська-то, дура несмышленая, попалась на разводку курортную, опыта никакого, уши развесила, ноги расставила. Последний бой, он трудный самый…» – замычал пьяный Сергеев, во сне бьющий инструктора ногой по яйцам.

Прилетели. Сергеев взял машину и поехал вершить суд, где он был судьей и палачом одновременно. Помиловать нельзя, казнить только, казнить похотливую тварь и уебня этого из пучины морской.

По дороге в отель он еще с полчаса погонял кровь мыслями своими о том, что сделает с ними, и заснул, устав мстить за порушенный покой человека, которому переживать подобное не по чину: пришла пора собирать камни для пьедестала, а не бросаться ими во всякое дерьмо.

Он влетел в отель, горя от нетерпения разрушить этот Карфаген. На ресепшн его вежливо остановили и спросили, куда он. Он ответил, ему вежливо указали присесть в лобби.

Он сделал вид, что присел, а сам рванул к лифтам, как бизон в прериях. Комната, конечно, была, как всегда, где-то не рядом, но его навигатор мести быстро нашел гнездо разврата, и он яростно постучал. За дверью стояла томительная тишина. Он постучал еще решительнее, представив, как инструктор стоит на подоконнике и прыгает вниз. Он ударил ногой, потом двумя, в номере зазвонил телефон, и он услышал голос жены и топот ног сотрудников службы безопасности.

Дверь открылась, и его жена Люська предстала во всей своей красе: в одних трусах, с заспанной щекой и ненормальным взглядом, взирающим на Сергеева.

– Что случилось? – сказала она с тревогой и волнением.

– Ах ты, сука! Где этот гондон?

– Кого ты ищешь? – крикнула она вдогонку ему, летящему в ванную.

В дверь номера настойчиво постучали.

– У вас все в порядке? – спросили из-за двери.

– Да! Да! – сбивчиво ответила она, убегая в ванную остановить ревущего бизона. Бизон сидел на унитазе и курил. Ноги его ходили мелкой дробью, и он как-то обмяк, не найдя врага. Он даже обрадовался, что его нет. Бить его он не сумел бы, он и в школе никогда не дрался, и в армии, а тут молодой кабан в два раза моложе, а жене в рожу он дал с удовольствием. Он знал за собой этот грех: в молодости они иногда дрались, когда любовь их пылала, как вьетнамские джунгли после напалма.

Жена, держась за щеку, заплакала и ушла из ванной. Он мигом успокоился, пописал после напряженной дороги и пошел в комнату для допроса – выяснить детали у турецкой блудницы.

Блудница стояла на балконе и плакала.

– Ну что, сука! Рассказывай свой декамерон!

– Дурак ты, Сергеев, был дураком и остался.

– А фотографии? – Сергеев бросил ей в лицо пачку цифровых фото, где в пене морской его Афродита в объятиях античного вида хмыря.

Она засмеялась естественно и громко:

– Это конкурс на приз Мисс отель.

– Ни хуя себе конкурс, на рожу свою посмотри похотливую, конкурсантка! Конкурс был для тех, кто тронулся умом? Какой, на хуй, конкурс? Ты зачем приехала? Спа делать? Или спать с отребьем?

Жена молчала, глаза ее искрились радостью, не виданной Сергеевым уже много лет: он ревновал, она была на седьмом небе. Надо же, столько лет прошло, а проняло. Его нельзя было вытащить в ресторан в выходные, а тут через границу, поднял жопу и рычит яростно, как много лет назад на турбазе, когда грузины, сидя в своих «Жигулях», цокали на проходящих девушек, показывая друг другу, как они хотят их иметь.

– Почему вчера не улетела? – грозно спросил Сергеев.

– Осталось несколько процедур, жалко денег стало, решила доделать.

«Дура! – подумал Сергеев. – Никогда не умела считать».

– А номер тебе что, бесплатно продлили?

– Да! Это бонус за преданность отелю! – Она гордо показала сертификат на золотой бумаге.

Он понял, что вопросов больше нет, и резко захотел спать, устав от двухдневных забот по непривычному поводу.

Он пошел в душ, долго мылся, разговаривая с собой. «Ну не мудак?» – такой приговор он вынес себе, вошел в спальню и остолбенел.

Рядом с кроватью, на столике, была накрыта поляна, жена была нарядна и взволнованна.

– По какому поводу банкет? – спросил Сергеев.

– Двадцать лет нашей свадьбы, день в день, – торжествующе сказала жена.

– Точно, бляха-муха! – Файл памяти дал всплывающее окно из девяностого года, когда они на трамвае из Лефортова приехали в загс на «Авиамоторную».

Он поцеловал свою благоверную за безупречную многолетнюю службу и сел на кровать, обернувшись полотенцем.

Выпили, поговорили спокойно и тихо, перебирая годы, как бесконечные бусы. Неожиданно она попросила его спеть старую песню, которую он пел ей много лет назад.

Проходит жизнь! Проходит жизнь, как ветерок по полю ржи.

Проходит явь, проходит сон, любовь проходит, проходит все.

Любовь пройдет, мелькнет в мечтах, как белый парус по щеке.

Лишь пустота, лишь пустота в твоем зажатом кулаке.

Через двадцать лет все сбылось, как в песне. Но почему ей нравилась эта песня тогда, когда еще все было? Сбылось пророчество старой песни. В какой песок забвения уходит все, он знал. Он допел старую песню, жена плакала, он гладил ей руку, не зная слов, уместных в этот момент.

Тогда, много лет назад, он думал, стоя у ювелирного магазина с пустым карманом: «Вот будут деньги – куплю это и это на радость». Не купил. Деньги давал, а сам не купил.

Он встал утром рано, как всегда после пьянки, поехал на рынок и в дорогом бутике купил то, о чем мечтал двадцать лет назад. Еще купил цветы и положил у подушки. У бассейна еще никого не было, он сидел и думал: «Купить можно все, кроме прошедшей любви и прожитого времени».

Жена проснулась, увидела и опять заплакала – ей не очень понравился подарок, у него всегда не было вкуса, но желание сделать его перевешивало все цацки, лежащие в сейфе.

Она выглянула в окно: он сидел грузно в кресле, с красным лицом, немолодой, с грузом невыносимых привычек, но свой, которого она когда-то любила.

Сломался велосипед

Сергеев по тупости своей зарегистрировался на «Одноклассники. ру» и забыл.

Через неделю, вернувшись с зимнего отдыха, где отбил жопу на альпийском склоне, изображая Жана Клода Килли, открыл почту и увидел письмо одноклассника Апухтина.

Учились они всего два года вместе, в третьем и четвертом, и больше не виделись, но фамилию Сергеев запомнил, бабушка Апухтина, ветеран пионерского движения, повязала ему красный галстук так крепко, что Сергеев чуть не задохнулся в ежовых лапах преступной организации юных ленинцев.

Апухтин писал, что рад найти друга Сергеева, фотографии седого мужика, присоединенные к файлу, ничего не сказали, мотива углядеть в нем бывшего лопоухого Апухтина не было, остальные снимки жены, тещи и детей с внуками третьеклассника Апухтина вообще расстроили: ну и на какой хер мне эта фотогалерея?

Апухтин писал, что отслужил, вышел на пенсию, есть время подумать и очень хочется вернуться в прошлое, потому что настоящее и будущее отвратительны болезнями, потерями и грядущими трудностями в эпоху глобализации.

Сергеев, получив привет из прошлого, задумался, но не надолго, он жил без Апухтина уже пятьдесят лет, без первой жены двадцать пять, без Сталина пятьдесят четыре года, и что теперь, как быть с Апухтиным?

Он решил ответить вежливо и корректно, поблагодарил, фотографии не послал, ну, в общем, не послал Апухтина и решил убрать свою анкету с сайта, чтобы прошлое не стучало дятлом в окаменевшую деревом память.

Через день пришло следующее письмо, Апухтин на полстраницы описал свою часть жизни без Сергеева с четвертого по девятый класс. «Пиздец, – подумал Сергеев, – я стал мишенью графоманской атаки». Содержание мемуаров тронуло только тем, что автор упомянул Куликову, неспетую песню Сергеева: он ушел из той школы, и Куликова спелым яблоком упала в руки Апухтина на школьном вечере в честь 56-й годовщины Октябрьского переворота под танго «Маленький цветок».

Апухтин в примечании написал, что Куликова умерла от водянки головного мозга, и Сергеев перестал завидовать Апухтину и мелко перекрестился.

Два дня спустя Сергеев уже читал опус про боевые будни своего соученика, с именами командиров рот, полков и соединений, где ратным трудом Апухтин защищал Сергеева от НАТО, СЕАТО и китайской военщины. Попутно он узнал, что Апухтин исполнял интернациональный долг в Центральноафриканской империи, где присутствовал при трапезе местного руководителя своими подданными в виде жареном и фаршированном.

В примечании было указано, что автор с тех пор вегетарианец и детей приучил и собаку тоже.

Сергеев в армии служил, но скромно, без оружия и наград, просидел в секретной части Н-ского полка связи в черных погонах, но с чистой совестью.

Далее Апухтин неожиданно перешел на личную жизнь, он сообщил, что жена его Люся, боевая подруга еще с училища, больше не греет его уже немолодое сердце, не встает «в ружье» его уставший «Тополь-М» по месту жительства, хотя «каждый хочет любви и невесту и друга», как поет любимый певец тещи Валерий Леонтьев, запутавшись в сетях своего образа.

Сергеев читал этот сериал и недоумевал: зачем Апухтину через пятьдесят лет писать о сокровенном незнакомому человеку, случайно пересекшемуся с ним в далеком шестидесятом году в средней школе на Нагорной улице? Как надо прожить жизнь, чтобы не найти других ушей для собственных терзаний? где его друзья? и при чем здесь Сергеев со своими тараканами в беспокойной голове?

Беспокойство от этих мыслей копилось, он стал замечать, что ждет ежевечерних посланий от «неизвестного» Апухтина, въехавшего в его жизнь на БТРе с полным боекомплектом психотропного оружия чужих воспоминаний.

Ночью пришел ответ на свербивший вопрос: он вспомнил свое, когда год назад его девушка, последняя любовь, оказалась в объятиях молодого наездника на его ослепших от ужаса глазах. Он сам был виноват, пришел в среду, хотя у них по заведенному порядку были только вторник и четверг, он сам установил этот порядок, а в ту злополучную среду он пришел как сюрприз, без звонка и получил сюрприз и суперприз за собственную схему.

Он не видел, как наездник ускакал, путаясь в брюках, он неотрывно смотрел на натюрморт на прикроватной тумбочке, все было, как у них: то же шампанское, те же презервативы, и даже золотые часики, подаренные им, лежали ровно на том же месте.

Он ушел, только услышал вдогонку: «А как ты хотел – держать меня на привязи?» Да, он так хотел, хотел дожить с ней до собственного финала, а дальше…

Он вспомнил, как бродил по городу, напиваясь в каждой точке, рассказывая таксистам и проституткам, барменам и охранникам, какая она тварь, те кивали за его чаевые, не понимая, почему этот приличный дядька, у которого все есть, так убивается.

Он так потерялся, что рассказал в слезах своей жене, что эта сука с ним сделала, рассказал все – и про часики, и про остальное. Жена, зная его неплохо, пожалела, изобразила Кору Ландау (жена академика всегда сочувствовала мужу по этому поводу).

Он понял, что надо ответить Апухтину, и написал ему письмо.

«Гера! Не надо беспокоиться по поводу жены.

Ну представь себе, что у тебя в холле стоит старый ржавый велосипед, о который ты каждый день спотыкаешься.

При каждом столкновении ты думаешь: а не проехать ли мне с ветерком в зеленые дали? Но велик старый, цепь провисла, колеса сдулись.

И вот ты думаешь: а может, цепь поменять? Не надо менять цепь – треснула рама, ничего уже не поможет.

Отнеси это железо в чулан и живи спокойно».

После этого письма Апухтин замолчал, он пропал, и Сергеев пропал, хотя с девушкой своей встречается строго по графику, вторник – четверг, и никаких сюрпризов.

Смертельный сон

Валя любила Петровича, а он был женат. Ситуация с такой бородой, что любой человек, у которого есть капля воображения, зевнет и отложит сочинение со словами: ну вот опять треугольник из учебника за пятый класс, но здесь случай особый.

Валя продавала бананы на автобусной остановке и никогда не думала, что корабли из далекой Латинской Америки с бананами в трюмах заплывут в ее судьбу и встанут на якорь.

География не была сильным местом ее разума, остальные науки тоже не отягощали ее, автобусная остановка – вершина ее посягательств на место в жизни и оно ее устраивало.

Мама ее плохо училась, папа пил и только в пьяном виде читал уже двадцать лет одну книгу – «Пятнадцатилетний капитан». Он всегда начинал сначала, боялся пропустить самое важное; он умер однажды и так и не узнал, что компас вместо Америки привел корабль в Африку, а Валя прочитала и плакала об отце и своем капитане.

На остановке всегда крутилось много людей, расписание не соблюдалось, Валя была единственным развлечением народа, ожидающего перемещения в лучшую жизнь из спального района в центр города.

Бабушки, едущие в поликлинику, обсуждали ее макияж и курение в общественном месте; они поджимали губы в немом осуждении, глядя на ее румянец. Мамаши с детьми показывали ее своим чадам на предмет, что с ними будет, если они не станут хорошо учиться. Мужики ближе к вечеру каждый день предлагали согреться по любви или за деньги, но у Вали была мечта – капитан дальнего плавания.

Зимним вечером она ждала «Газель» с Рафиком, хозяином бананов, и собиралась домой, но остановилось такси, в котором сидел капитан, пьяный, с усами, в белом кителе.

Он вышел из машины и спросил, как проехать к дому три. Она поняла, что корабль все-таки доплыл до ее порта, и теперь она точно знала, кому отдать честь.

Капитан сказал ей: «Поехали, я покупаю весь груз». Она позвонила Рафику, уволилась по собственному желанию капитана и уехала с ним, куда его глаза глядят.

Его глаза глядели на нее, он начал целовать ее прямо в машине, попросив водителя остановиться и выйти покурить за немереное вознаграждение.

Через час Валя была уже женой и пришла в свой дом зрелой женщиной, мама ничего не заметила.

Петрович, так звали капитана, обещал быстро разобраться со своей благоверной и уплыть с ней в новое плавание в Эквадор, где его судно стояло на ремонте.

Валя два дня сидела дома, ждала звонка, вышла из дома всего один раз, дошла до книжного и пыталась купить учебник эквадорского языка, но его не было в наличии и в природе, она купила атлас, пива и сигарет и вернулась домой хранить верность любимому.

Она нашла не с первой попытки Эквадор и удивилась размерам этой маленькой страны, даже название не помещалось на ее территории, оно было в сноске, и это ее поразило.

Капитан позвонил на третий день и позвал на романтическое свидание, она оделась во все новое и пришла на остановку, где бананы продавала уже другая девушка, не имеющая пока своего счастья.

Он приехал на своей «Волге» с оленем на капоте и повез ее в гараж, где у него была чудно оборудованная комнатка вместо смотровой ямы; там стоял старый диван, и тянулись во всю стену полки с огурчиками и помидорчиками домашней засолки.

Он зажег свечу, они выпили, потом капитан снял китель, потом брюки и трусы вместе и предстал перед Валей во всей своей капитанской красе, она до этого голого мужика не видела, но не испугалась, приняла его в свои объятия с надеждой и радостью.

Каждая встреча в гараже была для Вали открытием новых континентов. Капитан уверенно вел свой корабль, они плыли вместе в новые дали, но до твердого берега было далеко, он обещал, что еще немного, и он покинет старую посудину своей семьи и перейдет на ее быстроходный катер, и тогда в далеком Эквадоре она увидит другой мир, но когда дверь гаража распахивалась, она видела мусорные баки, а потом в лифте она читала новости о том, что она блядь и тварь в одном флаконе.

Она стирала эти признания неведомого поклонника и шла домой ждать, когда капитан поменяет курс на новую жизнь.

Ожидание не бывает томительным, если вы уверены в том, что в конце все сбудется. Валя надеялась, что детская мечта о непятнадцатилетнем капитане сверкнет белым парусом, но Петрович не хотел ничего менять, старая жена на берегу лучше молодой, спокойнее как-то.

Опять были встречи в гараже, жаркие, как на экваторе, под песню на стареньком магнитофоне про капитана и девушку из Нагасаки, в сотый раз Валя слушала эту песню и всегда плакала, когда «какой-то господин во фраке зарезал девушку из Нагасаки», ей было жалко далекую девушку. Припев этой песни волновал ее меньше, там пелось, что «у нее такая маленькая грудь», это Валю не беспокоило – четвертый номер в двадцать лет перевешивал все недостатки образования и бедный гардероб, в голом виде Валя побеждала расфуфыренную жену капитана Петровича, несмотря на джинсовый костюм, босоножки из магазина «Березка» и надменный вид из окна белых «Жигулей».

Петрович все тянул с решением, Валя водила его в свадебный салон показывать платье из тафты со шлейфом, но он как-то ерзал в магазине и оглядывался, боялся попасть в историю, где вместо марша Мендельсона старая жена закажет реквием Шопена после точечного удара по жизненно важному органу типа голова. Однажды он уже получил от нее такой удар, но, к счастью, по касательной, спасла его в тот раз шкурка от банана, на которой поскользнулась женщина-палач.

До отъезда в порт приписки судна оставалось два дня, Петрович хотел свалить по-тихому, чтобы не травмировать Валю, но уж больно хороша была банановая красавица с привкусом лайма, он решил провести с ней последнюю ночь и отпросился у жены, соврав, что надо съездить к маме в деревню на кладбище, все как-то не с руки было.

Целую ночь Валя с капитаном еще не была, она решила, что эта ночь будет окончательным аргументом для Петровича в трудном выборе.

Она готовилась к ней как невеста: оделась в белое платье и белые туфли, сделала педикюр и маникюр с сердечками на каждом пальце, вышло красиво, матери сказала, что идет на день рождения к подруге и придет утром.

Она встала на автобусной остановке королевой, и все люди видели ее счастье в трепещущемся на ветру белом платье с намеком на перспективу в далеком Эквадоре, где она в мечтах давно была, только нерешительность Петровича не давала закончить этот сериал.

Он подъехал на белой «Волге» в белом кителе и открыл ей дверь, и она впорхнула в ландо Горьковского завода модели «ГАЗ-21» и они тронулись в путешествие в один конец.

Петрович повез ее к армянам на бензоколонку, они там жарили шашлык и имели два пластиковых столика и один стул для очень важных персон, на нем всегда сидел хозяин, а когда приезжал участковый, этот трон обнимал его немаленькое тело.

Петрович знал хозяина, он ценил этот придорожный салун за еду и уважение к гостям, такое недоступное общественному питанию эпохи социализма. Все здесь было первого сорта – и мясо, и водка в чайнике, холодная, как родник, в котором она хранилась, и зелень, и помидоры, и лаваш, и особенно долма, выше которой только павлин, съеденный в городе Коломбо, где они стояли без воды и продуктов две недели из-за долбоебов из Минморфлота, забывших своих моряков во время похорон очередного генсека.

Павлина украл из зоопарка старший помощник, выманив его из вольера советским паспортом красного цвета. Почему павлин пошел на паспорт, помощник не объяснил, но было понятно, что это не первый его экспириенс по зоопсихологии. Они зажарили его на пляже и съели с перьями и когтями, так вкусно Петровичу было только с Валей в гараже, вот такая здесь была долма, на трассе Москва – Архангельск у Арменака, жертвы землетрясения в Спитаке. До катаклизма он готовил долму только для себя, теперь эта долма спасала его семью. В далеком неуютном Подмосковье ему снились озеро Севан и Арарат, и не нужны ему были этот берег турецкий и Щербинка, где он снимал угол, как в песне про перелетные птицы. Он сидел у дороги и провожал машины с армянскими номерами, увозившие вместе с грузом его надежды на возвращение.

Петровича с Валей Арменак встретил по-царски: уступил свой стул для принцессы, а Петровичу поставил вместо кресла старую покрышку от «МАЗа», упавшего в кювет прошлым летом, потом хлопнул в ладоши, как Акопян, и тетя и жена Арменака принесли еду, водку для Петровича и сладенькое вино местного розлива из подвалов цементного завода, где оно разливалось дальними армянскими родственниками и подавалось в трехлитровых банках и канистрах, чтоб два раза не ходить.

Пир продолжался несколько часов, Петрович гладил Валю, несколько раз они ходили в лес перед горячим и десертом, и радости их не было предела. Петрович был нежен и даже позволил Вале поставить себе несколько засосов на шее и груди, не опасаясь домашнего обследования благоверной: завтра в рейс, «война все спишет» – так говорил его дед, когда пьяный и в помаде приходил к его бабке с ночного дежурства в женском отделении венерического диспансера, где служил сторожем.

Ближе к ночи репетиция свадьбы закончилась, и Петрович повез Валю в гараж для следующего акта античной трагедии – прощание Одиссея и Пенелопы.

В гараже он расположился с ней в салоне своего «мустанга», поленился спуститься в подвал на диван. В салоне было уютно – и мотор тихо урчал, а приемник играл песню Джо Дассена про зонтики в далеком городе Шербуре, где Петрович разбил морду пьяному шведу, кричавшему, что в России нет демократии и свободы; пара ударов члена КПСС вернули его к целостному пониманию двухполярного мира, и он заткнулся, харкая кровью.

День любви закончился мертвым сном в салоне «Волги», угарный газ убил два любящих сердца, утром сосед по гаражу заметил свет, пробивающийся из-за гаражной двери, и увидел в салоне навечно спящих Петровича и Валю.

Он накрыл их старым плащом и пошел к жене Петровича сообщить ужасную весть. К Вале он пойти побоялся, не смог сказать матери о несчастье.

Жена Петровича пришла в гараж и увидела неживого мужа рядом с Валей. Она кричала так, что пришел весь микрорайон посмотреть на все это.

Потом тела увезли, через день на городском кладбище хоронили влюбленных, оба тела были в белом, корабль их не уплыл на экватор, он встал на вечную стоянку на городском кладбище на участке 118, между ними была только одна маленькая аллея, и их памятники смотрели друг на друга, иногда ночью они кричат что-то друг другу, но разобрать смысл уже нельзя, кто-то каждую неделю приносит на Валину могилу связку бананов, они вянут, но всегда появляются новые…

Леля и Махов

Леля, хорошая девочка из генеральского дома, любви не ждала, училась упорно, ходила на бальные танцы и французский, и дела ей до любви бы не было, если бы не Махов из 21-го дома по улице Сальвадора Альенде, убитого во время штурма дворца Монкада генералом Пиночетом.

Махов появился на занятиях бального танца в период самбы и аргентинского танго. Лелин партнер, Костик, перестал ходить в связи с провалом по биологии – репетитор поменял время занятий, и Костик перешел к молекулам. Поступление в институт висело на невидимых нитях Минобороны, мама Костика своей волей убрала его с паркета, где ему нравилось обнимать Лелю, перебирая ногами.

Биология победила человеческие инстинкты, Леля потеряла партнера и возможность победить на конкурсе юных танцоров, но судьба не бросила ее на гвозди: пришел Махов и встал с ней в пару, оказалось – навсегда.

Махов танцевал плохо – не имел он внутри себя абсолютного чувства ритма, зато чувства такта и безмерного обожания в нем было немерено.

Махов носил на себе ее костюмы, сумку с причиндалами для танцев. Он и Лелю носил на руках в прямом смысле, – откуда у юноши комсомольского возраста были манеры испанского гранда, история умалчивает, но кое-какая информация у Лели была.

Бабушка Махова, партийная дама из института Маркса – Энгельса, всю жизнь изучала биографию Женни Маркс (жены Карла).

Восхищенная общей судьбой с изучаемым объектом, бабушка Махова, которая скрыла в своей биографии дворянское происхождение, не нашла своего Карла.

Ей пришлось всю жизнь провести с дедушкой Махова – отъявленным большевиком с манерами полкового жеребца. Он скакал по жизни во весь опор, и бабушка много раз попадала ему под копыта, но дед был крут и гордился, что победил в своей семье белую кость и мещанство.

Бабушка воспитывала Махова как принца крови. Он всегда ходил в белой рубашке, умел говорить взрослым приятные слова, на школьных вечерах читал поэтов Серебряного века и выглядел, как Блок.

Во дворе Махов не появлялся – там были плохие компании. Бабушка водила его за руку до пятнадцати лет и была его компанией и подругой. Она и привела его на бальные танцы для последней шлифовки перед выходом в большую жизнь.

Любимый фильм Лели «Джинджер и Фред» дал ей образец для обожания. Фредди Астор висел у нее над кроватью, и она знала, кого ждать.

Махов был полной противоположностью душке Фредди. Он был ростом невелик, с неголубыми глазами, но от мальчика с ликом Блока тоже не отмахнешься. Они начали танцевать, прошли аргентинское танго, и на самбе их пара стала единым организмом.

У них образовалась общая кровеносная система, и они начали чувствовать друг друга, как в правиле о сообщающихся сосудах: если плохо становилось Леле, то Махов тут же из своего сосуда добавлял активные молекулы и восстанавливал равновесие. Он знал, что ей нужно есть, какой размер трусов она носит и все остальное, включая дни рождения ее родителей и имя сестры, живущей в Каргополе, которую она никогда не видела.

Постепенно Махов пророс в нее, как бамбук, и занял в ее жизни столько места, где своему «я» места не осталось. Он заполнил ее, и ей даже казалось, что он был всегда как близнец с эмбрионального периода.

Такая близость давала им огромные преимущества в танце, они были абсолютно синхронны, и даже дыхание в их в паре казалось единым вздохом.

За прошедший год вместе они стали похожи даже внешне – так бывает только у супружеских пар после многолетней жизни. Иногда и собаки со временем становятся копией хозяев, которые их любят. К слову сказать, сходство было во внутренней гармонии этой пары – как в индийских фильмах о брате и сестре, нашедших друг друга после двух серий страданий и поисков, как в шлягере «Зита и Гита».

Пришло лето – в шестнадцать лет времена года меняются как эпохи. Этим летом в паре Леля и Махов наступил летний зной. Дышать отдельно им было уже невозможно, и Леля упросила маму, что Махов поживет у них на даче на веранде, в качестве друга семьи с твердыми гарантиями, что их отношения останутся платоническими.

Сегодня, когда нравы распустились, как сирень весной, трудно представить, чтобы нормальная мама позволила домашней девочке привести в дом кавалера на временное проживание под одной крышей. Тогда, в начале 80-х, при жестком дефиците продуктов дефицита чувств не было, народ любил друг друга исключительно по доброй воле. Мама Лели, женщина внимательная, не опасалась Махова, знала его бабушку и не беспокоилась, что он сделает неверный шаг, но на всякий случай каждую ночь запирала дверь веранды – просто так, без задней мысли, чтобы собака не беспокоила гостя, а он собаку и дочь.

Пруд, молоко и земляника в ближнем лесу свели с ума молодую пару, поцелуев и объятий стало не хватать. Махов держал себя из последних сил, он уже хотел жениться, но время не наступило. Мама сказала Леле: «Только после аттестата», а что делать с желанием, она не уточнила. Ей всегда нравился Есенин, она часто цитировала Лелиному папе: «Я теперь скромнее стал в желаньях, жизнь моя! Иль ты приснилась мне…», намекая на прожитые в гарнизонах и военных городках годы.

Для поэта на закате жизни эти слова звучали правильно, для мамы-генеральши тоже, но дети, изнывающие от первого чувства, не любили Есенина, им хватало себя.

Леля решила разорвать этот порочный круг.

Она ночью забралась на веранду к Махову и легла к нему на раскладушку.

Гром прогремел очень близко, началась гроза, молния ударила и ослепила. Леля инстинктивно схватилась за что-то твердое, и ей стало спокойнее. Махов лежал напряженно и не дышал.

Следующий удар грома разорвал пространство, Леля робко спросила Махова:

– Это гром?

– Нет! Это хуй! – выдохнул он с волнением и убрал ее руку с точки опоры.

С тех пор прошло много лет. Леля до сих пор держится за свою опору, она гладит Махова по лысой голове и говорит ему: «Мой маленький плот». Они больше не танцуют, но когда их плот начинает вибрировать, они всегда едут на дачу, и на веранде стержень их отношений крепчает, несмотря на громы и молнии текущих дней.

1234-й способ обольщения, или Важнейшим из искусств являются сериалы

Кабанов-Земляникин был пластмассовым королем, он владел заводом по производству пластиковых тазов, бочек и дачной мебели.

Бизнес шел хорошо, но в личной жизни наметились трещины, а некачественных вещей Кабанов-Земляникин не допускал, не любил он, как творческая натура, несовершенства.

В отношениях с женским полом его интересовала только страсть и никакой платной любви – за деньги организм протестовал, не взлетала мачта на его утлом суденышке.

А он любил пройтись под парусами почти каждый день – ведь он был король, а это ко многому обязывает.

1233 способа, которые он культивировал, перестали его удовлетворять. Нет, страсть была, но полет проходил на низких высотах, а хотелось ввысь.

КЗ решил снять себя в модном сериале, чтобы на улицах узнавали и соответственно любили как звезду, чтобы появлялись новые поклонницы. Как художник, КЗ не любил повторов – только премьеры и на одном дыхании, второе дыхание маячило за спиной, но пока не пришло.

В «Ночной дозор» его не взяли из-за лишнего веса, в «Бригаду» – из-за большой достоверности с образом криминального авторитета: его харизма забивала ряженных под мафию артистов, он тупо заплатил директору по актерам и получил эпизод в сериале-шлягере «Не родись…». Основным аргументом на кастинге был костюм от «Бриони», и он получил роль банкира на три с половиной минуты в прайм-тайм.

Текста было немного, можно сказать: его не было вообще: главная героиня весь эпизод докладывала ему свой бизнес-план, а он выразительно кивал и морщил лоб, как Билл Гейтс в Силиконовой долине на совете директоров.

Снимали пять дублей. Единственным неудобством было три литра перье, которые пришлось выпить из-за этих мудаков из съемочной группы, которые хотели, чтобы все было как в Голливуде, а получалось как на Ялтинской до развала кинематографа.

КЗ остался доволен, только живот бурлил от переизбытка газов. «Искусство требует жертв», – резюмировал Кабанов-Земляникин, радуясь, что не пришлось глотать шпаги.

Серия шла на следующий день, и в восемь вечера он предстал миллионам телезрителей в «Бриони» и целых три с половиной минуты царил на экране, убрав главную героиню на задворки рейтинга. Слава пришла к нему во время рекламного блока – звонок от жены префекта был только началом шквала всенародной любви, звонили все, даже первая жена, редкая курва, отобравшая у него детей и квартиру, тоже позвонила и, рассыпаясь серебристым смехом, просила передать, что ее новый муж, зампрокурора, тоже в восторге. «Он передал: если будут проблемы – звони. Пусть у него будут проблемы», – пожелал ему звезда сериала.

До ночи КЗ принимал поздравления и мысленно видел себя на «Оскаре» в компании Гвинет Пэлтроу и Дженнифер Лопес. Он шел по красной дорожке в белом смокинге с подложенными для стати плечами. Выбор звезд для эскорта был строго мотивирован: первая ему нравилась передом, а вторая задом. Но это было только в мечтах, в повседневной практике он исповедовал другой принцип: бери то, что есть, Бог увидит – лучшую пошлет.

На следующее утро у него в бизнес-плане стояла одна женщина из «Лукойла», возраста зимней вишни, ухоженная и обеспеченная. С ней нужно было работать, на фу-фу ее не возьмешь. КЗ встречался с ней два раза в ресторане и боулинге. Она так бросала шары, что все кегли падали, не дожидаясь столкновения. КЗ, глядя на ее хватку шаров, представил, что она покажет ему, когда он подкатит свои родимые на ее поле-ягоду.

Женщина из углеводородной сферы позвонила сама и назначила КЗ встречу. Он понял, что время «Че» наступило, и спланировал свидание у себя на квартирке в центре, которую держал для оперативных встреч с человеческим материалом другого пола. Квартирка находилась на Гоголевском бульваре в тихом дворе с окнами в сквер и была похожа на студию художника, занимающегося любовью профессионально: круглая кровать, зеркальный потолок (дань дизайну времен доевроремонтной поры) и все остальное, включая бокалы и аппаратуру для веселья (видеокамеру, караоке и DVD).

Нефтяная принцесса пришла к пластмассовому королю, слегка раздавленная мощной энергетикой его кинообраза, КЗ, по первому образованию киновед, выпускник ВГИКа, понимая великую силу кинематографа, решил события не форсировать, дать возможность женщине освоиться на чужой территории. Внутренне он чувствовал себя как Марлон Брандо в фильме «Последнее танго в Париже», с микроскопической разницей: у него не было такой роскошной шевелюры, его голова напоминала шар для боулинга, а в остальном – чистый Марлон на гребне успеха.

Холодное белое вино, ежевика и распахнутые окна – вот такой пейзаж перед битвой за часть «Лукойла». Для представителя малого бизнеса, каким был Кабанов-Земляникин, вступить в схватку с большой корпорацией приравнивается к половому акту, а это было любимым занятием пластмассового короля.

Он поставил в DVD свой эпизод из сериала, пошла заставка «ХХ ВЕК – ФОКС ПРЕДСТАВЛЯЕТ».

Потом хрюкнул лев из «Метро-Голдвин-Мейер», а потом под фонограмму песни «Коламбиа пикчерс не представляет» пошел ролик с бессмертными кадрами. Женщина с бокалом в руке смотрела, не отрываясь, на экран. Во время саундтрека «Коламбиа пикчерс не представляет, как хорошо мне с тобой бывает» она выразительно посмотрела на КЗ и переложила ногу на ногу, как в «Основном инстинкте», – она тоже готовилась к этому дню.

КЗ стоял у окна, как Марлон Брандо в песочном пальто, и смотрел на основной инстинкт углеводородной красавицы.

Он незаметно включил видеокамеру, и на экране вместо уродины из сериала появилась его гостья, вписанная в экран. Эту несложную программку сделал для него старший сын, большой любитель хоум-видео.

Она увидела себя на экране и очумела, потом под фанфары по команде КЗ ее изображение, как на ручке времен 70-х, потеряло одежду и она предстала на экране без белья, и режиссер этого шоу понял, что не зря затеял кинопоказ.

Он пригласил ее на танго, как в фильме, и далее камера стала писать новый сюжет с условным названием «Пластмассовый Король и углеводородная бомба Наташа» – так звали эту неприступную крепость, бьющуюся в руках «Марлона Брандо».

1335-й способ обольщения, или Как сохранить семью в осенний период отношений

Хариков ехал на работу, в метро народу было немного, удалось сесть и, прикрыв глаза, доехать без приключений. Он сел за свой стол и привычно проверил почту.

Кроме спама и картинок, ничего интересного не было, но последнее сообщение открылось с фанфарами, и на экране появилась картинка с тремя предметами не первой необходимости.

Хариков не понял назначения этих предметов и стал читать инструкцию по применению.

Ему показалось, что на первый взгляд это сережки с камешками трех цветов – желтого, зеленого и красного. Но застежки не было. Потом он подумал, что это запонки, но почему разных цветов и три штуки? Следующая версия показалась вообще смехотворной. Он подумал, что это пирсинг с камешками, но не понял, в какое место.

Смутила и цена – 79 евро за комплект, – что понять было невозможно.

Он был так заинтригован, что послал сообщение с этой головоломкой в отдел рекламы своей подружке, которая считалась очень продвинутой в новых фишках, но и она не ответила. Пришлось читать инструкцию – нелюбимое занятие для пытливых российских граждан. Инструкция была на английском, Хариков знал его со словарем, мог в поездке за границу купить себе пиво и понять в борделе, когда проститутка предупреждает: «Дон тач!»

Из инструкции он понял одну фразу: «Область применения – сфинктер». Предназначалась эта красота для вумен – это он знал по маркировке для косметики, выучил когда-то на личном горьком опыте, когда купил гигиенические салфетки, а оказалось, что это прокладки. Купил в Польше много лет назад, когда возил туда молотки и гжель и менял их на видео. В ресторане он достал пачку салфеток для гигиены и вытер шею прокладкой. Дамы за соседним столом выронили столовые приборы.

Неопределенность с эксплуатацией этих штучек очень увлекла охотника за истиной, он пошел в международный отдел перевести текст и понять, как работает чудо-изобретение для такого интересного места.

В такое раннее время в отделе находилась только менеджер по странам третьего мира – неопределенного возраста тетка с брезгливым выражением лица. Каждый раз, когда к ней приближался мужчина, она цепенела, потому что презирала этих гамадрилов, похотливых гиен и своего мужа, оставившего ее несколько лет назад ради сучки из бухгалтерии – редкостной дряни, исповедующей свободную любовь на рабочем месте. Обращаться к ней с таким текстом про сексуальные игрушки Хариков посчитал неразумным, но она сказала, что сегодня никого не будет. Хариков понял, что до завтра не доживет, не узнав, как функционирует это устройство и что из этого получится.

С начала работы прошло уже три часа, а он еще ни на йоту не приблизился к разгадке таинственных приборов.

По выражению лица переводчицы он понял, что она испытывает, читая инструкцию. Через три минуты она побагровела, потом посинела, потом встала, взяла текст с картинкой в руки и набрала номер службы безопасности. «У нас в офисе маньяк!» – выкрикнула она и упала на пол бездыханная. Хариков вырвал у женщины с диагнозом «пушечное ранение в голову» свой листок и убежал к себе на рабочее место – исследовать неизвестное ему явление. Он услышал сирену «скорой», которая увезла идиотку из международного, и подумал: как же плохо в стране с сексуальным воспитанием. Люди падают в обморок, даже не попробовав новое.

Хариков сидел в ступоре. Он решил, что требуется мозговой штурм – любимое занятие для всех долбоебов, не умеющих принимать решения. Они почему-то надеются, что если в одной комнате соберутся десять долбоебов, то результат будет иной.

Мозговой штурм Хариков решил провести в кафе напротив офиса, где каждый день обедала офисная челядь, не имеющая карт на представительские расходы. Эти счастливчики обедали в дорогих ресторанах с любовницами, списывая расходы на встречи с потенциальными партнерами и инвесторами.

Хариков собрал лучших. Первым в списке был начальник финансового отдела, бывший гинеколог, все-таки врач из смежной области. Вторым – начальник службы безопасности, человек из органов, тоже не чуждый исследуемой теме. Для контраста пригласили специалиста по АТ, в прошлом исследователя океанических глубин. «Жопа тоже вам не пруд», – подумал Хариков и твердо внес его в список.

Всеобщая подруга, женщина из пресс-службы, по данным службы безопасности, повидала столько, что ее опыт был бесценным. У нее на карте в кабинете стояли флажки стран, где она побывала, и соответственно фотографии людей, побывавших в ней с визитами ее доброй воли. Флагов и портретов было как в крупном порту, и отказаться от такого эксперта было бы некорректно.

Для ведения протокола взяли секретаршу директора – девушку смышленую и с практическим опытом стриптизерши в Странах азиатского дракона. Она блистала солисткой шоу в Паттайе и прославилась тем, что поглотила ананас своим рабочим органом и даже не чихнула.

Заказали еду, и Хариков обозначил тему. Он раздал всем картинку и попросил высказать первые версии.

Гинеколог-финансист, покумекав, сказал: «Это фуфло, таких штук для этого места не бывает, непонятна область применения». Видимо, соседние области он изучал плохо, сосредоточивался на стандартных схемах. Хариков поставил ему минус.

Человек из органов надолго задумался, он вспомнил, что на спецсеминаре по нестандартным методам вербовки они проходили анальные бусы как средство торговли с источниками-геями. В обмен за бусы они получали первосортные оперативные данные. Здесь явно что-то новенькое из арсенала МОССАДа. «Эти евреи всегда выдумывают, все у них через жопу», – подумал Хариков и поставил разведчику плюс.

Компьютерщик из океанских глубин вычерпнул версию, что это маяки для потерявших стержень в бурном море человеческих страстей. Его бросила девушка из протокольного отдела по причине его нежелания ехать с ней в Хургаду – он не мог, жены боялся, а начальник АХО купил горящую путевку и купальник, и она сдалась, несмотря на его живот и перхоть. Эксперт переживал и все сводил к своей личной драме. Хариков учел его стресс, но поставил минус.

Перешли к женщинам, предполагая, что они обладают неким тайным знанием, неведомым мужчинам, да и в инструкции была ссылка: «Для вумен».

Женщина из пресс-службы покрутила картинку, как бы примеряя предметы в сокровенное место. Вроде все сходилось, вроде туда. Она кое-что туда примеряла на своем бурном жизненном пути, разные предметы: в Африке одни, на Ямайке другие. Помнила кое-что в бурятском чуме и на отрогах Гималаев. Девушка она была смелая, но это изделие поставило ее в тупик, она сдалась, не высказав своей версии, но была благодарна Харикову за волну воспоминаний, нахлынувших во время мозгового штурма.

Последние кадры из этого фильма ужасов с одним негром на баскетбольной площадке в Гарлеме выбили ее из колеи. Он имел такое смертельное оружие, что она тогда чуть не треснула, как косовый орех после удара гиббона.

Секретарша директора тупо ела и не вмешивалась в обсуждение. После ананаса в Паттайе, где она получила первый приз и венок из орхидей на шею, ее испугать такими бирюльками было невозможно. Она и не испугалась. Версия у нее была, но по опыту работы в сауне она знала: меньше знаешь – лучше спишь, а спала она только с директором, выкупившим ее у бандитов за немаленькие деньги. Влюбился дядя, онемев от исчезнувшего ананаса, голову потерял и разум заодно.

Мозговой штурм захлебнулся, все стали есть горячее, только официантка с ухмылкой ныряла между ними, делая свою работу. Она давно засекла предмет их изучения. Еще вчера она получила по почте эту херню и перевела инструкцию: это была очередная афера телемагазинов, банальная погремушка для дам, уставших бегать за своими мужьями, ищущими на стороне бурные реки и омуты. В инструкции говорилось: «Ваш муж устал искать в вас источник вдохновения, вы можете разбудить его, если приобретете наш комплект „Ищи сокровенное“. Приготовьте любимую еду, отправьте детей в кино и за час до романтического ужина вставьте пробку в сосуд мечты. Если убрать поэтический сленг, то надо просто воткнуть в жопу. Выберите цвет пробки по настроению – по аналогии со светофором: красный – нельзя, зеленый – можно, а желтый – как пойдет, типа импровизация.

После ужина включите ритмичную музыку и начинайте раздеваться (бонус купившему комплект – самоучитель по стриптизу для взрослых женщин). Танцуйте недолго, ведь он может устать он неожиданности, да и вам не стоит доводить себя до асфиксии.

Когда тело потеряет все покровы, скрывающие прелесть форм, плавно повернитесь задом и ненавязчиво откройте для обозрения ваш сюрприз. Надеемся, результат не заставит вас ждать. Наши исследования показывают, что все мужья, кроме тех, у кого инсульт, не усидят на месте. Сияющий глаз из глубины не оставит их равнодушными. Всего 79 евро – и жизнь наладится. Есть ограниченное количество комплектов со стразами Сваровски».

Все это официантка бойко зачитала участникам «круглого стола», глаза их потускнели, тайное стало явным, Хариков дал ей на чай чуть больше обычного. Он не расстроился, день в целом прошел хорошо, а назавтра, Бог даст, еще что-нибудь вынырнет из Сети.

Нищий робот

В наукограде около Москвы жил наш герой по имени И., выпускник физтеха. Он из Долгопрудного переехал в Гринвиллидж (так они с коллегами звали Зеленоград, наш асимметричный кремниевый ответ Силиконовой долине), где он работал на острие передовой научной мысли, по направлению искусственного интеллекта, сделали они еще не много, но прибор, над которым он работал, распознавал два цвета и мог исполнить песню «Яблоки на снегу».

У него были допуск, двухкомнатная квартира, жена, ребенок, должность начальника сектора, степень кандидата наук и черная «Волга», подаренная папой жены, – вот пьедестал, на котором он стоял до 91-го года.

Сначала снесли с постамента Дзержинского. И. не придал этому большого значения, потом дело дошло и до Зеленограда, перестали платить зарплату, папу жены заклеймили как пособника путчистов, поперли на пенсию, и все изменилось, улетело благополучие вместе с десятью тысячами рублей со сберкнижки, суммой огромной, как подушка безопасности в иномарке, о которой он мечтал.

Безопасность бытия закончилась, подушка улетела от него, как в стишке про «Мойдодыра», который очень любила дочка в исполнении папы.

Улетело и общее одеяло, укрывавшее его с женой. Спать с ним она перестала и перешла на диван: он не соответствовал времени перемен, не смог уцепиться за локомотив удачи.

Не стал успешным, не успел, как остальные успевшие.

Через полгода жена стала смотреть на И. как-то тревожно, раз снесла в комиссионку колечки и кулончики, подаренные мамой, потом туда съехали шуба и видео – последний привет из папиного коммунистического рая, и все. А любовь как-то прошла, заблудилась в дебрях ваучерной приватизации, иммунная система, защищающая семейные ценности, наткнулась на вилы разрушенного быта и стекла, как пена остывшей ванны.

И. не сдавался, ходил на работу, хотя там не платили, продолжал что-то делать, заодно что-то пытался продать и купить (красная ртуть, нигерийские долги), устанавливал системы охраны в каких-то офисах, но систематического заработка не было. Он нашел объявление о найме водителя на своей машине и скрепя сердце позвонил.

На следующий день приехал по адресу на улицу Алабяна и встретился с симпатичным армянином, хозяином мастерской рекламных щитов для обменных пунктов, – новый бизнес, востребованный капитализмом.

Договорились обо всем быстро и стали летать по Москве от клиента к клиенту, вывески делали в Болшеве в гараже дальние родственники Вазгена, там же на даче жили его толстая жена Нарине, дочь Карина и сестра Анаша, редкая и высокомерная курва, считающая И. холуем и слугой.

Хозяина И. уважал, жену и дочь возил беспрекословно, а Анашу не переносил; когда она хлопала дверью и просила заехать на тротуар у дверей магазина, он испытывал черную ненависть и желание выбросить ее из машины, но не мог: глаза дочери останавливали, как красный свет на Кутузовском во время пролета кортежа…

И. крутил баранку недолго: Анаша через сестру заплела интригу, и та напела Вазгену, что И. посягнул на девичью честь Анаши, три раза прошедшую процедуру по реконструкции девственной плевы в связи с четвертым вариантом планового замужества. Родственники Вазгена постановили изгнать его, а в наказание обещали закопать его вместе с «Волгой» в подмосковную землю, как в фильме «Убить Билла». И. фильм помнил и не захотел экспериментировать. «Волга» не гроб, ее руками не возьмешь; ушел и опять остался без работы, вспомнив с ностальгией махровый интернационализм СССР.

Жена, разочаровавшись в нем полностью, стала готовиться к выезду в бывшую ГДР, где ее сестра успешно жила с мужем, бывшим военным, нарушившим присягу и теперь управляющим автосервисом. Он ремонтировал немецкие авто, выброшенные на свалку местными жителями; для жителей свободной России, страждущих отбросов немецкого автопрома, это было круто.

Жена собралась и уехала. И., как патриот, отказался ехать, просил ее потерпеть, но она посмотрела сквозь него в рейнские дали, забрала дочь, самое дорогое, что осталось в жизни И., и растворилась в небе Шереметьева-2.

Он начал искать варианты, как изменить свою участь. Влез в бизнес, в залоге была квартира, она плавно переехала к хозяевам кредита, и он остался с черной «Волгой» в черной полосе своей судьбы, на этом свете его удерживали только глаза дочери из далекого германского рая.

Бывший коллега пустил его на старую дачу, где он окончательно спился за полгода, продержавшись на продаже старой машины Горьковского автозавода.

Через год он очутился на островке капитализма у «Макдоналдса» на выезде из наукограда, где в группе бывших ученых, псевдоафганцев и цыган промышлял подаянием у сильных данного муниципального образования.

Счастье его длилось недолго: псевдоафганцы оприходовали его по полной программе и вычеркнули из состава корпорации. Он полежал в районной больнице и вышел здоровый, но очень худой и злой. Он придумал, как отомстить и встать на ноги, на четвереньках он стоять устал, вспомнил, что не зря его учили в физтехе.

Он залез в окно своей лаборатории и на базе своего прибора сделал робота-космонавта без ног на тележке для жалости. Вышло хорошо, в скафандре с надписью «СССР»; робот ездил по кругу и голосом Левитана просил подаяние жертве отечественной науки.

Его ноу-хау вызвало фурор у всех проезжающих мимо «Макдоналдса», целые автобусы подавали ему, но конкуренты терпеть не желали, псевдоафганцы и цыгане заявили ему, чтобы он убирался в Звездный городок и там работал, а что соберешь в Звездном городке – одни бюджетники и город режимный.

Он перебрался на площадь перед главным корпусом наукограда, там по центру темнел мраморный Ленин. Вождь стоит на пьедестале, читает «Указ об образовании наукограда» и радуется, что планов его громадье сбывается, но недолго музыка играла, крах наступил, как ночь в Гаграх, резко и без заката. У конкурентов оказалось холодное сердце и длинные руки, бизнес есть бизнес, ничего личного, вот лозунг нового времени ё. т. мать.

После третьего, последнего, китайского предупреждения космонавт был раздавлен «Жигулями» смотрящего, и он опять остался на бобах и с разбитой мордой и тележкой, на которой сидел его кормилец-робот.

И. вспомнил Икара, его неукротимую волю и опять полез к себе в лабораторию; второе поколение робота было краше первого, это был уже биоробот в солдатском бушлате, в шапочке-пидорке, в очках и с бородой, он уже работал на чипах третьего поколения, имел дистанционное управление и анализатор, распознающий цыган в радиусе ста метров.

Кроме текста, он мог исполнять песню «Яблоки на снегу», заимствованную из опытного образца, это был дополнительный бонус.

Нового робота И. назвал Горбачев, тем самым обозначив свое отношение к переменам, – маленькая месть маленького человека. «Горбачева» полюбили, подавали неплохо, удалось даже купить останки «Запорожца» и довести этого ржавого пони отечественного автопрома до состояния средней подвижности.

И. познакомился с женщиной – менеджером по очистке пепельниц и толчков из зала игровых автоматов, иногда он приглашал ее поесть мороженое в «Макдоналдс», вызывая зависть у безногих и слепых конкурентов.

Цыгане пытались подкупить биоробота, но они не знали, что автор вклеил ему мембрану, вызывающую аллергию на цыган.

Уничтожить биоробота они не могли: их старшие хозяева решили вложиться в отечественную науку и пробивали постановление о нанотехнологиях; они давно положили глаз на талантливого нищего и ждали: когда придет лаве, он понадобится.

Треугольник в колесе обозрения

После урока ботаники, где контуженый учитель по кличке Семядоля объяснял классу про взаимодействие ядра и протоплазмы, стало ясно, что пора разрешить проблему треугольника Сергеев – Куликова – Мартынов. В пятом «Б» все знали, что проблема двух катетов и одной гипотенузы зашла далеко за пределы геометрии и стала предметом биологии в разделе «межвидовая борьба».

Куликова выбирать не хотела, ей нравился Сергеев за возможность списать и получить конфеты «Мишка на Севере», которые мама Сергеева выдавала ему каждое утро. С бедного Мартынова ничего материального получить не светило, но он лучше всех ходил на руках, и у него была наколка на руке «Валя», и путь в колонию был прям, как перпендикуляр, опущенный с вершины треугольника.

Оба претендента находились в состоянии холодного нейтралитета, но Сергеев, несмотря на пухлость щек, сдаваться не собирался. Мартынов пару раз бил Сергеева, но не сильно, пару раз дал под жопу ногой, но лицо не портил, мама Сергеева заседала в родительском комитете и могла лишить Мартынова бесплатной формы и ботинок, а это ему мать-одиночка Мартынова не простила бы, шкуру спустила бы ему, а он к тому времени к этому еще готов не был.

Сергеев даже пошел на бокс, но выдержал всего два раза, не смог, решил брать другим и написал Куликовой стих, списав его из сборника модного поэта Эдуарда Асадова, ослепшего после войны в результате взрыва и ходившего в черной повязке.

Куликова не все поняла, но оценила и показала его своей старшей сестре, редактору школьной стенгазеты «За успеваемость», та даже хотела его напечатать, но старшая пионервожатая выявила плагиат, а заодно и легкую порнографию: там была строчка о волнении вздымающейся груди, а это в школе было только у завуча при встрече с учителем труда, ей стишок и попал, попало и Сергееву от мамы за эту пакость.

У Куликовой тоже была грудь, она первая в классе надела лифчик. Сергеев помнил свой лифчик в детском саду – сложное сооружение с резинками для поддержания чулков, которое носили дети до эпохи колготок.

Первым заметил лифчик Куликовой Мартынов, он давно изучил всю женскую сбрую в мамином шкафу и доложил Сергееву, что Куликова уже вполне, и подмигивал темному Сергееву, на что-то намекая.

Пора целоваться, безапелляционно решил Мартынов и предложил Сергееву заманить Куликову на колесо обозрения и там, на высоте, использовать безвыходность Куликовой и совершить головокружительный трюк и выяснить наконец, кто Куликовой хозяин.

Решили действовать вместе: Сергеев обеспечивал материальную часть проекта – деньги на билеты и мороженое, а Мартынов обещал привести Куликову. Перед походом в парк провели у Сергеева дома тренировку поцелуев, сначала на помидорах, потом на яблоках, закрепили материал на собаке Мартынова, которой очень это не понравилось. Сергеев не знал, куда девать нос, собачий нос был холодным, и Сергеев боялся, что у Куликовой тоже.

После физкультуры, налюбовавшись на незрелый бюст Куликовой, два соискателя направились в парк культуры и отдыха и стали ждать обещавшую прийти Куликову с трепетом и волнением.

Сергеев сосал «барбариску» – конфету-сосульку, праматерь мятной жвачки, дающей утреннюю свежесть, но свежесть не наступала, от нервов во рту все горело, и Сергеев боялся, что утренней росы и горячего солнца в его губах Куликова не ощутит и все будет напрасно, он где-то слышал, что все зависит от первого поцелуя, он решающий.

Мартынов ничего не сосал, он курил сигарету «Прима», он знал, как должен пахнуть мужчина, и в себе не сомневался и надеялся, что его губы найдут дорогу не только в рот Куликовой.

Мартынов решил повысить градус ожидания и достал из сумки-планшета бутылочку «Алжирского». Сергеев, кроме лимонада, тогда еще ничего не пил, но отказаться не сумел, принял из горла три глотка гнусного пойла и понял, что готов начать новую жизнь и задохнуться в объятиях Куликовой.

Мартынов в позе горниста забулькал в свое горло все остальное и разбил стеклотару о садовую скамейку. Сергеев с завистью смотрел на своего партнера, он почти уступил ему Куликову, но желал по инерции хотя бы одного, последнего прикосновения к мечте.

Мечта-Куликова вынырнула из-за кустов в одежде старшей сестры, губы ее пылали помадой, как у продавщицы из овощного, известной, по молве, бляди районного масштаба.

Сергеев галантно взял Куликову под руку и повел на колесо обозрения, сзади плелся одуревший от вина и алых губ Куликовой Сергеев, еще не знающий, как карта ляжет.

Сели в кабинку на двоих втроем, Мартынов хотел схитрить, но Сергеев разгадал его дьявольский замысел, он понимал, что из соседней кабинки он из участника превратится в зрителя, и это его не устраивало.

Колесо поднималось в небо, Сергеев знал, что все творится на небесах, и готовился, рядом горели пламенем ухо Куликовой и щека в румянах фабрики «Светлана», мочи терпеть не было.

Мартынов положил руку на плечо Куликовой и с холодным расчетом ждал набора высоты, чтобы затянуть петлю на прозрачной шейке Куликовой и слиться с ней в экстазе.

Сергеев покрылся холодным потом, он лихорадочно искал повод изменить порядок обладания.

Он предложил кинуть монетку, на потной ладошке он вынул из кармана пятачок и предложил загадать Мартынову. Мартынов выбрал «орла» так он себя позиционировал, Сергееву досталась «решка».

Куликова подбросила монетку, а Сергеев зажмурился с трепетом рвущегося сердца.

Выпала «решка», колесо обозрения превратилось в колесо удачи. Сергеев почувствовал, как вино из далекого Алжира стало проситься на волю, клаустрофобия вырвала наружу все, что копилось в недрах Сергеева, в соответствии с центробежными силами он стал орошать окрестности парка своим внутренним миром, народ бежал прочь, досталось и Куликовой, и Мартынову, одежда и свидание были вконец испорчены.

Когда колесо обозрения опустилось, все было кончено, Куликова ушла с Мартыновым мыться на пруд, и они не только поплавали. Сергеев остался лежать на траве и ждать, когда он сможет опять взмыть в небо.

Горб благосостояния

Три года Сергеев не искал своего товарища. У того сгорел офис, и Сергеев сначала стеснялся звонить, потом номер потерял, но иногда проезжал мимо пепелища и вспоминал его – как он там, чего делает…

Так бывало в жизни у него: надо поступок совершить простенький, не требующий ни денег, ни родину продать, – просто позвонить человеку в беде, выразить сочувствие, просто послушать чужую исповедь, потратить на это немного времени. Нет, неохота, жалко нервов.

Потом лежишь у телевизора в выходные и слезы льешь горькие – то детей больных покажут, то нищих, то артиста старого из склепа вынут и покажут, как ему плохо после десяти лет пьянки беспробудной. И тут волю сердцу дашь, и сочувствию твоему меры нет до рекламного блока, где скажут тебе весело: «Все будет кока-кола».

Насмотревшись гадостей разных, выйдет Сергеев в коридор, пройдет по комнатам: тихо везде, все на месте. Жена с подругой пиздят про Нинку, подругу закадычную, что тварь она последняя, сиськи отрезала по горло, совсем совести нет, внуков бы постыдилась, лярва. Дети дома, долбятся каждый в свой комп. Слава Богу, светло, тепло и неприятности только в телевизоре.

Вот уже три месяца Сергеев другу звонить собирался, тот после инсульта лежит дома, речь плохая, ногу тянет. Звонить страшно, боязно – вдруг заразится инфекцией неприятностей, накликает беду на покой свой непоколебимый. Номер набрал, а сказать нечего – хорошо, что тот в больнице был на обследовании, говорить не пришлось.

Тут как-то в пятницу товарищ позвонил из прошлой жизни, на день рождения позвал в клуб свой, народу там тьма была: пресса, ньюсмейкеры. Сергеев с подарком намаялся, все взглядом товарища ловил, чтобы вручить, – не вышло, сунул помощнику и пожалел денег потраченных: свалят в кучу, а потом и не вспомнят, где чей. С тех пор он без подарков ходить стал: слегка опоздаешь – и все, можно и так, хоть не жаль усилий на выдумывание.

На день рождения товарищ ежегодно собирал всех как бы на смотр: кто жив, кем стал, и люди это знали, подтягивались к этому дню, зубы вставляли, худели, новые ботинки покупали, чтоб в грязь лицом не ударить, показать – все хорошо. А те, кому плохо, тоже приходили с надеждой увидеть нужных людей, напомнить, что живы: вдруг кто поможет по старой памяти или просто денег даст?

Сергеев в помощи не нуждался, но приходил для сверки курса: не упал ли он в списке ниже уровня собственного ощущения? Вся эта игра была смешна, товарищ реально хотел всех увидеть, и в этом стремлении объединить бывших врагов с новыми друзьями была какая-то миссия, как всегда, невыполнимая.

Глядя в зал на движение гостей, Сергеев замечал перемены: сверстники становились толще и богаче, а девушки и вторые жены моложе. Старые жены, удержавшие своих скакунов в домашней узде, с презрением и опаской смотрели на новых, убравших с дистанции их старых подруг. Старых жен не приглашали, они мешали радоваться, их отнесли в черный чулан или на антресоли, кое-кого просто поселили на дачах, заплатив таким образом. Почетная отставка бывшим женам не нравилась, но лучше так, чем никак.

В сутолоке вечера кто-то обнял Сергеева сзади всем немаленьким телом, и, обернувшись, он узнал своего приятеля, которого не видел три года. Обнялись старые кони радостно, оглядели друг друга, в трех словах подтвердили друг другу, что все еще неплохо, и Сергеев спросил о друге своем, до которого никак добраться не мог из-за опасности нарваться на чужие проблемы.

Оказалось, что все у него хорошо: офис сгорел, но дела еще пуще прежнего, эволюция победила, благосостояние его крепчает, и денег он просить не будет.

Вспомнили со смехом эпизод – товарищ один рассказывал, – как любовница бывшая позвонила ему десять лет спустя и денег попросила для нужд временных, а он не дал, сказал: денег не дам, а если почку надо будет, то звони непременно.

Шутка сомнительная, оба понимали, но не осудили товарища, наоборот, посетовали: вот до чего суки докатились, совесть потеряли! Что творится в стране, Бога забыли!

На следующий день он услышал в трубке знакомый голос найденного друга, который хорошо помнил. Голос был тот же, но звучал как бы из другого измерения.

Сговорились встретиться, Сергеев поехал по адресу, который знал с прежних лет.

Он приехал на модную улицу, где сегодня стараются жить все, кто считает себя сметаной в кувшине народного рейтинга.

У друга там квартира была – не пентхаус, а так, две двушки и однокомнатная от матери, покинувшей этот мир.

До психоза благосостояния друг приобрел здесь недвижимость и угадал, оказался в нужном месте и теперь ходил со связкой ключей по дому, по квартирам своим, проверяя состояние своего благосостояния. Сам на даче жил, а квартиры не сдавал, не хотел чужих ног на своих коврах и глаз жадных на картинах своих, за пятьдесят лет в семье собранных. Мировых шедевров там не было, но коллекция русского авангарда 50-х интерес представляла и денег стоила.

Встретились два товарища тепло, обнялись радостно, каждый подумал: «Постарел ты, дружок», но вслух не произнесли – и так понятно по глазам было, что подумали.

Друг квартиры свои показал. «Миллионер я теперь, – сказал он, – а денег, как всегда, не хватает». Это было сущей правдой. По факту две квартиры стоили два миллиона, можно одну продать и жить, как рантье, – деньги в банк положить и жить. А как в банк положить – у нас это все равно что пристроить под бочку с дождевой водой на даче. Каждый день просыпаешься как на бочке пороховой: или власть что-то придумает и отберет, или друзья хорошие продадут парням неслабым и те придут с перфоратором клад искать и найдут – сам покажешь с паяльником в жопе.

Все это друг говорил тихим голосом, сгорбившись от внезапного благосостояния, говорил долго, и видно было, что тяготит его это счастье. Раньше смеялся, когда с голой жопой жил – до получки хватало, и ладно, а теперь голову ломай, как сохранить и приумножить.

Проценты, дивиденды, закладные, наследство – кому оставить, как распорядиться?

Дочка – сука, деньги берет, но с ненавистью, жизнь ее не устроена, друг хотел, чтобы юристом стала, а она, наглядевшись на его дружков-художников, славы захотела: юристом корпеть надо, дела вести, в офисе сидеть сутками, а неохота.

Начала инсталляции делать из козьих морд. Вонь в квартире, антисанитария, козьи морды кругом валяются, внучку пугают. Сладкую девочку забрал у мамы, ебнутой на концептуализме, девочку у себя поселил, чтобы не видела этих мастеров эпохи вырождения.

Художники в квартире устроили притон, стали там биеннале устраивать с водкой и марихуаной, дочка завертелась с ними в дьявольском хороводе, сошлась с одним идиотом, который кота изображал. Мяукал он на всех основных языках и мясо сырое ел на вернисажах, а дома заебал дочь, что вегетарианец, и только суши заказывал из дорогого кабака и пиздил подругу дней своих суровых после плясок кошачьих на глазах у западных кураторов, на словах высоко ценивших его антитоталитарное искусство. А денег они не платили – говорили, мол, подожди, помяукай еще, а уж потом… А потом мы знаем, что бывает. «Потом – суп с котом», – плача говорил друг в полном отчаянии.

Пару раз кот ебаный сделал дочери натуральную козью морду: измордовал до больницы за отсутствие внимания к своему художественному методу, заставлял втроем жить с новой музой из Кемерова в ее квартире и спать вместе заставлял для расширения горизонта. В больницу попала дочь после творческих вечеров с котиком, и пришлось друзей из ОМОНа подымать на операцию «Шариков возвращается», устроить концептуалистам и котам – королям перформанса зачистку, отрепетированную многократно в отрогах Кавказа.

Полечилась она в клинике платной, но не успокоилась, стала шаманить и камлать с какими-то косыми. В бубен бьют, тоже херню курят и живут табуном на полу и варят в казане что-то. Пахнет так, что из ДЭЗа приходили, еле отмазал дитя порока.

А маленькая такая чудная была, беленькая, на балет ходила, в школе одни пятерки. Что с ней стало, кто виноват? «А ты и виноват, – подумал Сергеев. – Ты в глаза ее не видел, все в делах, все камни собирал, копил добро для родной доченьки, а ей не надо, ей козьи морды надо, с котом жить надо, а квартиры твои и картины ей не нужны. Ей папа нужен был, на горке санки подержать и перед подругами погордиться: какой мой папа умный. А тебя не было, дел до хера было, а теперь одно дело – дочка на свалке, внучку не упусти, смотри в оба».

Все слова эти Сергеев в себе удержал, не сказал, не судите… Он хорошо знал заповедь, да и у самого рыло в дерьме было. Вспомнил, как плакал на плече старого друга, когда в 90-м влюбился в балерину из небольшого театра с волжских берегов: люблю – не могу, свет без нее не мил. Друг ключи давал от дачи, в театр ее устроили, танцевала она на его голове года два. Друзья говорили: гони ее, крыса она, с художником путается, с тебя, дурака, деньги берет и Лотреку своему горбатому носит. Не верил Сергеев: как увидит глаза ее изумрудные, так и шалеет от страсти, а она гладит его и шепчет: «Ты единственный». А он верил. Как не верить любимому человеку! Он считал, что у всех плохо, а его случай особый, пока не увидел в ресторане ЦДХ на Крымском Валу, как она на коленях карлика этого сидела, он ее за жопу держал, а она смеялась и гладила плешь его в красных пятнах.

В те два года так накуролесил, что дочь-подросток наголо постриглась и из дома ушла – не могла видеть его художества. Как убереглась девочка? Видно, Бог отвел. Балерина та уже не танцует, с художником живет. Иногда Сергеев видит ее и сам не верит, что с ума сходил – видимо, опоила его саратовская Айседора, а ведь мог уйти тогда. Хотел в новую жизнь, зажить полной грудью на новом берегу, но не ушел, и слава Богу.

Расстались старые друзья, разошлись по своим дорогам, и каждый унес свое. Сергеев – мысли грустные о том, что было, а друг, сгорбившись от забот, ушел, звеня ключами от своих квартир, где жить неохота – слишком много призраков бродит по бесценным квадратным метрам.

Право на удачу

После Нового года Сергеев совсем загрустил, работы не было, жена смотрела на него почти с омерзением и слегка жужжала: ну что, сука, так и будешь лежать в нирване ебаной?

Сергеев не отвечал, оцепенение ватой окружило его, внутри себя он боролся с собой, но на выходе был один пшик, заставить себя действовать он не мог, деньги в доме были на пару месяцев, а что будет потом, думать не хотелось.

Днем он спал, а ночью мастурбировал пультом, переключая каналы, он ничего не искал, но в одну из ночей попал на середину азиатского фильма, где на берегу реки сидел мужик, называющий себя даосцем, а мимо него плыли лодки с товарами и людьми, проплывали трупы врагов и любимых женщин, дети махали ему издалека, но он сидел на берегу, смотрел в никуда и дремал под шелест проплывающих плотов и джонок.

Сергеев знал о дао немного: лет тридцать назад в Ленинграде на лавочке Марсова поля две аспирантки института им. Герцена рассказали ему о дао-любви и даже кое-что показали. Сергееву понравилось, но поклонником даосизма он не стал, время тогда еще не пришло.

Посмотрев фильм, он понял, что он чистый даосец, и перестал ругать себя за лень, желание лежать сутками и мучить себя сомнениями о своей никчемности.

Дождавшись утра, он бодро вошел в кухню и сказал жене: «Дура, ты знаешь, кто такой Лао-цзы?» Жена, посмотрев на него мутным глазом, оторвалась от чашки с кофе и отрезала без смущения: «Я не знаю, кто этот китайский мудак, но на работу ты сегодня пойдешь, это я тебе говорю, философ сраный!»

Сергеев понял, что дискуссии с этой женщиной о Поднебесной не получится, оппонент был сильнее: в ее руках был кошелек, а если заведешься, то не получишь никаких денег на сигареты, а курить хотелось смертельно. Лао-цзы советовал не сопротивляться течению реки жизни, и Сергеев пошел к себе в комнату готовиться к новой жизни.

Он прилег на свой диванчик, где давно пролежал ямку в матрасе за многие дни, проведенные в складках жизненного ландшафта в попытках скрыться от бытовых неурядиц. Он давно ушел из супружеского ложа, имитируя множество болезней, позволяющих не исполнять рутинный супружеский долг: как настоящий даосец, он научился получать все мыслимые телесные наслаждения в голове, представляя себя то с Дженнифер Лопес, а то для разнообразия и с принцессой Дианой, даже после ее смерти, на результат это несчастье никак не влияло.

Все мог Сергеев получить в голове, кроме водки и сигарет, это в голову никак не приходило, организм требовал, и мозг Сергеева ему подчинялся. А что делать – понимал свое несовершенство ученик Лао-цзы со станции метро «Аэропорт».

Осознание того, что он нашел свой путь, успокоило.

С полным соответствием с обретенным знанием захотелось не двигаться, не искать. Новый смысл заглушил голод и отсутствие сигарет, Сергеев захрапел почти счастливый.

Проснувшись от звонка телефона, он увидел, что время половина пятого. Он изобразил бодрый голос и ответил, что полон сил и все слышит.

Звонил старый товарищ, которого он потерял из виду много лет назад, после безуспешных совместных махинаций с долгами нигерийского правительства. Эта афера была второй по рейтингу после красной ртути в середине девяностых годов. Людей разводили на деньги по простенькой схеме: купите часть долга за пять живых копеек, а получите миллион. Охотники находились, но им попадались только звери, от которых пришлось скрываться.

После тех лет он приятеля не видел, слышал, что тот работает по выставкам в одной конторе.

Товарищ рассказал, что живет хорошо, только денег мало, хочется рвануть на финише перед пенсией на закате коррупции. Все хапнули, а мы нет.

Есть идеи, сказал товарищ, надо встречаться. Сергеев не воодушевился и попытался выяснить детали, не выходя из дома.

Голос в трубке настаивал на личной встрече, и Сергеев поддался, вспомнив анекдот про лотерейный билет, который надо купить, чтобы иметь мизерный шанс.

Товарищ стал плести про иракскую нефть в обмен на продовольствие и алмазы в Анголе. Сергеев понял, что жизнь товарища ничему не научила, и тут же получил утверждение своему прогнозу.

Товарищ еще раз упомянул горестно, что деньги очень нужны, и рассказал Сергееву, как его три года назад кинула женщина – руководитель его конторки.

Она была секретаршей крупного инвестора в возрасте Мафусаила. Он работал с ней во всех ипостасях, она успешно проводила его в последний путь и в одночасье стала хозяйкой нескольких особняков в центре и желанной для мужчин в погонах, которые хотели не ее, а домики в центре. Она с помощью товарища успешно защищалась, а параллельно проводила выставки, которые он делал.

В какой-то раз он решил рвануть, она поддержала, он заложил квартиру в банк, взял кредит, сделал выставку, а в момент подсчета барышей ее посадили, и долг повис на товарище, как магнит для члена, который, чтобы стоял, пронзают металлическим стержнем.

Квартиру банк забрал, жена оставила его с долгом и больным желчным пузырем. Теперь он жил во Внукове, в бане на участке тетки, и играл в парке Горького в шахматы на деньги с пенсионерами. Играл хорошо, бывало, и 150 рублей в день заколачивал. Но нужен удар, никаких вложений, результат очевиден, с жаром говорил товарищ.

Он шепотом сообщил Сергееву, что на библиотеки и ветхие дома должны кинуть много ярдов, есть схема, как раздербанить эти деньги, но сделать надо тонко и элегантно, с учетом продавца инсайдерской информации и еще двух людей из ЮНЕСКО, которых он знает по службе в Африке.

Опять Нигерия, заскучал Сергеев и обругал себя всякими словами по матери: ну сколько раз можно наступать на сельскохозяйственный инвентарь в зрелые годы?!

Сергеев заметил: чем больше человек должен денег, тем меньше разума он вкладывает в проект. Живи настоящим, говорят в рекламе, нет – хочется сорвать банк, а срывает, как правило, крышу над головой, и бездна становится для должника очевидной и неотвратимой, как в плохом кино про лузеров.

Еще немного попиздели про нынешнее поколение, молодую поросль, отбирающую клиентов у уважаемых людей, не считаясь с заслугами ветеранов движения. Тема была стара, как прошлогодняя слива, говорить о поколении не хотелось, поколения не было, были хорошие ребята, которые хотели пахать, и дело совсем не в возрасте, были и другие, желающие отнять и поделить, и это их право, если сумеют.

Товарищ выпил, поплутал в словах о других проектах, которые были якобы в его инвестиционном портфеле. Портфель стоял рядом, и Сергеев, не будучи ясновидцем, понял, что в его портфеле, кроме пакета молока и двух упаковок «Доширак», у товарища в закромах ничего не было. Он знал, что последует в финальной части Марлезонского балета.

Товарищ поднял неясный взор и попросил в счет будущих барышей шестьсот у.е. Сергеев тоже знал, что даст только триста (последние на крайняк), заранее попрощавшись с авансом на будущие проекты, дал и забыл, понимая, что просящему еще хуже.

В голове Сергеева зазвучала детская песенка «Мечтать! Надо мечтать детям орлиного племени».

Он понимал, что за столом сидят не орлы, а дятлы, мечтающие о том, что никогда не случится.

Ночью к нему пришел Лао-цзы, сел рядом и торжественно сказал: ну вот, теперь ты можешь начинать путь. Сергеев повернулся на другой бок, ему надо было выспаться, ведь с утра его ждала новая жизнь.

Ограбление со счастливым концом

Серое питерское утро не радует, но жить нужно и работать тоже, для того чтобы видеть солнце не 60 дней в году.

Так думал Алекс Латт, известный в Питере нелегальный банкир, державший в съемной хате на Пяти Углах обменный пункт для граждан, занимающихся противозаконной деятельностью на ниве насилия и проституции; особой категорией были отъезжающие за кордон стада сынов Израилевых, продающих свое нажитое непосильным трудом. Для легализации их незаконно нажитых денег иностранного происхождения им нужен был он, и они встречались на этой хате, к общему удовольствию.

В 92-м году карательный закон по валюте работал, как фордовский конвейер, на руках безопасно можно было держать только 50 долларов, за остальные лишние бумажки с президентом США давали шесть полновесных лет с конфискацией, а это больно.

Алекс нес сумку с текущей наличностью для обмена синеньких финских марок, зелененьких американских и немецких марок цвета шоколада «Молочный» Сестрорецкой фабрики детского питания.

Понедельник – день тяжелый для банкира, в этот день после ударного уик-энда вся заработавшая валюту публика шла сдавать ее Алексу, а уж потом спать, гулять и готовиться к новым подвигам.

Сын православной иудейки и чухонского папы, Алекс соединил в своей крови умеренность и основательность папы – профессора Тартуского университета и горячую импульсивность в сочетании с быстрым подвижным умом еврейской мамы, плюс рост под два метра. Вполне симпатичное, интеллигентное лицо, очки и приличные манеры, хороший английский и навыки кулачного боя неплохо подготовили юношу к перестройке, которая бурно началась.

Меланхолически прикинув, сколько он сегодня наживет, Алекс повеселел, солнце далекой Болгарии показалось ближе. «Все, – подумал он, – еще две недели полопачу и на море». В минуты радостного предчувствия всегда звучала в голове песня Smoke on the water неподражаемой группы Deep Purple, басовый запил вначале дал ритмичный ход ноге, и он открыл первую дверь в парадное.

Как только Гиллан спел первую фразу, Алекс ощутил на своей шее железные пальцы с грязными ногтями, понял, что это наезд, и попытался стряхнуть шакала, но за второй дверью его уже ждали.

Он слышал о них, но не видел, это были братья Черепановы – их звали так за то, что они работали кувалдой, разбивая головы не желавшим расставаться с «бабосами» – так в Питере ласково называют то, что в Москве брезгливо называют «бабки» и «бабло».

Он узнал по руке, упершей ему в лоб ствол, что парни из «синих», не спортсмены из Института Лесгафта, разгружающие «фиников» от лишней одежды и денег, наколка на руке с перстнями не оставляла надежд. Получив по башке пушкой, Алекс потерял сознание.

Очнулся он под лестницей, над ним стояли два Черепанова, в руках у них блестели сталью два штык-ножа, их размер показывал, что на каждый штык можно надеть по три Алекса, считать варианты смысла не было, его повели в квартиру, где состоялся следующий акт их пьесы, видимо, с трагическим финалом. Навязчивая музыка «Реквиема» стучала в голове у Алекса, он начал прощаться с этим светом, не подготовив на том приличных условий.

На хате его посадили на стул в кухне и сковали руки под собственными коленями – поза совсем некомфортная, но выбирать не пришлось, началась беседа.

Первый Череп:

– Ну что, сучок, ты нам не нужен, дай пятьсот тонн – и ты свободен как птица!

Алекс не сразу понял размер предполагаемой суммы, таких денег на руках в Питере еще тогда не было, у него в металлической коробке от печенья были все личные сбережения тридцать восемь тысяч долларов, пять тысяч бундесовых марок и десятка финских, и все, какие пол-лимона?

Алекс постарался ответить вежливо и убедительно:

– Таких денег, бродяги, у меня нет и сроду не было.

Второй Череп взял из-под телефона том «Желтые страницы» и резко ударил по черепу башки Алекса для прояснения мозга – получилось. Алекс на минуту потерял сознание, а когда очнулся, увидел на газовой плите металлическую плошку, в которой кипятят шприцы для инъекций.

Пиздец! Наверное, это «сыворотка правды», дурь или другая херня, по большому счету ему было все равно: внутривенные инъекции он не переносил в любом виде, терял сознание. Польза от этой особенности организма была: он никогда не смог сесть на иглу, иногда мог попыхтеть, но на иглу – никогда.

Разлепив глаза, он сказал разбитыми губами, глядя на бурлящие пузырьки:

– Меня нельзя колоть.

– Ни хуя себе! – сказал Первый Череп. – Не таких фраеров кололи и тебя, гондона, сделаем в лучшем виде.

– Нет! Вы не поняли, мне шприц в вену нельзя, я вырублюсь!

Молодой отморозок с отъехавшими мозгами повторил удар «Желтыми страницами», пока Алекс пытался договорить об особенностях своего организма.

Руки под коленками затекли, ноги онемели, в мозгу Алекса летали версии чудесного спасения, но он даже не мог заорать, ломануть в окно, пятый этаж питерского дома-колодца не давал ни одного шанса, вода в плошке булькала в апогее, надо было что-то делать.

Алекс сказал:

– Я поеду с вами без укола, покажу тайник, все отдам! Без базара!

– Не сцы! Это снотворное! Сразу не сдохнешь! Сделаем укол и поедем потрошить!

Он знал, что сначала заберут «бабосы», а потом Черепановы распотрошат его в два штыка, его покажут в «Шестьсот секунд» некрасивого и мертвого, стало очень жалко себя.

Булькала плошка, пузырьки лопались в мозгу Алекса, он смотрел на плошку, не отрывая глаз.

Почему-то вспомнился верхний бар гостиницы «Виру» в Таллине, где он зажигал юношей в год Олимпиады, на регате он срубил тогда первые доллары, разгрузив команду Нигерии по академической гребле, обменял их доллары на рубли по курсу один к одному.

Он сидел с красивой девушкой из местного подразделения жриц искрометных телодвижений под комитетской крышей и радовался жизни, группа пьяных лабусов что-то сказали в его сторону, намекая, что его женщина что-то сосет, он был молод и горд и не желал, чтобы какие-то лабусы своими грязными рылами пиздели, он встал, они тоже встали, и начался бой. В первом раунде Алекс изящно навалял им приличных звездюлей, но когда один из них наварил ему стулом по башке и его вынесли на балкон, чтобы предать земле, ему уже не стало весело. Спасибо проститутке, успевшей шепнуть своим кураторам из спецчасти, они его спасли, а вот теперь, наверное, никто не поможет, и тут в дверь позвонили.

– Кто это? – спросил Первый Череп.

– Я не знаю, – искренне ответил Алекс.

Ему отомкнули наручники и повели к железной двери, умышленно сделанной без глазка для конспирации: были случаи, когда через глазок валили людей.

– Говори, – сказал Череп, – и без глупостей! – И ткнул при этом больно пушкой в бок.

– Кто там? – хрипло сказал Алекс.

– Это Коля.

– Какой Коля?

– Ну, Коля! Алекс! Открывай! Не выебывайся!

– Что за Коля? – прошипел Череп.

– Я не знаю, какой Коля! – шепотом ответил Алекс.

Черепа переглянулись, оттолкнули Алекса, резко открыли дверь, и птичка Коля, получив по лбу пушкой, оказалась в клетке.

Пока Коля лежал кулем в коридоре, Алекса вернули на место, не забыв надеть ставшие уже родными наручники.

Колю отволокли в комнату, запаковали, воткнули в рот пару носков, которые Алекс не стирал, надевал новые, а старые бросал в шкаф, вот они и пригодились.

Колю Алекс, конечно, знал, он даже обрадовался сперва, что он пришел. Коля – мастер спорта, боксер – рулил группой студентов Института физической культуры имени Лесгафта, которые, собравшись в стаю, рубили финнов с одного удара и снимали с них все. Алекс часто видел пьяных финнов, бегающих по Невскому в одних трусах в поисках ментов.

Он надеялся, что стопятидесятикилограммовый Коля зашибет Черепов, но уже и реакция была не та, да и кулак против пушки не канает.

Коля лежал на своем животе, как дохлая рыба на автомобильной шине от «МАЗа», и на его загривке лопалась кожа, от невозможности держать столько жирного мяса.

В Колиных карманах нашлось пятьсот долларов, на шее нашлась килограммовая цепь, а на руке перстень с черным бриллиантом.

– Неплохо! – сказали братья Черепановы и начали консультироваться с Алексом по поводу неожиданно нажитого имущества: почем доллары, сколько стоит грамм голды и сколько потянет перстень?

Алекс понял: пока он будет говорить со своими новыми учениками о золотовалютных резервах, то еще поживет, и он стал неторопливо посвящать пацанов в историю вопроса.

Вода булькала, шприц позвякивал, и этот звуковой фон давал дополнительную энергию выступающему перед ними Алексу.

В дверь опять позвонили, Коля очнулся и замычал, Черепа наморщили лобики, Алекс стал понимать, что три трупа даже для них перебор, смертную казнь тогда еще не отменили, и шанс выжить замаячил, как окно в зимний вечер в маминой квартире.

Его опять подвели к двери, и все повторилось снова.

На этот раз за дверью была Катя, шлюха из «Прибалтийской», приехавшая сдавать все, что насосала у пьяных «фиников» за воскресенье, девушка она была замечательная, с хорошим языком, аспирантка института Герцена, золотая медалистка спецшколы на Васильевском острове, рабочее имя у нее было Келли, ее фирменным знаком был секс с золотой медалью на голое тело, она любила «Амаретто ди минето» и еще попыхтеть «Беломором», только ленинградской фабрики с добавками из Чуйской долины.

Она сразу все поняла, сдала без боя брюлики и кольца, вынула из трусов свой гонорар и с носками во рту легла возле Коли, понимая, что сегодня не ее день, такое с ней и раньше бывало, лежала и тихо выла, пока ей Отъехавшая Башка не пнул под ребро подкованным сапогом «Джанни Версаче» – любимым экипировщиком всех сильных пацанов во всем мире.

На кухне все было по-прежнему: Алекс считал бульки в плошке со шприцем, Черепа считали бабки и цацки и прикидывали, сколько они стоят. Иногда, заблудившись в расчетах, они вынимали изо рта Алекса носок, и он голосом Левитана торжественно отвечал на поставленный вопрос, не ожидая «Желтых страниц», которые он уже неплохо усвоил в прошлые разы.

Следующий звонок был воспринят рутинно, группа захвата подошла к двери, опять звучало «Кто там?», Алексу за дверью с юмором ответили: «Сто грамм», и все повторилось.

Удар, связка, кляп, таможенная очистка карманов и тела, транспортировка не прошедшего паспортный с биометрическими данными контроль и задержание в комнате заключительного этапа (так Черепановы стали называть свою игру в пограничников и таможенников, придав своим действиям державный размах).

Когда неправое дело обретает государственный смысл, как-то легче им заниматься.

Так думал Алекс, со скованными руками в руках у головорезов Черепановых, после очередного постояльца его хаты-капкана.

Новая жертва был государственный человек, это был Вася из спецотдела ГУВД по борьбе с незаконным оборотом валюты, он посещал Алекса и имел все преференции и щадящий курс, из его карманов на стол легли кобура и служебное удостоверение, пачка долларов под аптечной резинкой, реквизированная у барыг на Апрашке, венчала добычу.

Улов был неплохим, но человек из конторы – это головная боль, опять на кухне запахло бедой. Черепа пытались понять, где им спрятать столько тел, даже сходили в ванную прикинуть, подойдет ли она для склада человеческого материала. Ванны, слава Богу, в хате не было, сидячая ванна – и вот и весь сантехнический набор, бедность ЖКХ спасла группу нарушителей по 88-й статье, части второй, по этой статье только максимум восьмерка, никакой смертной казни, тем более запланированное четвертование – это чистый беспредел и беззаконие, как сказал консультант Черепов, выплюнув носок, понимая, что он будет первым на разделке туш.

За беспредел он получил по роже от нервного брата, которого уже начало ломать без дозы, но руки ему освободили и дали покурить, свет в конце туннеля еще не показался, но знак, что он впереди, замаячил на радаре бедного Алекса – он всегда жопой чувствовал неприятности.

Газовую плиту выключили, Алекс напрягся, но шприц нашел другую вену. Второй Череп нашел свою дорогу и лег на диванчик ждать прихода, и он пришел в лице следующего клиента обменного пункта, им был Изя Моисеевич, профессор местного театрального вуза: принес «бабосы» за проданную квартиру на Морской и бумажку с банковскими реквизитами сестры профессора на ее исторической Родине. Алекс выполнял такие услуги для жертв, пострадавших от бытового антисемитизма в государственном масштабе.

Изю Моисеевича не били, кто же будет бить старого человека, не по понятиям это, его нежно приняли, связали только руки, в рот засунули вафельное полотенце – Алекс держал их для чистки ботинок. Их целая стопка хранилась в шкафу, сияющие ботинки нравились Алексу, в городе на Неве, где погода не располагает к чистой обуви, они были незаменимы, ими Алекс пидорасил свои любимые ботинки марки «Берлутти».

Изя Моисеевич слегка оробел, ему рекомендовали Алекса как надежного и порядочного молодого человека, а тут такой коленкор, он который раз утвердился в принятом решении, что надо было валить из этой страны еще раньше. Сейчас он не понимал, сможет ли сделать это в ближайшее время. Он стал молиться, хотя числился воинствующим атеистом.

Дурак, сказал себе профессор, старый дурак, держался за кафедру, за учеников, хотел получить звание «засрака» (заслуженного работника культуры), надеялся, что это добавит авторитета в Израиле. Догонят и еще добавят, так говорила ему бабушка, старая еврейская бабушка, презиравшая коммуняк всю оставшуюся после 17-го года жизнь.

Так горько думал профессор, лежа между проституткой и громилой, от которого резко пахло мочой.

На кухне кипела другая жизнь, налетчики вытащили три полиэтиленовых пакета и аккуратно разложили на столе. Голда к голде, доллары к долларам, марки к маркам. Алекс на глаз им все посчитал, выходило неплохо. Череп-2 уже словил свои героиновые будни, Череп-1 открыл бутылку водки и сделал обеденный перерыв. Отъехавшая Башка жарил яичницу, а Алекс не останавливаясь рассказывал Черепу-1, куда можно вкладывать в будущие времена. Он рассказал все, что планировал сам, понимая, что ему, возможно, сделать это не придется. Штык, воткнутый в кухонный стол, оптимизма не давал, он, конечно, мог, как Матросов, броситься на врага: один был в торчке, но двое против одного – плохая позиция.

Яичница была готова, водка разлита, Алекс сглотнул, вид накрытой поляны заворожил, страшно захотелось жрать, да и выпить не мешало, весь день на нервах, но не приглашали. Череп-1 посмотрел на него внимательно и дал ему в руку стакан. Широка душа русского человека: от ненависти до любви один стакан – два стакана это уже любовь, а на третьем можно получить по голове лопатой, ломом или еще чем-нибудь от чистого сердца.

Но первый стакан влетел как животворная струя из черного льда, горячо любимой Латтом водки «Веда»; ему, как сыну филолога, нравилась буква «веда» из старого алфавита – гордая буква, третья в алфавите, самая красивая и надежная.

Стакан пронесся конем до печени и взорвал мозг сияющим взрывом, стало хорошо, жизнь приобрела цвет и запах, он сказал своему альтер эго:

– Ни хуя! Еще повоюем!

С кем воевать, он еще не надумал, но нагло утащил со сковороды шмат яичницы, стало совсем весело, в голове заиграли буквы и сложились в стихотворение Игоря Губермана.

Изе Моисеичу – 90 лет.

Он почти по-девичьи делает минет.

Стало неудобно перед стариком в соседней комнате, и он решил зайти к нему, выразить сочувствие и указать на непричастность к случившемуся.

Он встал и двинулся в сторону комнаты, но его остановил железный рык Черепа:

– Прикую на хуй!

Он вернулся, гуманитарная миссия прошла без успеха. Рано, с обреченностью понял он, надо сосредоточиться, и выпил еще стакан за здоровье присутствующих, очень актуальный тост в данной нехорошей квартире.

Второй стакан «Веды» закрепил успех первого, и захотелось петь, и он запел «Вальс-бостон».

Отъехавшая Башка засмеялся и сказал Черепу-1, что у клиента поехал крышак, может, ему ебнуть?

Череп-1 заслушался пением Алекса, он сам любил в караоке петь эту песню и подтянул второй куплет про «Опьянев от наслажденья, о годах забыв». О своих годах на малолетке и в двух ходках он не забывал никогда, он даже похлопал своими лапами-крыльями, как пелось в песне, и сказал милостиво:

– Пой, фраерок! Хорошо поешь! На зоне с пайкой будешь!

Песню не допели до конца, в дверь опять позвонили.

Пришел новый сдатчик – это был Сеня, барыга с Апрашки, постоянный клиент Алекса, толстый Сеня по кличке Веселая Чернильница.

Его размер был, как у Леонардо в золотом сечении, 150х150 (вес и рост), он ходил в спортивном костюме и кроссовках, ничего другого он не носил, не мог, обливался одеколоном «Фото», флакон в день, очень потел, но плут был отменный. Пахло от него… нет, от него разило: пот и одеколон давали адскую смесь, телки всегда с него брали бонус за вонь, он не спорил.

Сеню встретили как родного, Череп даже не бил его по башке, просто взял за нос и привел сразу в кухню на разгрузку лаве – так он называл дензнаки.

Очнулся после торчка Череп-2 и сразу включился в процесс отъема наличности. Сеня принес нехило, пропустил две недели, ударно попахал, и весил его лопатник два косаря.

Цепуру он тоже снял, но попросил не трогать звезду Давида. Череп сказал:

– Ну что мы, нехристи какие-то, носи, чай, не чужие. Иисус вроде тоже из ваших?

– Из наших, – заверил Сеня, соврал в интересах выживания, хотя внутри себя так не считал.

– Ты прости, но мы тебя легонько свяжем, без кляпа, дело такое, потерпи, – ласково сказал Череп-2.

Второй пузырь «Веды» прозвучал как симфония. Алекс уже сам разливал, наметилось полное взаимопонимание, включили телевизор, дело шло к вечеру, показывали фильм про ментов, которые ловили бандитов.

«Бандитский Петербург» – любимое кино. Черепа его никогда не пропускали, любили его, играли по нему в игру, кто и сколько найдет косяков и неправдоподобных ситуаций в сценарии, и гадали, какие же люди в прототипах. Череп-2 даже тайно мечтал, когда они попадут в герои сериала, но их время еще не пришло. Череп-1 ждал коронации, люди за него уже говорили.

На складе мягких игрушек, сваленных в комнате, шла своя жизнь. Шлюха Катя увидела своего начальника из спецчасти и вежливо кивнула ему головой. Коля сумел перевернуться на бок и лежал с закрытыми глазами: он набирал силы для броска на этих зверей, которые его офоршмачили, он лежал и придумывал им смерть. Когда-то в юности он немного подрабатывал мясником на Сенной и помнил картинку разделки туши – красивую такую, где каждая часть имела номер. Он готовился и копил силы на рывок, желал показать им все номера на той картинке с говядиной.

Офицер был в полном ауте, смерти он не боялся, но табельное оружие, удостоверение – это хуже смерти, неполное служебное соответствие, увольнение, такого места у него уже никогда не будет, а зачем тогда жить, в райотделе он не выдержит, версия у него для отмазки была: встреча с агентом.

Сеня – Веселая Чернильница, как наиболее мобильный (менее связанный), оценив компанию, сразу пополз к Изе Моисеевичу: интеллигентные люди должны быть вместе. Ну не лежать же рядом с мусорами и громилами. Проститутка вроде ничего, неплохо перед смертью дать ей в голову на шару, но при посторонних может не встать, а это позор.

Они начали шептаться о своем, о вечных проблемах с этими русскими.

– А этот Алекс, как он может так кидать людей, какие рекомендации, он с ними заодно? – глазами показывая на кухню, шептал Изя Моисеевич.

Сеня кивал уважаемому профессору, что таки да, но легкое злорадство он к нему испытывал; забыл, наверное, старый осел, когда пять лет назад срезал его на экзаменах в театральный вуз, сказал – идите в народное хозяйство. Хуй тебе, старый пень, а не народное хозяйство, эстет ебаный, – и отодвинулся от него.

На кухне задушевная беседа шла под стук стаканов, еще два пузыря нырнули в нужное место, и звонок в дверь встретили как-то лениво, типа – кто еще прется?

Приперлась девушка-лебедь из кафе «Садко» – центровое место стоянки питерского мохнатого золота, золотой фонд «Лебедь», как его яркий представитель, впорхнула с полным ридикюлем, неделю провела со шведом, и надо было сбросить срочно, сбросила быстрее не придумаешь, ридикюль в одну сторону, «Лебедь» – в другую.

Молодой Череп стал нежно снимать с нее серьги, и тут началось: она билась так, что пришлось ее вырубить, она ни в какую не хотела снимать цацки, умудрилась даже прокусить ему ногу своим железным резцом, упакованным в металлокерамику, ботинок от Версаче не выдержал испытания на прочность русской стоматологии, не знал сицилийский гений русских девушек, да и других наций тоже не пробовал, а она попортила палец на ноге железного бойца, билась как крокодил за свои яйца.

– Да брось ты эту суку, – сказал старший, – брось ее на склад, заебала своим нытьем!

Они же не знали, что цацки взяты напрокат у старой бляди, помнящей многие члены членов Военного совета двух фронтов, и даже белое тело тов. Жданова ей было знакомо, как схема метро, где она сидела дежурной, маленькая пенсия.

– А вдруг у нее СПИД? – сказал мрачно младший Череп.

– Водки выпей и перестань ширяться, здоровей будешь. – Не любил он торчков, думал о генофонде нации, вот такой был человек неравнодушный старший Череп, жизнь потом подтвердила его правоту, в Госдуме, потом в комиссии работал по нравственности, но недолго, дел было до хера, терка за теркой.

В одиннадцать приперся дружок Алекса, политтехнолог Рома, хотел ему через дверь крикнуть, чтобы он валил по-тихому, но ребята Черепановы не зря изобрели свой велосипед: все входят, никто не выходит, каждый гусь должен быть общипан.

Рома вошел, встреча на Эльбе состоялась, он был известный американолюб, любил Штаты, играл когда-то на банджо и пел типа Боба Дилана.

Алекс с Ромой дружил со школы. Рома был не при делах, денег у него в карманах не оказалось, но два литра для дружеского общения он принес и был принят в группу отдыхающих.

Дверь в комнату прикрыли и сели пить. Рома удивился странной компании, но спрашивать не стал, такие наступили времена. Рома был парень умный, стихи знал: «Времена не выбирают, в них живут и умирают», – он пока не собирался и в чужие дела не лез.

Он стал рассказывать о своей последней работе на выборах депутатов в Ленобласти. Рома был в команде известного в те годы розовощекого И.Р. – звезды малого бизнеса, он шил какие-то шмотки и постельное белье и хотел попасть в депутаты, чтобы вышивать за другие бабки, где нефть и портовая перевалка, порт хотел строить румяный общественник, а это без власти никак.

Рома, как идеолог его кампании, подсказал, что хорошо бы найти звезду и возить ее как собачку-приманку по встречам, он даже подсказал ему, что такая есть – на гастролях в Москве находилась звезда сериала, Виктория Руффо. От нее торчали все домохозяйки, и даже некоторые мужики на нее дрочили, яркая она была и беззащитная.

Рома с кандидатом поехали в Москву, взяли звезду под руки и повезли в Питер на гастроли.

В поезде Москва – Ленинград ее появление вызвало легкий шок у пьяных чиновников Ленобласти, они очень возбудились, перли к ней в купе на совместную фотосъемку, она пугалась, муж ее Карлос, щуплый и несчастный, говорил Роме что-то о «прайвиси». Рома приказал охране, нанятой в Москве, двум бывшим десантникам, остановить толпу поклонников. Они ввалили одному зампреду, и он стал звонить своим чеченским друзьям и просил их приехать в Бологое и снять охрану звезды и ее тоже.

Рома два часа пил с чиновником в тамбуре и успокаивал его, он иногда порывался расстрелять охрану из «осы», но Рома умиротворил его.

Мексиканская звезда провела в Питере два дня, приехала в Мехико и дала интервью о покушении на нее русских мафиози, она, глупая, не отличала ответственных работников от банальных бандитов – «умом Россию не понять…».

Череп-1 сказал на это Роме: «Ты давай не перебирай, слишком умный», он был настоящий патриот.

Алекс по ходу пьесы тоже рассказал историю с иностранной звездой.

В конце семидесятых в Питер приехал Национальный балет Венесуэлы, сто ломовых телок жили в «Прибалтийской» и танцевали свои жаркие танцы на сцене Малого оперного театра.

Алекс уже был центровым пацаном под «Прибалтийской», сидел в баре, как большой человек со связями на Литейном.

Венесуэльские девушки, горячие, но пугливые серны, днем были свободны, и Алекс предложил одной из них индивидуальный тур на своей белой «Волге» – проехать по летнему Ленинграду, и она согласилась, а чего ей было думать, мачо Алекс знал кое-какие примочки из книги Свядоща «Сексопатология», да и опыт уже накопился немалый рядом с целым батальоном блядей, работающих на параллельном направлении.

Он вез ее мимо Спаса, мимо Думы, мимо «Всадников угрюмых к бастиону Трубецкому» – маршрут был из песни певца Александра Долина, звезды дорозенбаумского Питера.

Трубецкой бастион был последним пунктом экскурсии. Рядом с Петропавловкой у Алекса в доходном доме была комната в коммуналке, и он там собирался взять последний бастион.

До этого они заехали в «Сайгон», где Алекс продемонстрировал творческой молодежи Северной Пальмиры свою шоколадную пантеру. Народ оценил, пантере налили «Ячменный колос», был соблазн налить туда водчонки, но Алекс хотел, как настоящий боец, чистой победы, по очкам было неинтересно.

Девушка с далекого континента спросила:

– Что это за место, где днем народу, как на карнавале?

Алекс гордо ответил:

– Это наш Монпарнас.

Девушка оказалась культурной, в Париже была, мутное пиво сделало свое дело, и они влетели на седьмой этаж коммунального рая, через минуту Адам из Питера и Ева из Каракаса уже предавались греху на голой софе – матрас на кирпичах был их ложем.

Отсутствие белоснежных простыней слегка ее смутило, но поход в ванную удивил еще сильнее: ванной не оказалось, в ней жила одна бабушка из бывших хозяев квартиры при царском режиме, ее туда поселила, как самую чистоплотную, новая и справедливая власть.

В туалете, куда ее привел страстный идальго, висело семь кругов-сидений. Алекс взял свой и оставил ее наедине, как интеллигентный человек, он тоже желал пописать, он и делал это параллельно, когда в гостях бывали соотечественницы, но ссать в рукомойник при иностранке он не мог – честь страны уронить таким образом мог только подонок.

Она вышла, немного смущенная, и спросила:

– Зачем вам семь кружков?

Алекс ответил не задумываясь:

– На каждый день недели новый, я состоятельный человек.

Девушка вернулась в свою Венесуэлу и долго рассказывала всем, как богато и экстравагантно живут в России.

Пить закончили в три часа ночи, Рома ушел, не подозревая, как ему повезло. Алекс подумал: может, передать через него записку на волю и вызвать спецназ, но увидел штык в кухонном столе, бороться с организованной преступностью сразу расхотелось – или Черепановы завалят в момент захвата, или менты как сообщника, без вариантов, решил Алекс, и проводил Рому до дверей и вернулся на кухню.

Так хотелось ему сказать новым друзьям, что пора бы им начинать прощаться, но язык пока еще в своем рту не складывал эти буквы, видимо, чувствовал, что может оказаться на сковородке, тем более что закуска закончилась.

Без десяти три в дверь опять позвонили, это уже все посчитали наглостью: три часа ночи – какие гости?!

Стучали уверенно и решительно, и Алекс подошел к двери и спросил. Голос, который он услышал, принадлежал наркоше с первого этажа, которому он иногда давал немного мелочи на оздоровление.

Наркоша был золотой человек, интеллектуал в советском прошлом, кандидат филологических наук, специалист по Достоевскому, что было немудрено по такому адресу – на Пяти Углах каждый алкаш мог прочитать лекцию о Федоре Михайловиче и провести экскурсию по местам его книг, а Игорь, так звали исследователя творчества великого писателя, был профессионал, да и кликуха у него была в квартале от рынка до Фонтанки – Достоевский: он мог любого заговорить на дозу.

Человек он был замечательный, если не был в торчке, читал тридцатитомное зеленое академическое издание Достоевского, где когда-то делал примечания к последним томам, где напечатали «Дневник писателя».

Так вот, это пришел Игорь отдать долг, он был человек чести, он нес этот долг целый год, иногда не доносил, но тут дошел и сдаваться не собирался.

Алекс увещевал его, говорил, что завтра сам зайдет, но Игорь был непреклонен, он гордился своим поступком, боялся, что ночь с деньгами не переживет, и стал бить ногами в дверь, а это разбудило Черепановых, и они приняли Игоря как неизбежное зло.

Хорошая иллюстрация к библейской заповеди, куда могут привести добрые поступки, – конечно, в ад, и Отъехавшая Башка быстро ему устроил его за беспокойство.

Несколько ударов «Желтыми страницами» сделали свое черное дело, исследователь великого писателя лег в комнату седьмым – магическое число «семь» стало для него несчастливым.

Игорь всегда был несчастливым; в детстве, в отрочестве, в юности и в зрелости счастья не прибавилось, он плотно сидел на игле, и только Достоевский был ему другом и братом.

Он хотел дружить с Алексом, но их разный социальный статус дружить не позволял. Он иногда во дворе пытался с ним поговорить, но между ними был Иордан.

Один эпизод в жизни был дан ему Создателем, но он его не использовал…

Однажды он тенью шел по родному двору и увидел блестящую машину, старую «БМВ», шикарную для 92-го года тачку, в окошко он заметил магнитофон, не вынутый из гнезда, он уже был в приличной ломке и сказал, как у Федора Михайловича: «Тварь я дрожащая или право имею?..» Вокруг никого не было, он взял камень и ударил по боковому окну сильно и страстно.

Окошко треснуло, он заполз своей рукой и дернул автомагнитолу из салазок, но не успел…

Из подъезда вышли три богатыря, все в черном от Версаче, они аккуратно вынули его из окошка, посадили на заднее сиденье и повезли в полном молчании куда-то в центр.

Ломка сразу закончилась, ему стало ясно, что ребята не шутят и его ждет нечто весьма страшное.

Он предлагал им свою кожаную куртку, кроссовки, свою единственную дорогую вещь – приемник ламповый «Ригонда-М», – они молчали. Доехали до моста Александра Невского, молча вывели его из машины и бросили на невский ноябрьский лед, где крутило так, что если бы человек смог бы выжить при падении, то водовороты Невы в этом месте разбили бы его об опоры.

Именно с этой стороны Игорь и попал в Неву, но выжил, выбрался около Смольного собора и год не двинул ни одной дозы, начал работать, но год прошел, видимо, нужен был новый стресс, однако ребята в черном были уже сами в Неве с дырками в башке.

Он поэтому долго не мог отдать Алексу долг: только заходил в подъезд – и тут ему казалось, что навстречу идут три богатыря, и он возвращался.

В пять часов наступило время прощания. Черепа братались с Алексом, говорили, что он золотой, подсчитали доход – вышло очень неплохо, все упаковали, и тут Алекс сказал им, что надо менту вернуть ксиву и кобуру, остальные будут молчать, а мент за ксиву будет грызть их и поставит всех на голову.

Пьяный Череп-1 говорил Алексу: мы отдадим пушку, он нас завалит, не, так не пойдет.

Потом договорились на пушку без патронов. Алекс доходчиво объяснял новым друзьям, что он не сможет сдать пистолет без обоймы, его спросят: а куда ты дел патроны?

Долго терли эту тему и договорились: они уйдут, положат все в почтовый ящик, а ключ отдадут наркоше, он потом откроет, и все будет путем.

Расцеловались на прощание с Черепами. С Отъехавшей Башкой Алекс не пожелал, вспомнил «Желтые страницы», выбившие из его головы все адреса и явки.

Попрощались и разошлись.

Алекс зашел в комнату смертников, они лежали тихо и ждали…

Алекс понял, что надо что-то сказать, и он сказал:

– Мы все жертвы несчастного случая, так сошлись звезды, наступил час избавления, запомните этот день и благодарите меня. Я страдал за вас, я выведу вас из этой долины смерти, я ваш Моисей.

Он всех развязал, начался вой, Коля дернулся на него, но пушка мента его остановила.

Через полчаса все уползли, мент поблагодарил его за заботу и обещал, что Колю образумит, заяву никто не написал, но еще несколько лет приходилось разбираться с обманутыми клиентами обменного пункта, его пришлось закрыть как потерявшего доверие вкладчиков.

Прошло десять лет…

В Монако, на площади перед казино, стоял шикарный «мерс-стрейч» с московскими номерами, из отеля «Де Пари» вышли четверо спортивных и элегантных мужчин, в руках у них было по стальному чемоданчику, что в них было, угадать было нетрудно.

Они успешно кинули нигерийцев на партию кровавых алмазов, Алекс шел впереди со старшим Черепом, вместо синих перстней у него на каждом пальце был перстень по два карата.

Они сели в машину и через час вылетели из Ниццы в Петербург.

Один день Сергеева, или Бремя белого человека

Сутра день не задался; сын Гоша за чаем сообщил новость: сегодня придет знакомиться его девушка, русская афроамериканка (это он сказал, слегка смутившись).

Сергеев был человеком культурным, широких взглядов, всегда осуждал расизм, но внуки черного цвета – это уже ту мач.

Солнечное настроение субботнего утра сменилось на грозовое черное, новость от сыночка остудила чай и горячую голову Сергеева, день обещал сюрпризы.

На вопрошающий взгляд сына ответа не нашлось, пришлось промолчать, чтобы не сказать лишнего. Надо взять паузу, подумал Сергеев и ушел к себе.

Сам Сергеев был чистокровным русским с легкими атомами татарской и цыганской крови: на старых фотографиях на даче он видел своих предков, некоторые смущали излишней чернявостью и профилями не совсем курносыми, – но в целом москвич без предрассудков.

Первая жена Сергеева была некоренной национальности, предки ее, дальние родственники царя Давида, любили Сергеева как родного и даже при нем говорили, что он хоть и русский, но человек неплохой, хотя их девочка могла бы быть и поумнее.

Девочка через пять лет услышала голос предков и съехала на историческую родину с группой родственников. Сергеева тоже звали, но он себя не представлял на Земле обетованной и остался на Остоженке, в квартире тестя-профессора, Давида Лазаревича. С бывшей женой дружил и зла на нее не держал, слава Богу, детей у них не случилось.

Вторая жена оказалась нормальной, все в роду у нее были Иваны да Степаны, дети тоже получились цвета спелой соломы, жена оказалась честной и немножко богатой, папа ее служил по алмазам и жил за границей больше, чем на Родине, но патриотом был замечательным, лаптей не носил, однако крестился, несмотря на партбилет.

Бабушка жены, женщина советская, всю жизнь по профсоюзной линии работала, елкой в Кремле руководила, так всю жизнь хороводы водила, со сталинских времен до перестройки, власть любила больше мужа, который бросил ее после войны и с санитаркой в Сочи уехал строить новую жизнь.

Бабушка его простила, больше замуж не вышла, пару лет жила с Дедом Морозом из Малого театра, пока он Ленина играть не стал, пришлось уступить Советской власти любовника, а что сделаешь? Власть – она от Бога, сокрушалась профсоюзная активистка, ныне староста прихода церкви на Софийской набережной.

Вот в такой благородной семье жил Сергеев и гордился самим собой.

В тот злополучный день Сергеев запланировал обед в загородном клубе с другом и его семьей, все честь по чести, пришлось и семью девушки сыночка пригласить, мы же не звери, интеллигентные люди всегда выход найдут, даже если вход не запланирован.

Клуб считался пафосным, с катерами, яхтами и развлечениями на берегу, типа баня, ресторан и пальмы с бассейнами, эдакое Майами на Пироговском водохранилище.

Члены клуба – все люди знатные, все с положением, шваль туда не пускали, охрана строгая, все ветераны горячих точек.

Ехали на трех машинах, все с водителями, чтобы выпить на свежем воздухе под пальмами у речной глади. Погода в тот день на удивление соответствовала прогнозу – солнечно и ясно, несмотря на выражение лица главного метеоролога, который всегда был с постной рожей, что бы ни предсказал, всегда недоволен, казалось, глядя на него, либо болеет, либо зарплата маленькая. Приехали на КПП колонной, первая машина с Сергеевым вопросов не вызвала, и шлагбаум приветственно отдал честь. Во второй ехали невеста с папой Джошуа Ивановичем, рожденным в Камеруне, выпускником Лумумбы, ныне хозяином частной клиники и его женой, костромской мещанкой, постоянно неработающей по воле мужа; дочь оливкового цвета с курносым носом дополняла это интернациональное трио.

Начальник охраны подошел к их «лексусу» и внимательно посмотрел на Джошуа Ивановича, по рации сказал невидимому фейсконтрольщику: «Тут черный». Невидимый уточнил: «Зверь?»

– Нет, – ответил охранник, – просто черный, в смысле цвета.

– А остальные?

– Баба белая, девочка микстовая, – уточнил проверяющий.

Сергееву стало неудобно перед гостями, он решил прекратить опыты охраны по евгенике и сказал:

– Это мои гости.

Охранник еще раз запросил «добро», видимо, получил ответ и открыл шлагбаум.

В третьей машине сидела семья старинного друга, православного москвича, охранник попросил выйти их из машины и внимательно осмотрел их взглядом человека, решающего, кто сегодня пойдет в ресторан, а кто – в газовую печь.

– Им нельзя, – сказал он твердо Сергееву, – у нас приказ: кавказцам вход воспрещен.

Сергеев посмотрел на своего товарища, с которым с первого класса дожил до пятидесяти, и не понял, по каким признакам ему вынесли приговор.

– У вас здесь что, мятежная территория, конституция не действует? – резко попер на охрану Сергеев.

– Ему нельзя, – хмуро ответил охранник, – зверей не пускаем.

– Его фамилия – Соколов, они тысячи лет русские. Вы не охуели?

– У нас приказ, прошу не ругаться, это частный клуб, имеем право!

Сергеев, задохнувшись от злобы, стал набирать телефон замдиректора клуба, пригласившего его. Телефон его молчал, он был недоступен, хотелось развернуться и поехать от них подальше, но спускать унижение было нестерпимо.

Сергеев позвонил дежурному по городу, но майор сонным голосом ответил: «Это не наши дела, будут стрелять – звоните. – А в конце заметил: – Я бы тоже не пустил к себе в дом».

Он еще раз набрал замдиректора, и он ответил. Сергеев сумбурно обрисовал дикий фарс дискриминации своего друга, начальник попросил к трубке босса охраны, и они нервно поговорили.

– Под вашу ответственность, – услышал он реплику охранника, и, повернувшись к Сергееву, тот сказал: – Пусть заезжает, но только после личного досмотра всей семьи.

Личный досмотр прошел тут же, Соколовы сняли обувь, жена Соколова показала, что у нее на груди нет фугаса, самому Соколову пришлось открыть рот на предмет отсутствия биологического оружия. Слава Богу, кровь не брали и череп не мерили, обошлось.

Сергееву стало стыдно за это перед другом старинным, а Соколов, напротив, смеялся, говорил, что сегодня еще ничего, а на прошлой неделе его замели на рынке во время операции «Чистые руки». Он попал под раздачу и лежал мордой в своих помидорах, которые покупал для внучки, потом разобрались, но спина болела долго.

Сергеев пошутил: надо тебе операцию сделать по перемене национальности, уши поправить, нос и походку. Соколов ответил: ходил, очередь больше, чем на сиськи у баб, ребята южные морды кроят до неузнаваемости, новое направление открыли в пластической медицине по потере своего лица, раз заплатил – и все, врачи дешевле ментов.

– А фамилия? – уточнил Сергеев.

– А что фамилия, бьют не по паспорту, паспорт тоже купить можно, – шуткой из старого анекдота ответил мудрый Соколов.

Переход границы клуба группой не совсем русских закончился полной победой прав человека, и компания расположилась за столом ресторана у водной глади.

Сидели хорошо, неприятности на входе улетучились в летнем воздухе, но иногда зудели, как насекомые, портящие летнее великолепие.

Джошуа Иванович оказался классным мужиком, совсем русским по поведению, нормально пил, шутил по-русски, но цвет мешал полюбить его до конца. Когда Сергеев закрывал глаза, чувству его к предполагаемому родственнику преград не было, но пить с человеком с закрытыми глазами невозможно и полюбить в темноте тоже никого нельзя.

Прогуливаясь у бассейна со своим старым другом перед горячим, он спросил его:

– Ну как тебе новая родня?

«Нерусский» Соколов, выплюнув зубочистку, сказал:

– Пусть сын решает, не стой на пути, потом кусать локти будешь.

– А внуки? В школе дразнить будут, ты же знаешь!

– Будут. Денег дашь директору – заткнутся, у нас это строго, с деньгами и уважение, и любовь народную можно приобрести, согласен?

Они оба помолчали и вспомнили памятник – возле школы стояло трио: русский, негр и китаянка; на выпускной у них в школе негру всегда красили лицо белым цветом, а китаянке в штанах пририсовывали член серебряной краской; это трио стояло по всей стране со времен первого фестиваля молодежи и студентов, интернационализм воспитывали в народе, но не успели.

На горячее за стол присел известный режиссер с музой в три раза моложе, она все время гладила мастера между ног, женам других мужчин было неприятно видеть эту маленькую сучку, исправно отрабатывающую его деньги, жены у маэстро давно не было, он время от времени подбирал на вокзалах таких вот красоток, это у него называлось вариант «Маугли».

Режиссер объяснял свой творческий метод так: они приходят в его дом голодные и несчастные, он их очеловечивает, а они дают ему свою молодость и естественную дикость.

За полгода, пока они не привыкнут к столичной жизни и не обнаглеют, он держит их рядом, а потом выгоняет и берет нового зверька и делает из него человека, вот такой гуманист, мастер сериалов о славных органах, которые он производил для всех каналов.

Особенно ему удавались светлые образы светлых людей и темные делишки людей избыточной брюнетитости, делал он это тонко, изящно расставлял акценты, упрекнуть его в предвзятости было нельзя, но кому надо понимали, куда он гнет и метит, ценили его талант, несмотря на личную неразборчивость и любовь к малолетним особям обоего пола.

Он много жертвовал храмам, любил народную песню и тайно желал, чтобы все другие народы днем работали, а вечером и в выходные сидели дома и не мелькали перед глазами титульной нации, исключительно для своего же блага.

Весь обед пошел под откос из-за этого гондона и соски его малолетней. «Ну на хера за стол чужой лезешь, когда семейные люди отдыхают?» – так в сердцах думал Сергеев, глядя на маэстро.

Внутренний голос Сергеева и похоть перенесли эту парочку на яхту, и они уплыли на свой берег, где маэстро имел дом в природоохранной зоне: он был из тех людей, чье говно не портило воду для населения.

Дети в бассейне ездили на Джошуа Ивановиче, как на «банане», собственный сын жарко обнимал девушку, не оставляя Сергееву сомнения, что скоро у него появятся внуки, а «джигит» Соколов, друг закадычный, предложил еще на посошок, и они выпили. Было как-то грустно.

На следующий день Сергеева ожидал еще один тест на толерантность.

Удивительная рядом, или Темное и светлое

Сергеев собирался на дачу, предполагая трехчасовое стояние в пробке. Он тихо ненавидел эту дорогу, эту дачу и все, что с этим связано. Работать на даче было не надо, только жрать, спать и пить чай на веранде – мечта для многих и невыносимое страдание для Сергеева.

В родне Сергеева помещиков и крестьян не было, землю он не любил, плодов ее хватало на рынке, остальную радость общения с природой отравили, как диверсант колодцы, Советская власть и первая жена с ее мамой.

Студенческая пора была омрачена бессмысленными поездками в колхоз на бесплодную борьбу за урожай, жить приходилось у местных жителей в атмосфере антисанитарии, беспробудного пьянства и тупого веселья. Если к этому добавить дизентерию и педикулез, то станет ясно, что тяги к истокам и родным просторам у Сергеева не было.

Потом появилась новая напасть – первая жена с дачей и мамой, любительницей всего своего: укропчика, редисочки, огурчика с грядки и всего остального. Сергеев по молодости не мог послать на хуй тещу, укроп и рыбалку с папой жены на зорьке терпел, дурачок, а надо было сразу пресечь поползновения всей своры вольных землепашцев, нашедшей в нем ишака для сельскохозяйственных и домостроительных работ.

Как только приходил май, начиналась посадочная страда: тесть направлял плуг, надевал Сергееву на шею и спину лямки, и Сергеев, как бурлак, таскал на горбу плуг, за которым шел ихний папа и нажимал в глубину, чтобы Сергееву было труднее. Таджиков и хохлов тогда не было, использовали подручную силу зятя и невестки, которые не понимали, почему люди с образованием по компьютерным технологиям и староанглийской поэзии должны таскать соху в эпоху управляемой термоядерной реакции и трансгенных модифицированных продуктов.

Сергеев пытался объяснить жертвам крепостного права, что укроп на станции лучше и дешевле, что стоять раком за ведро клубники нецелесообразно, но видел в их глазах только сожаление, что им не повезло с ленивым, слегка нерусским зятем – он был запятнан еврейским дедушкой.

После мая наступал сенокос: косили лужайку и бурьян. Не было Некрасова для описания, как косил Сергеев. Пару раз он чуть не перерезал себе ноги, так и не научился и дожил до газонокосилки, слава Богу, не став инвалидом.

К вечеру все садились за стол, начиналась трапеза и разговоры, как сохнет в этом году клубника, с кабачками тоже ерунда, надо шифер положить новый. Сергеев после нечеловеческого напряжения ложился спать и падал в сон, как в армии после наряда, но в четыре утра его ласково теребил тесть и приказывал вставать на рыбалку.

В четыре утра Сергеев мог встать, только если пожар уже захватил занавески, а так просто, в выходной после плуга – только по неопытности. Он встал раз, потом второй, в третий раз сказал тогдашней жене:

– Пусть папа позовет на охоту, я его убью, и все закончится.

Жена поверила и сказала папе:

– Не трогай его.

Тесть надулся, но не лопнул, стал ждать, когда подрастет внук, чтобы ему передать свое мастерство Чингачгука, Вильгельма Телля и пахаря-одиночки.

«Удивительное дело, – говорил себе Сергеев, собираясь на дачу, – откуда эта тяга причинять себе страдания жуткой дорогой, чтобы потом нажраться до отвала и заснуть под трели соловьев и потом еще на следующий день есть, есть и есть и спать до дурноты, а потом опять ехать часами вместе с такими же баранами и начисто в такой дороге растерять все накопленное за два выходных здоровье…»

В третьем браке, после отъезда второй жены на историческую родину, на даче работать стало не надо, нашлись на просторах бывшей Родины те, кому еще хуже. И нанялись они к тем, что в момент стали господами.

Эти господа на веранде после ужина, как плантаторы на юге Америки, обсуждают достоинства хохлов перед киргизами, что узбеки более спокойны, а таджики старательнее, но менее чистоплотны.

Откуда все взялось? Сергеев не мог видеть на своем участке доцента из Душанбе, целый день снующего по участку с косилкой, лопатой и тяпкой. Его жена, преподаватель химии, подавала еду, убирала и боялась Сергеева больше, чем участкового. Она, не поднимая глаз, шуршала по дому и молила Бога, чтобы господин Сергеев не разгневался и не выгнал на улицу. Сергеев все понимал, чужие люди в доме раздражали, и он не хотел видеть их, есть их плов и самсу, радоваться ландшафту, вылизанному руками доцента. Они смущали его своей покорностью, он не мог этого видеть, было неловко.

Он знал, что не виноват в их в судьбе (газ и нефть могли ударить и в другом месте), сам видел русских в этой роли в разных странах, но так и не привык, по советской привычке, видеть в доме слуг, а старший сын и невестка смотрели на это нормально, как будто так у них было всегда, и собирались даже взять для внучки филиппинку – для хорошего английского.

Пять часов пути на отрезке 20 км от Кремля настроили на философский лад: на кой хер нужен ему «лексус», быстрый и многолошадный, если пешком он дошел бы быстрее? Пять часов под новости из правительства, которое выделяет еще много миллиардов на дороги. Сергеев хотел предложить другое: надо выдавать машины только власти, милиции и отдельным героям, тогда на дорогах будет спокойнее и нация пешком в вечном пути станет здоровее.

Добравшись наконец до родных ворот, он окунулся в атмосферу дачного гедонизма, снял с себя потную одежду, нарядился в футболку собственного изготовления с перечеркнутым ебальником Собчак и надписью «Я – КСЕНОФОБ», сел на веранду со своей семейкой и начал вкушать плоды и напитки в неумеренных количествах.

Разговор плавно двигался от погоды и пробок к оглушительной победе России за право проведения зимней Олимпиады в Сочи.

Младший сын остался ночевать у своей шоколадной невесты и на дачу не приехал.

Дура невестка шумно восхищалась англо-французским выступлением главнокомандующего российскими Вооруженными силами.

– Как он сказал!.. – причитала она с обожанием.

Сергеев всегда удивлялся детскому простодушию великого народа, для которого человек, говорящий на чужом языке, – почти жрец и брахман, вызывающий священный трепет.

По этой логике любой житель Швейцарии, говорящий сразу на трех языках, может стать нашим президентом, но не захочет по причинам иррациональным: типа – на хер надо?!

Сергеев восторга невестки не разделял, Олимпиада в Сочи напоминала ему великие проекты России: построение коммунизма к 1980 году и поворот сибирских рек на юг. Время от времени в России возникают такие идеи от нежелания систематически налаживать свою жизнь. «Хочется собраться в едином порыве, хрясь – и все, а каждый день стричь газон – это нам не надо!» – так думал Сергеев, поедая плов и наблюдая за доцентом, выполняющим роль британца, стригущего сергеевский газон. Ему еще осталось лет двести пятьдесят, чтобы газон в районе Истры был таким, как в графстве Йоркшир, или воспользоваться открытиями в биоинженерии, которые обеспечивают рост газона определенного размера – очень удобно для импульсивных народов, среди которых Россия на третьем месте, после Кубы и эскимосов.

Сынок завел телегу про коллег, которые своровали миллион у государства, а его не позвали.

– Грязные коррупционеры, – сказал он, – сволочи, могли бы позвать!

Сергеев пил зеленый чай и заметил резонно сыну:

– Они сядут, а ты в тюрьме не потянешь, кишка тонка! – И сам засмеялся, поняв двусмысленность про кишку.

Жена выразительно посмотрела на него – он знал этот взгляд: микс самки гепарда и старого аллигатора. Раньше этот взгляд холодком обдавал его яйца, но со временем энергия его не беспокоила Сергеева. Однако за своих чад она могла загрызть любого, а мужа и подавно. Он встал и пошел в свою комнату, посчитав, что общения с близкими уже достаточно.

Ночью он спал плохо – переел, на ночь смотрел телевизор, показывали жесткие истории о судьбах людей, выживающих на обломках разваленного Союза в роли слуг для коренной национальности. Сергеев ксенофобию не одобрял, как культурный человек, но выйти на демонстрацию в защиту обездоленных большой охоты не было.

Наутро в доме началось движение: дети рванули к друзьям, жену послали смотреть за внуками, Сергеев остался один и начал проедать еще один день своей единственной жизни.

По собачьему радио, где самозванцы гавкают обо всем на свете, желая для собственного рейтинга обосрать кого угодно, хоть папу римского, хоть собственную маму, сказали, что у среднестатистического человека в жизни есть 1 000 000 000 секунд: кто считал, никому не известно, но стало как-то беспокойно – много это или мало?

В рубрике «Знаете ли вы?» сообщили, что от Земли до Луны два с половиной миллиарда граненых стаканов, – зачем это сообщать гражданам, Сергеев не понимал, хотя в глубине души знал, что это отвлекает от классовой борьбы. Так проходило воскресенье, сонное и бессмысленное.

После обеда пришел доцент и робко попросил разрешения: невестка с внучкой из Душанбе улетают за границу на лечение ребенка по гранту благотворительного фонда, самолет отложили, – можно ли ей заехать на дачу повидаться и переждать? Сергеев без колебаний дал добро и пошел переспать полуденный зной.

Проснулся он с дурной головой – так всегда с ним бывало после дневного сна. Во дворе он увидел милого ребенка и ее маму, женщину лет тридцати шести, по-восточному яркую, с глазами, глядящими в пол. В ней чувствовались зной пустыни и пышность оазиса. Сергеев поиграл с ребенком, разглядел ее маму подробнее и заметил, что настроение резко улучшилось – так бывает после темного утра: вдруг ниоткуда брызнет дневной свет, и остатки ночи разлетаются на атомы, и тени исчезают бесследно.

Он вернулся в дом и почему-то тщательно побрился. На даче он принципиально не брился, а тут как-то резко захотелось. Надел брюки вместо шортов и велел накрывать стол на четыре персоны.

Когда все было готово, Сергеев позвал всех за стол, возникло замешательство: его рабы не были готовы к трапезе, но он настоял, и все сели, смущаясь, кроме Сергеева.

Выпили за гостей. Сергеев разговорился, шутил, наливал доценту. Выяснилось много общего: книги, общее советское прошлое, шутки и анекдоты. Сергеева несло, как в годы молодые, – с ним бывало такое, когда была женщина, будоражившая и желанная.

Позвонили в Шереметьево – полет снова отложили, и Сергеев обрадовался, что еще есть время для полета в забытые дали. Романов он давно не заводил, сказал себе после последнего раза: «Хватит, пора и честь знать, любовь – это для здоровых». Он уже немного болел и боялся, что новые приключения вместо радости приведут к инсульту с потерей половины лица или еще какой-нибудь мерзости.

Сегодня он чувствовал себя превосходно, черная пантера с горящими глазами смотрела в пол, но он все равно чувствовал ее огнедышащую страсть.

Она давно не была за таким столом, за ней давно никто не ухаживал – муж, молодой инвалид, сын доцента, болел, родители ради него сидели у Сергеева на даче, и только их деньги позволяли сводить концы с концами.

Напряжение за столом нарастало, жена доцента пошла уложить внучку, доцент тоже стал прощаться. Сергеев выразительно посмотрел на невестку и попросил побыть еще. Она с испугом посмотрела на свекра, тот ушел, глядя в пол, забыв все шутки и стихи, над которыми они с Сергеевым смеялись всего полчаса назад.

Вечер был таким теплым, но женщину слегка знобило. Сергеев обнял ее за плечи, она мягко отстранила его и сказала, что пойдет в дом проведать дочку.

В домике для прислуги стояло тревожное молчание, невестка прошла к дочери, ребенок уже спал, она легла рядом.

Через десять минут зашла свекровь и сказала:

– Хозяин зовет, ты уж потерпи, пропадем без этой работы… – И заплакала, проклиная свою жизнь. Она молилась за сына, оставшегося на родине. Ему каждый день нужно было лекарство, на которое они работали у Сергеева.

Молодая женщина, прошелестев юбками, вернулась на веранду, где сидел разгоряченный Сергеев, он заметил перемену в глазах ее, и ему стало неловко за свою настойчивость, бахвальство перед людьми, у которых проблем выше крыши. Они еще немного посидели, какие-то ничего не значащие слова полетали над их головами, и Сергеев пошел спать, раздосадованный, что вышло не по его сценарию.

Ночью они уехали, утром Сергеев был зол на себя, уехал, не попрощавшись со своими слугами, и больше на дачу не ездил – не хотел видеть свидетелей своей мерзости. Он знал: если приедет, то не выдержит и уволит этих людей, – этого он себе простить не смог бы. Подальше от греха, решил он, – вдруг в нем перевесит собственное темное, ведь весы только взвешивают, решать ему, а этого не хотелось…

Три девушки в черном

Каждый день людям надо жить заново, есть, спать и разговаривать о наболевшем.

Маше – тридцать, Лене – тоже, Кате – тридцать два, их объединяет общая судьба – кооператив бедолаг.

Все они женщины с детьми и маленькой зарплатой, мужья растворились в тумане школьных привязанностей, на них поставлен крест, хотя они, слава Богу, живы. Они не помогают, не поздравляют с днем рождения своих детей, завели новых любимых, первые блины их сексуальных игр уже ходят в школу, и мужчины в их жизни – это дедушки и дяди.

Наличие детей у наших девушек – это плюс, отсутствие личной жизни и тяжкий груз добывания лишней тысячи рублей на ежедневную жизнь – жирный минус.

Ходить мимо наглых бутиков с ценами на трусы в размер зарплаты им нетрудно, куда сложнее смотреть на себя в эти витрины, которые отражают их, гордо несущих свою бедность, – тяжелее втройне.

Жизнь не оставляет им времени на меланхолию, стрессы, им не скучно.

Некогда скучать, все бегом: с одной работы на вторую, иногда на третью, дедушка с бабушкой закрывают амбразуру с детьми, с бытом. Но папа не заменит мужчину, нет – сумку донесет, гараж откроет и даже поцелует на ночь, но так надоело спать с дочерью, курить на балконе и сидеть в пятницу дома, когда якобы все гуляют в кафе и клубах, приходят утром или засыпают у бойфрендов после бурной ночи.

Мужчины есть, но нечасто, чаще женатые, у которых все хорошо. Неженатые, у которых все плохо, не очень желанны – нет от них ни огня, ни сочувствия, сами желают, чтоб их пожалели, слюни распускают: вот моя тварь бывшая опять мучит, денег просит, машину не отдает; то ночью позвонит, то пьяный придет, то на месяц исчезнет.

Остается Интернет, тупые разговоры в бессонницу с извращенцами, когда спать надо, а ты не спишь, все картины рисуешь. Вот мы в Анапе, папа дочку несет на плече, сумки тащит, а ты как барыня в новом купальнике идешь и по сторонам смотришь, не за ребенком, куда он делся, не за сумками, чтоб не украли, а так, глядя в никуда – в небо, в море, в себя, наконец, и думаешь: надо в салон сходить, поласкать себя процедурами, не для кожи и рожи, там все в порядке в 30 лет, а так, побалдеть, без взгляда на часы, где дочь, видимо, уже устала с чужой тетей, с такой же бедолагой без мужа, гуляющей с тобой в очередь.

Утром не до картин с хорошим концом, все бегом: метро, автобус, еще пешком, то есть бегом, потом переход на новую работу, потом звонок от него, что опять не сможет в спланированную дыру упасть ненадолго в чужую кровать в гостинице на час, где проститутки принимают клиентов. Следующая попытка еще через месяц.

Муж от безысходности тоже не панацея, когда одна все ясно, а тут мужик – корми, стирай, сама упадешь, без макияжа и задних ног, а тут – игра, вторая смена: и так дай, и эдак изловчись, то надуется от слова невпопад, то напьется, сука, в будний день и ребенка напугает твоего, ему чужого, помеха он ему ходить без трусов с яйцами, маму пугает ночью, у холодильника из горла сок пьет, ребенку купленный, любит ребенок сок пить перед школой, встанут ясные глаза, а сока нет, выпил боров толстожопый.

Вроде парень ничего, не баран, старается, деньги зарабатывает, ночью силы не жалеет, но мороки с ним тоже немало.

В гости с ним придешь – вроде неплохо: вот муж, все как у людей, никто глаза не колет, что одна пришла, чужих мужей смущать. Вроде неплохо, но не свой, не родной, что-то в нем глаз режет, не хром, не горбат, но не то.

А когда-то один раз было то.

После первого мужа-школьника, убежавшего к мамочке от живота, где его ребенок клубочком лежал, после двух лет, когда ребенка с мамой и бабушкой подняли в шесть рук.

Вытолкали ее в Италию, на курорт Римини на море, все в первый раз, море и мужчины не такие, как у нас в Новокосино, яркие и говорливые, галантные, седые и молодые, и все всех хотят.

Сначала неловко было бледности своей и кругов под глазами, неловкости от растяжек и прочих недочетов по рецептам журнала «Вог», где учат, как проституток, чем взять мужчину.

А чего его брать, вот он весь, красавчик, рядом пыхтит, во все глаза смотрит: «Пер фаворе рагацца».

Но страшно: а вдруг маньяк, или СПИД, или скажет, что не так, или не соответствовать будешь европейским стандартам, опыт весь у соседа в доме напротив, три раза, и все.

За три дня связь с Родиной пропала, бледность тоже, загар, нектар, кино, вино, домино – и вот он появился на горизонте, седой, старше папы, но модный, в шортах, в поло и в цепях на всех частях тела, гладкий еще, крепкий и смотрит так, что ноги немеют и холод внизу живота.

День смотрит, два, уже даже надоело, потом засылает цветы и вино за ужином на террасе.

За два дня во время игры в гляделки выучено тридцать слов на языке Челентано, и он подходит.

Говорит по-английски: «Вы из Швеции?»

Ни хера себе, думаю, как круто, на русскую не похожа.

Врать не стала, все рассказала, как в темах на английском «Москва-столица» и «Моя семья». Спасибо вам, Римма Аркадьевна – репетитор, которую терпеть не могла, правда ваша, говорили, что пригодится.

Как в его бунгало оказалась, честно скажу, не помню, ночь не помню, ослепла, онемела, утром сама не поверила, что и как.

Но когда он вернулся с пробежки, все вспомнила, и слова все вспомнила и руки, за одну ночь принцессой стала, откуда что взялось.

Папу-маму забыла, дочь – ясные глаза, грех какой, тоже забыла, все улетело.

Он меня из отеля моего однозвездного забрал и повез по всей Италии, как в тумане была, на кабриолете провез по всему сапогу Апеннинскому, кормил, поил, играл со мной в игры всякие, как в фильме про «Мужчину и женщину», где вино с клубникой.

За день до вылета лежала я на террасе, на вилле его в Сардинии, и думала: провались оно все пропадом, что я, не человек, что ж мне – надрываться до смерти придется, он звал остаться, говорил: девочку заберем, родителей заберем, ты моя надежда, последняя любовь, уедешь – я жить не буду, и плакал, так плакал горько, что я поверила.

Приехали в аэропорт, подарки всем, для пакетов рук не хватает, прощались как на смерть, расцепиться не могли.

Приехала я домой мертвая, сама не своя, звонил каждый день: иди в посольство, оформляйся, принимай решение.

Села с мамой ночью на даче, когда спать все легли, и стали говорить.

Мама выслушала все и говорит: даже не думай, старый он, умрет скоро, что делать будешь, у него дети есть, не достанется тебе ничего, пропадешь, девочку тебе не дадим, ты помешалась, мы тебе счастья желаем, но старый он.

Мне бы твердость проявить – сколько будет, столько и будет, но девочку бросать было жалко, а себя оказалось не жалко.

Он еще звонил пару месяцев, потом приехал, домой его я не повела, ну что ему делать в нашей трешке-распашонке на первом этаже, встретились в «Метрополе», но уже как-то не то было, не покатило на родной земле, другая география и климат иной.

Вот уже шесть лет прошло, мама права была, умер он через год от ураганной онкологии, сгорел за три месяца, от него человек приезжал, кольцо привез его бабушки фамильное, я его не ношу, дочке оставлю на память, на лучшую судьбу.

Странность я заметила одну, девочки: стоит хоть кому-то в кои веки подкатить ко мне, не важно кто, любой мужик, все вроде нормально, можно сердце порадовать, он ночью приходит и плачет – и все сразу ломается, как будто он заговорил.

Хорошие отношения – тоже плохо, мешают проходные роли, не получается ничего после роли принцессы.

Все засмеялись, потом вздохнули.

…Все это Маша рассказала своим подругам в милом кафе эконом-класса после трех бутылок чилийского, первый раз рассказала, берегла свое от всех, подружки слушали не моргая, вздохнули в финале все вместе, выпили капуччино, нагло заказали еще ягод (гуляй, рванина), рассчитались поровну до копеечки и поехали дружно в одном такси в свое Косино, где все родились, все там живут до сих пор и, наверное, умрут, если не случится чудо.

Встреча с читателями

Первый опыт встречи с читателями запомнится мне надолго.

Два года назад вышла моя первая книжка, издатели организовали мне встречу в одном крупном магазине столицы. Я не очень хотел, плохо представлял себе, что могу сказать незнакомым людям по поводу своих литературных поделок, но издатель настоял: надо продвигать книгу – это закон рынка. Я человек либеральный, рынок любил всегда – парное мясо, огурчики, помидорчики, черемша, черешня. «Рынок так рынок», – сказал я себе и пошел.

Представлять меня должен был мой товарищ, известный телеведущий, его имя и лицо должны были привлечь людей, а я, как товар принудительного спроса, был довеском к его дефицитному имиджу.

За полчаса до назначенного времени я пришел в магазин, меня встретили, отвели в служебное помещение и налили чаю. Говорили со мной вежливо, но я понял, что меня никто из них не читал и первый раз слышат обо мне, а тем более о моей книжке.

Встреча должна была проходить в кафе, где уже разложили мои книжки и стоял стол с микрофоном и табличками с моей и телеведущего фамилиями.

Мне позвонили, и я услышал скорбный голос своего товарища, он сказал, что завис в казино, проиграл много и должен отбиться во что бы то ни стало.

Его состояние было мне понятно, я сам страдал этим пороком и простил его, понимая, как тяжело проигрывать, и все же надеялся, что скоро фортуна изменит курс и подарит удачу.

Я сообщил организатору, что его не будет, организатор загрустил, посмотрел на меня и сказал, что статус встречи меняется: я буду выступать в отделе среди стеллажей, ближе к читателям. Я понял, что до встречи в кафе я как автор еще не дорос.

По трансляции начали объявлять бодрым и радостным голосом, какая у всех сегодня радость – встреча со мной. Наблюдая за снующими покупателями, я радости и счастья в их глазах не заметил, и я понимал их: с какой стати им радоваться встрече с каким-то мудаком чего-то там накалякавшим?

Меня представили, я взял микрофон и посмотрел перед собой: на пятачке стояла толпа моих читателей из двух человек, представляющих все население планеты, – это была одна женщина и один мужчина.

Женскую часть читателей представляла девушка из тех, кто не работает по принципиальным соображениям: мама, папа есть, она ищет смысл жизни, ходит на все встречи со всеми, считает себя высокодуховной, немножко пишет, немножко рисует, читает журналы «Афиша» и «Караван», денег ей больших не надо, она брезгует гламуром, носит камуфляж и парит над миром в поисках прекрасного.

Второй читатель – мужчина с бородой, бомжеватого вида, весь в значках – от Ворошиловского стрелка и Олимпийского мишки до медалей за защиту Белого дома.

Ростом мужик был с сидящую собаку, да и значки на всей груди тянули его к земле. Вид он при этом имел решительный и смотрел вокруг, как Наполеон перед битвой при Ватерлоо.

Я коротко рассказал, о чем написал в своей книжке, и боялся услышать вопросы «Что делать?» и «Кто виноват?».

Скажу честно: к этим двум вечным вопросам русской литературы я был не готов, пробовал сам себе их задавать на досуге перед встречей, но ответа, как всегда, не нашел. Надеялся, как в молодости на экзаменах, что попадутся другие, менее вечные.

Духоподъемная девушка задала вопрос первой. Она тренированным голосом диктора спросила, какое у меня кредо.

Я знал из классики два ответа: один – «всегда» – из Ильфа и Петрова, второй мне подарил мой товарищ, телеведущий.

Он отвечал на него так: «Мое кредо – не иметь никакого кредо». Что он имел в виду, никто не понимал, но люди сразу от него отставали.

Я решил, что плагиат в начале творческой биографии – это недостойно, и сказал, что нет у меня никакого кредо, а заодно дачи, приличной машины и музы.

Она засмеялась демонически, подошла ко мне, дала свою визитку и испарилась в отделе канцтоваров.

На визитке была лаконичная надпись: «Я и сестра, действительные члены Академии им. Маркиза де Сада». И совсем мелко: «Рабыня и госпожа».

Я понял, что круг моих читателей вырастет еще на одну сестру, если я найду кривую дорогу в их Академию.

Мужчина-Наполеон спросил тихо:

– Где телеведущий?

Я решил не разрушать светлый образ своего друга и сказал, что тот сейчас в Кремле.

Мужчина резко повернулся и ушел – он не был моим читателем.

Пауза во встрече в связи с отсутствием читателей слегка затянулась до неприличия, нужно было переходить к автограф-сессии, но не было желающих, и тут свершилось чудо.

В дверь магазина вбежала роскошная женщина в мехах и бросилась прямо ко мне, я с облегчением подумал: «Ну вот он, мой настоящий читатель!»

Она, задыхаясь от волнения, выпалила мне без предисловий:

– Скажите, где продаются контурные карты?

Я ей ответил и сказал:

– Встреча окончена, до новых встреч, – не зная, когда они еще будут.

Записки с выставки

Напросился я в издательстве взять меня на книжную ярмарку в городе Франкфурте. Меня взяли как собаке пятую ногу и привезли.

В самолете мы выпили много водки, и ни слова о литературе не было сказано – а чего говорить, если нет предмета? Можно было говорить о премиях и персоналиях, но для издателей авторы – немножко рабы, работающие кто за еду, а кто за славу. Есть рабы посимпатичнее, но ни одного Спартака или Шевченко среди нас не было, и восстание невозможно, и выкупать никого не надо – сами в рабство прут наперегонки…

В первый же день я пошел в казино города Висбадена, чтобы ощутить себя в шкуре Федора Михалыча – он в свое время проигрался, а я нет, наоборот, выиграл у мошенников триста пятьдесят евро и понял, что еще недозрел для понимания его трагической фигуры. Позвонил жене в Париж и сказал, что пальто продавать не надо, деньги есть, можно приезжать.

Но оказалось, что я поторопился: через час, выходя из казино, я встретил старуху на коляске у дверей, она сидела в ней царственно и разговаривала с управляющим, как со своим дворецким. Она точно знала три карты, и я решил проследить за ней. Что несло ее туда, старую, разбитую артритом развалину, мне стало ясно позднее.

Игра ее заворожила меня: она швыряла фишки так, что казалось – она сбрасывает непрофильные активы своей жизни, которая формально уже закончилась.

Я видел, как играют русские в разных казино мира, на стол летели сотни тысяч, но и они при этом нервничали и вспоминали свое небогатое прошлое в Симферополе. Старушка всегда была в порядке, и ее броски, заработанные не одним поколением семьи, доставляли ей только радость. Казалось, что каждая проигранная картина или предмет из родового гнезда доставляет ей освобождение от мучительной боли, которое ей нужно купить.

Держалась она превосходно: пила, курила, кокетничала с крупье, происходящее на столе ее не трогало, горы фишек росли перед ней и исчезали. Она к ним не прикасалась. Она шептала крупье ставки, он лопаткой то двигал к ней, то смахивал проигранное. Она была невозмутима.

Через час я решил, что мой час пришел, и поставил все свои командировочные на ее цифры. Шарик упал не туда, и я понял: чтобы выиграть, надо прожить ее жизнь, а она у каждого своя.

Слава Богу, я ушел из казино на своих ногах и стал думать о встрече с европейским читателем – так я себе придумал, что этот диалог возможен, наивный и простодушный человек.

Европейский читатель в лице трех немецких студенток прошел мимо моих книжек, но нашелся Сева, бывший соотечественник – милейший человек, живший на проспекте Мира в доме, где был магазин «Вологодское масло», бывший замдиректора проектного НИИ, теннисист, уехавший за сыном на тучные рейнские нивы.

Он прибился к русскому стенду на ярмарке три года назад, когда вышел на пенсию, – ему там было интересно. Интеллигентный москвич, скучающий по атмосфере, которую потерял и в Германии не приобрел. Его соседи, турки и казахстанские немцы, не понимали его немецкий и русский тоже. Он помогал на стенде чем мог: что-то переводил, наливал вино гостям и разговаривал со всеми, набираясь впечатлений до следующего года.

На стенде никто сидеть не хотел, а люди иногда заходили, и Сева их принимал, слушал их предложения об издании их книг, никому не отказывал, угощал вином, проявлял внимание и жуткую заинтересованность.

В первый же день пришел серьезный немецкий профессор с книгой о поэзии Серебряного века. Сева его внимательно выслушал, поблагодарил, но сделал замечания по качеству фотографий – он на досуге фотографировал и толк в этом понимал. В молодости он снял столько детских садов, что его экспертиза стоила весомо. Профессор ушел окрыленный и обещал с фотографиями поработать.

После обеда пришли тайцы с проектом увесистого тома «Энциклопедия Камасутры» – люди пролетели десять тысяч километров и встретили Севу для решения цивилизационного диалога двух культур. Сева посмотрел книгу и не одобрил – у нас христианская страна, нам этого не надо, но чаю налил и тепло попрощался.

Тайцы ушли посрамленные и утвердились в загадочности русской души и Севы, который стоял неприступно за нашу нравственность на дальних подступах от родных границ.

Вторым моим читателем в Европе стал таксист-афганец, бывший заместитель министра здравоохранения Афганистана, выпускник Пятигорского мединститута, с русской женой из Ставрополя, живущий в Висбадене.

Он вез меня во Франкфурт на прием для западных издателей. Пока я пил в шикарном ресторане с незнакомыми людьми, он читал; когда я, пьяный, через три часа упал на заднее сиденье, он сказал, что даст мне скидку в пятьдесят процентов за историю о том, как я потерял девственность и заработал нехорошую болезнь. В его жизни, видимо, что-то такое тоже случилось, – это был мой первый гонорар за границей.

Сева на следующий день передал мне кусок торта «Наполеон» от жены его Аллы – это был мой второй гонорар. Сам Сева принес мне пластырь от никотиновой зависимости и обещал лекарства от давления за полцены.

Презентация российского стенда Севе не понравилась, шампанского было мало, водку давали только работникам консульства, а бутерброды с икрой были такие крохотные, что ныряли прямо в кишечник, не давая никакого наслаждения органам осязания.

У украинцев было лучше – книг меньше, а водки и сала хоть залейся. Удивили его грузины: много вина, фруктов, танцы с кинжалами и стенд в стиле хай-тек.

Я представлял Севу своим вице-президентом по Западной Европе, и на курдском стенде ему подарили серебряный кубок и обещали издать меня на курдском языке после обретения ими государственности.

До стендов англосаксов мы не дошли – далеко нам до них было, да и толку большого в этом не было. Одна девушка из издательства «Радуга» принесла книжку из их павильона под названием «Потерянные мальчики», с фотографиями суворовцев, занимающихся сексом друг с другом, – вот и все, что их интересует о нашей с вами жизни. Вот такой получился диалог культур.

Назад в аэропорт меня вез иранец двадцати пяти лет, живущий в Германии. Он спросил меня, как там Путин, а я не знал, что ему ответить. Он сказал мне, что ему не нравится Ахмадинежад, а я опять не знал, что сказать. В конце путешествия он подвел итог и сказал, что деньги и дом у него есть, но жизнь – хуйня, скучает по Тегерану. Я переспросил его, не ошибся ли по поводу его оценки собственной жизни. Он подтвердил и добавил: «Хуйня и говно», – этим словам его научил мой афганец, хозяин его такси. Так завершилось мое путешествие в Европу. Путь на Запад нам лежит через Восток – это аксиома.

Лучшее платье – молодость

Алевтине в пятьдесят показалось, что мужчины перестали раздевать ее взглядами. По правде, без бонусов они перестали раздевать ее и в реальной жизни – что-то случилось, видимо, сбился прицел. Ее дичь перестала манить охотников, и они стали стрелять по тарелочкам, на которых лежали свежие тушки из «поколения некст».

Она не была готова к этому, все было при ней: рост, вес, импланты и устойчивое материальное положение – все в норме, но рука опытного таксидермиста уже чувствуется на расстоянии. Она стала замечать, что в общественных местах с первых минут появления – шок! – какая яркая, вкусная, шикарная баба, но потом напряжение пропадает, если рядом в кадре появляются молодые, плохо воспитанные, с дурным вкусом и вульгарным маникюром девушки (не лакшери, как говорили в ее окружении). У них ничего нет, кроме сияющих глаз и паспортных данных, где маленькие цифры возраста блистают, как караты такого размера, как камни у Алевтины.

Года не кольца, их не снимешь, не положишь в сейф, чтобы не украли, – кому они нужны! Чем больше колец, тем старше вишня, нельзя давать валить вишню, нужно украшать крону, лелеять корни, которые начинают сохнуть. Не дать свалить себя ветру и зною, а то вишня упадет и ее спилят, посчитают кольца, и она станет дровами для чужого костра: эволюция – ё. т. мать. Вспомнила, сколько она вломила в стволовые клетки, не щадя своего живота для инъекций, ствол гибче не стал, хорошо, что хвост не вырос…

Вот такие мысли кружили в голове у Алевтины, сидящей за столиком модного кафе, куда она зашла перевести дух после салона по дороге в фитнес-центр, где ежедневно изводила свое тело до совершенства и эбонитового цвета кожи, хорошо маскирующего трещинки старого породистого дерева окаменевшего лакированного массива. Такой приговор собственного суда требует не апелляций, а действий, и притом немедленных.

* * *

Все было хорошо до вчерашнего дня. Ее бойфренд, плохой эстрадный певец, но крупный самец, после секса заявил, что женится на дочери главного аптекаря, а ей желает счастливого плавания по жизненному морю.

Алевтина не поверила – этот гондон, которого она подобрала на окраине Крымского полуострова, где он пел в кафе, огороженном прутьями, чудовищные песни про море в Гаграх и пальмы в Гаграх, грязное немытое существо в «варенках», с буйной растительностью, вылезающей из дырявых маек, как дикий плющ, позволил себе змеиным ртом заявить подобное.

Она вспомнила, как привезла его в Москву, по селила у себя, научила не чавкать и не говорить с акцентом, купила ему песни и «вольво». Водила, как барана на поводке, к разным людям и хлопотала за него на радио и ТВ. Эта дрянь все забыла, все, что он умел, – это скакать на ней, но лошадь уже устала и требовала уважения и благодарности, но от кого? Ничтожество с отсутствием пульса в мозгу не понимало, у него не работали сразу два полушария, только член и желудок, а вот придумал сука, или кто-то из врагов научил?

Это следовало обдумать, и Алевтина для усиления аналитических функций заказала коньяк.

Два бокала придали сил, она вспомнила, как на ее день рождения аптекарь привел свою мокрогубую соску и та запала на дикую шерсть ее орангутанга. Они шушукались в разных углах, но Алевтина не придала этим брачным играм никакого значения – пусть мальчик подготовится к ночи, нальет в свой бокал жизненные соки, а она выпьет его без остатка и до дна – так было всегда, ее зверек место знал: где миска, там и место.

В ту же ночь Алевтина предложила своему дружку повенчаться, но он как-то завибрировал, сказал, что это не важно, им и так хорошо, хотя раньше не раз заводил бодягу, что хочет, чтобы все как у людей. Она посулила ему лимон, но он соскочил с темы, сославшись, что растерян от привалившего счастья. Тогда Алевтина не поняла, не поверила, что это животное может крутить яйца, и недооценила Дарвина: тот же говорил, что у мужчин есть признаки предыдущего подвида. Но ей позиция Дарвина показалась архаичной. «Куда он денется?» – подумала она и успокоилась. Интуиция победила научное знание.

Она позвонила аптекарю и устроила ему скандал: «Ты увел из чужого дома мое! Как ты мог?!» Он, когда-то бывший ее любовник, извинялся, говорил, что малолетка запала, пугает суицидом, а дочь одна. «Может, поучить твоего шимпанзе?» – «Не надо, – сказала она, – пусть идет». Воцарилась пауза, и они вспомнили свои египетские ночи двадцать лет назад, когда оба были бедны и юны и вместо щелканья лимонов в головах у них взрывались золотые фонтаны.

Алевтина поехала домой собирать своего наездника в дорогу в новую жизнь: заехала и купила ему новые трусы, носки, новую бритву и ботинки. Она покупала ему эти вещи, как сыну, который уходит от мамы к другой девочке, – трудно отдавать свое, отрывать от сердца. Она привыкла к своему чудовищу, он придавал некий смысл ее бесконечному бегу по кругу: вынуждал вставать раньше, делать зарядку, наводить макияж и не напиваться к ночи до синяков под глазами. Он держал ее, как спасательный круг в холодном океане, где не видно берега.

Она приехала домой – его еще не было, – стала собирать чемодан, укладывая в него свою прошлую жизнь. Каждая вещь напоминала ей страны и города, где они были вместе, она помнила взгляды людей, аплодирующих их паре. На самый верх она положила альбом, прошлое захлопнулось вместе с крышкой чемодана. Ждать его она не стала, написала на салфетке одно слово: «Спасибо», и сверху положила кредитную карту со свадебным подарком.

В тот же вечер она уже сидела за ужином в пансионате деревни Барвиха и видела восхищенные взгляды государственных мужей, стреляющих в нее глазами. Она снова стала дичью, не сошла с ринга, просто ушла в другую весовую категорию и теперь выступает по другой версии, где иные правила.

Медленно и печально

Есть люди, которых не приглашают на дни рождения по причине необузданности нрава или из-за неумеренности в еде и выпивке. Нашего героя – назовем его Лукианов – не звали только на похороны: была у него страсть вдов безутешных соблазнять, пока еще тело усопшего не остыло.

Ну если бы год прошел, вдова успокоилась, черное сняла – подходи, пробуй, а Лукианов только у гроба раскрытого любил утешить вдову.

В жизни обычной он вполне нормальный был: семья, дети, работа престижная – все нормально, но вдруг у кого-то муж покидает земную юдоль – Лукианов тут как тут, черное наденет и к вдове прямиком. Сядет у гроба любимого мужа и начинает сочувствовать, да так зажигательно, с такой скорбью, что вдова глазам не верит: а ведь в жизни так не дружили, вон как убивается, друг сердешный.

Все уже ушли, и родственники и дети, а он сидит и скорбит возле вдовы и руку ей сжимает, вдова говорит: «Идите домой, вас семья ждет». «Нет, – говорит Лукианов, – я с вами побуду, эта ночь вам принадлежит. Какого человека потеряли…» К утру вдова теряла чувство реальности, и Лукианов на волне сочувствия и скорби убеждал ее слиться с ним в экстазе для разрядки, чтобы в день скорби хватило сил пережить горе. Как человек интеллигентный, он делал это бережно и печально, не переходя грань дозволенного, никаких вольностей и извращений – достойно и мужественно. Вдовы всегда кричали от горя, но никто не мешал им страдать. «Как убивается!» – говорили родственники и жалели вдову, бьющуюся в руках соблазнителя.

На следующий день панихида и похороны. Лукианов поддерживал вдову и на поминках, говорил трогательные слова, скорбил. «Какого человека потеряли», «Не чокаемся» – и тут же нескорбным голосом, без паузы, командовал: «Передайте баклажаны!»

Потом закусывал основательно, после горячего тихо шептал вдове выйти из-за стола в ванную умыть лицо, опухшее от слез, и еще раз овладевал ею для ее же блага. «Так легче перенести потерю любимого», – уверенно и твердо говорил Лукианов. Он знал это из прошлого опыта с другими вдовами. После этого интерес его иссякал, вдовы звали его на девять дней и на сороковины, но Лукианов не приходил – считал свою миссию исполненной и не беспокоил вдов своим присутствием, не желал оскорбить воспоминаниями о случившемся страдающую душу.

Истоки его косвенной некрофилии лежат в его глубоко законспирированном прошлом: человек не айсберг, в глубине его не холодная пучина, а лава горячая. У Лукианова все началось с юности прыщавой, когда мама заболела резко: жила, а потом раз – и заболела.

Папа Лукианов больную жену в клинику сплавил, а сам стал открыто с бабой жить, мерзкой и здоровой. Сын видеть не мог, как угасает мать, плакал ночами, приходил к ней, но она уже никого не узнавала. Кололи ее препаратами, которые боль снимали, а вместе с болью уходила память о том, где она сейчас, она уже была по дороге туда, где ничего нет.

Мама умерла весной, а летом папа привел в дом эту женщину, она выбросила из шкафов все мамины платья, а папа убрал фотографии, и оказалось, что как бы мамы не было.

Лукианов жил с ними, сжав зубы, не прощая папе счастливого смеха на завтраке и в спальне. Он ненавидел его новую жену и не скрывал этого, она тоже не очень скрывала свое стойкое желание отправить его в интернат, чтобы его духу в доме не было.

Интернат был хороший, для детей разведчиков, выполняющих долг. Лукианов жил там не выезжая, остальные дети в выходные ездили домой, но он не ездил, не хотел видеть рожи этой бабы и папочки, вилявшего хвостом перед этой сучкой.

Перед выпускным вечером позвонила соседка и сказала, что папа умирает и надо с ним попрощаться. Он ехал на электричке, потом долго в метро и трамвае и со страхом зашел в свой дом, когда-то теплый и родной. Он долго стоял на площадке верхнего этажа, никак не мог собраться с духом.

Потом загудела сирена «скорой» и в подъезд вбежали врачи с баллоном кислорода и какими-то чемоданами, они вошли в квартиру, где он раньше жил, и вскоре вышли, потные и равнодушные, один толстый, видимо врач, сказал:

– На хера вызывать к покойнику! Ну что за люди?

Лукианов заплакал и понял, что он совсем один остался на этом свете, а папа, которого он терзал все эти три года, умер, и он больше никогда его не увидит. Он вошел в квартиру. В комнате сидел враг – бывшая жена посмотрела на него и заплакала. В этот момент он простил ее, и они заплакали вместе.

Потом была какая-то суета, появлялись люди, они шептались, уходили, отец лежал в спальне, и мальчик никак не мог заставить себя туда зайти.

К вечеру в квартире стоял гроб. В нем лежал непохожий и чужой мужик, совсем не тот, которого любил мальчик. К ночи в квартире остались вдвоем только мальчик и женщина, разрушившая его мир. Она сидела вся в черном возле стола и пила что-то из высокого стакана.

Верхние и нижние

Сергееву нужно было идти на панихиду, умер значительный человек: не друг, не начальник, не знакомый. Покойнику и при жизни было все равно, придет ли Сергеев к нему на похороны. На день рождения он Сергеева не приглашал, тот в список не помещался, а на панихиду не зовут – надо идти по зову сердца.

Сердце с утра молчало. Сергеев не любил похорон, сторонился, не любил фальшивое сочувствие и притворные слезы десятой воды на киселе, всех этих знакомых, слетающихся себя показать ослепшим от слез родным: мы здесь. А особенно не любил венки: «Такому-то от группы товарищей», и разговоры на панихиде о своих делах, и взгляды – а не пришла ли любовница, тварь бесстыжая, когда законная убивается?!

Подъезжающие лакированные железные саркофаги выгружали значительных людей. Челядь несла огромные венки, сами они шли загорелые и ничего в руках не несли – у них давно не было пальто и шапок. Какая пора года на дворе, их не беспокоило, они всегда могли оказаться зимой в лете и наоборот. Они заходили в ритуальный зал, быстро проходили около деревянного саркофага и думали: «Слава Богу, не я». Выражали скорбно соболезнование и выходили на свежий воздух, где начиналось самое главное: встречи с объятиями и поцелуями, с разговорами, не имеющими отношения к усопшему.

Сергеев не раз видел это и быстро прошел через скорбный зал, мимолетно посмотрел в сторону гроба и услышал в толпе две банальные сентенции: «Как хорошо выглядит покойник» и «Какого человека потеряли, мог бы жить и жить». Родственники, единственные люди, по-настоящему страдающие и потерявшие близкого, никого не видят и не слышат, и эти слова, абсолютно пустые и пошлые, только дополнительно их терзают.

На улице все стояли и ждали начала панихиды, но Сергеев ждать не стал – пошел в сторону метро, подальше от места, где одним уже все равно, а других мучает лишь один вопрос – кому же достанется наследство?

Сергеев в списке наследников оказаться не рассчитывал и пошел своей дорогой, грустно посетовав сам себе: человек ушел не старый, совсем не плохой, но так вышло, судьба и деньги здесь ни при чем.

В метро он растерялся еще перед кассой – не знал, сколько стоит билет. Женщина в окошке, из бывших инженеров, вынужденная работать, чтобы добавить к пенсии немного денег, сказала ему:

– А я могу вас обмануть, если вы не знаете цену.

Сергеев посмотрел на нее и понял, что никого она не сможет обмануть, даже если захочет. Она была ему ровесницей и здесь, внизу, она оказалась по воле судьбы, но никого не винит, живет, как в фильме своей молодости, где песня говорила ей: «Осень жизни, как и осень года, надо благодарно принимать». Вот она и принимала. А Сергеев не принимал: наверху надо бороться, и он еще пытается обмануть осень и очень боится зимы.

Под землей мир оказался абсолютно другим, все были в шапках и теплой одежде, у всех были сумки, рюкзаки и баулы, на ногах у всех обувь для преодоления препятствий, непогоды, кое-кто носил ботинки как средство самозащиты или нападения.

Все нижние носили все с собой, не рискуя оставить в своих домах, кто-то опасался, что не найдет по приходе домой своего имущества, некоторые просто не имели места, где это можно было оставить.

Они все были бледные, усталые, никто не смотрел по сторонам, не пытался изучать попутчиков, только контрольные взгляды на входящих и выходящих по поводу сохранности имущества. У молодых в ушах играла музыка, своих мыслей не хватало, а музыка заполняла вакуум и объясняла, как жить на простом примере исполнителей, которые знают и дают в текстах немудреные советы типа «напитки покрепче, слова покороче».

Загорелые лица в метро тоже были, их загар был природный, они прятали от всех глаза, боялись милиции и граждан за свой неместный вид и желание заработать копейку. Ими брезговали, иногда били, реже убивали, но не любили одинаково и нижние, и верхние.

Сергеев ехал далеко и пытался для быстрого перемещения во времени обозреть окрестности нижнего мира, проникнуть в него, ощутить, каково быть нижним в параллельном мире.

Наверху существуют мифы о том, что внизу много страшного и непонятного: какие-то мутанты и крысы в человеческий рост гуляют под землей, не соблюдая правил человеческого общежития, какие-то диггеры вещают наверху, что внизу все скоро провалится. Куда может провалиться низ, было непонятно, но они пугали, показывали свои сюжеты о параллельных ветках, где властвуют иные силы, где бьются нижние с глубокими, пытающимися захватить верх низа, а потом вырваться наверх и захватить низ верха, а потом – страшно подумать – и самый верх, весь такой полированный и лакированный. Страха нагоняли нижние на верхних, а реально все, на взгляд Сергеева, не в час пик выглядело сонно и безмятежно.

Двадцать лет назад Сергеев вышел из метро и пересел в авто. Жизнь его стала другой – сначала он перестал носить шапку и очень обрадовался. В школе когда-то у него сорвали шапку, купленную дедушкой – ветераном труда по талону райкома партии. Шапку сначала поносил дед, потом папа Сергеева, а когда Сергеев достиг половой зрелости, шапка из ондатры перешла к нему, как тиара римского папы. Он гордо проносил ее две недели, а потом около музыкальной школы ее сорвали у него какие-то нехорошие люди из района, где шапок совсем не было – только вязаные головные уборы типа «петушок» или – более позорное название – типа «гондон».

Естественно, гондоном и петушком никому быть неохота, вот и наступило возмездие от возмущенного пролетариата из спального района, совершившего набег на благополучный центр.

Дома Сергеева не ругали, но больше у него такой классной шапки не было, дед умер, и с ним канули в Лету талоны и привилегии.

Потом он незаметно снял дубленку и мохеровый шарф – мечту всех работников Ленинградского рынка, потом в связи с глобальным потеплением пропали пальто, зимние сапоги, перчатки и нижнее белье для ожидания троллейбуса № 63.

Так постепенно он поднялся из метро наверх, и вот пришел случай опуститься.

Оглядевшись в вагоне, он сел и стал смотреть вокруг: внешне ничего такого не смущало глаз, девушки в метро сидели красивые, нарядные, в шубах из диких зверей. Основная масса мужчин была трезвой, в начищенных ботинках, и многие читали.

Когда двадцать лет назад Сергеев был внизу, читали толстые журналы и книги, обернутые для сохранности в бумагу или газету, теперь самая читающая страна читала «Лизу» и газету «Жизнь» с новостями об артистах, что едят, с кем и как, и страшные новости об оборотнях на АЗЛК. Читали эту «Жизнь», чтобы порадоваться, что есть жизнь еще хуже.

Молодые слушали плейеры, где им по ушам ездили кумиры, такие же как они сами, но добившиеся на «фабриках» того, что на обычных фабриках век не добьешься. А зачем? Позвони на короткий номер и выиграй приз – трехкомнатную в Москве и «рено-логан» или поездку на Канары за десять крышечек от «Клинского». Только позвони – и все у тебя в кармане, а «Рексона» никогда не подведет. В вагоне сидели нарядные дети с бабушками и мамами, опрятные старички с орденами и вставными зубами времен карательной стоматологии, миролюбивое городское население. Подальше от центра народ слегка поменялся, стало больше усталых, затравленных глаз с нерусским разрезом. Сергеев почувствовал себя в другом городе – в Неаполе и Гарлеме ему было совсем неуютно, но здесь, в родной столице, он тоже заметил внутри себя некоторое беспокойство, не понимая, откуда сочится этот холодок. Присмотревшись, он заметил в другом конце вагона трех молодых людей обычного студенческого вида, совсем не таких, которых показывают в криминальных новостях, называя их скинхедами. Нет, это и были другие, совсем не страшные.

Он заметил, что гости столицы напряглись – у них, видимо, выработался инстинкт на борцов за чистоту рядов. Седьмое, шестое и тринадцатое чувства их не обманули: три белых «коня» подошли к двум юношам из Южного полушария и просто синхронно в три струи плюнули им в лицо, просто так, без слов и пожеланий счастливой дороги домой. Их звонкий детский смех завис в воздухе и нарастал, как весенний гром. Никто не дернулся, не заметил, многие опустили головы вместе с Сергеевым, кое-кто прикрыл глаза. Только одна маленькая девочка зашептала что-то маме, та погладила ее по голове и тихо прошептала: «Не обращай внимания, это звери». Сергеев так и не понял, кого она имела в виду.

На следующей станции белые люди и их антиподы вышли из вагона, и мир снова стал радостным и милым.

Сергееву стало неприятно, что он промолчал, но что делать – он не придумал, и пожалел, что опустился вниз, все-таки наверху нет таких безобразий, наврал он себе.

Он вышел на «Сходненской», устав от путешествия, сел в кафе рядом и выпил за упокой души верхнего, ушедшего глубоко, потом еще выпил за верхних и за нижних, и после третьей мир приобрел стройность и гармонию.

Назад он ехал на такси, еще раз спуститься в преисподнюю сил не было.

Казенный «Дом-2»

У Коленьки было три мечты: плейер, кроссовки на липучках и «Дом-2».

Всего остального у него тоже не было: папа убил маму на дне рождения Коленьки, когда ему исполнился год, не сдержался, радость праздника переполнила его, и он ударил маму в сердцах, а у нее голова была слабее сковородки со вчерашним гарниром.

Маму отнесли на кладбище, а папу на восемь лет отправили лечить нервы в психбольницу закрытого типа. У него была хорошая характеристика из гаража и грамота за успехи в соцсоревновании. Суд это учел и оставил ему шанс на исправление.

Коленька остался с бабушкой в заброшенной деревне в 40 км от Москвы, но с полным отсутствием связей с внешним миром. Из удобств был свет, почту, магазин и сельсовет захватили армяне-беженцы. Остальные жители, в лице трех старух и Коленьки, составляли коренное меньшинство без права совещательного голоса.

В школу Коленька ходил только до пятого класса, потом армянский бычок сломал ему ногу, и он с хромой ногой не мог осилить девятикилометровый поход за знаниями.

В том же году нарисовался папа из больницы тюремного типа, попил неделю и поджег дом, где спали Коленька с бабушкой. Бабушка успела растолкать Коленьку и помочь ему выбраться через окно, а сама с пьяным сыном поджарилась на углях собственного домашнего очага. Потушить дом возможности не было, МЧС не смогло доехать до их села – дорога, то есть ее отсутствие, не дала им ни одного шанса. Можно было послать пожарный вертолет, но он оказался занят на рок-фестивале «Дадим миру шанс». Коленька в том мире не числился, вместе с бабушкой и пьяным папой.

В тринадцать лет он оказался в детском доме районного центра, где узнал, что такое жвачка, чистое белье и суп с котлетами из субпродуктов. Настоящие продукты продавали на рынке родственники директора и завхоза. Еще он узнал, что клей не только клеит, табуретка – это не мебель, а средство воспитания, и самое главное, что он узнал в детском доме: девочки устроены внутри совсем по-другому.

Первая мечта исполнилась весной, когда в детский дом приехали три тети на белой машине, в красивых шубах. Они выгрузили красивые коробки и зашли в их дом, зажимая носы от запахов кухни и свежего белья, постеленного специально к приезду спонсоров.

Женщины из другого измерения потоптались у входа, вытерли набежавшие слезы и уехали, мелко крестясь, что их Бог миловал получать здесь подарки.

Всем кое-что досталось: директор забрал домашний кинотеатр, завхоз – плазму, в спальнях поставили полки для дисков, а технику для показа раздали персоналу в счет зарплаты.

Три плейера разыграли в лотерею, Коленька выиграл, и первая мечта сбылась.

Вторая мечта – кроссовки на липучках – появилась у Коленьки осенью. Он иногда днем выходил в город в поисках мелкой работы на рынке, он катал тачки у усатых красавцев, они жалели мальца и давали ему за это фрукты и мелкие деньги. Однажды один из них, заметив его взгляд на заветные тапочки, снял их с ног, и Коленька обрел счастье на липучках на два размера больше, но липучки устранили это легкое несоответствие.

На лето он сбегал в свою деревню и жил в баньке на своем участке, директор дома его отпускал под личную ответственность. Таких бегунов в доме было три десятка, и их паек составлял неплохое подспорье для многочисленной родни директора.

Коленька работал в магазине у армян, питался на костре возле баньки, слушал плейер с песнями радио «Шансон» и читал книгу Короленко «Дети подземелья» – очень жалостная книга, Коленька ее очень любил. Других книг не было, а зачем, если человек нашел свою книгу? Это здорово.

Вечером он всегда в девять часов приходил во двор к армянам и смотрел через окно «Дом-2». Третья мечта каждый день распаляла его шестнадцатилетнее сердце, где все было как во сне.

Там кипели нешуточные страсти, Солнце любила Мая, а он хотел Водонаеву, они все время ели, пили вкусный сок, дрались и ездили на гастроли, по вечерам они ходили на лобное место, где две Ксении – одна простая, а вторая очень простая – вершили суд: кому жить в доме, а кому уйти за периметр и умереть в безвестности. А ночью они трахались по сценарию, в эфир это не шло, но зато отлично продавалось на Горбушке в серии «Русский секс – бессмысленный и беспощадный».

Это напоминало Коленьке детский дом после отбоя, когда в туалете тоже шла разборка – кому достанется клей, а кому за косяки наказание.

Камеры в детском доме тоже были, но их никому не показывали, в подвал отправляли тех, кто провинился, и там было страшно и холодно, только крысы светили своими красными глазами, как включенные телекамеры.

Они бесстрастно смотрели на Коленьку и не удивлялись – такое шоу они видели не один год, и рейтинг у них был постоянно высоким.

Коленька мечтал попасть на кастинг и построить любовь, выиграть дом и изменить свою плохую жизнь.

На билет он уже скопил, но для улучшения имиджа ему нужно было триста рублей на джинсы и футболку – он присмотрел их на рынке, и осталось только добыть денег, и тогда…

Почтальон Катя раз в месяц приносила пенсию старухам, и Коленька решил ее ограбить, как в фильме, который он видел по НТВ.

Когда Катя пришла в их поселок, Коленька надел шапку с дырками для глаз и громко крикнул:

– Это ограбление!

Катя узнала Коленьку по хромой ноге и сказала, чтобы он не шалил, а он шалить не собирался.

Он завалил Катю, связал ее, заклеил, как в кино, скотчем ей рот и полез в сумку. Денег у нее совсем не было – задержали пенсию, на его несчастье.

Катя мычала, он вспомнил фильм, где говорили, что если есть свидетель, его нужно убрать.

Он взял кирпич и убрал свидетеля.

Потом его арестовали, он молчал, потом был суд, и он поехал в казенный дом, где и находится до сих пор.

«Дом-2» живет до сих пор, Коленька тоже ждет условно-досрочного, и я надеюсь, что они встретятся и он придет в свою мечту и убьет всех: участников, создателей – всех, кто толкнул его в эту бездну.

В чате

На модном портале для умных собралось немного людей.

На первый взгляд как будто странно – должны были прийти все, кто не считает себя дураками, но не пришли, видимо, не все в этом уверены.

Все-таки те, кто пришел, натыркались и стали ждать открытия страницы «Общение».

До этого многие уже прошли не по одному кругу всяких контактных сайтов, их анкеты уже намозолили глаза тысячам пользователей, которые ищут друг друга в сетях.

В реальной жизни в их сети попадали лишь мусор и дохлая рыба, а хочется не только дрочить на монитор, но и тактильных контактов с половыми излишествами.

Успешный топ-менеджер фирмы по продаже памперсов два года ездил в одной «Газели» с женщиной, которая ему нравилась, но подойти не сумел, робел, боялся отказа, самолюбие имел больное и жену, которую устал любить за двадцать лет.

Когда он надумал передать свою визитку с деньгами за проезд, маршрут отменили в связи с ремонтом Крестовского моста.

Она тоже видела, как он пялится на нее каждый день, но из-за советского воспитания не могла просто подойти к нему, считала неприличным: ведь она мать-одиночка, а не блядь какая-то, хотя в снах своих и в чатах рискованных позволяла себе такое, что самой было стыдно наутро.

Ников у опытных юзеров было много, мужские и женские, звериные и абсурдные. Перевоплощение с помощью «клавы» (клавиатуры) раскрепощало нервные субстанции и многих спасало от суицида, да и деньги экономило на психоаналитиков.

Ведь приятно в старой футболке, шерстяных носках в однокомнатной в гребаном Царицыне писать от лица графа де ля Фер. Она представила его сидящим у дворцового камина с чубуком, совсем не важно, что его фотография взята напрокат из фототеки семейства Ротшильдов, от них не убудет…

Дочь шлепнула дверью остервенело и нервно – она ждала, что ей принесут новую сумку под розовые джинсы и она пойдет на встречу с юношей из параллельного класса, но мама не успела снять деньги в банкомате, а ехать домой и возвращаться в магазин сил не было.

Без сумки в тон в пятнадцать лет на свидания не ходят, она не лохиня какая-нибудь. Осталась дома, посылая маму на все известные ей слова, которые на сайте «Грамота.ру» выделяются как бранные. Эсэмэс мальчику, что она не может, ушло, и она села за компьютер в роли роковой женщины, ищущей общения, «свидания втемную».

Робкий топ-менеджер (далее РТМ) приходил после работы, садился к компу и начинал: просматривал новые анкеты, погружался в омут. Он каждый день придумывал себе роль, выходил с ней на сцену и творил свою реальность. В этот вечер он хотел быть брутальным футбольным фанатом семнадцати лет, хотя всю жизнь любил прыжки в воду и женское водное поло.

В соседней комнате его сын семнадцати лет сделал уроки и тоже готовился войти в чат, где представлялся английской леди зрелых лет, феминисткой с налетом легких лесбийских мотивов, работающей в совместном предприятии в городе Питере. Ник ее сегодня был Леди Ди из Питера.

Нажав на красную кнопку «Вход», он попал на страницу, где в меню было три варианта: только для мальчиков, только для девочек и комната трехэтажного мата.

Все четверо жаждущих общения сразу выбрали жесткую площадку и вошли на одно поле – четыре персонажа в комнате трехэтажного…

Покружив по странице, квартет заметил, что они единственные в Мировой Сети, и начали общение.

Первым начал феминистка.

Леди Ди: «Привет, неспящие души».

Она хотела услышать роковую женщину без розовой сумочки, но первым на нее напал робкий футбольный фанат.

РФФ: «Привет, кошелка. „Зенит“ сосет! „Спартак“ рулит!»

Роковая нашлепала медленно: «Уважаемый граф! Как погода в туманном Альбионе?»

Граф де ля Фер крикнула дочери через дверь: «Ты не знаешь, какая погода в Лондоне?»

Разговаривать после хамства с сумкой с этой женщиной дочь не стала и промолчала.

Граф ответил уклончиво: «У природы нет плохой погоды».

РФФ продолжил наезд на феминистку.

Он хотел сказать, что-то теплое, но образ подкинул еще речевку, найденную на сайте «Кричалки матерные».

РФФ написал что-то про Питер и клитор в стихах.

Феминистка отвлеклась от Роковой Женщины, увидев у РФФ ключевое слово на букву «К».

РЖ ответила за нее фанату резко: «Клитор, наверное, у тебя».

РФФ стало не по себе, он знал за собой этот грех, даже жена, когда его еще любила, говорила ему: «Ты очень нежный, поэтому размер не имеет значения». РФФ всегда знал: кто имеет, того не имеют. Это ему сказал еще старшина в армии, выдававший белье в бане.

Закурив вместо сигары «Кент № 1», граф де ля Фер набрала Леди Ди: «Какие у Вас в России упоительные вечера! Я хочу приехать и провести их с Вами».

Выпускник школы, прикинув свои материальные возможности, подумал, что не потянет принять графа, а быть альфонсом или содержанкой в его планы не входило. Он написал в ответ: «Пока, я думаю, о встрече думать рано, мы плохо знаем друг друга».

РЖ предложила встречу втемную всем участникам чата.

Первым ответил фанат.

Он спросил: «Втемную – это как?»

В пятнадцать лет у нее не было ни в темную, ни в светлую, но она решительно написала: «Встречаемся на нейтральной территории и…» Что дальше, она не знала, но спросила у чертовой мамы, как пишется «втемную» – вместе или раздельно. Мама-граф меланхолично ответила: «Раздельно», удивившись в очередной раз безграмотности нового поколения. «Это все компьютер олбанский-хуянский, лишь бы без правил. Сплошной беспредел и бардак, но про свидание втемную все-таки интересно», – подумала она.

Она никак не могла понять, что бы еще спросить у Леди Ди, но он ее опередил.

Леди Ди вспомнил, что «Спартак» играет на Кубок чемпионов с ПСВ, и спросил у графа, не может ли тот забронировать ему билет на этот матч, посчитав, что на месте будет дешевле, чем у московских жуликов из турфирм.

Граф понятия не имел про футбол, удивился интересам женщины, но обещал попробовать. Ей позвонила подруга и спросила, когда она пойдет гулять с собакой. Договорились через полчаса.

Фанат после отповеди за клитор решил переметнуться к Роковой Женщине и робко напомнил, что не получил ответ про случайную встречу втемную. Ему казалось, что так ему будет легче – без света и имени.

В дверь поскреблась жена и спросила, кто пойдет гулять с собакой. Он ее послал, но, услышав, как шлепает лапами пес, отвлекся и пообещал псу, что скоро выйдет.

Зашел в туалет. В комнате сына дымился компьютер, ему очень хотелось посмотреть, что тот пишет – боялся, что сын толкается на сатанинских сайтах или порно, но сын твердо отстаивал свое конституционное право на свободу и тайну переписки.

Пока его не было, Роковая Женщина и Леди Ди договорились о личной встрече. Номер телефона Леди Ди почему-то показался знакомым, разговаривать с графом расхотелось, да и граф уже надевала резиновые сапоги для прогулки с собакой. «Надо разморозить курицу на завтра», – подумала она и пошла в комнату дочери наводить мосты.

Клятвенно пообещала ей, что сумка завтра будет как штык. Они поцеловались и пошли вместе во двор…

Он оделся, надел поводок и вспомнил про сына. Попросил его пойти с ним – он в последнее время заметил, что сын отдалился от него, это, наверное, за мать обида. Его мальчик был всегда его дружком, но, заметив отчуждение родителей, перестал его любить, жалел маму.

Сын с детства не мог занимать какую-либо сторону в их спорах, с ума сходил, когда они с женой метали в друг друга обидные слова, не понимал, что в докомпьютерное время можно было только уйти из дома, чтобы перевести дух. А теперь сядешь за «клаву» и унесешься на Сейшелы на яхте с девками тонконогими, и скандала никакого, релаксация.

Хуже кокаина оказалась эта штука. Все пиндосы придумали, чтобы мир сгубить, разлучить человечество, разделить всех на атомы и уничтожить без ядерной бомбы. Вот с такими мыслями вышел РТМ (сетевой ник – Робкий Футбольный Фанат) и сын его (ник – Леди Ди).

Гуляли они минут двадцать, разговор не клеился. Собака метнулась за угол дома и понеслась в чужой двор возле кольцевого маршрута «Газели», на которой он ездил до метро.

Они побежали с сыном за псом – говорили, что в том дворе есть громадный питбуль, который порвал не одну сучку.

РТМ добежал первым и остолбенел: его девочка лежала на спине и ее гладила хозяйка питбуля. Он подхватил свою таксу и увидел, что это женщина из «Газели». Как она оказалась в соседнем дворе, он понял не сразу, потом его голова решила эту логическую задачу. Она садилась на Кольце, а он ехал от своего дома до следующей.

Она тоже узнала его и заметила, что волнуется.

В это время у сына зазвонил телефон, и он ответил. Девочка с питбулем кому-то звонила.

Телефон сына, стоящего рядом, повторял ее голос с небольшой задержкой. Все это заметили, и наступила тишина. Все всё поняли, четыре души нашли успокоение, и больше в чате их не было.

Пионерка Леонова-Dream

Простой пионер Сергеев полюбил безнадежно и страстно председателя отряда Леонову.

Четвертый класс за плечами, оценки неважные, из достоинств только третье место в шашечном турнире, которое он разделил с косоглазой девочкой из третьего класса. Грамоту дали лишь девочке, второй бумажки с золотой обложкой не оказалось.

Но половодье чувств захлестнуло Сергеева. До этого он никого не любил, кроме мамы и бабушки. Были случайные связи с Зоей из третьего дома в булочной и с Милкой, когда вместе болели стригущим лишаем в инфекционной больнице, но до главного не доходило – так, игры и забавы, только ахи-вздохи, а тут накатило не по-детски.

Пионерский лагерь в 60-м году. Не «Артек», с морем и показухой, а обычный, от цементного завода, где папа Леоновой был главным инженером. Он стоял у реки, но рядом с заводом. Начальник лагеря, старый педофил с одной кожаной рукой-протезом, говорил:

– Зато у нас пятиразовое питание и кино два раза в неделю.

Начальник очень любил кино за темноту в зале. Он садился всегда на последний ряд с какой-нибудь пионеркой на коленях и смотрел на экран не отрываясь – ласковый был мужчина, детей любил.

Сергееву путевку в этот лагерь брала бабушка – ветеран профсоюзного движения. Он был в лагере на птичьих правах, а Леонова – председатель отряда, и коса у нее, и глаза – просто закачаешься.

В первую смену он не сумел рассказать ей о своих чувствах, не уверен был, что услышит недоступная Леонова. Пытался удивить на расстоянии, один раз все-таки попробовал на прощальном костре, прыгнул через горящую елку и штаны сжег. Все смеялись, мама ругала, вышло неловко. Леонова тоже смеялась, но как-то с жалостью.

Он даже стихи ей написал про любовь и кровь, но не отдал. Морозов, сука, украл из тумбочки вместе с мамиными конфетами и бегал по лагерю и читал всем. Мудак этот Морозов, а говорил, что друг.

До утра сидел Сергеев после костра у памятника юному пионеру с отбитым гипсовым носом, а рядом стоял другой памятник – пионерка, похожая на Леонову, отдавала честь невидимому мальчику-герою, Сергееву было больно – болели обожженные руки и нос отбитый, как у мальчика-памятника.

На второй лагерной смене все пошло веселее, он получил все-таки жалкую должность санитара отряда и имел маленькую власть – проверял чистоту и ставил оценки. Но главное было то, что он имел прямой выход на Леонову – докладывал ей о чистоте в палатах, а заодно о своих чистых помыслах и чувствах. Она краснела.

В результате интриг и взяток его взяли в сборную отряда по футболу, с этой позиции уже можно было стартовать в океан любви, но матч с третьим отрядом они проиграли из-за Сергеева – тот стоял на воротах, по ним ударили всего два раза: два красивых броска, два гола. Он ошибся и стоял не в воротах, а рядом, ближе к лавочке, где сидела Леонова. Он смотрел на нее во все глаза и пропустил две пенки от третьего отряда. Леонова в этот раз не смеялась, он испортил ей показатели по спартакиаде, а это было отвратительно и безответственно для члена отряда. Она все сказала и ушла на своих безумно загорелых ногах с полненькими коленками.

Сергееву нужен был подвиг, он искал для него место и нашел.

Сергеев получил инсайдерскую информацию, что к ним в лагерь приедут китайцы, – подслушал начальника лагеря и врача, которые пили в столовой после ужина с каким-то пузатым из месткома. Он был дежурным по столовой и услышал. Этот шанс упустить было нельзя.

Готовился концерт для китайских гостей, Сергеев подошел к усатой женщине с аккордеоном и сказал, что будет петь песню «Бела чао». Он придумал, что это песня китайских партизан, усатая поверила и записала его в программу.

Пел он не очень, но на китайском в лагере никто не мог, а тут гости, он репетировал в туалете после отбоя, выходило громко и радостно.

Наступил день триумфа. Леонова лично прослушала его пение и осталась довольна, удивилась его знанию древнего языка и спросила, откуда у него китайский язык. Сергеев ответил уклончиво, но намекнул, что папа, которого сроду не было, – разведчик типа Зорге (а бабушка называла его «эта тварь»), но просил не распространяться о гостайне. Леонова обещала, Сергеев летал.

Китайцы приехали, была линейка, потом обед – праздничный, с рисовой кашей и котлетами, и пирожные с кремом. Сергеев есть не мог, его колотило от предчувствия.

Потом все пошли в клуб, где начался концерт. Сначала был хор, потом танец с веерами, потом Леонова – она, конечно, была ведущей – объявила Сергеева.

Услышав название песни, китайцы зашушукали, узнали песню, и началось.

Сергеев в белой рубашке и галстуке Леоновой вышел на середину сцены, и усатая заиграла. Китайцы сразу стали хлопать и подпевать. Сергееву оставалось только открывать рот, и он с выпученными глазами орал только два слова: «БЕЛА ЧАО».

Феерический успех завершился поцелуем китайской девочки с букетом и поцелуем Леоновой без букета. На такое он даже рассчитывать не мог, он стал героем, но день еще не закончился.

Начальник лагеря кожаной рукой обнял Сергеева и, больно ущипнув за щеку, обещал грамоту и ценный подарок. От него как-то невкусно пахло сапогами, протезом и одеколоном пополам с потом.

Потом было кино «Адмирал Нахимов». Леонова махнула ему рукой, и они сели рядом.

Застрекотал киноаппарат, и Сергеев с замиранием сердца взял Леонову за руку, и она не отказалась. Он держал ее ладошку в своей руку и не верил своему счастью. Их сплетенные пальцы упали между коленями, и Сергеев чувствовал теплую коленку Леоновой.

Он весь сеанс сидел с закрытыми глазами и не видел, как адмирал громил вражеские эскадры, но морские баталии закончились, и они с Леоновой расцепили руки.

Онемевшая рука горела огнем, и, выйдя на улицу, Сергеев увидел, что солнце зашло и в небе висело грозовое облако. Стало страшно, он почувствовал, что произойдет ужасное, и не ошибся.

К ним с Леоновой подлетел Морозов и сообщил, что «Бела чао» – песня итальянских партизан, и Сергеев врун, и никакого китайского он не знает, вообще он козел.

Леонова покраснела – она, председатель отряда, ненавидела вранье. Посмотрела на Сергеева с презрением и вытерла свою божественную руку кружевным платком. Свет в глазах Сергеева померк, она ушла с Морозовым.

Он пошел за туалет, взял лом и отправился искать Морозова. Кто-то должен был умереть.

Лом оказался тяжелым, и Сергеев устало присел рядом с памятниками пионерам-героям.

Так горько стало Сергееву, что он сначала добил ломом гипсового мальчика, а потом переломал ноги памятнику похожей на Леонову: он сокрушил своего идола, бил, пока не появилась арматура.

За этот поступок его исключили из лагеря, хотели пришить политику и вандализм, но бабушка намекнула начальнику с протезом, что в месткоме узнают о его темных играх с детьми, и он заткнулся.

После школы Сергеев уехал в Москву и вернулся в город своего детства через тридцать лет, нашел Морозова и, выпивая с ним, спросил про Леонову.

Леонова закончила школу с медалью, но не поступила, папу, главного инженера, посадили за хищения цемента с конфискацией, Леонова жила у бабки в деревне, потом вышла замуж за местного тракториста, он ее бил, она вместе с ним пила самогон и чуть не села за кражу из ларька. Теперь работает на цементном заводе вахтершей и пьет как лошадь.

Благополучный Сергеев ужаснулся, и наутро ноги привели его на проходную. Он увидел жалкую, беззубую, с фингалами, древнюю старуху и не подошел, хотя заметил, что она его узнала.

Не захотел соприкасаться с чужим несчастьем, боялся заразиться – в этой Леоновой ничего не напоминало о той, только глаза из-под синяков сверкали прежним светом, и коленки в резиновых сапогах были такими же…

Кентаврофилия

У Тамары дилемма: муж умный, а не ебет, и есть мужчина – чистое животное, но не тонкий, не владеет изящными манерами, как увидит – сразу валит, ни словечка не скажет, не отметит гладкость рук и лебединость шеи, но сильный, сволочь, ничего не скажешь.

Встанешь после него – и кажется, что в санатории побывала двадцать четыре дня…

А как жить? Где найти золотую середину?

Вот такие вопросы томили Тамару, хозяйку двух контейнеров на оптовом рынке у метро «Каховская», женщину решительную, ягодку сорока пяти лет. Про таких говорят: «А она ничего, сзади выглядит на тридцать, спереди плюс пять». После трех стаканов на любом банкете найдется провожатый для далеко идущих последствий, но она не такая – только по любви и никаких звериных штучек, а вот бес один раз попутал.

Обсудить свое двойственное положение было не с кем, подруги из НИИ, где в лаборатории внезапных выбросов газа (газовая отрасль) они сидели много лет, растворились в челночных баталиях девяностых. Когда лабораторию закрыли, мужчины легли на диваны проклинать кровавый режим, а женщины всей своей слабосильной половиной оказались в клетках оптового рынка ЦСКА, где торговали достижениями Китайской Народной Республики, разгадывали кроссворды и читали книги. Общество для общения было отменным – филологи и историки, научные сотрудники и даже одна актриса, которую в кожаной куртке и дымчатых очках никто не узнавал.

Было холодно, но весело, и полный пансион: утром кофе, потом обед, приготовленный специалистом по древнегреческой мифологии, после обеда рассказы географа из клетки по продаже батареек о Бермудском треугольнике, а уж после восьми банкет в кафе «У Рустама» по случаю дня рождения девочки из колготок, умницы с тремя языками и мамой лежачей после инсульта.

За пару лет раскрутилась Тамара, стала на себя работать, муж дома амбразуру собой закрыл – дочку до ума довел, дома порядок держит, ремонт сделал, варенье варит, шторы стирает, на даче травинка к травинке. Домой кормилица придет – сапожки снимет, ванну нальет. Золотой человек, родной. Поцелует его в голову плешивую, посмотрит в глазки лучистые – и спать без задних ног и передних рук.

В субботу передача по ТВ была для пытливых умов – дядька с бородой рассказывал, что в семидесятые годы опыты проводились по закрытой тематике – трансплантация головы молодой собаки к старой, показывали опытный образец: старая собака с двумя головами на глазах молодела, и тело ее обрастало новой шерстью.

Тамара посмотрела на своего и подумала: «Вот бы моему тело кабана пришить, а голову его золотую оставить. Кабана не жалко, голова ему не нужна совсем, куплю ему джип, он точно напьется и разобьется, тут мы его прооперируем, и славно получится».

От этих мыслей смешно и страшно стало, неосуществимое желание соединить в одном флаконе шампунь и кондиционер не под силу даже дьявольскому парфюмеру.

Спать легли сразу после телеперадачи о двух собаках, муж лежал тихо, Тамара ворочалась, и одного ей хотелось: чтобы все, что она задумала, случилось хотя бы во сне. А наутро после душной ночи все встало на свои места, а ночь растворилась в утреннем свете и больше никогда не возвращалась.

Геном простого человека

Сергеев утром за чаем услышал по радио новость, что гомо сапиенс только в 90 раз сложнее круглого червя. Эта новость потрясла его.

Он знал, что мир людей несовершенен, но чтобы настолько! Потом он успокоился, перебрал в памяти своих знакомых и со скрипом согласился с открытием научного мира.

Первым на ум пришел его начальник, редкая тварь – ну не настолько редкая, как мамонт, но все-таки. Червяк он был некруглый, а совершенно плоский, а плоские черви дурнее круглых в семь раз, и это значит, при нехитром расчете, что Сергеев был сложнее начальника в 490 раз, а разрыв их по зарплате был тоже нехилый – начальник в 40 раз был умнее Сергеева по доходу на его подлую душу.

Это соотношение описывало весь спектр чувств Сергеева: каждый день приходилось терпеть вопиющую несправедливость и нарушение законов природы. Начальник знал, что Сергеев его не любит, и ему, начальнику, страдания Сергеева были по хую.

Прямые свои обязанности Сергеев исполнял нормально. Они занимались созданием имиджа новых героев капиталистического труда, Сергеев отвечал за стройность биографии клиента, подчищал в документах двойки, полученные в пятом классе, убеждал бывших жен не выступать, выкупал у них старые фотографии, на которых клиент плохо выглядел в трениках в Гаграх с первыми детьми, сопливыми и некрасивыми. Они, получив небольшие «отступные», соглашались не признаваться таблоидам, что государственные люди были когда-то их мужьями.

Иногда приходилось покупать дипломы, где оценки были средние, красные дипломы стоили ненамного дороже, но привлекали излишнее внимание. Только синие: достойный человек должен быть не ботаник – это привлекало и примиряло электорат.

Начальник по линии производственной уесть его не мог, но и терпеть рядом человека, считающего тебя червяком, тоже радости мало. Однако за него был главный идеолог, он твердо сказал начальнику:

– Не тронь его, найдешь лучше – съешь его, а пока не тронь.

Задумал как-то Сергеев на своего червяка-начальника поймать более крупную рыбу из правящей партии, а заодно и начальника извести в процессе эволюции-революции: рыба его съест, а ему за это ничего не будет, и гармония наступит, и справедливость восторжествует.

Был грех у червя: баб он очень любил, а они ему не давали даже за деньги – они им брезговали, противный он был, скользкий, ну, в общем, гад ползучий.

Жена у червя жабой болотной была. Поначалу червь ее целовал, все надеялся, что прекрасной царевной станет, ни хера не вышло, а папа ее червяку в компенсацию дело отдал. Покрутился червь, поерзал, да и успокоился: ну жаба, зато скачет как! Для червя это тоже не хухры-мухры, да и любая царевна через пару лет тоже жабой стать может при неправильной эксплуатации. Папа жабы сказал ему:

– Понимаю, с ней не жарко, но ты давай поаккуратнее, не обижай ее, по-тихому гуляй, не позорь фамилию.

Червь усвоил, папу послушал и не наглел, гадил по-маленькому с подчиненными, у которых проблемы были с квартирой или регистрацией, держал всегда таких пару жертв. Но рабская любовь не грела, хотелось что-то возвышенное и длинноногое, оно сидело в приемной и не давало уже два года из рациональных соображений: дашь ему – толку никакого, потом уволит из угрызений совести, или жена-дура проследит и кислотой в рожу жахнет. «Не будите зверя», – написано в инструкции для умных.

Референт была девушкой около сорока, вполне еще боеспособной, и ей нравился Сергеев, романа у них не было, но пару раз они оказывались в пикантном положении, что дружбе не мешало, наоборот, скрепляло взаимную симпатию и доверие.

В отличие от червя у Сергеева все было наоборот: он был милый, теплый, пьющий и нежный. С ним случай произошел, когда выборы делали в Омске: девушка по вызову на следующий день к нему пришла бесплатно и духи принесла, за свои блядские деньги купленные, подарила со слезами и слова сказала: «Спасибо, дядя, вы мне глаза открыли, я в школу пойду, буду детям рассказывать, как прекрасен этот мир, не зря же я в университете училась. А деньги не главное, говорят, скоро учителя для страны важнее проституток будут».

Сергеев гордился своим нравственным подвигом. «Если каждый спасет хотя бы одну душу, какая страна может получиться!» – так думал он, принимаясь за свой дьявольский план.

У референтки была мечта: купить себе квартиру. Она давно уже в Москве жила, но не копила – все старалась кого-нибудь запутать, но мужики попадались крепкие: телефон, трусы, ну в крайнем случае сумку купят, а квартиру не хотели, считали, что это затянет в пучину отношений, ведь жалко же потрахаться пару раз, а потом жалеть всю жизнь свою недвижимость.

Референтка устала уже в поисках инвестора, да и годы брали свое: ну еще год, ну два, а потом что? Молодое поколение наступает, так и на обочине оказаться можно.

Сергеев рассудил все верно, был у него человечек в Думе, обязанный ему: когда-то он его с двумя судимостями и недостаточным образованием к власти привел и до сих пор должок за ним остался.

Человечек искал помощника, Сергеев свою пассию рекомендовал, но условие поставил: она пойдет только за квартиру. Договорились, что со следующего созыва она приступит, а пока станет смертельным оружием, чтобы червяка завалить.

Пригласил он референтку в ресторан дорогой, накормил на убой – она дорогие рестораны любила, все меню заказывала, аппетит у нее был хороший: и рыбу, и мясо, и морепродукты – все любила, на десерт и диджестив место всегда оставалось, ела впрок до следующей оказии. Потом в караоке ее повел, петь она любила, особенно Пугачеву: «Не отрекаются любя» – всегда аплодисменты срывала у знатоков.

Только после этого он поведал ей, чего хочет от нее по сценарию.

Девушка она была тертая, все попробовала в жизни: и женщин, и кокаин, так что задание ее не удивило. Сергеев хотел, чтобы она обоих супругов – жабу и червя – соблазнила, а Сергеев на обломках их семейной жизни их под орех разделал. Она слегка чуть покуражилась для виду, но квартира есть квартира, тут и поступиться принципами можно, даже если они есть.

На следующий день червяк не верил своим глазам: его секретарша, его неспетая песня стала дарить ему такие многозначащие взгляды, что он решил, что «девочка созрела» – так пелось в одной модной песенке непонятно про кого.

С другой стороны, жаба стала двадцать раз на дню получать эсэмэс с цитатами из Земфиры от неизвестного абонента.

Жаба давно заглядывалась на женщин, надеясь, что после червя, единственного из мужчин, позарившихся на нее, девушки оценят ее нежность и прохладу. Ей казалось, что она так и не стала прекрасной, потому что ей достался не тот поцелуй.

Оба супруга параллельно начали забег с препятствиями за обладание секретаршей, жаба дарила ювелирку, червяк забрасывал цветами и конвертами с купюрами, схватка ползучих гадов продолжалась.

Сергеев наблюдал и режиссировал накал страстей, к пятнице наступила развязка. Он дал команду назначить двойное свидание, жаба решила принять жертвоприношение секретарши в своей постели, где свет и зеркала показывали ее в лучшем виде, начальник же запланировал загородный пансионат с ночным продолжением, все ждали пятницы.

В конце рабочего дня смертельное оружие Сергеева отпросилось у начальника на маникюр, чтобы предстать перед ним во всей красе. Он даже вспотел, представляя ее лакированные когти на своей жирной спине, и отпустил ее, урча от страсти неземной.

Жаба тоже времени не теряла, последнее эсэмэс от секретарши заставило ее скакать по дому, текст сокровенный гласил: «Еду, хочу, не могу».

Она понимала, что это плагиат, но слова любви цитировать не грех.

Жаба ждала, в колонках у нее играла песня про трещинки певицы З., и она собиралась их заполнить без остатка, такого с ней еще не было. В юности надувал ее когда-то учитель по вокалу, она даже чуть не лопнула, но папа пресек эти упражнения, а теперь папы нет и можно запеть своим голосом.

Секретарша ехала к жабе, в машине звучала песня про трещинки, и ее слегка передергивало от предстоящего, но ощущение обещанного бонуса согревало – за такую цену она бы и с собакой согласилась, а тут какая-то жаба, всего-то делов.

Дверь в преисподнюю открыла симпатичная жабка лет пятидесяти, в костюме дога из черного латекса. Она улыбнулась во всю пасть, язык был длинный, но клыков не было. «Ну, слава Богу, – подумала референтка, – обойдемся без экстрима».

В комнате, освещенной только канделябрами, было душно, жаба наставила огромное количество лилий и орхидей: лилии символизировали болото, где она пребывала, а орхидеи – будущее, где она собиралась оказаться.

«Бухнуть надо бы», – подумала секретарша и налила себе подряд два бокала шампусика. Пока она пила, жаба принесла шикарную коробку с чем-то красивым – оказалось, купальник. Из вежливости пришлось примерить тут же, на глазах добросовестного приобретателя. Жабка расцвела и полезла целоваться, ей очень уже хотелось стать прекрасной, но время еще не наступило.

Допив из горла последние брызги шампанского, жертва насилия захотела спеть любимую песню «Не отрекаются любя…».

В это время Сергеев послал возбужденному червяку жесткое сообщение: «Не приду, крайние обстоятельства».

Червяк из плоского стал круглым, надулся и стал звонить себе домой, чтобы посетовать супруге, что все кругом бляди, кроме нее.

Трубку долго не брали, потом томный голос жабы недовольно ответил, что она спала, голос референтки, до боли знакомый, пел «Не отрекаются любя…».

Червяк положил трубку, он все понял…

Шекспир, Ромео и Джульетта, или Логистика по-русски

Внук был тонким и добрым юношей, бабушка – известной актрисой около шестидесяти лет, лет двадцать не отмечавшей день рождения.

Не отмечала, но внуку отказать не могла – он всегда ей дарил подарки: в детстве рисовал открытки, в зрелом возрасте дарил что-то очень приятное.

В этот раз, высчитав, что у нее юбилей, он решил подарить ей шоколадного режиссера, снявшего ее в роли Джульетты и предложившего роль Кормилицы.

40 лет назад он поставил спектакль, где роль Джульетты получила бабушка, встав на колени перед маэстро. Он изменил мизансцену и поставил бабушку раком, а после дал желанную роль в этой постановке. Она играла роль яростно и очень долго, умерли два Ромео, режиссер уже три раза развелся, а бабушка продолжала играть, не потеряв сценической девственности ни разу.

Каждые десять лет режиссер менял трактовку роли: то Джульетта десять лет спустя, то двадцать, но он устал пахать эту ниву, ему захотелось классики, и он предложил бабушке роль Кормилицы, а на роль юной девы хотел попробовать молодую гримершу, ласковую и нежную. Он хотел ее попробовать, а она не давала, требовала эту роль, а за это готова была к сатисФАКции с немолодым режиссером.

Торговать своей юностью и гладкостью кожи она научилась, работая кассиршей в ночном клубе, где иногда при большом наплыве гостей руководство просило персонал поработать в аврально-оральном режиме. На деньги, заработанные на этом поприще, она окончила курсы визажистов и попала в модный театр, где ей встретился маэстро с большими амбициями и животом, но с горящими глазами. Он сказал гримерше: «Я вас вижу…» – и предложил роль.

Бабушка-Джульетта потеряла сон, она плакала, грозила ему министерством культуры, но на дворе царил рынок, и она потеряла роль, а вместе с ней покой и сон.

Внук нашел ей пансионат для тех, кто плохо спит, бывший цековский, – они сориентировались, стали собирать под свою крышу тех, кто плохо спит, кто не заплатил налоги, ну, в общем, здоровых людей, которым делать нечего. Бабушка попала туда для лечения моральной травмы и проблем со слухом, она давно не слышала аплодисментов.

Юноша заказал в шоколадном салоне тело режиссера почти в полный рост из горького шоколада, шоколаду ушло почти 20 кг, для перевозки он заказал авто в транспортной компании с западным инвестором и русским менеджментом.

Оплатив заказ, внук поехал к бабушке в пансионат отмечать несуществующий юбилей.

Пансионат находился под Звенигородом, в местечке Бор – живописном месте. Коммунисты неплохо разбирались в экологии и места для себя всегда выбирали знатные – удивительная способность передового отряда хапать лучшее поражает до сих пор.

Бабушка ждала гостей с нетерпением, должны были подъехать заклятая подруга, играющая в ее театре комических старух, критик-педофил, любитель Джульетт, и старый поклонник, боевой генерал, работавший на таможне, но на нелегальном положении: деньги брал, но ни за что не отвечал.

Стол накрыли на террасе, внук все привез из дорогого гастронома, сели – и началось.

Боевой генерал сказал тост за вечную молодость юбилярши и получил веером по шее за бестактность, подруга стала вспоминать Анапу в 1972 году и тоже услышала в ответ историю о себе, о ее гениальных старухах, сыгранных после выпуска из школы-студии. Особенно порадовал критик, который так изящно обошел скользкую тему, что было непонятно, о ком он говорит, – по его словам выходило, что бабушке четырнадцать. Он имел в виду роль и значение бабушкиной роли, которую та исполнила наибольшее количество раз в бессмертной пьесе в мировом театре.

Критик ничего не получил, хотя надеялся на автограф Мейерхольда, который написал юбилярше на лифчике одно слово из трех букв – бесценный экспонат времени.

Бабушка берегла его, никому не показывала, но люди это слово знали, а кое-кто видел это у самого Мейерхольда.

Внук нервничал – к десерту должны были привезти подарок, но что-то случилось.

Подарок с шоколадным телом врага ехал в это время по Симферопольскому шоссе в пансионат «Бор». За рулем авто в фирменном костюме с эмблемой Овна на спине сидел водитель Вася, грустный баран из подмосковного города Пушкина.

Жизнь его не удалась, он ехал в «Бор» и думал, что он, умный и талантливый, должен крутить баранку, вместо того чтобы на сцене ломать стереотипы одряхлевшего театра. Он играл Ромео в городском самодеятельном театре и имел головокружительный успех у своей жены Люси – бухгалтера управления культуры и заведующей аптекой Амалии Семеновны, местной Джульетты районного масштаба и вечной любовницы Васи в мирной, несценической жизни.

В обычной жизни она травилась два раза, но не до конца – знала дозы, как медработник, делала для Васи показательные выступления. Но он из дома не уходил, верный был Вася, как все бараны (в смысле Овны).

Звонок заказчика вывел Васю из ступора, он ответил.

– Компания «Овен-экспресс» слушает:

Внук спросил ласково:

– Где ты, гребаный баран?

Вася ответил четко и с достоинством:

– Сороковой километр Симферопольского шоссе, следую с грузом по назначению.

– Твое назначение в хлеву стоять и жевать силос! Тебе надо на Минку! Смотри карту, Колумб!

Ромео открыл путевой лист и понял, что ошибся, – вместо раскаяния возникло чувство досады: почему его, тонкого и ранимого человека, какой-то щенок тычет мордой в дерьмо?

Водитель расстроился, он ехал по Окружной и проклинал весь этот мир, свое место в мироздании и пропустил съезд на нужное шоссе, опять вернулся и вновь стал думу думать.

Кто-то должен был ответить, и он нашел мишень: позвонил Амалии Семеновне, своей Джульетте, и сгоряча сказал ей.

– Ты старая тупая грымза! Я не хочу тебя! Не хочу играть с тобой! Ты бездарна и бездуховна! – Он бросил трубку и даже повеселел.

Равновесие в природе наступило, он понял, что он не последняя жертва, хотя ему кто-то говорил, что последние станут первыми, конечно, но что-то не видно этих перестроений.

Подъезжая через час к пансионату, Ромео был спокоен, как сфинкс; он не знал, какое он животное, но посчитал, что сфинкс гораздо лучше барана, и пошел к клиенту с гордо поднятой головой.

Десерт был уже в разгаре, генерал допивал водочку, критик щипал виноград, подруга доедала ягоды.

Внук и бабушка перемывали обглоданные кости режиссера и готовили ему капканы и ловушки.

Водитель притащил коробку, внук подписал ему документ, хотел послать его по матери, но не стал омрачать идиллию – ну что с барана возьмешь? Водитель Ромео чуть не рухнул замертво, увидев старую Джульетту. Он тайно любил ее много лет, мечтал о ней, хотел сыграть с ней хотя бы раз и слиться в финале со счастливым концом, он давно желал подправить Великого Вильяма.

Достали шоколадного режиссера, тот подтаял от дальней дороги, глаза вытекли, нос поплыл, – бабушка была в восторге, такой радости она не ожидала. Есть его не стали, внук пошептался с бабушкой, они засмеялись и отправили груз прямо режиссеру домой, где он читал роль с новой исполнительницей: они проходили последнюю сцену, когда в дверь режиссера постучали – приехал груз.

Ромео и Джульетта

Счастливый случай на улице Конева

Три юноши с горящим взором пили ореховую водку, купленную в розлив у метро «Октябрьское Поле».

Трехлитровая банка уже закончилась, а вместе с ней внезапно закончились сигареты и трава. Группа пьющих вторые сутки молодцов вышла на балкон поискать бычки, брошенные вчера, когда еще всего было в избытке, но ничего не нашла.

Надежда продлить двухдневный дебош без сигарет оказалась под угрозой. Повод для праздника был: после успешной челночной операции в городе Зеленая Гура, в Польской Народной Республике, молотки и две бензопилы «Дружба» улетели на ура, а злотые были вложены в помаду и турецкие свитера, а потом реализованы армянам в «Лужниках» с приличным наваром.

Трое коробейников: два журналиста и тренер по водному поло – стояли на балконе и глядели вдаль, глаз их искал ковбоя «Мальборо», но наткнулся на балкон в соседней «башне», где курили две малолетки.

Один из пьяных усмотрел в одной из них пленительную свежесть старшеклассницы и, почувствовав себя персонажем Набокова, затеял беседу своим разбалансированным от водки языком.

Что говорил, он не помнил, но интерес вызвал, спустился вниз и получил на веревочке пачку сигарет «Стюардесса» болгарского производства и телефон, написанный губной помадой.

На другом конце веревочки на перилах висели две старшеклассницы, тоже выпившие водки в отсутствие родителей и готовые, как Чип и Дейл, спешить навстречу своему счастью.

Их пьяные крики предназначались для бабушки, мешавшей своим присутствием получать телесные радости в диких танцах выпивших девушек. Она, потерпев полчаса, уходила к подруге и оставляла юные дарования до вечера; на соседних балконах шла активная артподготовка словами не совсем печатными с группой юношей, пьяных уже к этому времени до слюней.

Наутро поклонник Набокова, преодолев отвращение к себе, позвонил Джульетте и позвал ее выпить пива и заодно поближе познакомиться.

Пиво было холодным, но слов хватило, чтобы вся улица Конева поняла, что две души с жесткого похмелья плавно въехали в жестокий роман. Подающий надежды журналист стал конвоировать юную школьницу, не отставая от нее ни днем ни ночью – он влюбился.

За первый месяц он сказал ей больше слов, чем написали Шекспир и его соавторы, он имел до этого небольшой опыт с женским полом, но всегда молчал из-за невозможности сказать «мяу» от постоянного употребления, а иногда просто говорить нужды не было, да и некому было сказать, а тут поперло, как из радиоточки.

Он рассказал ей все: о папе и маме, о мастурбации и своих детских страхах, о своем прекрасном будущем вместе с ней. Он был готов, она тоже была не против бросить все: школу, честь, мечты о карьере модной журналистки – ну, в общем, Шекспир бы онемел от накала их чувств, и она позвала его представить родителям… ну чтоб все было как у людей…

Студент пришел не один, помочь крепить его дух должны были две фигуры литрового исполнения – водка с краником-насосом и шампанское с Крымского полуострова.

Чахлые розы на сдачу он тоже принес для мамы.

Сели за стол. Папа Джульетты смотрел на Ромео серьезно: дочь одна, а охальников, желающих обидеть его ребенка, – в каждой подворотне, но пьет парень хорошо, говорит правильно, видно, что любит, пусть будет, решил он и расслабился.

Мама изучала юношу на трезвую голову: студент, из полной семьи, не хромает, не заикается, из недостатков только очки, но с этим можно смириться, в дом пришел, хочет по-хорошему, пусть встречаются, а дальше посмотрим.

Через месяц был Новый год, молодые собирались встретить его с родителями, а потом допить в нехорошей квартире, где собралась мутная компания – такое бывает в юности. Все приходят, пьют, а потом начинается коррида, и уже непонятно, кто друг и кто привел мудака, который пришел и никто его не знает, а он быкует и прыгает на всех.

Через пару часов энергия незваного гостя докатилась до пары, ждущей, когда закончится эта ночь и начнется их, в квартире, свободной от постоя этих скотов, пришедших к другу-хозяину. Он повлиять на ситуацию уже не мог, упал от передоза горячительных напитков и спал в туалете, закрывшись на ключ. Гости ходили по-маленькому на балкон, а в остальном крепились.

Мутный гость стал без повода бить Ромео, перепутав его спьяну со своим смертельным врагом, началась спонтанная драка, Ромео оказался в центре месилова. Джульетта закричала, побежала к себе домой, где все уже спали, взяла папино ружье и вернулась вершить правосудие. Она зашла и выстрелила в потолок из двух стволов, стало тихо, но скоро приехала милиция, и все оказались в обезьяннике местного отделения.

В отделении были пьяные все – задержанные и служители закона, атмосфера была доброжелательная, кое-кто из захваченных в нехорошей квартире успел при захвате пронести на теле остатки праздничного стола и потихоньку добавлял. Милиционеры тоже не грустили, смотрели «Голубой огонек», иногда, когда пел любимый исполнитель, просили тишины в обезьяннике, тыча в хари задержанных кулаками и палками (РИ-3, ГОСТ-67-98).

В углу, держась за руки, сидела пара, все вокруг для них не существовало.

Они сидели молча и смотрели друг другу в глаза не отрываясь, страшные картины суда, который их разлучит, не давали покоя.

Джульетта не страшилась суда, она боялась папиного гнева. Подвести отца было невозможно, к разлуке с любимым она была готова, испытание любви их закалит, он дождется – она это знала.

Любимый находился в легком охуе, такой сюжет он представить не мог, маленькая девочка потрясла его, так его даже мама бы не защитила, такое самопожертвование – и ради кого! Это не укладывалось в его раненной табуреткой голове. Он понял, что он с ней не пропадет, и сделал ей предложение и никогда потом не пожалел об этом.

Потом пришел папа, забрал ее, слегка коррумпировав дежурного, потом выпустили всю бражку, чтобы не портить показатели работы работающего в усиленном режиме отделения.

Пара вернулась в дом Джульетты, отметили свободу в семейном кругу, немного отравились паленой водкой, взятой в ларьке, но выжили, все-таки не Средневековье – бесплатная медицина промыла юные желудки.

Наутро Ромео и Джульетта проснулись здоровыми и назначили свадьбу, к общему удовольствию.

Тим-билдинг, или Бег в мешках

Сергеев работал в компании, где крепили корпоративный дух с неистовостью крестоносцев.

Не отдохнув от советских методов, где были производственная гимнастика и Ленинский университет миллионов, он попал под пресс тренингов, семинаров личностного роста и прочего говна, имитирующего, что мы все одна семья – конь, собака и свинья.

Контора была маленькая, но очень важная, торговали они железнодорожным тарифом. Когда-то бывший инструктор райкома комсомола женился на дочери замминистра и получил в качестве свадебного подарка от тестя маленькую бумажку, где была написана цифра скидки на перевозку грузов – на десять процентов меньше, чем у всех участников рынка. Вот этим и торговали в компании, и росла и наливалась она, как мужики в тренажерных залах, принимающие анаболики.

Инструктор райкома стал капиталистом, его все уважали за успехи на рынке перевозок. Он имел все, всех он имел на этом рынке и поставил все на широкую западную ногу в русском лапте: офис, технологии ХХI века. А сын его, мудак двадцати пяти лет, руководил – поучился в Лондоне в школе бизнеса. Трудовая династия: папа спиздил – сын приумножает.

Папа-сенатор законы продвигает, о нравственности печется, храму помогает, в монастыри к старцам ездит за словом мудрым. Замечательный человек, тянет его к истокам, но и старых друзей по комсомолу не забывает, иногда поет песни с ними о тревожной молодости.

Сын-хозяин нарядный такой, весь из себя топ-менеджер: коммуникатор-наладонник все эксплуатирует, даже в лифте. Подсмотрел как-то Сергеев через плечо: а он же, сука, в покер режется на деньги в виртуальном казино – вот отчего у него рожа всегда такая серьезная. А то! Думать надо в покере, не в шашки играем.

Заправляла в офисе по-настоящему старшая пионервожатая, в прошлом, в папиной комсомольской юности, гревшая его своей грудью в походах по местам боевой и трудовой славы. В кабинете тоже не отказывала, преданный человек. Еще бывший водитель папы, тоже не чужой человек, руководил безопасностью и за порядок отвечал, с органами взаимодействовал – вот так все было устроено.

Директор офиса (корпоративное имя Старая Блядь, СБ) вела себя жестко – никакого Интернета, все по свистку. Утро начиналось с корпоративного гимна про компанию и хозяина. Слова гимна написала сама, переделала из песни «Ленин всегда живой! Ленин всегда с тобой!».

Потом производственная гимнастика в коридоре, кричалки о процветании фирмы типа: «Я! Ты! Он! Она! Вместе выебем слона! (Западный конкурент с эмблемой-слоном). Вместе мы сильнее льва! Наш хозяин – голова! Сын его еще умнее! За работу! Кто быстрее?!»

Такой вариант мычал Сергеев под пристальным взглядом дирижера-СБ.

Потом все расходились по местам отдыхать и изображать кипучую деятельность.

Общий зал офиса не позволял и жопу почесать: все мониторы сотрудников сканировались службой безопасности, даже потрепаться по аське было нельзя, а о порнухе и речи быть не могло – тоска зеленая, а не работа.

Но были и радости: каждую вторую пятницу устраивали для укрепления духа тим-билдинги (технология корпоративной культуры, а по-старому – бег в мешках) и пение в караоке мажорных песен советских композиторов в кавер-версиях модных диджеев.

Иногда водили в боулинг и играли командами на приз – типа чайник с логотипом фирмы, выбирали Мисс месяца, Мистер офис. Все это с пивом и чипсами, как на Западе.

А если, не дай Бог, тренинг или семинар личностного роста в пансионате, то совсем труба. Обстановочка ну точно как в сектах тоталитарных: в ладоши хлопают, себя подбадривают, как на сеансах Кашпировского. СБ очень любила это в молодости, не всех детей отымела пионерскими сборами, а тут добрала по полной программе. Призвание – вещь замечательная. Ей бы в лагере работать концентрационном – никакой газовой камеры не надо, всех бы извела энтузиазмом своим.

Сергеев решил им «оранжевую революцию» сделать, порушить их ненавистный диктат: платят мало, суки, а издеваются хуже коммунистов.

СБ, женщина до пятидесяти, горела на работе, но комсомольская юность с играми и забавами разбудила в ней вулкан страстей. Мужа у нее не было, и половая жизнь нерегулярная ее томила. Сергеев решил сыграть на ее низких страстях, чтобы остудить ее офисный пыл.

На Восьмое марта он пригласил немногочисленных женщин офиса в «Красную Шапочку».

Многие сначала фыркали, но, выпив, втянулись в действо, позволяли бравым хлопцам трогать себя и совали им в стринги деньги, припрятанные для сокровенных покупок.

СБ сбросила с себя все нравственные оковы и даже часть одежды и вышла на сцену. Там два бойца, черный и белый, увлекли ее в рискованную игру, где она играла роль Екатерины Второй, а они жеребцов Преображенского полка. Она так заигралась, что чуть не трахнула актеров стрип-сцены, и ее увели под бурю оваций.

Под утро Сергеев повез СБ домой, но она спутала все карты, стала в машине намекать, что она не против поехать к нему. Он удивился, но повез ее к товарищу на дачу, где шел ремонт.

Группа голодных граждан Центральной Азии ей очень обрадовалась и обещала Сергееву, что ее не обидят.

Сергеев уехал домой, оставив СБ на даче друга.

В понедельник она первый раз не вышла на работу, в двенадцать позвонил Сергееву бригадир с дачи и сказал, что мадам не приедет, ей понравилось с ними и им тоже.

В офисе стало спокойно, друг с дачи передал, что Екатерина, так назвала себя СБ, живет с бригадой душа в душу, ремонт пошел семимильными шагами, работяги поют гимн и лучшие за день спят с ней и считают за счастье.

Всем стало хорошо.

Преступление и наказание, или Как Сергеев подавился рыбной косточкой и чуть не умер

Грешить – дело заразительное, когда все вокруг только и рассказывают, как у всех все путем: жена, любовница, баня по четвергам с фантазиями и ролевыми играми, – ты чувствуешь себя типа дураком.

Тебя вроде дома все устраивает, хошь так, хошь эдак – кто откажет кормильцу и отцу детей?

Да и не до фантазий: наебешься на работе с дебилами – сам не захочешь, а тут у людей такая бурная жизнь, вроде все свои, в бане со всеми был, никто не удивил ни размером, ни обхватом, а за столом отчитываются за дела свои жеребячьи – так каждый Казанова и Джонни Депп.

Сергеев как-то спросил у жены после дружеского секса: а вот люди говорят?.. А она ему так ласково ответила: а ты тоже говори…

Не хотел Сергеев говорить, решил попробовать: а вдруг пропускает что-то важное и существенное – оглянулся по сторонам, может, рядом кто есть, кто хочет его, а он не видит.

Оглянулся – никого, он никого, и его никто. На сайт зашел: «Случайные связи втемную» – вроде весь набор и с фантазией. Нажал на клавишу и попал: «Затирки и смеси гипсовые и электрика – силами бригады молдаван».

На фотогалерею уже не пошел – хватило молдаван, воображение выбросило пару видеоклипов с бригадой на мешках с гипсовой смесью в кромешной темноте, хватило, чтобы не заснуть до утра.

Но дьявол уже подмигивает, ну и моргнул в пятницу: друг позвонил из другого города, надо принять. Пошли в ресторан, где девушки бывают из офисов разных, – попить и найти приключений на свою жопу и не только.

Пришли, все нормально: водочка, холодец, сало, помидорчики бочковые, чебуреки – толстые такие, жирные, с соком. Два съешь, и жизнь прекрасна.

Разговор задушевный: все хорошо, жена, дети дома, долгов нет, возраст хороший, еще не сорок, можно жить и не кашлять.

Через час свет притушили, и музыка началась, на сцене мужик с бабой своей запели песни советских композиторов и шансон: «Радовать», «Лепестками белых роз» и прочие хиты прошлых лет.

На песне «Как упоительны в России вечера» кто-то за плечо взял Сергеева и пригласил. Сергеев пошел, не стал говорить: извините, не могу, я здесь по бизнесу, – пошел и не пожалел.

Девушка попалась смелая, самодостаточная, все у нее свое – зарплата, квартира, и ждать, когда ее увидят и позовут в светлый терем, ей не надо, а вот отдуплиться в пятницу с хорошим мужчиной для здоровья Бог велел. У нее все было в порядке, никаких видимых изъянов типа горба и косоглазия, все нормально – грудь есть, две ноги и пахнет хорошо.

Сергеева она прижала крепко, опросила, кто, что, он отвечал, хотел проникнуть во внутренний мир, но танец закончился.

Дружок спрашивать стал: знаешь ее? Не знаю, честно ответил Сергеев и рюмочку хлопнул, чтоб волнение унять в одном интересном месте, даже не думал, что у него такая неадекватная реакция.

На сцене опять запели про «Я куплю тебе дом» группы «Лесоповал». Песня хорошая, но двусмысленная. Сергеев решил не приглашать объект вожделения, чтобы не было соблазна нарваться на серьезные отношения, но послал через официантку бутылку чилийского вина – недорого и прилично. На этикетке написал свой телефон и получил эсэмэс с благодарностью и просьбой следующий танец зарезервировать для нее.

Он заметил, как она встала из-за стола, прошла к сцене и пошепталась с музыкантами.

Мужик на сцене сказал: «Для Маши и Сергеева звучит эта песня».

«Путники в ночи» зазвучала, и Сергеев пошел к столу – эту песню он знал, играл в ансамбле в девятом классе на басу. Всего четыре струны, а стоишь, как Пол Маккартни, и бабы все твои.

Танец оказался довольно жарким. Девушка, видимо, времени даром не теряла, накатила уже минимум два по 0,5 л и начала изучать Сергеева тактильным способом. Сначала ушко, потом брюшко, во втором куплете засосала его губищами своими почти до пояса. Хорошие легкие у девушки оказались, чуть не задохнулся Сергеев, да и боялся, что следы на рубашке останутся от ресниц махровых, как крылья у летучей мыши.

Расцепив руки, пара на время распалась, и Сергеев шатаясь вернулся за стол, другу принесли рыбу. У Сергеева зазвонил телефон, и он вышел ответить жене, что у него все хорошо. Это было чистой правдой, голос его слегка вибрировал. Опытная женщина по голосу всегда определит, сколько благоверный принял на грудь, и сказала мягко: возьми паузу и закажи горячее.

Во время танца он договорился с девушкой. Она сказала, что через дом отель «Подушка» и она каждую пятницу бронирует его на пару часов для стремительного безопасного секса. Девушка удивляла и манила красотой и простотой…

Сергеев плохо подготовился. Она поняла и сказала, что у нее все есть, всего одна пачка. Он не сказал, но подумал: целая пачка для него чересчур; договорились уйти через десять минут, клиент был готов упасть на свою амбразуру.

За столом скучал дружок, и перед ним стояла рыба, он ее есть не собирался. Сергеев вспомнил приказ жены и решил ее съесть, хотя рыбу не любил – с детства ему говорили, что она хороша для мозга, он считал, что с этим у него полный порядок. Но заметил, что рыбу стало есть очень много людей.

Первый кусок с ходу встал поперек горла, косточка деликатесной рыбы стала бревном, и дышать стало тяжело, друг похлопал по спине и вогнал ее в самую трахею, Сергеев надулся, покраснел и потерял сознание.

Вместо подушки и подружки в отеле он дышал в резиновую и кислородную и ждал, когда по встречной полосе его довезут до института Склифосовского.

Дело было очень серьезное, в нем ковырялись долго, он еще лежал в больнице два дня, хотели делать операцию, но его страдания увидели на небе и зачли: соблазн был, а греха не было – за это не убивают.

Утром перед операцией пришла жена. Он написал на бумажке ей все счета и ячейки, где хранил наличность, попросил прощения за все и очень пожалел, что соблазнился этой тварью, которая его чуть не сгубила, и он, не дай Бог, не смог бы увидеть своих сладких деток и дождаться, когда они вырастут.

Только по месту жительства, если желание появится, так он решил, и дышать стало легче.

Сергей-Алексей и Таня-Тамара

Сергей-Алексей (далее СА – второе имя он придумал для сетевых игр и порносайтов) пережил развод с женой тяжело, осталось мерзкое ощущение от прожитого года с человеком совершенно из другого измерения.

Когда тебе тридцать и более-менее ты устроен, твоей маме кажется, что пора и внуков понянчить, она заводит эту канитель: пора-пора.

Обидеть маму может только зверь дикий, а если еще она в единственном числе вытянула тебя на своих руках, отказала себе в личном счастье, чтобы не омрачать детство мальчику отчимом, тут совсем не поспоришь, если ты не животное.

Папа с чудной фамилией Хинштейн растворился на просторах исторической Родины, оставив после себя двухмесячного ребенка и семитскую С внешность, не позволяющую сомневаться, что фамилия Лисьев (мамина) взята напрокат.

К папе у СА вопросов не было, но претензии были, всю сознательную жизнь он ненавидел его за свой нос, курчавость волос и брошенную маму, отказавшуюся уехать в пустыню Негев; она была патриоткой и сына так воспитала.

Когда мама сказала «пора», СА был еще не готов: работа и здоровая сексуальная жизнь по расписанию устраивали его, девушки ему отказывали часто, но проститутки – никогда.

Любви он не ждал, хватило первой попытки в шестнадцать лет, когда, влюбившийся в участкового врача из своей поликлиники, он специально заболевал, выучив по медицинской энциклопедии все симптомы редкого недуга щитовидной железы, только для того, чтобы ее чаще видеть.

Лечила она его, как могла, но приходила часто, ее грудь и курносая попка давали серьезный лечебный эффект. Он страдал по ней, пыхтел во время осмотров и даже написал тетрадку стихов, одно из которых напечатали в газете «Собеседник».

Ответного чувства не случилось, у нее был муж-милиционер, он свое дело знал хорошо, так как не имел проблем с обменом веществ. Имея дома такого коня, доктор по сторонам не смотрела, поэтому прыщавые юноши, горящие от избытка гормонов, ее не трогали.

А он хотел ее трогать, но боялся милиционера. Когда врач сказала ему, что его проблемы пройдут после начала половой жизни, он понял, что любовь – штука тонкая, и купил на деньги, отложенные на новый винчестер, себе девушку в сауне, стал взрослым и врача-вредителя забыл, навсегда отказавшись от услуг традиционной медицины. Он лечился, как пигмеи, лепешками слоновьего дерьма, высасывая из него полезные соки, узнал он о нем от соседа, кадрового разведчика в отставке, у которого этого дерьма был целый чемодан.

Мама сказала: надо жениться – и даже нашла ему девушку, дочь знакомого адвоката, девочка уже была на стартовой позиции: двадцать пять лет, все при ней, а мужа нет.

Есть такая порода девушек: нет в них огня на первом уровне, а вот на втором – мартеновская печь дьявольского огня, вот такой случай был у нашего фигуранта.

Хорошо училась, косы заплетала, поздно не приходила, все с умом, мама-папа, бабушке подарочек, а внутри чистая змея, на вид мраморная сука, мускул не дрогнет, все себе говорит, наружу только слова правильные и улыбка, от которой рожу сводит.

Звали ее Тамара, но она всем Таней представлялась: чем Таня лучше Тамары, никто не знает, но эта была Таня-Тамара (далее ТТ).

Эта херня с двойными именами свидетельствовала о стойком раздвоении личности, это люди с двойным дном, разделенные пополам, где две разные половины ненавидят друг друга, но разделить в одном человеке этих сиамских близнецов невозможно и жить им в одном теле тоже.

Высоко договаривающиеся стороны встретились в кинотеатре «Пятое авеню» на Октябрьском Поле, узнали друг друга без проблем, хотя обменялись фотографиями в Сети: он послал фотографию своего кота – голого с зелеными глазами, он звал его «моя сладкая голая сволочь», она тоже собрала портрет из попки Анджелины Джоли, ног Линды Евангелисты и своего лица с элементами Клаудии Шиффер и Марлен Дитрих.

Встреча была хороша, фильм – полное говно, девушка воспитанная, только ведро поп-корна слегка смутило СА, он не любил фаст-фуд и прочие быдлячие штучки.

Съев суши и поговорив ни о чем, разъехались – он на своей «япошке», она на 207-м «пыжике» цвета болотной травы.

Еще две недели вялой переписки в Сети, две пятницы: в первую – театр Фоменко и ужин в «Фак-кафе», а во вторую – ужин в ресторане «Жеральдина» на Остоженке и посещение «Водка-бар», где танцуют девушки-тридцатилетки, пьяные и безутешные, потому что впереди два выходных дня, во время которых придется выть или ездить на своей взятой в кредит «мазде» по пустому городу и делать морду, что все у нас «бест».

На третьей неделе из приличий требовался решительный шаг, нужно было или ехать в пансионат на выходные на проверку боем, или послать сообщение, что срочная командировка в центральный офис в Европу на три месяца свалилась, как сосулька в мартовский день.

СА решил, что будет пансионат, раздумывал недолго: секс будет по-любому, кто откажет потенциальному жениху, а там посмотрим, как фишка ляжет, а что ТТ ляжет, он не сомневался.

Пансионат на Истре, симпатичный домик, все есть, кровать большая.

Заехали в пятницу, поели, попили и в койку. Собирался СА в поездку тщательно, побрил где надо, сходил на педикюр и решил еще для сюрприза купить себе стринги. Захотелось почему-то эпатировать, а заодно и проверить на коэффициент разнузданности, сам он был неплохо подготовлен мастерицами из бани на Плющихе, знал ассортимент, у него на всякий случай были с собой комплект пионерской формы и очки в золотой оправе, как у Берии.

Очки не понадобились, все так чудесно получилось, что глаза на лоб полезли. Единственный раз ТТ удивилась, когда он вышел из душа в стрингах, в глазах ее стоял вопрос: зачем это? Он сразу снял вопрос, выбросил их в корзину с мусором, тема о его ориентации не потребовала ответов.

Заснули, как голубки, без признаний и поцелуев в ушко, утром прогулка, разговоры обо всем, но днем как-то ночного единения не получалось, вроде одного поля ягоды, классовой розни и социального неравенства нет, но и трепета, близости в словах и взглядах тоже нет. Что ни начнет СА за гранью Тарантино-Кастанеда-лакшери, не катит: стишки свои читать начинал – обосрала, недослушав, хочет рассказать, как в армии себя преодолевал, тоже не слушает, а шлюхи слушали, затаив дыхание – им лучше слушать, чем скакать на каждом идиоте, время – деньги.

Ночью опять полная гармония без слов, все получается, форма на ней хорошо лежала, и Лаврентий Палыч ей нравился как персонаж, хороший мужчина с характером.

Воскресенье прошло в дискуссии на тему, от кого произошли люди. Она считала, что она не от обезьяны, утверждала, что она от самого Создателя, а не от папы-адвоката – папа был настоящим оленем с рогами – и от мамы, редактора с ТВ, где многие знали о ее родинке на копчике.

СА, как человек ученый, не понимал ее аргументацию, конечно, он тоже не считал себя сыном своего отца – подонка Хинштейна, он считал, что лучше быть от обезьяны, чем от такой твари, как папочка, но все-таки ратовал за теорию инопланетного происхождения землян – жопой чувствовал, что он из другого измерения.

Когда-то мужик один из ведомства федерального сказал ему в кафе венгерском, возле памятника героям Плевны, что СА – подключенный к космосу и транслирует то, что мы еще не знаем, потом погладил руку, стало приятно и страшно.

Так они дожили до обеда, дискуссия вызвала страсти нешуточные, у нее прорвалась из второго уровня пара крепких слов, которыми она наградила «любимого», но предобеденный секс загладил недоразумение и только добавил аппетита (СА отметил про себя ее косяк).

Ехали домой молча, СА думал, что сказать маме, ТТ прикидывала, что она сделала не так.

Договорились взять тайм-аут до пятницы, чтобы подвести предварительные итоги. Мама с дверей спросила СА: «Ну как?»

СА доложил, как положено, он маму никогда не обманывал: девушка нормальная, но надо подумать. Мама, как женщина деликатная, лезть в душу не стала, решила подождать до пятницы, но девушкиной маме под секретом сказала: «Мой согласен».

Целую неделю он прикидывал: маме будет хорошо, ТТ тоже, а он-то как, стоит ли зачеркивать свою устроенную жизнь на непонятную новую, которая наверняка закончится унылой херней и вялотекущей ненавистью к человеку, который реально отравит жизнь своим присутствием.

Он помнил мягкую руку в кафе дядьки из министерства и с тех пор твердо поверил, что он транслятор из Вселенной, а дядька больше не звонил, видимо, сел, как оборотень, такое бывало: вроде высоко летает, а потом раз – и новости, операция «Захват», и птичка в клетке, и доллары меченые, с лицом белым на весь экран.

ТТ время не теряла, начала сайты смотреть свадебные, что почем, как у людей было, свадьба – дело нешуточное. СА ее не беспокоил, она успела волос его с подушки снять и анализ сделать на ДНК, оказалось – все в порядке: и скорость сперматозоидов, и холестерин, генетика тоже в порядке, несмотря на папу Хинштейна. Фирму его пробила, налоговую, и выписку со счетов ей обещали принести.

В четверг он позвонил ТТ и пригласил в Ленком на «Поминальную молитву». Он сам смотрел этот спектакль десять раз, все искал в нем ответ, кто он, тайно сводил счеты с папой Хинштейном, не знал, что надеть – крест или звезду Давида, эта тема в спектакле покоя не давала. Он решил свою ТТ проверить – с кем она, с каким ей лучше будет?

ТТ театр не любила – зачем переживать чужие страсти, когда своим деваться некуда, но пошла, зная, что все это неспроста, замысел в этом почувствовала.

Утром в субботу в квартире СА зазвонил телефон. Мама, чтобы не беспокоить сыночка, взяла трубку – звонок был из глубокого прошлого, звонил Хинштейн, ровно тридцать лет назад он покинул ее, и теперь его голос в трубке, сломавший ее жизнь, подломил ей колени.

Голос был знакомым, как дорога на кухню. Он без извинений и преамбулы сказал ей: «Позови сына», и включил музыку на второй линии.

Она под гипнозом звонка пришла в комнату сына, мягко потрепала его и сказала то, что он не слышал тридцать лет: «Папа звонит».

СА машинально взял трубку не ожидая и услышал такое, что онемел. Что говорил ему этот человек, он не слышал, разобрал в конце что-то про алименты, выдохнул и послал абонента на хуй громко и отчетливо. На той стороне его жизни положили трубку; нет связи, сказал безмолвный оператор, соединяющий голоса.

Он еще полчаса лежал с закрытыми глазами, не понимая, что произошло.

Потом он зашел на кухню, съел мамин завтрак. Они ничего не говорили о случившемся, но он заметил красноту в ее глазах – она плакала.

СА с каждой минутой после разговора маялся по дому и говорил новые слова, которые не успел сказать. Слов за тридцать лет собралось много, но два из них, которые он произнес, оказались самыми верными, его слегка плющило, но он себе виду не подавал.

Его очень смутила синхронность событий: день для него был значительный, вечером тест для ТТ – и тут этот звонок. Он верил в синхронность бытия. Если это происходит, то называется чудо, но у него в отличие от настоящего позвонило чудо-юдо – Хинштейн.

Охуенный каламбурчик, подумал старый кавээновский волк и заплакал.

В театре он в очередной раз занялся мазохизмом на национальной почве: когда русский артист в роли еврейского молочника соединил в себе и храм, и синагогу, ему было хорошо. Он так увлекся, что не заметил, как девушка, с которой он собирался строить свой Храм любви, играет на телефоне и посылает эсэмэс подружкам. Он решил, что жениться не будет.

После спектакля она затащила его к себе, опять все было прекрасно, он передумал и сделал ей предложение, посчитав, что если есть гармония тел, то гармонию душ он построит, как какой-то мужик у Бернарда Шоу. Бабу звали типа Галатея-Дульцинея, а имя мужика он забыл.

Свадьба прошла как в тумане, через месяц он понял, что он не Бернард Шоу, ТТ – не Элиза Дулитл, она оборзела через месяц, через два он ушел к маме. ТТ оказалась беременной, все встало на круги своя, «Хинштейн» подмигнул снова и позвонил.

Девушка не желает ждать…

В далекой Сибири, в академическом городке, жила девушка, жила себе жила, а потом решила действовать.

Все ее усилия жить по совести ни к чему не привели – журнал, в котором она работала, закрыли: спонсору надоело видеть свою жену во всех видах на обложках и разворотах, и он выгнал ее. Нашел себе поскромнее, с пышными формами, филологическим образованием, обузданными потребностями в сочетании с неуемной фантазией по части нескромных желаний. Журнал накрылся медным тазом, и редактор Даша потеряла работу, а вместе с ней постоянный заработок, и стала думать, что ей делать, а не кто виноват.

Случилось это на двадцать восьмой год ее единственной жизни. А она еще не успела родить ребенка и всего остального не успела из набора состоявшегося человека.

Выпив вечером чилийского вина, она подвела предварительные итоги: работы нет, мужчины нет, последний ушел опять к жене, сославшись на остывшее чувство в связи с возбудившимся чувством долга и невозможностью жить на два дома.

Сбережения Даши составляли 2,3 тысячи долларов плюс старая «девятка» и однокомнатная хрущевка в спальном районе. Были еще два кольца золотых и кулон с турецкого курорта Анталия, подаренные толстым греком, за неделю обмусолившим ее своими мокрыми губами и грудой жира, как у партнера Бората в одноименном фильме. Вот и все приобретения за прожитую жизнь.

Минусы свои она считать не стала – их было много: рост (маленький), вес (большой), глаза (маленькие), рот (большой, иногда ей казалось, что это плюс, но когда ушел последний пользователь, получился твердый минус).

Можно было бы пренебречь отсутствием неземной красоты, но и земной оказалось не так много. Табакокурение и плохая кожа не способствовали обаянию, интеллект мог бы перекрыть недоданное Создателем, но и с этим он оказался нещедрым: дал то, что было под рукой, на склад не ходил. Для равновесия подарил волю и бешеную энергию – тоже неплохая компенсация.

Дело было в третьем тысячелетии, ждать милости от природы и кого-либо она не стала. «В Москву! В Москву! В Москву!» – сказала и сделала.

Работу она нашла быстро. Одно издательство, которых сегодня пруд пруди, взяло ее на работу редактором в отдел любовных романов серии «В сетях неги». Ей полагалось читать опусы женщин-сочинительниц, не испытавших ни одного оргазма. В связи с этим у них на бумаге получалось ярко, выпукло, зримо, но очень одинаково, и в этом тоже было удобство: из них можно было складывать любые пазлы и комбинации, объединять их в бригады и выдавать на-гора десятки в месяц для потребительниц, таких же несчастных, у которых тоже уже давно не было…

Лучше бы направили в редакцию фантастики – там было полно мужиков, но выбирать не пришлось, зато под боком сидели дизайнеры, молодые айтишники и юристы. Было с кем работать и курить на брейках.

Квартиру она нашла у одной авторши, старой грымзы, строчившей про любовь со скоростью, достойной системы залпового огня «Искандер». Квартира оказалась недалеко от работы, сама хозяйка жила в Тарусе, литературном месте, говорила, что у нее там лучше получается. Еще раньше она жила с братом писателя Бондарева, надеясь, что талант мужнего брата и связи помогут войти в литературу. Муж ушел к парикмахерше, устав от гипербол и немытой посуды.

Мир литературы оказался совсем не духоподъемным местом. Ни Гоголь, ни даже Сорокин не витали в коридорах, атмосфера издательства напоминала советский НИИ, где люди в основном курили и плели интриги по мелким поводам. Все ненавидели соратников и завидовали жене главного редактора, которая меняла шубы и губы каждую неделю. Подозревали они своего начальника во взятках с авторов нетленных бестселлеров о губительной страсти и желали того же.

Все казалось хорошо, но мечта о собственном гнездышке твердела, как член у дизайнера из соседнего отдела, который работал над эротической серией «Камасутра для лохов». Он один имел право заходить на порносайты по работе, совмещая приятное с полезным. Все знали, что он дрочит под столом, но и это считалось производственной необходимостью.

Решение о режиме жесточайшей экономии было принято бесповоротно, надеяться на бескорыстного мужчину, разбрасывающего квадратные метры как манну, было смешно. Даже девушки класса «премиум» жаловались в печати, что каждый квадратный метр оплачен кровью, потом и еще кое-чем, что не способствует пищеварению.

Даша стала изучать историю вопроса, ослепла от монитора, облазила все форумы и сайты бесплатных услуг и способов, как прожить на доллар в день – такая у нее была программа максимум.

Одежду она нашла быстро, церковные склады разных конфессий прошерстила за неделю. У христиан нашлись кожаная куртка и сапоги, евреи одарили трикотажем, буддисты – натуральным постельным бельем и большим количеством трусов. Лифчики она не носила, не на чем было, да и голая грудь – это практично и эротично.

С едой тоже вроде устроилось: в каждой конфессии кормили два раза в неделю. Слава Богу, календарь и летоисчисление у них были разные, график получился гибкий и закрывал пять дней в неделю. Учитывая ограничения у каждой, получался неплохой рацион: кришнаиты давали овощную составляющую, христиане поставляли твердые крупы и белки, евреи кормили плохо, но не заставляли молиться, у буддистов были хорошие десерты.

Бытовая техника, диски – все ловилось в Интернете, где люди избавляются от хлама и при этом чувствуют себя благотворителями, порошок и бытовая химия бесперебойно поставлялись на различных презентациях в торговых центрах и акциях в контрольных группах по проверке качества: берешь порошок или зубную пасту, чистишь, моешь, а потом пишешь отчет.

С транспортом тоже не было проблем: хозяйка квартиры оставила ей карту москвича, и она порхала на ней бесплатно по всем дорогам Москвы.

Красилась она в крупных магазинах, маникюр делала сама, презентации и банкеты обеспечивали авторы, не пригласить редактора – это грех, так и жила, но за доллар пока не получалось, кое-какие расходы были.

Она любила кофе, особенно капуччино, особенно в хорошем месте, где вкусно пахнет; на презентациях больших торговых сетей давали пробовать обычный растворимый, а вот итальянский капуччино никто на шару не наливал.

В пятницу, после работы, она ездила в кафе возле консерватории для своей еженедельной оргии.

Кафе было модным, причин для этого было много: центр, недалеко от Чайковского, который сидел памятником Веры Мухиной, это место любили девушки с плохим зрением от чтения книг под подушкой и плохими ногами, но с высокими моральными ценностями, залетали сюда и утонченные поклонники Чайковского, считавшие его своим, ночью приезжали байкеры с охраной, вооруженной автоматами, охрана была в масках, мотоциклисты тоже, от кого они прятались – непонятно, но выглядело это как в фильмах Родригеса и Тарантино; они приезжали с оглушительной музыкой, потом сидели тихо, потом уезжали, никого не удивив, под громкую музыку, и так каждую ночь; что ими двигало, никто не знал, да и они сами не понимали, на хера весь этот маскарад.

Молодые люди без мотоциклов сидели ночами с ноутбуками и в наушниках, они изображали биржевых игроков, ждущих открытия азиатских, а потом и американских бирж, на самом деле они играли в покер и косынку, в плейерах слушали шансон для адреналина и иногда шарили по порносайтам, пытаясь бесплатно получить удовольствие.

Вот такие ночи Даша любила больше всего, она приезжала к часу ночи, последним метропоездом, садилась на веранде лицом к дороге и начинала свое священнодействие.

Ее здесь уже хорошо знали, чаевые от нее получить никто не ждал, но привыкли и даже улыбались иногда, приносили чашку, она уже в метро начинала испытывать оргазм.

Ей казалось, что эта пагубная тяга к капуччино у нее из прошлой жизни, она уверенно считала, что когда-то жила во Флоренции и каждое утро ее дворецкий подавал дымящуюся чашку и она выпивала с вожделением.

Три чашки за ночь вместе с пачкой сигарет – вот такой порок не давал ей жить по плану, но субботняя ночь в пустынном кафе была для нее равновесием на весах настоящего.

В шесть часов утра она уезжала первым поездом метро на Алтуфьевку, где на мусорном баке у подъезда всегда белели надписи «Рига» и «Хуй»; как филолога ее долго мучило, что бы это значило, но потом привыкла и перестала замечать, однако эта надпись ее настигла в далекой Канаде, когда она ездила в командировку на Международный фестиваль русской книги.

Они долго летели до Монреаля, потом столько же на мини-вэне плелись до Торонто с бывшим русским фарцовщиком – хозяином авто, экономившим бензин и не включавшим кондиционер, заколебавшим рассказами, каким он был крутым в Москве до 87-го года, к ночи въехали в город.

Людей из России он развозил по родственникам, и в первом же дворе, куда приехала жирная баба, скулившая всю дорогу Даша увидела мусорные баки с родными надписями «Рига» и «Хуй»: сутки путешествия на другой конец света, а результат тот же.

В самолете из Канады она познакомилась с мужиком, бывшим русским. Он летел в Москву делать бизнес. Они крепко выпили виски, и где-то над океаном он, укрывшись пледом, в ночном небе совершил над ней легкое насилие и захрапел. Утром он добавил ей впечатлений в самолетном санузле. Было неудобно, но для истории факт остался, она собиралась писать свою книгу, и это явно бы пригодилось. Она как редактор знала, чего хочет женщина-читатель.

Он взял ее телефон и не звонил две недели. Она ждала, авиасекс вдохновил ее. Она ждала его на земле, готовая нырнуть с ним в другие пучины.

Он позвонил, и началась карусель из ночей, где в его пьяных фантазиях она была дирижером. Она надеялась, что он пропишет ее или женится, но он испугался и сказал в одну ночь:

– Пошла вон, надоела.

«Придется опять копить», – решила она твердо, спускаясь в лифте в холодную ночь. Она привыкла за эти две недели с ним нормально питаться, но счастья не бывает много.

Каждый месяц за деньгами приходил племянник хозяйки, молодой человек с немытой головой, постоянно временно не работающий, считающий себя гением.

Он был мальчиком молодым, но порченым, читал анекдоты на Арбате по книжке Трахтенберга, играл в театре-кабаре, где актеров было больше, чем зрителей, пытался сняться в «Девятой роте», но Бондарчук его не заметил на кастинге, хотя он бросился ему под ноги, как герой под танк, испугав мастера до икоты.

К этим талантам он еще пыхтел травой и играл в зале игровых автоматов. В двадцать лет он был законченной тварью с обаятельной мордашкой.

Когда племянник приходил, то наезжал на нее, но она ему спуску не давала, она вообще ему давать не собиралась – он ей не подходил, не тот размер, не те параметры.

Титаническая борьба за каждый доллар испортила девушке характер и желудок, но результат в размере пятнадцати тысяч долларов лежал в неработающей стиральной машине под крышкой двигателя, завернутой на три шурупа нетвердой женской рукой.

Купить на них квадратные метры было нельзя, но динамика придавала силы.

Когда в очередной раз племянник пришел за деньгами, она удивилась его переменам: новая одежда, навороченный телефон и ключи в руках от подержанного «ауди» смутили ее. Он сам с гордостью сказал, что выиграл джекпот и теперь он совсем другой.

После ухода она, как раненая птица, метнулась к стиральной машине и, отвернув три винта, поняла, что ее клад кто-то нашел. На противоположной стене она обнаружила маленькую камеру и все поняла: ее ограбили и она осталась голой и босой.

О милиции речи быть не могло, она не сомневалась, что они ничего не найдут. «Это сотворил маленький подонок», – решила она, вспомнив племянника с его новыми причиндалами. «Он, только он», – твердо решила она и стала звонить хозяйке.

Разговор был нервным, хозяйка плакала – она знала, что у него был ключ, но и сажать родственника она посчитала невозможным.

Договорились, что она завтра приедет и они разберутся с неприятностями.

Даша лежала на диване без сил, все ее труды – весь этот двухлетний марафон с голодными ночами и копанием в старых тряпках и просроченных йогуртах – растеряны в один день. Все пошло прахом из-за одной твари, которая не может справиться со своими жалкими страстями. Она видела его самодовольную рожу, и желание его убить было непреодолимым.

Она встала, умыла зареванное лицо, посмотрела в кошелек и стремительно пошла в соседний ресторан, мимо которого ходила два года, скрипя зубами. Небольшой итальянский ресторанчик всегда манил ее, но она знала – это не для нее, а теперь ей было все равно: она шла и знала, что сейчас справит тризну по своей украденной мечте.

Она заказала себе все: карпаччо, моццареллу, черную пасту с морепродуктами, ризотто с белыми грибами – ну, в общем, все, о чем мечтала. Две бутылки вина дополнили этот натюрморт.

Ела она долго, отдыхая в перерывах перед новой подачей; немного перца на длинной палке из рук любезного официанта и капли собственных слез вместо уксуса с базиликом – все эти шедевры итальянской кулинарии поставили жирную точку в прежней постной жизни.

«Тирамису» и капуччино завершили ритуал прощания с мечтой.

Она вернулась домой пьяная и сытая первый раз за два года, упала замертво в постель и заснула – так глубоко и спокойно она давно не спала.

Утром ее разбудил тревожный звонок в дверь: на пороге стояли хозяйка с племянником и какой-то незнакомый мужик с папкой.

Хозяйка решительно и твердо сказала, что она готова решить вопрос без органов. «Я пишу тебе доверенность на квартиру, а ты выходишь замуж за это животное, его надо спасти, это разница между утраченными деньгами и полной стоимостью двушки».

Даша медленно соображала после пьянки, но посчитала быстро, что жить с этой дрянью ей обойдется в сто тысяч долларов или голодать двадцать лет.

Она решила согласиться – год она его потерпит, а потом грохнет или он сам сдохнет, если повезет.

Нотариус подал бумаги, все подписали, еще один квартирный вопрос нашел ответ.

Веселая чернильница, или Не по Сеньке шапка, не по е… матери колпак

Всем был Сеня хорош, но рост и вес его были одинаковы – рост 150 см и вес столько же, но только в кг.

Мама его делала карьеру на кафедре химической физики, все пыталась доктором стать, а бабушка-блокадница кормила его на убой и книжки ему читала разные. Все тома Брокгауза и Эфрона скормила внучку за 15 лет, все 90 томов плюс 4 дополнительных.

Мама диссертацию защитила, очнулась, а сынок уже 150х150, но умный, в школе одни пятерки, веселый, только дышит тяжело и борода выросла, как у молодого Ленина, а волосы на головке редкие (дело было до эпохи «Реалтрансхайер»), но пришлось смириться.

Хотели его в ЛГУ устроить – не вышло, все кончилось институтом связи Бонч-Бруевича. Пафоса мало, но Сеня там не пропал, в КВНе звездой стал, толстые мальчики всегда в КВН шли. А где им себя показывать? Не на лыжне же? Выйдет на сцену Сеня – уже смешно, а если скажет еще что-нибудь позабористее, так ваще… А он мог, и неплохо.

Слегка пластинками прифарцовывал, «фиников» разводил на обмен товарами народного потребления. С одеждой, конечно, проблемы были – он всегда ходил в спортивном костюме и кроссовках, но в дорогих, фирменных. Деньги были, девушек в «Садко» брал, в самое дорогое место в Питере, платил, и они терпели даже запах его парфюма «Фото», которым он обливался по флакону в день (потел очень). Любили его за веселый нрав и щедрость – понимал юноша с малых лет: за удовольствие надо платить.

После учебы, уже в перестройку, пошел в шоу-бизнес. Шоу всякие устраивал, конкурсы красоты – девушки кругом, певицы. «Сеня! Сеня!» Кругом за всех платил, у одних брал, другим не отдавал. Не убили его, выжил, даже женился один раз на Мисс грудь, но долго полежать на этой груди не удалось – нашлись более длинные руки у спонсора крепкого, пришлось отдать за долги в обмен на собственное здоровье.

Он задолжал одним ребятам по культурной линии – хотел на мировой уровень выйти, удивить всех, Челентано в Питер привезти. Очень нравились ему фильм «Блеф» и песни его.

Песни эти он полюбил в пионерском лагере, где у него был роман с пионервожатой из Архангельска. Он тогда только 100 кг весил в свои 14 и лыс был, как кумир, и она его звала Адриано и даже давала ему целовать плечо во время дискотеки, где он, как владелец магнитофона и пластинок, был диджеем.

Детская мечта оказалась катастрофой: деньги у него взяли хитрые москвичи, он даже чартер оплатил, но Челентано не прилетел – не летает на самолетах итальянская звезда, не любит отрываться от земли, даже в Голливуде не снимается ни за какие деньги.

Попал Сеня на все и еще на пять раз на все, спонсоры его ногами попинали, но ничего из внутренних органов не повредили. В голову не били, решили его посадить на пирамиду финансовую, чтобы отработал. Он и костюмы заказал и джип, охрану, чтобы не сбежал, и стал Сеня банкиром с 200 процентами в год по любому вкладу.

Народ попер, охрану удвоили, важные люди звонили не переставая, искали встречи, чтобы деньги отдать. Кто халяву не любит?.. У всех Сеня брал, проценты платили только людям из налоговой, прокуратуры и органов, остальные ждали, надеясь на удвоение. Дождались…

Сеня с партнерами зафиксировали прибыль, банк лопнул, как гондон, брошенный веселыми ребятами на толпу, обдав всех дождем несбывшихся ожиданий.

Для равновесия в природе Сеня сел на шесть лет. Сидел хорошо, маляву за него бросили люди авторитетные, вышел по половинке, совсем лысый, но не похудевший – харч подгоняли исправно. Он на зоне театр организовал, все сыграл за три года – и Лира, и Гамлета, и Офелию. Хотя за Офелию ребята не одобрили – петушиная роль. Он объяснил им, что театр – вещь условная, и в оправдание сыграл гоголевскую «Шинель». Так он прочитал это произведение, предвосхитив В. Фокина – у него тоже актриса играет мужскую роль.

Вышел, осмотрелся: времена другие – «Питерские форева!». В Москву! В Москву! В Москву!

Нашел ребят знакомых, со времен студенческих его помнили, и поехал в Москву делать новую жизнь.

Ребята стояли уже прилично, зубы сделали, кусали неплохо, каждый сидел в своем скворечнике, гнездо вил. Сверху на всех смотрели и гадили на всех внизу, а они не чирикают.

Пристроили Сеню в непыльный бизнес за цементом смотреть. Он смотрел и себя не забывал, очень «Гермес» полюбил и сигары – их ему баба одна крутила из Чуйской долины, натренированная на косяках. Он ее на стажировку на Кубу посылал, так ее даже оставить там хотели, говорят, что она самому Фиделю понравилась своими самокрутками. Хоть бизнес был от Меркурия (божок такой по торговле, на одной ножке стоит в позе бегуна, всегда свалить готов, если погоня будет), но любовь к искусству не заржавела.

С тех пор как бабок стало достаточно и заботы о них ушли на двадцать второй план, на первом возникла балерина очень большого театра. Мода на балерин вернулась в Россию с ростом благосостояния.

Великие князья Императорского дома Романовых ввели в обиход пользоваться балетными девушками, потом почти 70 лет долбили совсем другие специальности (отдельные случаи в рядах партийной элиты не в счет), при Советской власти предпочитали классовый и партийный подход.

Член партии имел комсомолку, рабочий – крестьянку, крестьянам оставались бессловесные твари и домашняя птица.

Интеллигенция в этом аспекте не рассматривается, потому что все они, по мнению власти и простого народа, были проститутки, а какой с блядей спрос?..

Так думал Сеня в императорской ложе и смотрел на сцену, где его мечта била ножкой об ножку в бессмертном балете «Жизель».

На финальных аплодисментах две толстожопые служительницы вынесли огромную корзину ростом с Сеню, и он ушел к служебному подъезду ждать свою фею, пославшую ему в ложу тридцать восемь воздушных поцелуев – за каждый год его непростой жизни.

Их роман стремительно развивался: сначала шуба, потом машинка. Дала она ему в Париже, в отеле «Георг V». Сеня такого еще не пробовал: она дала ему сбоку, подняв ногу, как шлагбаум. С его габаритами позиция была идеальная.

Он сделал ей предложение, подкрепленное кольцом-булыжником из соседнего магазина «Тиффани».

Прима согласилась, но потребовала венчания в соборе на Красной площади.

На Красной площади в соборе батюшка сначала уперся – не хотел венчать чистую православную душу с нехристем, но потом все сладилось, Сеня дал на новый колокол – он потом всегда, проезжая мимо, слышал, по ком этот колокол звонит.

Прожили они с балериной всего год, она перестала открывать ему шлагбаум по первому требованию, злилась на него за грубые манеры и животные штучки за столом и в гостях, у них сломался компас, по которому они сверяли курс совместного плавания.

Сеня старался, как мог, не стриг ногти в кровати, не икал, лежал в постели только по фэн-шуй и даже рисовал иероглифы – не помогло.

Сначала она ушла к педагогу по классу, старой лесбиянке, а потом совсем удивила всех – стала жить с новозеландским какаду, примерно ростом с Сеню.

«Не поймешь этих женщин, – говаривал Сеня товарищам из известного гольф-клуба, – чего им надо?» Особенно его смущала неравноценная замена его, орла, на какого-то сраного какаду.

Костюм Ленина

Открылся после дезинфекции Мавзолей Ленина. Зачем эта новость попала на первые строчки информагентств, мне непонятно. Нет, вообще-то смысл просматривается, но цель не очевидна.

Тяга к мощам имеет в России сакральный аспект, поцелуи ликов и явления чудес в постоянном обиходе, и это во времена, когда можно человека отцифровать, получить его клон или голографическое изображение. Надо шире использовать новые технологии.

В том же сообщении поведали, что последний раз Ленину меняли костюм в 2003 году, но он же лежит. А вдруг он ходит по Кремлю? Тогда понятно, почему ничего не сказано о том, что у него с обувью, страшно подумать – с трусами. Неужели они не портятся от эксплуатации? Хотелось бы подробностей.

После этой новости на радио позвонил ветеран партии и с горечью сказал, что он донашивает финский костюм, купленный в 85-м году по талону в Марьинском универмаге по случаю выхода на пенсию. Он спрашивал, куда девается одежда вождя после смены гардероба. Может быть, как ветеран партии со стажем пятьдесят лет он имеет право приобрести его одежку по остаточной стоимости?

На демократическом радио на эту тему позубоскалили – вот, мол, как живучи коммунистические предрассудки, тянет наше прошлое нас назад. А старик имел в виду, что ходить не в чем, не на что медали на парад надеть, а может, и в гроб лечь не в чем.

Ну, дела до него давно никому нет, а вот праздник новогодний встретил очень успешный человек за пять миллионов долларов в теплой компании с западной звездой – и ничего, молнии не блистали над логовом грешным, а после поста в рождественскую ночь поклоны бил и свечку ставил, чтобы на следующий год не хуже было. Его, конечно, услышат, и благословение он получит от иерарха за пожертвования щедрые на монастырь, и табличку на алтаре прибьют с благодарностью, и гнева гуманистов он не услышит, так как радио с его руки кормится и там скажут: «Знай наших, утерли нос еще раз капиталистам гребаным – любить так любить, гулять так гулять».

Но Ленин все-таки беспокоит – где же он одежонку треплет, когда страна спит, кому он нашептывает: «Как нам реорганизовать Минфин»?

Видимо, остался дух в Кремле, он бродит и смущает души бывших октябрят, которые значки носили, где Володя с курчавой головой.

Когда-то они вместе лежали с Иосифом, костюм реже меняли, он смирно лежал – знал, кто в доме хозяин. Конечно, сейчас пиар у Иосифа круче, каналы центральные, все у него схвачено, но выиграет в длинную Владимир – тело его живет и побеждает.

Аль Пачино с бородавкой Де Ниро

У Луизы давно не было мужчины, так давно, что запах женщины вместе с основным инстинктом доминировали на ее подушке, утопающей в слезах.

Запах собственного тела, унавоженный горой флаконов и процедурами, надоел смертельно. Мужская подмышка с брутальным запахом грезилась даже на работе, которой она отдавалась, как ненормальная, но работа заканчивается, а ожидание никогда.

Девица Л. недурна в буквальном и фигуральном смыслах. Хороший вуз и работа в западной компании. Всего тридцать лет. Энергичная харизматичка с симметричными органами. Все при ней, но последний год резко не поперло по мужской линии, сломался навигатор, система наведения работала неплохо, а вот поражать цели не получалось – сплошные осечки.

Все началось с Нового года. Бывший бойфренд прислал е-мейл: утром 31-го он не прилетит, жена все узнала и целесообразнее остаться в Лондоне, чтобы не будить лихо.

Л. резко поняла, что планы на Новый год рухнули, как Россия в 91-м году.

Красное платье и месячный голод – все это пустые хлопоты. Эта сука в лондонском особняке опять вмешалась в ее жизнь и не дала отпраздновать по-людски с любимым человеком. Неужели ей мало его 360 дней в году, она хотела всего пять дней, всего пять. Опять все против нее, одна против всего мира, всегда одна.

Надоела вечная подруга, с которой еще со школы шли ноздря в ноздрю, вечные соперницы в школе и потом. Вечная Подруга (далее ВЧ) была всегда. Они повторяли судьбу друг друга, обе были в пробном браке по молодости с неправильными мужиками – отбили у чужих жен, попользовались пару лет без особой радости. Постоянный личностный рост мешал жить с мужчинами, которые любят футбол и простые человеческие радости, всегда хотелось тех, кто занят другими мерзкими тварями, неспособными дать их желанным все богатство, – растущих по всем направлениям самодостаточных и продвинутых особей.

Этих рептилий, молчащих, как рыбы, развелось, как собак. Они ничего не желали, их находили в прудах и заводях настоящие хищники, а они в это время грызли гранит новых ступенек, шли по лестнице успеха, а их мужчины шли рядом, а жили хрен знает с кем.

Л. не раз анализировала, почему у них все так складывается. Кроме причин социальных и демографических, была одна, наиболее глубокая: им обеим не хотелось повторять жизнь своих матерей, самых дорогих для них людей. Их папы-мужья растворились, не оставив никакого адреса. Девушки такой судьбы не желали и делали свою сами. Тяга к женатым мужчинам была косвенным поиском мужа-отца и местью за брошенных мам.

На таком фундаменте дом построить можно, но сколько цемента надо в него залить, чтобы он стоял? Сталь и цемент нужно было произвести в своей душе, а от этого мягче не становишься. Вот такую теорему надо решать, а в ней одни неизвестные.

Тридцатого числа состоялась корпоративная вечеринка. Скрипя зубами, надо было собраться. Красное платье, намеченное для встречи с этим лондонским подкаблучником, пришлось надеть, сил для мести уже не осталось, но напиться и забыться в дружеском сексе было необходимо.

Компания считалась весьма не бедной, и все состоялось в модном ресторане «Джу-Джу». Л. пригласила ВЧ – так они делали всегда, чтобы скрасить времяубивание в пустых квартирах, где в выходные дни находиться было нестерпимо.

Начался праздник весело. Ведущий за 10 тысяч евро мрачно шутил, поглядывая на часы, девушки из питерского офиса пытались с ним сфоткаться, тогда он разжимал свои тонкие губы и, озаряя их своей известной лошадиной улыбкой, принимал напряженную позу козы, которая вот-вот обосрется: он замирал на мгновение – и все вокруг были счастливы. Потом дома девушки будут намекать подругам, что у них с ним было, а с ним уже давно ничего ни у кого не было, не мог он с девушками и не хотел. С кем он хотел, все знали, но говорить об этом не принято. Он любил певца и одного теннисиста.

Потом пела певица с мужским именем, тоже дорогая. Она славилась своим жеребячьим смехом, песни ее вспоминались, только когда она их пела, ей подпевать не получалось – мелодии не было, а слова тоже были как будто из другого алфавита.

Подруги времени не теряли, выпили положенное по меню, потом еще добавили за свои и бросились на танцпол с неистовостью пэтэушниц, долго ехавших в электричке до клуба в поселке.

Их заметили два мужика из вип-зоны, приглашенные руководством из фирмы партнера, вышли к ним и пригласили продолжить банкет за свой стол, заваленный элитными напитками, и праздник стал наполняться новыми красками, и бокалы свистели как пули.

У Л. поплыло в голове, и два изображения слились в одно: это был образ Аль Пачино с бородавкой Де Ниро. В тот же момент она поняла, кто может спасти ее от моральной травмы – этот странный мужик-мечта, в котором все сложилось, как в пасьянсе: все к одному, до последней карты.

Вечер уже шел параллельным курсом, ее голова, залитая до краев спонсорским вином, унеслась в другие дали. Ее пригласил танцевать один из хмырей, она пошла с ним, но вел ее в танце Аль из фильма «Аромат женщины». Она как слепая перебирала ногами, но Аль был бесподобен. Он довел ее до стола, и она рухнула на стул, дрожа от волнения. Хмырю это тоже понравилось.

Потом из-за пьяного облака вынырнул Де Ниро и повел ее в какой-то дом уверенно и крепко. Она знала, что ее ждет, но было слегка неловко перед Алем.

Танцы продолжались. Она разрывалась между двумя мечтами и все пыталась соединить их воедино, но ноги разъезжались, и все двоилось: один глаз видел своего кумира в нью-йоркском такси, другой уже плакал на плече героя в ресторане из фильма «Однажды в Америке».

ВЧ наблюдала за ней и не понимала, где находится ее лучшая подруга – то, что она давно уже не здесь, ей было очевидно.

Хмыри пригласили продолжить в президентском номере «Кемпински», дружеский секс, запланированный подругами, маячил весьма определенно.

Пока ехали в машине, ВЧ шептала на ухо Л., что парни какие-то стремные, с легкой гнильцой, но Л. была в других объятиях. Два желанных образа в конце концов совместились, и ей стало спокойно и светло на душе, хотя и слегка подташнивало.

В номере она провалилась в пьяную кому и очнулась под утро, когда не помнила ничего.

Она лежала в ногах большой кровати, совершенно неодетая. Красное платье, брошенное на пол, ударило в глаза, как пионерский костер. Она поняла, что отдала свою уже не пионерскую честь двум хмырям, лежащим в обнимку на высоких подушках.

Вечной Подруги не было, стало ясно, что ее бросили на приличные гвозди.

Она встала, прошла несколько шагов, ощутила жжение в неположенном месте. Рот не слушался языка, челюсти болели, она поняла, что ее поимели, как ослика в воинской части, дислоцированной в горном ущелье.

Она шла по Замоскворецкому мосту в красном платье. 31 декабря, такое желанное, уже наступило, в Лондоне Биг-Бен пробил шесть ударов, ее мужчину подбросило что-то, он почувствовал смутное беспокойство, а потом пописал и пошел дальше спать на семейное ложе. Новый год зашагал по планете, только одна девушка в красном платье осталась без подарка, а ей так хотелось…

Обманутый вкладчик, или Как аукнется, так и откликнется

К., крупный мошенник строительного бизнеса, вышел из ресторана «Некрасов», переполненный едой и впечатлениями после встречи с партнерами из мэрии и сочувствующими из очень силовой структуры.

Ужин прошел в очень конструктивной и теплой манере, разбойники остались довольны своей деятельностью в текущем квартале, их счета пополнились добровольными пожертвованиями доверчивых граждан, очарованных программой «Метр за метром», обещавшей каждому, кто вступил в их проект, долгожданные, оплаченные полновесным рублем квадратные метры еще на этом свете.

«Платишь сегодня! Живешь завтра!» – такая реклама звала изо всех щелей, первая часть слогана была верна на 100 %, а вторая не уточняла, когда наступит это завтра.

Люди по советской привычке верили тому, что написано на заборе, и бежали к ним сломя голову со своими деньгами, а потом оставались с носом длиннее, чем у Буратино, у нарисованного очага, как в книжке.

Начинал этот проект К. в далеком 92-м году, работая в рекламном агентстве; люди хотели в новой жизни новых квартир, а денег не было, вот тогда и придумал К. эту пирамиду, совсем не египетскую.

Не можешь купить сразу – купи один метр, потом два и так далее. Придумал, нашел инвестора на рекламу, строить никто не собирался. Единственный дом, который он построил, был рекламный хеппенинг в Лужниках, где в один день декораторы «Мосфильма» построили фанерный дом. Под шутки и песни известных артистов на фоне растущего с каждым часом дома-мечты вкладчики хлопали в ладоши, уверенные, что их дома вырастут так же быстро, но что выросло, то выросло.

Денег собрали много, К. все-таки построил дома себе – один в Москве, другой в Швейцарских Альпах, построил, не обманул вкладчиков, но им свои дома не показал, чтобы не расстраивались, вышло креативно, с этого времени и начал он путь строителя новой жизни для себя и друзей своих, «скованных одной цепью, связанных одной целью».

Воспоминания о начале пути нахлынули вместе с летним дождем и песней «Наутилуса» из радиоприемника в автомобиле, где его охрана развлекалась, пока он был в ресторане.

К. решил, что сегодня заслужил на десерт романтическое приключение: жена уехала в Турцию на презентацию нового отеля 27 звезд – спецпроект, только для русских. Все не только «не включено», а, наоборот, за все надо платить многократно, включая именные полотенца и яйца на завтрак с монограммой едока и автографом курицы ее же лапой.

К. вел здоровый образ личной жизни, для равновесия с производственной деятельностью: никаких любовниц, шашней с секретаршами, только актрисы из сериалов. Экранные девушки – это вам не пошлые блондинки из анекдотов, а высокодуховные особи из мира грез, соплей и слез, каждая вторая спит и видит себя Николь Кидман, каждая третья сделала себе жопу, как у Лопес, первые просто звезды общались только с представителями власти, так издревле повелось. Но и актриски К. тоже надоели, смотрят, как коровы перед дойкой на скотника, и трясут имплантированным выменем: выбери меня, а я потом тебя поимею без доильного аппарата, нежно, бережно, вручную.

Ночной клуб «Гуд найт» имел хорошую репутацию, иностранный менеджмент обеспечивал цивилизованный подход к торговле телом, иностранные туристы мужского пола всегда включали этот пункт в программу посещения столицы наравне с Мавзолеем: тело есть тело и внимание ему надо уделять.

Миф о том, что в России лучшие девушки, кочует по планете, так же как то, что Россия самая читающая страна и каждый второй ее обитатель Толстой или Достоевский, но писать им некогда, слишком много духовных исканий типа «Кто Я? Что Я?».

К., как местный житель, в мифы не верил, он был человеком православным и знал, что грех есть, но искупление возможно, а читать он перестал давно. А зачем: «Знание – умножает печаль», а ему сегодня хотелось веселиться, да и плоть восстала неожиданно.

При входе в клуб менеджер сказал приветливо: «Вэлком, сэр», это было приятно. Три года назад, когда К. еще не был так крут, тот же тип не пустил его, посчитав его недостаточно респектабельным для своего притона класса «де люкс». Тогда К. очень обиделся и решил доказать всему миру, что он может и будет одним из «золотого миллиарда».

В тот холодный осенний вечер на его пути стояла охрана клуба с каменными лицами и парафинящими взглядами, а теперь К. имел личную охрану, и ни одна тварь не стояла у него на пути на лестницу, ведущую в небо, подпираемое его небоскребами.

В клубе в это время около полуночи атмосфера была еще вялая, девушки стояли в ряд, призывно заглядывая в глаза потенциальных клиентов. К. прошел в дальний угол бара и сел за стол для рекогносцировки, он знал, что любовь с первого взгляда в этом заведении – ошибка, надо приглядеться, оценить поляну, а потом выбирать Мисс ночь.

Выпив чаю и привыкнув к специальному освещению, которое изощренно делало девушек выше и тоньше, он стал перебирать их взгляды, как карты в прикупе, для сокрушительного удара в финальной раздаче.

Две подружки, играющие роль двойняшек, подлетели к его столу и присели. К. знал, что они ему не нужны, и спросил без предисловий о погоде: «Сколько стоит час вашей неги?»

Девушки ответили хором: «Тысяча», не забыв вдогонку бросить, что все в евро, видимо, им нравилась эта цифра. К. уточнил – вместе или по отдельности?

Хитрые «двойняшки» не раздумывая ответили: конечно, каждой.

К. не стал их стыдить за лукавство и отправил их в поиск более доверчивых персонажей.

Второе милое создание имело романтический образ повидавшей виды, но сохранившей светлую душу и грудь, сделанную в далеком 89-м. Тогда силикон был стратегическим сырьем для баллистических ракет, и его ставили только героям соцтруда и членам семей правящей партии, остальным имплантировали резиновое изделие № 4, напоминающее при касании резиновый мячик для реабилитации кистей после травм.

Если к высокому бюсту добавить шлепанцы на танкетке со свисающими пятками с каблуков, то картина будет полной, как зад, гордо отставленный для игривости.

Она не скрывала свой возраст, скромно называла себя зрелой женщиной около сорока, но это, мягко говоря, было неправдой, ей было не около, а на круг добрых две пятерки, однако в темном углу, где она не отсвечивала, пьяному шведу могла показаться весьма юной, учитывая, что охотникам на нее было за семьдесят, дома им бы и собака не дала, а здесь у всех была лебединая песня, даже у тех, кому смолоду не давали одноклассницы.

Милое создание из прошлого века скромно попросило 500, совершенно не смущаясь своей третьей свежестью и четвертой молодостью. К. попросил ее аргументировать этот чрезмерный прайс, и она охотно пояснила. Во-первых, так решили все девочки – не падать ниже пятисот. Во-вторых, вчера был прецедент: замгубернатора из далекого региона дал штуку, она только пела для него в караоке, и никакого секса, опускать планку нельзя, вчера штука, а сегодня две, баррель растет, доллар падает, логично?

Нет, ответил К., за две штуки у него на Новый год пела девушка из телевизора, а ты, наглая шлюха, оборзевшая от шальных денег коррупционеров, загубят страну твари алчные, пошла вон, ищи иностранные инвестиции, и показал на группу японцев, ищущих приключений.

Третьей претенденткой на его карман оказалась азиатская девушка из дальнего зарубежья. Днем она работала в зале игровых автоматов менеджером по уборке толчков и пепельниц. С некоторых пор в Москве укоренился этнический принцип работающих по найму: хохлушки торгуют на рынках и в саунах, азиатки убирают, а филиппинки делают массаж богатым дядькам и воспитывают их детей. Наша героиня ночью приходила в клуб, как рассказала девушка в поезде, сейчас в моде азиатский тип, она могла бы пойти и за сто, но ей сказали, что ей сделают квадратные глаза, если она будет сбивать цену, она этого не хотела, ей еще нужно было выходить замуж, а с квадратными глазами ее на родине не возьмут даже с деньгами. Она робко сказала свое заклинание про пятьсот, но К. знал, что за пятьсот у него на стройке работают целый месяц десять ее соотечественников, К. тоже не хотел ломать рынок свободного труда и отказался от ее услуг.

Он купил ей сок и послал на три буквы, предполагая, что русский ей еще не стал родным, но она поняла. Эти слова она выучила очень быстро, приехав в культурную столицу, где «Пушкин наше все», а остальным ничего.

К. загрустил: день так хорошо начался, а тут все пошло наперекосяк. Он уже собирался уходить, думал даже позвонить своей знакомой, которая была готова на все в любое время, но, вспомнив ее мхатовские стоны, выученные на первом курсе Ярославского театрального училища, остановил себя: не любил он фальшь в любви, даже в платной.

На выходе из клуба он боковым зрением засек то, ради чего пришел, в нем зазвучали колокольчики, и глаз наткнулся на объект, напоминавший Аленушку из картины Васнецова. Аленушка кручинилась возле бара со стаканом «Махито», видимо, уже не первым.

К. Иванушкой не был, подошел жеребцом и сказал: «Здравствуй, Аленушка!»

Аленушка подняла глаза и не удивилась, она знала за собой этот грех, не одного такого Иванушку козленочком сделала, козлов у нее таких было немерено за двадцать лет на рынке секс-услуг.

К. заказал себе коктейль и стал рядом копытом бить, а Аленушка не сказала ему не пить этой водицы, устала этих мудаков предупреждать, что их ждет.

Она уже пять лет как завязала в клуб ходить, ребеночка завела, работала в салоне красоты администратором, деньги телом скопила на первый взнос и отнесла в компанию «Метр за метром».

Деньги попали к нашему герою и растворились в офшорах солнечных, с тех пор у Аленушки в глазах потемнело, она и на митинги ходила, и голодала на Горбатом мосту, толку с этого кот наплакал, вот и пришлось ремесло вспомнить, а что делать…

К. уже завелся, стал нимбом трясти, звать девушку в терем свой на ночь, Аленушка в темноте не сразу его рожу с проспектом лакированным сличить сумела. Когда деньги отнесла, ей дали книжечку, где К. ласково манил в свой «Светлый терем» на Краснохолмских холмах – так назывался ее дом в проспекте компании.

К. морем разлился, стал обещать рай неземной, скажи – сколько хочешь?

Сомнений у девушки не стало, и она твердо сказала: «Десять».

У К. любовь как-то поутихла, он ошалел. Он слышал, что такое бывает, но ему в глаза такое еще никто не говорил.

– У тебя совесть есть? – возмущенно сказал он бывшей еще пять секунд назад возлюбленной. – Ты вообще понимаешь, что несешь? Да я за эти деньги месяц ломаюсь, ты давай не борзей!

– Ты сколько за метр берешь? – невинно спросила Аленушка. – Ты знаешь, сколько я метров пересосала, пока собрала и тебе, ублюдку, принесла, ты меня учить будешь, пошел на хуй!

В этот момент она испытала самый большой оргазм за все свои двадцать лет на половой ниве, ярость его и сила захлестнули ее, она знала, что ее отымели, но эта жалкая сатисфакция была прекрасной.

К. съежился, бочком пошел к выходу, возмущенный антирыночным поведением Аленушки, потом остановился, подумал – а может, дать десятку, но внутренний голос сказал ему: не ломай рынок, бизнес есть бизнес, – и он пошел к выходу, набирая на ходу номер знакомой, у которой квартира уже была, осталась от бабушки.

Наблюдающий за наблюдающими

Леонард мечтал быть рядом с великими людьми, быть с ними в одном ряду оснований у него не было. Талантов особых и ума Бог не дал, но энергии в нем скопилось за годы юные – как на приличной подстанции районного масштаба.

Он пробовал заниматься самбо – не вышло, на первой же тренировке противник швырнул его через себя, и Леонард сломал своей головой шведскую стенку. Стенка без восстановления оказалась на свалке, а голова Леонарда ничего не потеряла, даже приобрела: стала тверже и жестче. Он таранил ею жизненные обстоятельства, и они поддавались.

Пластические искусства и музыка тоже не оставили в его биографии никакого следа, творчество не вписалось в его цельную фигуру, на баяне он выучил только «Киевский вальс», но и с одной песней покорить мир можно, если она твоя. Леонард читать любил, в основном серию ЖЗЛ, великие люди и их жизнеописания жгли его неспокойную душу, и он искал путь наверх и нашел его. Много лет спустя, в девяностом году, он перебрался в результате трех обменов и одного подлога документов в Москву.

Многоступенчатый обмен квартир, в котором участвовал Леонард, чуть не сорвался из-за одной бабушки, умершей за неделю до комиссии, дававшей разрешение на обмен и прописку. Леонард неделю не хоронил бабушку и спал с ней в одной комнате, обложив льдом. Было неуютно, но чего не сделаешь ради квадратных метров в столице!

Получив документы, он свез бабушку на погост и поблагодарил за неудобства на этом свете.

Нужно было что-то делать, и Леонард пошел в газету и прикинулся фотографом светской хроники – что это такое, в те годы никто не знал, а Леонард знал, вычитал в одной книге неизвестного автора, про такого персонажа в XIX веке.

Редактор, смышленый мужчина из первой частной российской газеты, принял его с испытательным сроком без зарплаты и сказал: «Будешь папарацци». Он тоже вычитал это, но смутно представлял, что это такое.

Леонард пошел в Дом кино и снял в туалете ресторана, как группа народных артистов хором мочилась после банкета премьерного показа фильма «Маленькая Вера». Фильм их потряс, они никак не могли понять, как можно в кино показывать половой акт в такой смелой позиции. Многие из них в своей творческой биографии этого не испытали и живо обсуждали технологические аспекты позы наездницы.

Леонард снял группу артистов со спины и принес в редакцию с подписью «В поисках истины».

Редактор посмотрел снимки, узнал со спины известного режиссера по строению черепа и одного народного по шишке на лысой голове и разместил фото в разделе «Кто эти люди?».

Кроссворд имел оглушительный успех, люди писали письма, выдвигали фантастические версии, список фигурантов включал многие имена, даже тех, кого уже не было на свете. Особенно поразили версии о звездах Голливуда: представить себе, что звезды будут писать в туалете Дома кино, было невероятно. Последним из звезд там мочился Ф. Феллини, он был потрясен и оставил запись в своем дневнике, что после Колизея и Джульетты Мазины его третье потрясение – туалет кинематографического дома.

Что так удивило маэстро, ушло с ним в могилу, великая тайна мастера ждет своего исследователя, и мы ее, надеюсь, узнаем. Все это Леонард слушал из уст редактора, дающего ему задание снять вечеринку по случаю открытия нового ресторана экзотической кухни.

До времени перемен роль экзотической кухни исполняли грузины и узбеки. Шашлык, плов и манты знали все, пхали и мамалыгу – только командировочные, остальные слышали, что в Китае лузгают сушеных кузнечиков и едят змей. Бедные люди, прости Господи!

Ресторан позиционировался как вьетнамский, какова их кухня, знали только в общежитии ЗИЛа и университета Патриса Лумумбы. Они надолго запомнили запах жареной селедки и другие запахи, несовместимые с жизнью.

В малом зале кинотеатра в Теплом Стане поставили столы, повесили фонарики и коврики из соломки и пригласили всю Москву окунуться в мир азиатской кухни и чужой культуры.

Хитом ресторана были живая игуана в клетке и много риса с разными кузнечиками и комариками.

На горячее подавали жареного удава, предварительно разделанного на глазах публики ветераном Вьетнамской войны, с опытом по снятию скальпов американским летчикам.

Гости все были знаменитые: большой режиссер, большой художник. Тогда все ходили на презентации, все было в новинку, халява влекла всех.

Пили местную водку со змейкой внутри бутылки – запах ее был хуже лосьона, но демонстрировать свою серость было некрасиво, все хвалили и морщились.

Леонард превзошел самого себя: он снял режиссера с куском удава во рту, а художника с жирными руками, вытирающего их о кружевные занавески. Две пьяные актрисы, блюющие в коридоре ракообразными дарами Желтого моря, завершили репортаж с праздника дружбы народов.

Редактор похвалил, взял в штат и дал свободу в выборе тем и сюжетов.

Со временем он забурел, ходил только на презентации, где собирались значительные люди. С ним уже здоровались, он позволял подойти к большому дяде и сообщить как бы между делом: «Видел вас в „Форбсе“, в первой сотке, поздравляю!» Человек смущался и говорил: «Да ладно!» А Леонарду было приятно, что человек его принимает за своего, хоть и не социально близкого.

Ежедневно он находился в лучах чужой славы и сам своими объективами зажигал в светском небе сверхновые звезды. Девочки и мальчики замирали под его объективами, ему казалось, что он творит новую реальность.

Иногда он угадывал: снимал людей, ничем себя пока не проявивших, а потом – раз! – на первых полосах. А у Леонарда есть карточка – получите.

Часто приходилось конфликтовать со всякими охранами, он хотел быть в вип-залах и на ужинах для больших людей. Он пер как танк на ворота, и ворота падали. Кое-кого он подкупал, кому-то делал карточки бесплатно, к нему привыкли, как к части пейзажа, где он сидел неухоженным сорняком на ландшафтной лужайке.

Личная жизнь тоже налаживалась: сначала он спал с теми, кто давал, а потом выбирал. Его многие желали в качестве локомотива для проникновения в мир звезд, но он ждал.

На презентации кровавых алмазов, где проход был жестким, он заметил, как юную девушку с мыльницей охрана оттаскивает от входа. Она была безутешна и мила – несчастная провинциалка, приехавшая штурмовать московский Олимп. У нее не было аккредитации, но Леонард сказал охране, что это его ассистентка, и глаза ее зажглись счастьем.

Они познакомились, он помог со съемкой, поставил на правильное место на фуршете и принес из вип-зала устрицы. Она обалдела, целый день не ела, прямо с поезда приехала и ждала, а тут изобилие и мужчина, который все может.

Позже он поехал в лабораторию, где должен был напечатать снимки, девушка не отставала, ей все казалось интересным и еще негде было ночевать. Он пожалел ее, закрыл ее в лаборатории и уехал домой.

Ночью он не спал, юное дарование встряхнуло его. Он знал: как всегда, через полгода она оборзеет, кто-то использует ее, кого-то она, а потом вольется в лихую толпу папарацци, которые топчут столичные лужайки, как волчата в поисках мяса.

Он лежал в легком отупении, вспомнил себя, весь свой путь, тернистый и грубый. Синяки и шишки давно зажили, заросли диким мясом, он сам грыз и полз, знал, что каждый за себя, нельзя расслабляться, твое место не вечно, каждый день надо укреплять свой фундамент – рядом другие с отбойными молотками своих желаний рубят подкопы под тебя.

Но что-то не давало покоя – он встал, поехал в лабораторию и увидел девочку, сидящую на диванчике. Она обрадовалась, и он растаял, старый боевой конь, не жалеющий никого.

Он растаял и как-то поглупел, стал ей мастером, отцом, любовником, поваром и слугой.

Они ходили вместе, как нитка с иголкой, вышивая каждый день причудливое полотно, где каждый стежок соединял их все крепче и крепче.

Каждый день он делал все против своих правил, тратил деньги, с трудом собранные доллар к доллару, он получал радость от всех трат, он делал то, чего желало его сердце.

Старые бойцы, видевшие все, циничные и прожженные, наблюдающие чужую жизнь, говорили ему:

– Старик, ты сошел с ума, она тебя кинет!

В его холостяцкой квартире появились занавески и прочая чепуха, которую он стал замечать и радоваться ей.

Почему-то захотелось купить стиральную машину, сделать ремонт, не выходить на охоту за сюжетами в эти блестящие и холодные дворцы и залы. Там была жизнь, куда он так стремился, он рвался к людям, которым тоже не сидится дома, вот они и пляшут на виду всего мира, питаясь чужой завистью, вскармливая свой душевный неуют.

Девочка шуршала рядом, как мышка, теплая, домашняя мышка у ног старого и мудрого кота, готового для своей мышки загрызть любую собаку.

Потом девочка стала поправляться, округлилась и шепнула ему, стесняясь, что у нее кто-то будет. Леонард перестал спать, не спал неделю – он был не готов, не мог сладить с собой, что от него кто-то появится, его кровь. Он сошел с ума, через неделю купил гладильную доску и успокоился.

Незваный ужин

Хозяин углеводородного края любил власть и попиздеть с умными людьми.

Денег у него было до хера, а умных людей – раз-два и – ау! – где вы, люди?

В результате жесткой селекции они иногда находились. В настоящее время он курировал двух персон: барда и поэта – местных мастеров культуры, звезд – их даже в Москве знали.

Так вот, любил хозяин после дел государственных ближе к ночи позвонить своим подопечным и позвать их на беседу неторопливую в дом свой хлебосольный.

Так и случилось в очередной четверг. Мастера культуры приехали быстро: бард с гитарой, а поэт с тайной надеждой, что меценат денег даст на сборник его остросоциальных стихов. Месяц уже кружил поэт вокруг хозяина, тот обещал, но не давал.

Бард денег не ждал, хотел зданьице под кафе с бардовскими песнями для поднятия духовности в краевом центре и себе немного на карман.

Дом большой, с прислугой, а ботинки снимать заставляет. Поэт страсть как это не любил – противно в носках сидеть, как будто голой жопой на снегу. В Европе такой дикости нет, а в европах поэт бывал, на семинарах и на сборищах по линии ЕС.

Барду было все равно, он привык. Первый раз было неудобно – носок дырявый попался. Творческий человек – он как дитя. Жена дала рваный, он и надел. Потом вечером вломил ей в сердцах и песню написал о носке, жене и о слезах, капающих как воск свечи вечерней.

За стол сели, а на столе голяк. Хозяин шампанское дорогое открыл и конину вяленую поставил на закуску, смотрит на них и говорит:

– Вот пробуйте, тонкая вещь, мужик один научил в Париже, говорил, что так у султана Брунея подают, он-то вкус знает.

Поэт пить не стал, не любил он шипучку эту – пучит потом, а с кониной вообще чистая блевотина, но смолчал, сказал, что водки подождет, если можно.

Бард выпил и заел конем, похвалил неискренне, но хозяин пьет – чего выделываться в гостях?!

Хозяин выдул бутыль, сказал размеренно:

– Да, далеко нам, сиволапым, до нюансов высокой кухни! – И укоризненно посмотрел на поэта. Сам он себя таким не считал, держал даже повара в городе с поддельным удостоверением трех звезд – Мишлена (Москва сосет! Край – рулит!).

После аперитива он достал из холодильника своей, краевой, водки.

– Лучше «Грей Гуса», – сказал он и нарезал сала своего, нарезал от души целое блюдце чайное, и хлебца поставил три кусочка – чего на ночь нажираться?

Бард сала взял и съел, хозяин посмотрел на него и промолвил:

– Что же вы, батенька, сало трескаете? Это же закуска!

Бард жрать хотел – после конины разобрало, аппетит проснулся.

Выпили по одной, и гости по привычке стали слушать речь хозяина «Как нам обустроить Россию».

Слушать надо было внимательно, глаз не отводить, нить не терять, внимать и не закусывать, курить можно, но нежелательно.

Двадцать минут промелькнули как годы, пора было по второй, но команды не было, да и сала уже не было – съел его хозяин как аргумент, что встает Россия с колен, сосредоточивается.

Он заметил, что сала нет, достал батон ветчины и, гордый, дал понюхать поэту как человеку тонкому, со вкусом. Поэт понюхал и тоже есть захотел. Второе блюдце затрещало под тяжестью трех ломтиков ветчины, сочной и розовой.

Выпили по третьей за третий срок – хотя и не по закону, но надо. Бард и поэт проявили лояльность, молча выпили и со слюной потянулись к ветчине, но не вышло.

В дом влетели два лохматых кавказца, любимые собаки хозяина. Он заулыбался, взял с блюдца два кусочка ветчины скормил им, третий взял себе, гости сглотнули.

Поэт аж захолодел, боялся он собак смертельно. Одна из них положила ему голову на колени и обнюхала яйца, ему стало нехорошо – богатое воображение выдало картинку, что его окровавленные яйца лежат на полу, и он потерял на секунду сознание. Никто не заметил, кроме собаки, она не любила мертвых и отошла.

Собаки убежали, и бард предложил спеть свои хиты, хозяин его остановил: он еще не все сказал, для культуры время не наступило.

Он завел речь о Сибири, которой прирастать будет Россия, и пересказал свой план: надо столицу перевести в край и сделать из него Вашингтон, его краевая резиденция станет Белым домом, а он, конечно, Президентом.

Мысль смелая, можно и присесть за такие планы, но тут все свои, мечту не убьешь.

Поэт уже ничего не хотел, напился и наелся, хуйни наслушался, и так ему жалко стало себя, что он чуть не заплакал.

Бард еще надежду не потерял на зданьице, опять спеть хотел про красоты края, он даже тайно надеялся, что гимн края будет писать он, а не этот сраный поэт. Много о себе понимает диссидент ебаный! Знал бы хозяин, что читал про него у начальника таможни в бане и все смеялись: и прокурор с чекистом, и даже сука эта из министерства культуры, зажавшая барду федеральный грант.

Пили уже без закуски.

– Поздно уже, – сказал хозяин в три часа ночи, – завтра на работу. – И стал убирать со стола водку. Больше на столе ничего не было.

Вышли на порог два художника, и поэт сказал:

– Больше не пойду! Хватит! Пусть платит! Блядям из Москвы по двушке платит, а нам ничего! Пусть штуку платит хотя бы! Может, я сосу хуже, но я поэт и требую уважения!

Бард промолчал, он еще надеялся.

Хозяин выключил свет, вздохнул тяжело и проговорил:

– Все-таки какие алчные эти твари! Одни бабки на уме, никакой тонкости, ну как с ними Россию поднимать?!

Смерть человека в прощеное воскресенье

Из пункта А без цели ехал в электричке человек, назовем его Х. Ему было 28 лет, родом из Рязани, и он ехал в Москву совсем не за песнями.

Петь ему не хотелось – три месяца он отработал на стройке коттеджа в бригаде и после всего в конце получил по роже, а денег не получил. Бригадир всех кинул, бригада бросилась к хозяину, но он влезать не стал, велел охране выкинуть их за ворота и забыл о них.

Охрана выполнила приказ, и Х., получив по харе, вылетел за ворота с пустой сумкой с грязным бельем, без копейки и без паспорта.

Как ехать домой с пустыми руками, он не понимал, сел в электричку и поехал в Москву. Из пункта Б, из своего дома, выехал коммерсант У. вместе с семьей – в Москву, на прогулку, в музей и на обед. Суббота – день семьи.

Настроение У. было благодушным, выборы прошли (он не ходил), налоги он заплатил и считал, что все неплохо, несмотря на некоторые отдельные недостатки в работе СМИ. Если бы они не показывали в новостях, кто кого убил и про пенсионеров, то жить можно было, но они показывали нищих и бродяг, обманутых вкладчиков, детей, валяющихся на улице. «С этим как-то надо бороться, зачем показывать? – думал У. – Не дело это».

Х. ехал и не понимал, как же ему заявиться домой с таким результатом – дома жена, ребенок, столько планов и голый васер. Он сжимал кулаки, думал, но решения не было.

Он вышел на «Белорусской» и пошел пешком без цели, без смысла – просто шел, мимо него мелькала воскресная толпа, приодетые дети с папами и мамами, жующие и смеющиеся, пролетали блестящие машины, в которых сидели успешные люди с сытыми детьми и спокойными женщинами, у которых мужья – надежный тыл. Х. свой бой проиграл.

Он не был завистлив, не хотел у всех отобрать и поделить, он хотел свое, он играл по правилам, но проиграл – его тыл стал фронтом, и он погиб на передовой от выстрела в спину.

У. ехал в теплой машине и держал за руку дочь. Он сделал все, чтобы его семья была защищена: поселок с охраной, частная школа, частный врач, собственная электростанция на участке и скважина, все автономно. Из пункта А шел Х., и он не знал, что есть люди, так хорошо подготовленные к выживанию в любых обстоятельствах, что не боятся конца света.

Его собственные обстоятельства вели его к Храму, он хотел зайти в храм Христа Спасителя и спросить, за что ему назначили приговор, где его спасение.

День был в Прощеное воскресенье, всех надо было простить, но как? Как жить? Как можно было простить человека, который его обрек? Он шел и хотел спросить, что ему делать и как жить дальше, он шел с надеждой обрести ответ.

У. знал свой план на оставшуюся жизнь: вырастить дочь передать ей дело, дожить у моря в окружении внуков, но встреча уже была назначена.

Х. шел уже второй час, ориентируясь на золотые купола. Храм приближался, вера крепла, он уже стоял на бульваре, видел людей, входящих в храм, но его кто-то потрепал за рукав.

Два молоденьких милиционера остановили его для проверки. Паспорта нет, денег нет, он понял и рванул от них в переулок. План «Перехват» не объявляли, нашлись другие клиенты, но в Храм пути не было.

Он сидел во дворе Института русского языка и не находил слов, сидел понуро, потеряв надежду.

В то же время на Волхонку приехал У. и пошел на Знаменку в кассу за билетами в музей.

Он шел по пустому переулку и ничего не боялся. Навстречу ему шел человек, обычный человек, не скинхед, не боевик, просто человек на безопасной улице в пяти минутах от Кремля.

Х. увидел его – сытого, спокойного, не знающего бед. Он видел его машину, его жену и дочь, уверенных, что с ними ничего никогда не случится плохого. Х. решил попросить у У. немного денег на билет до Рязани, просто пару сотен на билет, и он попросил немым языком, сгорающий от стыда.

У. остановился, брезгливо достал бумажник, дал две бумажки и сказал раздраженно: «Работать надо, а не побираться».

Х. остановился, услышав это, ему стало так больно, что терпение лопнуло: он ударил У., тот упал на бордюр, неловко забросив ноги, голова на мраморной окантовке здания треснула – шлем на прогулку никто не планировал.

Все сошлось на пустой Знаменке в Прощеное воскресенье: никто никого не простил, уравнение с двумя неизвестными нашло единственное решение.

Старик из Мукачево, или Первые опыты эвтаназии

Вчера ночью Сергеев чуть не сдох. Приличнее было бы сказать «чуть не умер», но он реально чуть не сдох.

Вечером он встречался со своим врачом, милейшей женщиной, которая уже два года наблюдала его. Они ужинали вместе на уличной веранде кавказского ресторанчика, все было превосходно: погода, давление и разговор.

Незаметно под наблюдением врача Сергеев нажрался водки с пивом, не смущаясь укоризненного взгляда доктора, робко замечающей ему, что уже хватит.

Сергеев никак не мог привыкнуть к самоограничению, не хотелось переходить в разряд больных, исполнять предписания и жить от одного приема таблеток до другого. Вечер закончился, Сергеев отправил доктора домой, и сам побрел в пустой дом – семья его отдыхала в очередной раз в Турции. Он не ездил: не переносил жару, аниматоров и пенные дискотеки, на второй день хотелось повеситься или удавить кого-нибудь.

Он пришел домой и завалился спать, провалился в пьяный сон – свидетельство, что посидели хорошо. Если спать не хотелось, возникали другие желания: позвонить кому-нибудь или выкинуть еще какой-то фортель, но доза была нормальная, и сон на десерт – неплохое продолжение банкета.

Часа через три он проснулся, в голове стучали черти, воздуха почему-то не хватало, он померил давление, и цифры оказались очень большие. Легкая паника овладела Сергеевым. Он набрал телефон доктора, но сразу дал отбой – на часах было три. Стал рыться в аптечке, где было немыслимое количество всяких таблеток, но, как всегда, нужные оказались в самом дальнем углу. Приняв необходимое, он лег и стал ждать, когда оно подействует. Минуты ожидания открыли бездну, он падал куда-то глубоко, но контролировал падение. Мысли в голове пульсировали невеселые, он представил, как его найдут голого, с раздутым лицом, а потом будут звонить друг и другу и говорить: «А Сергеев-то крякнул!» Все удивятся ненадолго – и все, а останутся только близкие, единственные, которым не наплевать на него.

Постепенно начало отпускать, туман стал проходить, воздуху как будто сделалось больше, спазм прошел. Сергеев лежал и думал. Картинки в голове обрели смысл и очертания.

Почему-то появился старик из Мукачево. В 75-м году Сергеев приехал в командировку на местный завод чего-то подписать.

Закарпатский городок, видевший в своей истории римских легионеров, монгольские орды и разные другие морды, был очень симпатичным. В далекие советские годы на его улицах можно было встретить деревенских женщин, идущих с рынка и заходящих в кафе на чашку эспрессо. Крохотные пирожные в их красных руках выглядели элегантно.

Вавилонское столпотворение венгерского, словацкого и других наречий Карпатских гор смущало слух – вроде не заграница, а все признаки налицо: Дом колхозника назывался «хотель», и официанты были набриолинены, как на площади Сан-Марко в Венеции.

На завод можно было доехать на автобусе за десять минут, но ждать автобус приходилось полчаса, пешком выходило двадцать, и Сергеев ходил пешком, оглядывая местные прелести: дома все отличались, у каждого было свое, местные жители славились своими строительными талантами и гордились своими домами, как сейчас иномарками.

На фасаде всегда изображали кольца и треугольники – по количеству детей: кольца – девочки, треугольники – мальчики. Некоторые дома сияли кольцами и треугольниками во всю ширину фронтона.

Двигаясь по улицам чудо-города, Сергеев наткнулся на старика, сидящего на стуле у ворот. Старик был одет в хорошее драповое пальто, в синие треники и галоши. На вид он был упитанным и жалости не вызывал.

Удивило лишь то, что за хлястик пальто он был привязан к стулу. Когда Сергеев, проходя мимо, попал в поле его досягаемости, тот схватил его за руку и начал громко говорить, что дети его бьют и не кормят, стал клянчить деньги на хлеб. Копеек было не жалко, но что-то смутило Сергеева. Тут дверь дома открылась, вышла приличная молодая женщина и начала извиняться перед Сергеевым: «Это наш папа, он сошел с ума, и мы вынуждены привязывать его, он уходит, и мы не можем его найти. Папа, как тебе не стыдно, что ты пристаешь к людям?»

Старик испуганно замолчал и прикрыл глаза.

Дочь коротко рассказала Сергееву, что папа сошел с ума; когда умерла мама, он растерялся. До этого он был успешный врач, любимец города, лечил детей, своих поставил на ноги, а сам без жены потерял опору и вот теперь сидит на цепи. Сдать его в клинику не позволяет традиция, но жить с ним невыносимо.

Сергееву тогда было тридцать, его родители были, слава Богу, живы, и он не понимал всей глубины потери пережившего свою жену старика.

Проболтавшись на заводе, он через несколько часов возвращался в город и опять проходил возле дома отчаявшегося старика. Тот заметил его и обрадовался, как своему, стал жаловаться, что дети злые, не ходят к нему на кладбище, забросили его и не навещают.

В дверях дома появился сын, и все повторилось: сын ругал папу и извинялся перед Сергеевым. Он услышал и про кладбище и пояснил: когда жена старика умерла, он поставил памятник на двоих, выбил свое имя и стал стыдить детей, почему те к нему не ходят. Все возражения, что он жив, он не принимал – знал, что уже умер, и считал нахождение на этом свете недоразумением.

Сын с горечью сказал Сергееву, что старик просил не раз убить его, сделать укол сильнодействующего препарата, который хранился у старика с пятидесятых, когда гремело дело врачей. Он его тогда припрятал на случай прихода людей из органов. «Тогда не понадобилось, а теперь в самый раз, – сказал папа. – Мне здесь делать нечего».

Сын выбросил лекарство на помойку и стал привязывать старика к стулу.

В доме зазвонил телефон, и сын ушел. Старик стал жарко рассказывать Сергееву про свою жизнь, и Сергеев понял, что старик не сумасшедший, ему просто не с кем поговорить, его просто никто не хочет слушать, он всем надоел.

Все это вспомнилось ему после своего приступа, и он понял старика из далекого города Мукачево – человек устал жить на этом свете, он хочет уйти, ему говорят: «Живи!», а он не хочет, мечтает соединиться с той единственной, лучшей из людей, по-настоящему близкой. Дети, внуки проживут без него, у них еще много всего впереди, а ей там холодно, и она зовет и сердится, что он так долго не идет.

Через три месяца Сергеев оказался в Мукачево на том же заводе. Он шел и ждал встречи со стариком. Возле дома никого не было, он спросил на заводе у местных, куда тот подевался.

В один из дней он встал и вместе со стулом пошел к реке. Его никто не остановил, он бросился в речку Латорица (местный Стикс), и его не успели спасти. Он плыл на троне канцелярского стула, пересекая реку. Он сам, как Харон, переправил себя в Царство мертвых, на лице его застыла торжествующая улыбка.

Не три товарища

Много лет назад Ремарк написал «Три товарища», эта книга для целого поколения 70-х и 80-х была инструкцией по выживанию и пособием для неспящих душ.

Потом и остальные книги Э.М. Ремарка – «Черный обелиск», «Триумфальная арка» и др. – зажигали в сердцах и умах стоящие мысли и многих людей сделали человеками. К сожалению, в советской литературе таких книг не было, были, конечно, попытки у разных людей осмыслить жизнь поколений, вернувшихся с войны, ничего не получивших взамен, ни славы, ни денег, и только любовь и дружба давали им силы, вот об этом и вспомнил Сергеев в тот день, который его перевернул.

На мысль об аналогии с героями Ремарка Сергеева толкнула случайная встреча с молодым человеком по имени Леша, юноша приехал на встречу с его товарищем – хозяином небольшого кафе эконом-класса по поводу рекламной акции, которую предложил Леша, свободный агент на рекламном рынке.

Леша – юноша в кожаной куртке с рынка, в чистой футболке с надписью «Мир» по-английски и утверждением на русском, что этому миру «Да» в одно слово. Он был с пухлыми щеками и внимательными глазами, которые не моргали, сидел перед взрослыми людьми, повидавшими «Крым и Рим», нисколько не смущаясь, без заискивания и без притворной наглости юных менеджеров, считающих, что мир принадлежит им по праву. Так джип на дороге давит «Оку» со второго ряда на обочину: «Уступи дорогу!», мигает всей люстрой и дудит: «Мы едем!», как пели в песне на сходках одной партии. Наше время пришло, потому что мы правы, и все.

Леша связно и четко изложил, что может сделать, без кокетства и ложной скромности назвал свой гонорар, небольшой, но соответствующий проделанной работе, и на этом бизнес-часть встречи закончилась. Он аккуратно положил в карман аванс, бережно и с уважением к заработанному, и собирался откланяться, но товарищ Сергеева предложил ему поужинать с ними: пятница – день отдыха, они всегда выпивали в пятницу, если в другие дни не случалось, а в пятницу – это святое.

Леша есть отказался, но пива выпить с партнером согласился.

Старшие товарищи стали спрашивать его, как жизнь, легко ли быть молодым, они уже к тому времени забыли это: их дети, его ровесники, на подобные вопросы им не отвечают, да и что им сказать, если до этого возраста ни разу не выходили из дома самостоятельно…

Водитель в школу, водитель из школы, даже в кино и в клуб на день рождения к девочке возит водитель, и охранник девочки пристально следит, чтобы наш мальчик не лазал к их девочке куда попало.

Такое время на дворе, маньяки, плохие компании – как отдать родное дитя, выпестованное в закрытых поселках и домах с охраной, как на атомных станциях…

Но есть и другие люди, и Леша – один из них.

Леша в двенадцать лет в шортах и майке вышел за хлебом и уехал с товарищами на выездной матч «Коней» в Новороссийск, приехал домой через неделю, в море искупался первый раз и понял, что такое мужское братство, орущее в едином порыве.

Приехал домой, получил по полной программе и с тех пор фанатеет по игре, но без быдлячих штучек, понимает, что бить человека по голове не надо, и счет в игре и в жизни – это не одно и то же.

Глядя на этого мальчика из обычной «советской» семьи, где мама учит великовозрастных «баранов» в районной школе химии, а папа – инженер-электрик с завода, захваченного по праву сильного рейдерами из ветеранов – участников сражений в горячих точках, они воевали за Родину, а когда пришли, им ничего не предложили, они решили взять свое и взяли, а те, у кого взять неоткуда, живут, как умеют, они не ноют, как родители Леши, не ходят на митинги, не читают газету «Послезавтра», а просто занимаются своей жизнью, мама готовит оболтусов в институт, а папа на своем «Москвиче» ездит по дачам и делает электрику, денег немного, но побираться и ждать помощи от государства гордость не позволяет, они же знают, что ничего не дадут, и не ждут… Леша рассказал, что из любопытства ездил на стрелки фанатов с фашистами, объяснил, что и почем платят за акции у «наших» и «ваших», объяснил, что студенту и старушке по барабану, за кого стоять в пикете: лишняя тысяча за пару часов помогает не сдохнуть с голоду и в кино с девушкой сходить. Со смехом сообщил, что участвовал в сатанинской мессе в лесу подмосковном, но кровь пить не стал. Сатанисты, толкиенисты – игры сегодняшних детей, не знающих «Зарницы» и пионерских костров из языческого советского прошлого. Есть игры и пострашнее, когда просят попугать черных и полосатых, но он и его друзья на это не подписываются, хотя охотники попинать другого всегда найдутся, и не только из спальных районов, есть молодые люди, работающие неделю в офисах, а в выходные, чтобы сбить недельную рутину, надевают косухи и ботинки, едут рубиться с пацанами. Здоровый образ жизни без наркотиков, а адреналин где взять? Вот и ездят на акции, не вникая, кто нанял, за что борются. «Нам насрать, – говорят они. – Сегодня суббота». А в понедельник в костюме в офис шагают по лестнице, ведущей вниз.

Сергеев смотрел на Лешу и думал о своем Гоше: те же двадцать, но это совсем другое растение.

С первого дня жизни мамки-няньки, частные врачи, массажисты, все индивидуально, личный тренер по теннису, школа частная, в классе все снимается и пишется для контроля за ситуацией – не дай Бог конфликт, а вот вам кассета, не было никакой педофилии и ошибок при изучении неправильных глаголов. Театральная студия, вот ваш репетирует Репку, вот в пятом ставим «Капитанскую дочку», а вот хронометраж конфликта с Федоровым из параллельного класса. Первым начал ваш, но педколлектив пресек насилие – вот заключение психолога, рекомендовано десять занятий по коррекции личности (счет на 500 у.е.).

Сергееву не нравилась вся эта лабуда с таким воспитанием, но он молчал, говорят, что так теперь у всех, кто думает о своих детях. Сергеев вспоминал свою маму: она тоже любила его и делала для него все, но чтобы так грузить ребенка, который в двадцать лет ждет маму, чтобы поесть и найти трусы в своем шкафу и ножницы – срезать сломанный ноготь…

Еще много всего приходило в голову Сергеева, когда он глядел на другого мальчика, которому не достался вулкан любви от родителей, обрушенный на сына по принципу: нам не досталось, так пусть у него будет все.

Что все, никто не понимает – гора «сникерсов», десять велосипедов, «Диснейленд» в три года, а потом спрашиваешь: «Ну что, Гошенька, помнишь, мамочка возила?», а он не помнит ничего, кроме качелей на даче, где катался с кошкой, а «Диснейленд» – это отстой, говорит чудо-мальчик, за которого решают все.

В какой школе учиться, что носить, чем заниматься после школы – все, все, все знают добрая мама и папа-осел, который терпит, когда калечат собственного сына. А что скажешь? Не враг родной кровиночке, твою мать!..

Вот такие мысли нагло разгуливали в голове Сергеева по вопросам воспитания подрастающего поколения, вспомнил себя Сергеев и ужаснулся, по каким краям пропасти он ходил в детстве золотом.

Сам в школу ходил через три дороги, на секцию борьбы ездил с третьего класса на трех видах общественного транспорта, в пятом присутствовал на «хоре» в подвале собственного дома, где в пионерском клубе группа дворовой молодежи насиловала пьяную маляршу из соседнего ДЭЗа, – ничего, не умер и не ослеп от просмотра, а своему до 14 лет запрещал смотреть фильмы, где герои без трусов. Сын послушно уходил к себе в комнату, входил на сайт «анал.ру» и оставлял шутливый пост о своем желании доминировать и быть рабом.

Папа так жалел тонкую душу сына, что, когда показывали криминальные новости, закрывал ему глаза, хотя сам во дворе видел такие новости в прямом эфире, что не родился еще такой режиссер, который его испугает после детства золотого во дворе арбатском.

В пятом выпил, потом закурил, в шестом бросил, в седьмом провел всю ночь с одноклассниками без родителей на Новый год, и ничего, а сейчас наркотики, секс, насилие, такой вой вселенский, можно подумать, что наше детство пионерско-монастырское было, и ничего: кто хотел – спился, кто на скрипке до сих пор играет, а кто и в домино без казино. Тогда люди на пляже и в поездах такое казино устраивали без рекламы и бесплатных напитков для игроков: обыграют человека на последнее и без трусов домой пустят – все забыли, как было. Сергеев все помнил, а старым стал – совсем голову потерял, как сына до пенсии довести без контактов с внешним миром.

Товарищ слушал тирады Сергеева и напомнил ему, как целых два года он доставал его: как же Гошенька честь свою отдаст, не обидит ли сука какая-нибудь чистую душу, не нанесет ли травмы на всю жизнь, дрянь безжалостная…

Как напьется папа Сергеев и давай сокрушаться – уже 16, надо что-то решать, а товарищ ему говорит:

– Да поговори ты с ним, спроси: сынок, помощь не нужна? Может, помочь тебе?

– Да как я об этом с сыном говорить буду, неловко, а вдруг обидится?

– А со сверстницами сынка своего в бане ловко дельфином нырять? – уточнил товарищ риторически.

– Ну, это дело другое, все по согласию и с предоплатой! – бурчит Сергеев.

– А папу ты ее спросил, согласен ли он про дочку свою с предоплатой? Молчишь?..

Долго потом Сергеев не разговаривал с товарищем, есть же какие-то вещи!

Потом помирились в какой-то бане, чего меж друзей не бывает.

Опять Сергеев волынку затянул: как же мне сыночка в мужчину обратить?

Товарищ прояснил историю вопроса: в старые времена папа сыну девушку покупал или горничную за денежку на ленты и булавки, просил – сделай по совести, и все.

Сергеев представил свою уборщицу и сестру ее повариху-хохлушку, которые после перестройки все по людям работали до упаду, дома годами не были. Какой от них секс, да и возраст у них почтенный, не поймешь, то ли сорок, то ли пятьдесят, жена выбирала пострашнее, чтоб папа не шалил по месту жительства.

Напугают паренька, век не захочет или вообще к нестандартным уйдет, не дай Бог, отвратившись от нормальной любви, нет, надо поговорить, и товарища попросил разведку провести с несмышленышем.

Товарищ на дачу приехал в выходной, все честь по чести, обед дружеский, сынку налили чуть больше обычного для снятия стресса от темы скользкой, после шашлыка товарищ сынка повел на лавочку в угол сада и начал издалека: что читаешь, с кем спишь?

Книжки порадовали: «Три товарища» и Сэлинджер, необычный выбор для поколения, которое читает биографию Б. Гейтса и верит, что Абрамович – гений.

По второму вопросу пришлось уточнить. Товарищ решил зайти резко, без обиняков:

– Ну что, сынок, попробовал комиссарского тела? А то папка волнуется!

Сынок ухмыльнулся котом Чеширским и сказал:

– Пусть не парится, уже три года, как снял проблему естественным способом. Помните, как на шестнадцать лет вы мне телефон подарили навороченный?

– Ну, – ответил товарищ.

– Так вот, я его не потерял, продал другу с дискаунтом и за триста вызвал телку, когда вы все в Турции были, и исполнила она все, как доктор прописал, ничего военного, скажу вам, не случилось, не было неба в алмазах, тему закрыл, живу в предчувствии любви, если это такая же шняга, буду думать, стоит ли тратить силы на это дело.

Товарищ заверил, что в любви все иначе, но бросать не надо – потеряешь квалификацию, иди потом восстанавливай мастерство. Надо заниматься исключительно для здоровья, а здоровье не «БМВ», за бабки не купишь.

Товарищ Сергееву все обсказал, что и как было, Сергеев побежал, сына обнял: молодец! Не больно было? Сын посмотрел на него, как на дебила, и ушел к себе.

Поскакал Сергеев жену обрадовать, какой груз с плеч свалился, жена посмотрела на него взглядом сына и сказала:

– Спасибо за новость, об этом даже наша собака знает, я, между прочим, слежу за сыном, просматриваю постельное белье и трусы, как дневник в школе. Прощелкаешь сына, эгоцентрист сраный, иди, пьянь болотная, папа называется.

Сергеев выпил лишних двести грамм и вспомнил свой первый опыт в те же шестнадцать, но с тяжелыми последствиями для семьи.

Сергееву в шестнадцать нужно было срочно решить эту проблему, так как во дворе почти все, кроме Вадика-скрипача, доложили, что дело сделано. Братья Гороховы, все, включая младшего десяти лет, еще пять лет назад с пьяной маляршей в пионерском клубе. Сергеев тогда был наблюдающим за наблюдающими, сзади стоял – вперед по возрасту не пускали старшеклассники, но он видел, как малярша лежала на собственном плаще, вся залитая вином и отходами жизнедеятельности своего организма и инициативной группы творческой молодежи, заманившей пьяную тетьку в подвал для плотских утех. Гороховы прошли все и даже десятилетнего Сережу посадили для прохождения курса молодого бойца. Он не хотел, отбивался, но старшие братья настояли, пусть привыкает, решили они и оказались правы: Сережа в шестнадцать вырос красавчиком и многих девушек приобщил к полезному делу.

Опытный Сережа предлагал помочь Сергееву и предлагал свою Пильщикову из Вспольного переулка, говорили, что она нимфоманка и всем дает. Когда Сергеев предложил ей отношения с углубленным продолжением в его квартире, Пильщикова ответила, что вина выпьет, но секс уже в прошлом, теперь она занимается в театральной студии и хочет сыграть Джульетту, а та умерла девственницей. «Так что извини, ты не Ромео».

Пильщикова в реальной жизни попала пьяная под трамвай на Чистых прудах, и ее хоронили в белом, как Джульетту, говорили, что она действительно была нетронутой, отравилась вином, ну, в общем, сыграла роль вполне достоверно.

Сергеев решил, что никто не поможет, и стал анализировать свои возможности; в их доме у него было два варианта: на первом этаже Ольховская из десятого – он иногда захаживал к ней днем, после школы, она жила с бабушкой – дворничихой. Жили они бедно, родителей не было, Сергееву она нравилась не очень, то есть толстовата она была, сверху она ему нравилась, а снизу нет, пахло как-то от нее невкусно: трусами старыми, а иногда селедкой.

На седьмом жила Чашкина, дочь стоматолога из поликлиники на Сивцевом Вражке. Веселая была Чашкина, смеялась, когда Сергеев ее щипал. Она худенькая была, в Первый мед готовилась поступать, и Сергеев надеялся, что она, как будущий врач, более цинична и даст быстрее Ольховской, но жизнь распорядилась иначе.

Оказалось, что Чашкина не против, но папа ее из блатной поликлиники осматривал дочь у гинеколога каждый месяц – как культурный человек, для профилактики на предмет инфекций и ненужных образований в области живота. Сергеев решил не связываться с врачами-вредителями и сосредоточился на Ольховской, бедной и беззащитной.

Мама Сергеева уехала в командировку в Ярославль, и Сергеев решил, что время его пришло.

Он купил вина «Арбатского», сырку, колбаски сырокопченой, яблочков «Гольден» и ранним утром в душе проверил свой прибор, чтобы излишняя энергия не помешала сорвать надуманное и выстрелить в Ольховскую раньше времени.

Ольховская иногда вместо бабушки убиралась у Сергеевых, в двенадцать она пришла в одном халатике и стала мыть окна, просвеченная весенним солнцем. На ней были только трусики, и Сергеев порадовался, что будет проще: меньше вещей – легче добыча.

Сергеев поставил Джо Дассена, похожего на артиста Костолевского, и пошел приглашать Ольховскую на последнее танго перед грехопадением.

Он снял Ольховскую с окна, она была тяжелой, и Сергеев чуть не упал от непосильного груза, но падать было еще рано, и Сергеев устоял, не теряя головы и равновесия.

В танце он шептал Ольховской нежные слова, вычитанные у Ремарка, которые говорил его герой девушке с магическим именем Патриция Хольман. Ольховская Ремарка не читала, но слова до нее дошли, она даже поверила Сергееву, что он говорит их ей, до этого таких слов она не слыхала. Ее парень, старшина из Луховицкого стройбата, ей ничего такого не говорил, трахал сильно и мычал, как Герасим из «Муму», и было сладко и гладко, зато он обещал увезти ее на Север, жениться и ждал перевода со дня на день.

После танца сели к столу, Сергеев ухаживал, сосок Ольховской теребя, и просил выпить на брудершафт за любовь.

Ольховская с двух стаканов окосела и позволила юному соискателю стать мужчиной, на время позабыв о старшине: а вдруг с Сергеевым сладится – мальчик хороший, квартира отдельная, можно будет от бабушки уйти, зудит, старая, что ни попадя.

Сергеев пыхтел недолго, не успела Ольховская яблочко догрызть до половины; окна домывать не стала, бросила, – какие окна, почти родственники, чего уж там…

Сергеев побежал в душ и долго стоял под искусственным водопадом мощного коммунального хозяйства Москвы, смывая с себя чужие запахи и следы Ольховской.

Через два месяца к Сергеевым пришла бабушка Ольховской и сказала маме, что внучка беременна и надо что-то решать. Сергееву сразу захотелось спать, ему всегда хотелось спать перед грядущими неприятностями, не важно – экзамен или нежелательная беременность, он засыпал, и неприятности рассасывались сами собой. Но тут требовался летаргический сон, так как бабушка Ольховская не исчезала, хотя Сергеев крепко зажмурился; удалить бабушку могла только мама, и она сделала это.

Она мягко намекнула бабушке, что ее Сергеев совсем мальчик, – ну какой из него муж! Дала бабушке 150 рублей, адресок знакомого гинеколога и старую котиковую шубу, почти не ношенную.

Бабушка ушла, мама дала Сергееву по роже, накормила и положила спать, подальше от неприятностей.

В конце учебного года старшина забрал Ольховскую на Крайний Север, где она до сих пор защищает со старшиной наши северные рубежи и не вспоминает мальчика с пятого этажа в Плотниковом переулке. Было да сплыло, дети выросли, а абортов и после было немало, старшина Герасим любил ебать свою Муму, так он ласково называл Ольховскую.

После возлияний и воспоминаний о прошлых сражениях за трусы Сергеев задумался, как провести остаток вечера: жена была на даче, сын собирался в клуб на неформальное пати, где дети небедных родителей изображали антиглобалистов и борцов с гламуром, они специально отрывали бирки на своих вещах, но не забывали напомнить папам пополнить счет на карточке.

Придумывать ничего не пришлось, позвонил поэт, который исполнял его заказ на день рождения товарища, Сергеев знал, что товарищ любит песни Антонова, он нашел поэта, рассказал некоторые детали его биографии, и поэт переложил бессмертные стихи советских поэтов на слова из жизни именинника, потом музыканты записали в студии диск, и товарищ был счастлив и рад, так вот, звонил поэт и пригласил на поэтический вечер двух авторов в музее Маяковского. Сергеев удивился, но потом решил, а почему бы нет, раньше он ходил в Политехнический и слушал, даже нравилось, товарищ тоже поддержал, он всегда любил новые места, где должны бывать новые девушки, у него в тот момент образовался дефицит, старые надоели, Интернету он не доверял, был негативный опыт – нарвался на дочь подруги старой, которую бросил пару лет назад, а тут новые люди, новая кровь, поэзия.

Пришли. Билеты по 400 рублей за стихи. Показалось неожиданным, что в пятницу людей, выбравших стихи вместо караоке, набралось человек 50 вместе с родственниками и любовницами, но за это спасибо. «Самая читающая страна, сплошное разводилово», – подумал Сергеев.

Леша на вечер не поехал, в тот вечер «кони» рубились со «спартачами», а это дерби старый фанат пропустить не мог.

Оглядев зал, товарищ Сергеева загрустил: любительниц поэзии было мало, те, кто был, уже от любили, а мужчинами товарищ не увлекался, воинствующим гомофобом был, только за это он любил столичного градоначальника, за остальное ругал, не любил он бывших коммунистов, прикидывающихся демократами, несолидно поклоны бить в храме – а где ты первые пятьдесят лет молился, сын мой, не в катакомбах, как первые христиане, забыли, как дружинили на Пасху, отслеживая отсталую советскую молодежь, бурчал под нос товарищ.

Сергееву, наоборот, тут нравилось: люди культурные, мало пьяных, только чудно слышать было стихи матерные, без тире и многоточий.

Сергеев слышал одного из них – седого с лицом мальчика, мужик он был интересный, его стишок на всех телефонах стоял, «Заибало», смешной такой стишок о том, как устал человек от всех и все его достало, он в журнале даже интервью с ним читал – пестрая биография: был богат, все просрал, теперь живет между небом и землей, как ваганты в прошлые века, и только девок любит, водку и стихи пишет веселые и пронзительные.

Второй знакомый поэт тоже хорош, но гладко выбрит, книги издает и дома живет, не шляется, печется о гнезде своем и детках, оба порадовали, потом пьянка была в кафе рядом: спонсор «ваганта» поляну накрыл для творческой молодежи. Сергеев с товарищем тоже пошли окунуться в творческий омут людей искусства.

Люди искусства тоже люди, после творческого голода они утолили телесную жажду, пили и ели активно, видимо, с продуктами у творческих людей бывают проблемы, так что смели все без остатка. Сергееву нравилось, он любил людей с хорошим аппетитом, к ним больше доверия, чем к тем, кто худеет или зашился, ну не пей, если не хочешь, зачем это членовредительство, сначала «торпеду» в жопу зашьешь, потом чип в голову, ну и что потом? Терпеть надо пороки свои, постоянно находиться в диалоге с организмом, уважать его, в конце концов: хочет он солененького в два часа ночи – дай ему, уважь, он тоже ответит, когда край наступит, даст умереть спокойно и быстро.

После насыщения пищей богов (водкой и селедкой) творцы заговорили о прекрасном.

То говно и это говно, МХАТ – говно, Большой – большое говно, а Малый – малое.

Булгаков – переоценен, Достоевский – миф, Гоголь – некрофил.

– А что хорошо? – виновато спросил Сергеев.

– А ничего, все загадили демократы, – ответил главный с бородой.

Сергеев видел его по телевизору, он всегда брызгал слюнями и вещал: скоро придет Армагеддон, он грядет, – но никто его не боялся. Сергеев помнил его еще в восьмидесятые, он создал театр то ли на шестах, то ли на гвоздях, ставил Достоевского на шесты, а Гоголя бросал на гвозди, про что, было непонятно, как и в политике, где он считался экспертом по всему, от экологии до политической гинекологии. В старое время его бы к телевизору не подпустили даже смотреть с приличными людьми, а теперь плюрализм, каждый лает, если не против ветра. А он против ветра и раньше не ссал, берег почки и совесть незапятнанную, чего пятнать, если нечего.

Устал Сергеев от вечного российского пиздежа про конец культуры. Поэт подошел, сына представил своего, тоже поэта, но нетрадиционного.

– Против папы идет, – пошутил папа-поэт, – хочет создать новый язык в стихах, звезда сетевой поэзии с ником Болтконский.

Сергеев посмотрел на Болтконского: вроде нормальный, глаза хорошие, вроде моется, на футболке Че, в берете, понятно – анархист, поклонник Кропоткина.

– Что, нравится Че? – спросил Сергеев.

– Да, – ответил Болтконский.

– А работать пробовал?

– А я работаю, в Сети сутками сижу, людям помогаю выжить, кто повеситься решил или удавиться.

– Это понятно, – сказал Сергеев, – а кушаешь на что?

– А я мало ем и пешком хожу, не пью, почти ничего не трачу, в Сети деньги зарабатываю, помогаю по компьютерной части лохам, хватает на спокойную жизнь, людям не так много надо, если они не идиоты.

– Ну а дальше что делать будешь, когда детки пойдут или жена на маникюр попросит?

– Будет день, будет и пища, – ответил Болтконский и пошел на сходку таких же, как он, в клуб «Бедные люди».

Дело шло к полуночи, и Сергеев с товарищем решили ехать по домам, перебрав водки и новых впечатлений. Сергеев знал, что после таких вечеров долго не уснешь, количество чужой энергии из разных глаз взрывает мозг, надо какое-то время, чтобы эта энергия покинула тебя, только вода помогала изгнать чужое из головы, он уже представил себя в ванне, как раздался звонок, сын звонил тревожным голосом, и Сергеев сразу протрезвел.

– Я в милиции, в клубе была облава. – Назвал номер отделения, и связь прервалась.

Сергеев с товарищем бросились к машине и поехали выручать мальчика.

Сергеев сидел в ступоре, он не знал, как быть, стали звонить по знакомым, искать концы в ментовке, но люди в пятницу не чувствуют чужого горя – кто пьяный, а кто выключил телефон, чтобы не беспокоили.

Приехали в отделение – там полный завал: машины подъезжают, грузят пацанов, кого в суд, кого в больницу, кругом кровь, мат, корреспонденты с камерами, родители икру мечут, адвокаты – все при деле.

Оказывается, плановая зачистка экстремистской молодежи, рейд по клубам, подвалам и схронам, где эта нечисть плодится и размножается.

Гошу Сергеева в клубе взяли, где наркотики искали, нашли и всех привезли, по пути отоварили ребята бравые, чтоб знали, где право и лево.

Со стадиона привезли фанатов, махавшихся за свою эмблему и команду, которая от Москвы до британских морей лучше и крепче и всех сильней.

Анархистов из «Бедных людей» привезли, скованных одной цепью, как в их любимой песне, – растет понимание молодежной аудитории в правоохренительной системе, отметили в толпе ожидающих.

Сергеев нашел в портмоне визитку замминистра МВД и понял: вот он, спасательный круг и маленький плот, который выручит родное чадо.

Пробиться к дежурному офицеру было непросто, это было невозможно, он был неприступен, как скала, и светился счастьем, что этот день наступил, он был нужен всем, а они, эти жалкие пигмеи, заглядывали ему в глаза и просили за своих детей, называя громкие имена депутатов, чиновников, но ему сказал начальник: посылай всех, у нас акция, разберемся с этой шушерой по закону, – капитан понял и посылал.

Сергеев выждал момент и подошел к капитану:

– Товарищ капитан, помогите коллеге. – Он дал ему карточку замминистра и скромно отошел на дистанцию, не бьющую в нос перегаром.

Капитан задумался: бывших замов в органах не бывает, на пенсии не бывает, все всегда в строю, сделаешь неверный шаг, и не только звездочки слетят, но голова может свалиться ненароком. Капитан посмотрел внимательно на карточку и понял: не фуфло, мобильные своей рукой пишут только своим.

– Подойди, – сказал он Сергееву и повел в здание, где томился сын, свет очей и бессонных ночей.

Он заметил в конце коридора своего Гошу в наручниках на полу, бледного, но веселого, рядом с ним сидели в позе лотоса Леша, привезенный со стадиона, и Болтконский, упакованный в «Бедных людях».

Сергееву показалось, что это плохое кино, но кино еще не начиналось, пока шли только титры, а какая киностудия это представляет, он уже понимал.

Он рванулся к сыну, но капитан остановил его. «Нужно выполнить формальности, – сказал как можно мягче, – мы же не звери, понимаем, у самих дети, а их надо кормить».

Сергеев понял и не стал спорить, капитан отпер кабинет, они вошли, и он запер дверь.

– Понимаешь, ребята сделали работу, зарплату задерживают, триста нормально будет, по совести.

Сергеев отсчитал три бумажки и протянул без слов, сказал бы «три» – получил бы, подумал Сергеев, у всех своя цена, у него триста, ну и слава Богу.

– Пойдем быстрее, – только сумел сказать он одеревеневшими губами.

Они вышли в коридор, капитан позвал Гошу и снял браслеты. Сергеев обнял сына, он поморщился в объятиях отца – спина болит, схлопотал при захвате. Капитан сказал: так вышло, в темноте непонятно, кто домашний мальчик, кто дикий, тут не психологи, сегодня с домашними работаем, завтра с бандитами, а послезавтра вообще в горячую точку пошлют, все бывает.

Сергеев взял сына за руку и пошел к выходу, Гоша остановился и сказал, что один не пойдет, там ребята, неудобно перед ними, Сергеев выразительно посмотрел на капитана, и они опять пошли в кабинет выкупать заложников.

– Понимаешь, – сказал капитан, – твой свой, а эти мне нужны для отчетности.

Сергеев дал за двоих штуку, понимая, что в рыночных отношениях капитан абсолютно прав.

Всю троицу освободили, и они вышли на улицу, что-то с жаром обсуждая. Сергеев прислушался, они говорили о Ремарке и Сэлинджере, не успев закончить разговор в участке. Сергеев был потрясен: стопка книг объединила совсем разных людей, живущих на непересекающихся курсах, в разных семьях, и вот просто ворох пожелтевших страниц, написанных людьми другого мира, других моральных приоритетов, соединил трех ребят.

Лешу ждала девушка, краснощекая и без признаков туберкулеза, как Пат из «Трех товарищей». Болтконского никто не ждал, у него не было телефона, и свои проблемы он привык решать сам.

Ребята попрощались, обменялись е-мейлами и разошлись каждый в свою жизнь, не надеясь на еще одну встречу, но осознав, что в мире есть люди, которые поймут их, если вдруг понадобится; каждый понял, что он не один в стране неспящих душ.

Сергеев приехал домой с сыном, помог ему раздеться, осмотрел багровый шрам от дубинки и заплакал. Гоша успокаивал Сергеева, говорил, что ему не больно, и очень удивился: он никогда не видел Сергеева в слезах.

Сергеев ушел к себе и дал волю своим слезам, он понял в один день, как зыбка грань между счастьем и несчастьем: бабки, связи, репутации ничего не стоят. Если дубинка ошибется и попадет на голову, то голова расколется как орех и все остальное уже потеряет смысл; ему было страшно за своих, сам он был готов ко всему.

Он вспомнил, как в свои двадцать с ребятами вышли из ресторана «Прага», где выпили слегка пива, без закуски, денег не было, но хлеб и горчица были бесплатно. Они выпили пива и пошли за «Художественный» через дорогу провести конкурс «Кто лучше пивной струей из личного шланга напишет на снегу имя любимой девушки».

Конкурс затянул Никифоров, у его девушки было имя Анастасия. Он не хотел сокращать и упорно писал (ударение на первый слог) до конца. Он не победил в конкурсе, его победу украла московская милиция, огрев дубинками мастеров-концептуалистов, которые после бульдозерной выставки пострадали за искусство, как и абстракционисты.

Тогда было не больно, видимо, прогресс в дубинках тоже не останавливался с годами, нынешние покруче будут, вспомнил Сергеев шрам сына и заскрипел зубами.

Сергеев лег спать, на удивление быстро заснул, и ему приснился пьяный сон.

Включает он телевизор ночью бессонной, а в нем новости показывают с улиц столицы.

Катится с Ленинградки лава на конях милицейских, а на каждой лошадке за милиционером наш сидит с пикой, как у Георгия Святого, рядом дружина скачет с гвардейцами молодыми и тоже с пиками, а у кого пик нет, у тех вилы. Катится вал, а в ногах у них всякая нечисть – несогласные, анархисты, проститутки, обманутые вкладчики, ну все, кто мешает жить достойно и весело, скачет лава, из-под копыт нечисть грязными комьями летит, пиками и вилами их нанизывают, и с гиком влетают они через Иверские ворота на Красную площадь.

Нечисть в Москву-реку скинули, сами в каре встали и замерли.

Тут открываются Спасские ворота, и на белом коне под звон колоколов на Соборной площади выезжает царь, всенародно избранный, в золотом мундире и в шапке Мономаха.

Сергеев замер от волнения: батюшки, кто он?

В крупном плане Сергеев узнал, что царь лицом вылитый заведующий букинистического отдела магазина «Родник» Челябинского облкнигторга Батыев-Первозванный, продавший ему в 71-м году из-под полы «Три товарища» с небольшой наценкой в собственный карман.

«Ну, слава Богу, – подумал Сергеев, – с таким не пропадем». Повернулся на другой бок и заснул сладко.

Content

Валерий Зеленогорский
Ultraфиолет (Сборник)

Предисловие автора

Проходит все

Сломался велосипед

Смертельный сон

Леля и Махов

1234-й способ обольщения, или Важнейшим из искусств являются сериалы

1335-й способ обольщения, или Как сохранить семью в осенний период отношений

Нищий робот

Треугольник в колесе обозрения

Горб благосостояния

Право на удачу

Ограбление со счастливым концом

Один день Сергеева, или Бремя белого человека

Удивительная рядом, или Темное и светлое

Три девушки в черном

Встреча с читателями

Записки с выставки

Лучшее платье – молодость

Медленно и печально

Верхние и нижние

Казенный «Дом-2»

В чате

Пионерка Леонова-Dream

Кентаврофилия

Геном простого человека

Шекспир, Ромео и Джульетта, или Логистика по-русски

Ромео и Джульетта Счастливый случай на улице Конева

Тим-билдинг, или Бег в мешках

Преступление и наказание, или Как Сергеев подавился рыбной косточкой и чуть не умер

Сергей-Алексей и Таня-Тамара

Девушка не желает ждать…

Веселая чернильница, или Не по Сеньке шапка, не по е… матери колпак

Костюм Ленина

Аль Пачино с бородавкой Де Ниро

Обманутый вкладчик, или Как аукнется, так и откликнется

Наблюдающий за наблюдающими

Незваный ужин

Смерть человека в прощеное воскресенье

Старик из Мукачево, или Первые опыты эвтаназии

Не три товарища