Сэм Борн

«Последний завет»

Посвящаю эту книгу отцу как свидетельство сыновней любви и бесконечного уважения

ПРОЛОГ

Багдад, апрель 2003 года

Толпа, будто почуявший запах крови зверь, напирала все сильнее. Люди, миновав арку ворот, присоединялись к тем, что сгрудились перед высокой дубовой дверью центрального входа. Наконец та не выдержала и рухнула на каменные плиты. Коллективный зверь взвыл торжествующим многоголосьем и тотчас устремился внутрь, увлекая за собой и Саляма. В ту минуту подросток ни о чем не думал — он просто стал частью этого вливавшегося в дверной проем людского потока, в котором, помимо мужчин, женщин и стариков, были и дети много младше его самого.

Миновав тесный вестибюль, толпа хлынула в первый экспозиционный зал и разлилась по нему от края до края. В высокие, до самого потолка, окна заглядывала любопытная луна, отбрасывая серебристые блики на толстые стеклянные колпаки, за которыми прятались экспонаты. В первые несколько мгновений люди оцепенели — зверь, дорвавшись до добычи и прижав ее к земле когтистыми лапами, переводил дух. Салям и остальные, замерев на месте, дико озирались вокруг. Национальный музей древностей, личная сокровищница Саддама и вместилище богатств, накопленных за многие тысячелетия народами Месопотамии… Все это было повержено и отдано им на разграбление. Охрана и работники музея сгинули еще вечером, а ночные сторожа бросились наутек, едва завидев приближавшуюся толпу.

Почти благоговейную тишину вдруг взорвал грохот разлетевшегося стекла: кто-то, первым стряхнувший с себя оцепенение, приступил к делу и со всего размаху опустил на один из колпаков тяжелый плотницкий гвоздодер. Это стало сигналом к общей атаке. Помещение тут же наполнилось криками, руганью и звоном бьющихся музейных витрин. У каждого под рукой нашлось что-то подходящее — будь то молоток, топор, лом, кухонный нож или даже просто булыжник. Стеклянные короба один за другим разлетались на мириады осколков, со всех сторон к древним реликвиям тянулись жадные руки.

Слева от Саляма покачнулась и с грохотом рухнула высокая статуя из слоновой кости, десятки сандалий давили декоративные черепки, которыми были усеян теперь каменный пол. Зал, привычный к торжественной тишине, содрогался от криков, воплей, скрежета, звона, топота ног. В дальнем конце его вдруг грянул одиночный выстрел из «Калашникова» — кому-то явно надоело возиться с неподатливым замком. Саляма толкнули в бок, он обернулся и увидел двух прилично одетых мужчин, деловито тащивших мимо профессиональную стеклорезку.

А между тем в зал врывались все новые и новые любители дармовой поживы. Новички не задерживались в уже разграбленном помещении и стремительно мчались дальше. В проеме центрального входа образовалась давка: одни, уже нагрузившись добычей, пытались протиснуться наружу, но с внешней стороны на них напирали все новые волны мародеров. Салям, будто зачарованный, наблюдал за людьми, волочившими шкатулки и ларцы, пластиковые контейнеры и тяжеленные деревянные сундуки. В одном из них он узнал друга своего отца — тот отчаянно пытался вылезти наружу, по багровому лицу его струился пот, он что-то нес в руках, и у него на шароварах причудливо оттопыривались карманы.

У Саляма стучало в висках. Он по-прежнему стоял на месте, будучи не в силах стряхнуть с себя оцепенение. Такую вакханалию он видел впервые. Всех этих людей будто разом подменили. Ведь еще несколько дней назад они держались тише воды ниже травы, жались на улицах к стенам домов, глаза держали долу. При Саддаме никому и в голову бы не пришло сотворить такой массовый погром. Обыватели жили неприметно и всего боялись, их единственным стремлением в жизни было по возможности не привлекать к себе внимания властей. А сейчас эти же люди — он узнавал лица многих своих соседей — словно обезумели и, опьяненные внезапно обрушившейся на них свободой и вседозволенностью, громили и хватали все, что попадалось под руку.

Салям наконец очнулся и потянулся было к ожерелью из оранжевых и желтых камешков, которое валялось у него прямо под ногами, присыпанное черепичной крошкой. Однако в самый последний момент его грубо отпихнула в сторону тучная пожилая женщина в черной шали и тут же повалилась всей тушей на пол, накрыв сокровище своей необъятной грудью. Салям, с трудом устояв на ногах, попятился назад.

Оргия тем временем была в самом разгаре. Самая настоящая оргия, с той лишь разницей, что ее участниками двигала не похоть, а жажда наживы, копившаяся в сердцах людей на протяжении всех последних десятилетий. Зрелище удивительно напоминало сцену взятия неприятельской крепости, когда осаждающие орды сносят ворота, врываются внутрь и начинают жечь, грабить, убивать… не зная страха, не чувствуя вины.

Саляма вновь пребольно толкнули, и он, чтобы не упасть, бросился вперед вместе с очередной партией погромщиков. Через несколько секунд людская лавина вынесла его на лестницу. Кто-то крикнул, что самое ценное охранники наверняка упрятали в подвальных помещениях, подальше от центрального входа. Все устремились вниз. Через пару лестничных пролетов толпу остановила железная дверь. Впрочем, ненадолго. Несколькими ударами кузнечного молота ее снесли с петель, но сразу же за ней обнаружилась совсем свежая кирпичная кладка. Цемент едва успел затвердеть, кирпичи клались явно наспех. Толпа чуть подалась назад, чтобы не попасть под могучий замах кузнеца. Тот перехватил молот поудобнее, рассек им воздух и, дико рыкнув, опустил на кирпичи. В стене мгновенно образовалась дыра, к которой со всех сторон потянулись руки с ломами, тесаками и кухонными ножами. Салям стоял тут же, стиснутый с боков незнакомыми мужчинами. Кто-то сунул ему в руку длинную железную ножку от стола и крикнул:

— Выламывай кирпичи, сын ишака, не стой столбом!

Меньше чем через минуту торопливо воздвигнутая кем-то стена не выдержала и рухнула. Кузнец, весь оранжевый от кирпичной крошки, первым протиснулся в помещение и торжествующе заревел. Салям заглянул внутрь и остолбенел: комната ломилась от сокровищ. Если каменные барельефы древних царей и цариц и высокие глиняные кувшины не привлекли большого внимания толпы, то к бронзовым статуям нубийских красавиц, гобеленам, серебряным и золотым кубкам, тяжелым сундукам и урнам тут же потянулись десятки рук. С дальней стены на этот погром равнодушно взирали воины, запечатленные темной охрой в разгар одного из древних сражений.

Взгляд Саляма растерянно скользил по музейным биркам. «Музыкальный инструмент, лира с колками в виде голов буйволов. Золото. Город Ур. Шумерская цивилизация. 2400 г. до н. э.»… Едва Салям успел прочитать это, как лира исчезла с глаз — кто-то уже торопливо заворачивал ее в грязную простыню. Его взгляд переместился левее. «Священная чаша. Варка. Около 3000 г. до н. э.»… И дальше: «Статуя царя Энтемена. Город Ур. Шумерская цивилизация. 2430 г. до н. э.»… Статую по-хозяйски подхватили сразу двое мародеров и, шумно пыхтя, потащили из зала. Третий семенил впереди, показывая дорогу. Саляму вспомнились школьные уроки по истории и рекламный плакат, гласивший, что Багдадский национальный музей древностей таит в своем чреве сокровища, многим из которых насчитывается по пять тысяч лет! «Здесь вы познакомитесь не только с историей Ирака, но и с историей всего человечества», — любил говаривать их учитель.

Теперь же этот храм науки напоминал скорее овощной ряд на воскресном уличном базаре. Вокруг сновали десятки «покупателей», примеряясь к разложенному товару. Правда, их интересовали вовсе не горки помидоров и разноцветные гирлянды сладкого перца, а статуи и статуэтки, шкатулки и ларцы, кубки и чаши, многие из которых служили своим хозяевам еще на заре человеческой цивилизации…

Вдруг в зале послышалась громкая ругань. Кузнец что-то не поделил с соседом и тут же ринулся в драку. Обидчик, отлетевший от сильного удара назад, задел плечом высокий металлический стеллаж с древними амфорами, и тот, торжественно качнувшись из стороны в сторону, вдруг с немыслимым грохотом обрушился наземь, брызнув в стороны красными и синими черепками. Кто-то сильно пихнул Саляма в спину, и тот едва не попал под следующий удар разъяренного кузнеца. Подросток, от страха втянув голову в плечи, упал на колени и на четвереньках выполз из зала.

С бешено колотившимся сердцем он мчался по лестнице вниз. Чем ниже он спускался и чем тише становились крики наверху, тем спокойнее у него было на душе. Сюда еще никто из воров не добрался. Пока им хватало восемнадцати экспозиционных залов наверху. А здесь никого нет и никто его не обидит…

Салям добрался до какой-то двери и осторожно толкнул ее — та на удивление легко подалась. В комнате царил полумрак. Пол устилали бумаги, тут и там валялись выпотрошенные ящики письменных столов. Салям понял, что оказался в музейной конторе. Здесь нечего было грабить, хотя… По полу змеились оборванные шнуры и электрокабели. Кто-то все же вынес отсюда всю оргтехнику — телефоны, компьютеры, факсы…

«Может, они в спешке забыли хоть что-нибудь ценное?» — в отчаянии подумал Салям, озираясь по сторонам. Его взгляд упал на стол, ящики которого были на месте. Он открыл их все с помощью ножа, но в них было пусто. А самый последний не сумел выдвинуть — сломалось лезвие.

Все! Похоже, ловить тут нечего.

Салям с досады плюнул и направился было к выходу, но едва он отошел от стола, как тут же налетел носком сандалии на что-то выступающее из каменного пола. Скривившись от боли, он глянул под ноги и поразился своему невезению. Все напольные каменные плиты были пригнаны ровнехонько одна к другой, и лишь одна из них чуть выдавалась вверх. Надо же было наткнуться именно на нее! Салям опустился на корточки, потирая ушибленные пальцы на ноге. Затем, ни о чем еще не думая, запустил пальцы в щель между камнями и попытался расшатать ту плитку, которая выпирала. Он сам удивился тому, как легко камень подался из своей ниши. Салям опустил в нее руку и самыми кончиками пальцев нащупал что-то твердое и металлическое. О Аллах, наконец-то! Деньги!

Скорчившись на полу и изо всех сил — словно это помогло бы — вжимаясь щекой в холодный каменный пол, он пытался подковырнуть ногтями жестянку. После нескольких бесплодных попыток ему это удалось, и Салям, затаив дыхание, начал вытягивать находку вверх. Наконец он вытащил ее на свет божий и встряхнул. Внутри что-то глухо стукнуло, но на монеты не было похоже.

Он поднялся, сел за стол и, взяв обломок ножа, принялся внимательно рассматривать коробку со всех сторон. Больше всего она напоминала узкий ученический пенал. Заметив щель под крышкой, Салям втиснул туда краешек лезвия и потянул наверх. Действуя с осторожностью и отжимая разные края, он наконец сумел расколоть жестяную раковину…

И в следующее мгновение его постигло горькое разочарование. Внутри оказалась небольшая глиняная табличка с полустертыми каракулями. Десятки и сотни точно таких же табличек потоптали наверху в первые же минуты штурма музея. Салям огорченно вздохнул и уже хотел было запустить черепком в стену комнаты, но в последнюю секунду рука его дрогнула. Ведь если эту табличку спрятали от чужих глаз, значит, она чем-то отличалась от прочих, разве нет? Значит, она чего-то стоит?..

Салям машинально сунул ее в карман, отряхнул штаны и стал подниматься по лестнице обратно. Через несколько минут он с трудом протиснулся на улицу, обшариваемый жадными взглядами и поносимый последними словами теми, кто лез внутрь музея. Оказавшись на свежем воздухе, он быстро огляделся по сторонам и скрылся во тьме. Карман его чуть оттягивал плоский предмет, ценность которого ему не суждено было постичь.

ГЛАВА 1

Тель-Авив, суббота, три года спустя

На площади толпились знакомые все лица. Ультралевые, длинноволосые нью-хиппи, девчонки с пирсингом в носу и прочая публика, никогда не упускавшая случая погорланить на митингах теплыми субботними вечерами. Они вдохновенно исполняли свой традиционный гимн «Шир л'шалом»,[1] размахивали видавшими виды транспарантами, обжигали себе пальцы горячим воском, стекавшим с толстых свечей, и щеголяли в футболках с портретами Ицхака Рабина,[2] народного героя, в честь которого эта площадь — крошечный кусочек Земли обетованной — получила несколько лет назад свое имя. Одни активисты раздавали направо и налево листовки и портреты Рабина, другие сидели тесными кружками и терзали свои гитары, а теплый средиземноморский ветерок подхватывал слова их песен и нес дальше.

Но сегодня здесь собралось и много других. Наряду с ветеранами пацифистских митингов и мирных маршей здесь были и мицрахим — еврейский пролетариат из Северной Африки, представители беднейших городов и социальных слоев Израиля. С некоторых пор их тоже смело можно было причислять к числу активных участников местной политической жизни. «Мы, как никто, знаем арабов! — таков был излюбленный лозунг этих уроженцев Марокко, Туниса и Ирака. — Мы знаем, что это за люди и на что они способны!» Это были самые непримиримые оппоненты левых и пацифистов, и все же сегодня они также собрались на площади Рабина.

Операторы всех израильских и главных мировых телекомпаний мира, включая Би-би-си и Си-эн-эн, медленно поворачивали объективы камер из стороны в сторону, давая своим зрителям общий обзор и время от времени выхватывая из толпы крупным планом отдельные, особенно примечательные лица. В какой-то момент, например, их внимание привлекла группа людей, которая трясла транспарантами на русском языке — эмигранты из бывшего СССР, которые также чаще всего занимали самую жесткую линию по отношению к арабам. Оператор Эн-би-си примеривал крупный план к весьма причудливой парочке: молодой человек в кипе стоял в обнимку с шоколадного цвета эфиопкой, закутанной, как в одеяло, в тонкую шаль. Оба держали в руках свечи, огонь которых отбрасывал фантастические блики на их лица.

Позади толпы, никем не замечаемый, стоял высокий старик с суровым лицом и остановившимся взглядом, устремленным куда-то вперед, поверх голов собравшихся. То и дело он совал руку во внутренний карман пиджака, словно проверяя, по-прежнему ли на месте спрятанное там сокровище.

Вокруг высокого подиума, воздвигнутого специально по такому случаю, перед самой толпой суетились репортеры, репетировавшие или уже выдававшие на камеру свои первые впечатления о происходящем. Громче и складнее других тараторил один американец:

— Итак, мы снова в Тель-Авиве, на площади Рабина, где в этот вечер проходит многотысячный митинг, участники которого готовятся отметить исторический момент в жизни израильского и палестинского народов. Всего через несколько дней лидеры двух стран прибудут с визитом в Вашингтон и на лужайке перед Белым домом в торжественной обстановке поставят свои подписи под мирным соглашением, которое положит конец кровавой вражде, сотрясающей Святую землю на протяжении последних почти ста лет. В настоящий момент лидеры Израиля и Палестины продолжают активные переговоры за закрытыми дверями в Иерусалиме, который находится отсюда менее чем в часе езды. Именно в эти минуты они заняты согласованием окончательных положений исторического документа. Я только что сказал, что переговоры проходят в Иерусалиме, и это глубоко символично. Но гораздо символичнее конкретное место, выбранное для встречи сторон. Это здание правительства Израиля, когда-то служившее штаб-квартирой британским колониальным властям, расположенное точно на границе между традиционно арабским восточным Иерусалимом и западным, считающимся столицей мирового еврейства…

Впрочем, историческое подписание еще впереди, но главные события уже начинают разворачиваться прямо на наших глазах, здесь, в центре Тель-Авива. Где-то через час мы ожидаем прибытия на митинг израильского премьера, с уст которого наконец должна сорваться короткая фраза: «Кен л'шалом!» — что означает «Да — миру!». Этот, безусловно, крупный политический шаг призван продемонстрировать всей мировой общественности и прежде всего его собственным соотечественникам, что настало время собирать камни и забыть о многолетней вражде…

Не открою большого секрета, если скажу, что не всем это понравится. У израильского премьера хватает оппонентов, которые открыто заявляют, что он не имел права договариваться с палестинской стороной от имени израильского народа, что он не должен соглашаться на эвакуацию израильских поселений с Западного Берега реки Иордан и, главное, что ему не удастся официально добиться разделения Иерусалима. Последнее — главный камень преткновения в отношениях как между арабами и израильтянами, так и между самими евреями. До самого последнего времени официальный Израиль настаивал на еврейской целостности Иерусалима. И новая позиция израильского премьера — тягчайший грех в глазах некоторых его соотечественников… Секундочку, режиссер передает мне, что премьер-министр уже прибыл…

По толпе прокатилась волна общего движения — тысячи людей обратили взгляды на трибуну. К микрофону вышел заместитель премьера, появление которого публика приветствовала вежливыми, но редкими хлопками. Номинально тот числился коллегой премьера по партии, однако всем было хорошо известно — на деле два этих человека были непримиримыми политическими противниками.

Оратор отнял своей речью у собравшихся немало томительных минут, но аплодисментов удостоился лишь однажды, когда произнес: «И в заключение я бы хотел отметить…» Наконец он объявил выход своего патрона, кратко напомнив людям все его основные достижения и провозгласив его «адвокатом мира». Отойдя от микрофона, он пропустил к нему того, кого люди терпеливо ждали вот уже больше часа. Толпа взорвалась оглушительной овацией и громкими одобрительными возгласами. Нет, все эти люди вовсе не признавались в любви конкретному человеку. Они выражали поддержку тому, что тот собирался для них всех сделать, и при этом сознавали, что только ему, пожалуй, это было под силу. Никто другой на его месте не решился бы пойти на такие жертвы во имя прекращения кровопролития и достижения мира. Всего несколько дней — и с войной, которая затронула каждую израильскую семью вплоть до третьего колена, будет покончено!..

Ему было около семидесяти, этому герою четырех израильских войн. Если бы он пожелал надеть все свои воинские награды, они закрыли бы ему пиджак от воротника до талии. Но нет, ничто не напоминало о его боевом прошлом, если не считать того, что он заметно припадал на правую ногу — следствие давнего ранения. Два десятка лет он отдал активной политической деятельности, и все эти годы оставался солдатом. Пресса даже когда-то окрестила его ястребом за открытую оппозицию всевозможным «миротворцам». Но теперь времена изменились. И он понял, что шанс для достижения мира действительно выпал уникальный.

— Мы все устали, — начал он, мгновенно оборвав этими негромкими словами многотысячный гвалт. — Мы все смертельно устали воевать каждый день на протяжении всей нашей жизни. Мы устали носить военную форму. Устали посылать на гибель наших детей прямиком со школьной скамьи. Устали без конца вооружаться и перевооружаться. Устали править народом, который не желает, чтобы мы им правили. Мы не живем, а воюем. Мы всегда воюем. С пеленок и до гроба. И все бы ладно, но мы устали. Мы изнемогаем.

Как только премьер начал свою речь, высокий старик перестал походить на статую и начал протискиваться вперед, бормоча на ходу:

— Прошу прощения, прошу прощения…

Он пробирался вперед, вежливо, но твердо. Он был абсолютно седой, этот старик, и тяжело дышал. На вид ему было никак не меньше лет, чем премьеру. Очень скоро воротник его рубашки потемнел от пота. Ему было тяжело, но он не останавливался. Он походил на человека, опоздавшего на поезд и стремящегося в отчаянной попытке вскочить на подножку последнего вагона.

За считанные минуты седой переместился с дальней периферии митингующих почти в самый центр. Охранник в штатском, затерявшийся в третьем-четвертом ряду перед трибуной, обратил внимание на энергичного старика и тут же поднес к лицу рацию. Его коллеги, несшие вахту вблизи премьера, мгновенно повернулись в нужную сторону. Старик по-прежнему лез вперед, не делая никаких попыток таиться.

Когда он протискивался рядом с первым охранником, тот попытался его остановить:

— Уважаемый! Уважаемый! — Старик на мгновение нетерпеливо обернулся, и охранник узнал его. — Господин Гутман! Эй, господин Гутман!

Люди перед стариком начали расступаться. Они его тоже узнали. Это был профессор Шимон Гутман. Для одних — ученый и провидец, для других — крайне правый консерватор и профессиональный политический подстрекатель. К нему относились по-разному, но равнодушных не было. Гутман не вылезал с телевизионных ток-шоу и с радио, его голос звучал, казалось, из каждого утюга. Известность он приобрел несколько лет назад, когда израильтяне ушли из сектора Газа. Гутман взобрался тогда на крышу дома в одном из последних эвакуируемых израильских поселений и кричал в объективы телекамер, что израильская армия «совершает преступление против народа, бросая свою родину к ногам воров, убийц и террористов».

В тот момент, когда Гутман вежливо убрал с дороги молодую мать, державшую на руках ребенка, охранник крикнул:

— Стой! Дальше нельзя! Я кому сказал?!

Старик и бровью не повел.

Охранник решил наконец двинуться на перехват. Он раздвинул плечом стайку подростков и почти тут же понял, что догнать нарушителя будет непросто. Его рука уже потянулась за пистолетом, но замерла на полдороге. Нет, это не вариант. Как только окружающие увидят оружие, может начаться паника. Он крикнул снова, но его голос был заглушён восторженным ревом толпы.

— …Нас не заподозришь в большой любви к палестинцам, а их не заподозришь в большой любви к нам, — продолжал между тем премьер. — И, похоже, этого уже не изменишь. Однако…

Охранник бесцеремонно убрал с дороги пожилую пару и попытался дотянуться до Гутмана, но его пальцы схватили воздух в считанных сантиметрах от воротника. Перед самым подиумом люди стояли особенно плотно. Понимая, что дальше ему не пролезть, охранник вновь окликнул Гутмана и попытался ухватить его за рубашку. Тщетно.

Гутман подобрался почти к самой трибуне. Премьер, заканчивавший свою речь, находился теперь от него всего в полутора десятках метров.

— Коби! — во всю силу легких крикнул старик. — Коби! Эй, Коби!

Лицо его от напряжения стало багровым, на шее вздулась толстая вена. Охранники, стоявшие рядом с премьером, меж тем перегруппировались. Двое подошли к нему вплотную с обоих боков, а еще один остановился перед ним, наполовину закрывая его плечом.

И в этот момент еще один охранник, находившийся в толпе репортеров и не спускавший внимательных глаз с Гутмана, вздрогнул. Ему что-то показалось. Он не был уверен, что он это точно увидел. Поэтому он переместился на шаг влево и изо всех сил вытянул шею, пытаясь разглядеть то, что его насторожило. В следующее мгновение он похолодел: Гутман, по-прежнему безуспешно пытавшийся привлечь внимание премьера, полез правой рукой во внутренний карман своего пиджака…

Первый выстрел оказался и последним. Их так учили. Поражение точно в голову, вызывающее немедленную смерть или по крайней мере парализующее жертву, чтобы та, даже рефлекторно, не смогла спустить курок или привести в действие взрыватель спрятанной под одеждой бомбы. Ни одной лишней секунды жизни. Выстрел — смерть. Только так.

Голова Гутмана взорвалась на глазах у десятков окружавших его людей, во все стороны брызнули кровь и мозг. В ту же секунду охрана грубо стащила премьера с трибуны и поволокла к бронированному авто. Митингующие, еще минуту назад бесновавшиеся от восторга, теперь были охвачены диким ужасом, по толпе прокатился панический стон. Одни пятились, другие, напротив, напирали. К месту происшествия мгновенно подтянулось целое отделение полицейских. Взявшись за руки, служители правопорядка заключили труп Гутмана в живое кольцо. Им пришлось непросто: прокатывавшиеся по толпе волны хаотического массового движения ежесекундно грозили опрокинуть импровизированный кордон. Воздух наполнили истеричные вопли, ругательства, детский рев…

Начальник личной охраны премьера стал энергично протискиваться к месту происшествия. Сунув под нос полицейскому свое удостоверение, он нырнул у того под рукой и едва не налетел на распластанное в луже темной крови недвижное тело.

От головы Гутмана мало что осталось, весь его пиджак и рубашка были залиты кровью. Старик лежал лицом вниз, и начальнику охраны пришлось наклониться и перевернуть труп — для того чтобы получить доступ к карманам.

Бывалый вояка смертельно побледнел. Нет, его вовсе не шокировал вид трупа, уж чего-чего, а убитых и искалеченных он в своей жизни навидался. Взгляд его был прикован к правой руке Гутмана, которую тот минуту назад сунул во внутренний карман своего пиджака. И, как теперь стало ясно начальнику охраны, вовсе не за пистолетом. Именно это его и сразило. В правой руке трупа была зажата какая-то вся красная от крови бумажка.

Шимон Гутман не хотел убивать премьер-министра. Он хотел ему что-то сообщить.

ГЛАВА 2

Вашингтон, воскресенье, 09:00

— Подъем, сонное царство, подъем! Нас ждут великие дела!

— Какие, к черту, дела…

— Вставай, вставай, хватит нежиться!

— Не…

— А тебе известно, что ничто на свете не способно так взбодрить человека, как чашечка обжигающего ароматного кофе… выплеснутая на живот?

— Что?! — тут же взвизгнули под одеялом.

Мэгги Костелло рывком села на постели и с трудом разлепила глаза. Она всем сердцем ненавидела утро как время суток и была убеждена, что воскресный сон до обеда необходимо занести отдельной поправкой в Конституцию в качестве священного и неотъемлемого права каждого законопослушного гражданина.

Разумеется, Эдвард был категорически против. Окинув его сонным взглядом, Мэгги решила, что тот был на ногах минимум часа три. Среда меняет людей. Раньше он таким не был. В Африке, где они познакомились, Эдвард дрых днями и ночами, как откормленный домашний кот. Но переезд все изменил. Теперь Эдвард слыл образцовым вашингтонцем и каждый божий день не позже шести часов утра легкой трусцой выбегал из дома. Прижимая к груди скомканную подушку и подслеповато щурясь, Мэгги разглядела его потемневшую от пота футболку. Ну, так и есть. Значит, пока она тут спала и никому не мешала, он уже успел сбегать до парка Рок-крик, покружить там часок-полтора по аллеям и вернуться обратно. Умеют же люди…

— Оторвись от подушки и поднимайся! — приказал Эдвард уже из ванной. — К вечеру мы должны обставить наше жилище до последней комнаты с шиком и блеском! Я уже набросал примерный планчик — что сначала делать, что потом. Помни, у нас на это всего один день. Зато весь.

— Не весь… — еле слышно пробормотала Мэгги, едва сумев разлепить губы. По утрам в воскресенье к ней всегда являлась пара-тройка клиентов, у которых не было возможности выбраться к ней в будние дни.

— Точнее, не весь, — будто услышав ее, прокричал Эдвард сквозь плеск воды. — Не забудь, у тебя сначала встреча.

Мэгги без сил повалилась на постель и подтянула к себе телевизионный пульт. Раз уж ее заставили проснуться в такую рань, это надо чем-нибудь компенсировать. Хотя бы утренним ток-шоу или «Новостями». Блаженно сомкнув веки, она наугад ткнула пультом в сторону телевизора и нажала кнопку.

«…Иерусалим замер в тревожном ожидании после того, что случилось вчера вечером на многотысячном уличном митинге. Напомним, что во время выступления перед собравшимися премьер-министра на него была совершена попытка покушения. Сейчас еще трудно сказать, в какой степени это событие повлияет на переговоры о мирном урегулировании конфликта на Ближнем Востоке, которые продолжаются вот уже несколько дней в Иерусалиме и обещают увенчаться…»

— Дорогая, я серьезно! Твоя парочка пожалует к нам уже через двадцать минут. Я уже обратил внимание, что эти люди никогда не опаздывают.

Мэгги, по-прежнему не размыкая глаз, увеличила громкость. Ведущий Эй-би-си разговаривал то с собкором в Иерусалиме, то с правительственным репортером в Белом доме. Из его слов выходило, что американская администрация прикладывает все силы к тому, чтобы досадное происшествие не отразилось на переговорном процессе.

«Какой ужас!» — подумала Мэгги.

Какой-то дурацкий инцидент, возможно, чистой воды провокация, поставил под угрозу многодневный труд десятков людей, которым удалось наконец посадить израильтян и палестинцев за стол переговоров и вплотную приблизиться к достижению согласия. Нет, речь идет вовсе не о высокопоставленных политических деятелях, госсекретарях и дипломатах — эти-то привыкли вылезать на первый план в самый последний момент, чтобы лишний раз засветить свои физиономии перед камерами и вкусить плоды достигнутого не ими. Речь о рядовых специалистах — психологах и аналитиках, посредниках и переговорщиках, — которые кропотливо и на протяжении многих недель, если не месяцев, трудились во имя того, чтобы эти переговоры стали возможны.

«Бедные, какое невезение…»

Мэгги искренне переживала за них, ибо все они были ее коллегами.

«…Итак, друзья, в Вашингтоне и на всем Восточном побережье девять пятнадцать, и мы продолжаем…»

— Я, между прочим, смотрю!

— У тебя нет на это времени, — парировал Эдвард, загородивший экран своим мускулистым торсом.

— Слушай, с каких это пор ты стал так заботиться о моем рабочем расписании?

— Ну кто-то же должен о нем заботиться. — Он забросил полотенце на плечо и улыбнулся. — И потом, Мэгги… Твое воскресное расписание — это и мое расписание. Если опоздаешь с чем-нибудь с самого утра, то потом не нагонишь и все остальное. Это аксиома. Ты должна быть благодарна мне за то, что я работаю твоей ходячей записной книжкой.

— Ладно, уговорил. — Мэгги наконец заставила себя подняться с постели и потянуться. — И будь по-твоему: я тебе благодарна.

— А политика тебя вообще больше не должна интересовать! Сколько уж времени прошло, а ты все туда же. Какое тебе дело, что происходит где-нибудь на другом краю света? Это больше не твои проблемы, Мэгги.

Мэгги вновь отметила, как сильно он изменился после переезда в Вашингтон. Словно три года назад она знакомилась с совершенно другим человеком, который щеголял в потертых расхоженных сандалиях и мятой рубашке поло. Нет, он как был красавчиком, так им и остался. Сильный, подтянутый мужчина с правильными чертами лица. И все же… Мэгги живо припомнила свои дублинские школьные годы и как они с девчонками говорили про таких ребят, что на них «напал пафос». Перебравшись в Вашингтон, Эдвард получил неплохую должность в министерстве внешней торговли и быстренько перенял местную манеру выглядеть, вести себя и одеваться. Теперь он неизменно был чисто выбрит, не вылезал из строгого, с иголочки костюма и, в сущности, слился с окружающим его деловым пейзажем настолько органично, что с расстояния десяти шагов его можно было легко спутать с совершенно незнакомым мужчиной. Вашингтон овладел его душой и сердцем и крепко там поселился. Все белые мужчины походили здесь один на другого будто близнецы. Теперь, даже если сильно поскрести, весьма трудно было бы извлечь из-под этой лощеной оболочки прежнего Эдварда — веселого и беззаботного бессребреника, развозившего гуманитарную помощь по грязным африканским лачугам… того самого Эдварда, в которого она когда-то влюбилась.

Впрочем, они сошлись далеко не сразу. Вскоре после их знакомства Эдварда услали в длительную командировку в Южную Америку, а когда он наконец вернулся, настало время и Мэгги собирать чемоданы — она отправилась на Балканы. Это был привычный образ жизни для людей их профессий, и с этим ничего нельзя было поделать. В конце концов, чуть больше года назад, их пути-дорожки вновь пересеклись на Африканском континенте. Мэгги тогда пребывала в глубочайшей депрессии из-за одного эпизода, о котором она до сих пор не могла вспоминать без содрогания… И Эдвард очень вовремя оказался рядом и подставил ей свое мужское плечо. Она никогда не забывала об этом.

Освежившись прохладной водой и выбравшись из душа, она услышала писк интеркома в прихожей. Стало быть, клиенты уже стоят у ее порога и готовятся его переступить. У нее есть две минуты на то, чтобы обтереться мохнатым полотенцем и одеться. Мэгги заметалась по ванной, затем швырнула полотенце на пол и вернулась в спальню. Забрав волосы в небрежный хвост, она распахнула шкаф, схватила первые же попавшиеся на глаза туфли и серый кардиган почти до колен.

Уже в прихожей она быстро и внимательно глянула на себя в зеркало. Ничего, сойдет. Она тоже изменилась после переезда в Вашингтон. А особенно изменился ее гардероб. Лиз, ее младшая сестра, ехидно обзывала его «монастырской лавкой „У Святого Эдварда“».

— Ну как, сестричка, что новенького прикупила себе в своей лавочке «У Святого Эдварда»? Посмотри на себя! Тебе никто не говорил, что на свете, помимо черного, белого и серого, бывают и разные другие цвета? Что это за свитер, прости Господи? Да мы обе в него влезем и еще поставим туда телевизор! Знаешь, Мэгги, кто так одевается? Безнадежно растолстевшие старые девы. От кого ты прячешь свою фигуру? Да знаешь ли ты, что в Вашингтоне другой такой нет? Слушай, а может, ты работаешь на ФБР в качестве агента под прикрытием? Или от кого-то скрываешься?

Мэгги всегда в таких случаях только отмахивалась от Лиз. Но в душе понимала, что та права.

— У меня такая работа, что я не должна привлекать к себе внимание. Если хочешь, я должна казаться призрачной. Разговаривая со мной, муж и жена, которые находятся на грани развода, должны видеть не меня, а друг друга.

Лиз лишь презрительно хмыкала в ответ на такие объяснения.

— Ты сама так не думаешь, а просто тупо цитируешь какой-нибудь ваш заумный учебник по психологии!

И опять Лиз была права. Мэгги никогда не говорила ей, что в Вашингтоне на нее вдруг стал серьезно «давить» вкус Эдварда. Но Лиз и сама догадалась. Отсюда и взялась эта «монастырская лавка»… Еще три года назад Мэгги жить не могла без узких топиков и мини-юбок, самая длинная из которых не закрывала колени. Но после переезда Эдвард вдруг перестал все это одобрять. Он никогда не ставил ей ультиматумов, но и не забывал давать советы вроде:

— Знаешь, мне кажется, вот этот цвет пойдет тебе больше…

Или:

— Не думаю, что стоит сейчас так выходить. Все-таки не лето на дворе, да и вообще…

В какой-то момент Мэгги поймала себя на мысли, что влияние Эдварда в вопросах одежды стало определяющим. Влияние это в конечном итоге приучило ее одеваться более скромно и менее сексуально. И оно все нарастало.

Она не жаловалась Лиз. Во-первых, та и без того терпеть не могла Эдварда. С самого начала. Ну вот так бывает. Увидишь незнакомого человека, и хочется думать, что эта встреча с ним будет последней в твоей жизни. И Мэгги считала, что нет никакого смысла подливать масла в огонь. К тому же жаловаться было бы несправедливо по отношению к Эдварду. В конце концов, Мэгги не особенно-то сопротивлялась и нынешняя манера одеваться вполне ее устраивала. Она привыкла. И потом… Да, когда-то она любила выглядеть «секси». Ну и чем это все закончилось?.. Нет, Мэгги не собиралась повторять прошлых ошибок.

Она распахнула двери перед Кейти и Брэдом Джордж и провела их в кабинет. Мэгги работала штатным психологом в администрации Виргинии и специализировалась на разрешении супружеских споров. Это была принудительная спецпрограмма, в которой обязаны принять участие все, кто решил развестись. Стандартный курс включал в себя шесть посещений психолога. Мэгги не ставила перед собой цели во что бы то ни стало сохранить семью. Она лишь помогала людям цивилизованно разрешить их проблему — чтобы они разошлись мирно, без судебных тяжб и скандалов. Во всяком случае, власти Виргинии ждали от нее именно этого.

Она усадила Джорджей, напомнила, на чем остановились в прошлый раз, и спросила, удалось ли им за прошедшее с последнего посещения время самостоятельно уладить еще какие-то вопросы. Покончив с преамбулой, Мэгги закинула ногу на ногу, скрестила руки на груди и жестом дала супругам понять, что теперь настала их очередь говорить. Они восприняли это слишком буквально и с ходу продолжили ссору, которую, очевидно, начали еще по дороге сюда.

— Дорогая, я еще раз повторяю, что буду счастлив оставить тебе дом и машину. Но на одном условии…

— Чтобы я не смела высунуть нос на улицу и ни на минуту не отходила от твоих детей!

— От наших детей, Кейти. Ты хотела сказать: от наших…

Они переживали «второй переходный возраст», который настигает каждого человека где-то сразу после сорока. У Мэгги он был еще впереди. Но пара принадлежала к одному поколению, а у нее складывалось впечатление, что она сидит в одной комнате с инопланетянами. Она слушала их и не понимала. Кейти искренне возмущалась тем, что Брэд собирался оставить за собой летний домик в Нью-Гэмпшире. Брэд парировал это тем, что она все равно там почти никогда не появлялась. Зато когда он привез туда больного отца, она пальцем не пошевелила, чтобы помочь старику и поухаживать за ним. Кейти тут же припомнила мужу, как «по-свински» он обошелся уже с ее родителями, когда те приехали повидаться с внуками.

Мэгги решила, что пора сворачивать лавочку. Четыре недели Джорджи исправно посещали ее на дому и за все это время не восприняли, кажется, ни одного ее слова. Они слышали только самих себя. Поначалу Мэгги избрала тактику «доброго полицейского». Она старалась не вмешиваться в их яростные споры, почти ничего не говорила и только мягко, понимающе улыбалась. Когда эта тактика себя не оправдала, Мэгги ее сменила. Почти целую неделю она вела себя предельно активно, твердо и властно держа в своих руках все нити разговора. Мэгги не церемонилась, часто прерывала своих визави, а когда ей что-то не нравилось, прямо высказывала свои претензии, не обращая внимания на реакцию Джорджей. Но и эта тактика не сработала. За все время, что они провели вместе, не произошло никаких мало-мальских подвижек в их отношении друг к другу и не удалось разрешить ни одной, даже самой пустяковой, «предразводной» проблемы.

— Мэгги, вы видите? Нет, вы только полюбуйтесь на это! Это же уму непостижимо!

Мэгги в который раз пожалела о том, что после переезда в Вашингтон взялась за эту работу. Тогда ей это казалось более чем логичным. В вакансии было четко сказано: психолог по разрешению конфликтов. Именно им она и была. Разводами, положим, до того момента никогда не занималась, но ведь профессия-то та же. Что еще ей оставалось делать? Вернуться к прежнему? Она даже думать об этом боялась… После того, что произошло. А все остальное ей годилось: разводы, хозяйственные споры, мелкие управленческие конфликты — какая разница.

Но, черт возьми, Джорджи, сами того не желая, практически убедили ее в том, что она тогда совершила большую ошибку, подавшись со своим резюме в администрацию Виргинии.

— Послушайте, Мэгги, вы можете мне объяснить, на каком основании она тут лепит из меня монстра? Я ведь четко сказал, что оставляю ей дом. Машину. Дам разумное содержание с учетом всех ее запросов. Я не привык бегать от ответственности. Чек всегда со мной, и я готов подписать его в любую минуту. Но неужели я не имею права просить в ответ того, что и без моих просьб является очевидным?

— Ничего себе! Да ты просто хочешь контролировать каждый мой шаг!

Брэд одарил жену снисходительной улыбкой и вновь обратился к Мэгги:

— Хорошо, назовем это моим условием. Но, видит Бог, это очень, очень простое условие! Если Кейти хочет получать от меня деньги на содержание и воспитание наших детей… Я прошу в обмен всего лишь одного: чтобы она занималась именно этим — содержанием и воспитанием наших детей. И больше ничем, потому что любое другое занятие непременно снизит эффект основного!

— Другими словами, Мэгги, он не заплатит мне ни цента, если я не брошу работу и не превращусь в вечную домохозяйку. Нет, вы понимаете, к чему он клонит?

Мэгги вдруг уловила в голосе Кейти что-то новенькое и решила ухватиться за это. А вдруг…

— Как вы думаете, Кейти, зачем вашему мужу необходимо, чтобы вы бросили свою работу?

— Кейти, не ломай комедию, мы с Мэгги уже устали от твоих фантазий! Говори по существу!

— Брэд, я задала вопрос вашей жене и жду ответа именно от нее.

— Хорошо, хорошо… — Брэд рассмеялся.

— Не знаю, Мэгги… Он говорит, что так будет лучше для детей.

— Но вам кажется, что за этим кроется что-то иное?

— Да.

— Господи, Кейти, опять ты за свое!

— Брэд, я разговариваю сейчас с вашей женой.

— Да пожалуйста…

— Продолжайте, Кейти.

— Порой у меня такое ощущение, что Брэд… что ему нравится моя зависимость от него.

— Понимаю. — Мэгги заметила, что Брэд вновь что-то хочет сказать, и, мягко улыбнувшись, покачала головой. — А как вы думаете, Кейти, почему ему это нравится?

— Не знаю. Может быть, ему нравится видеть, что я слабая. Вы в курсе, что его первая жена была алкоголичкой? А вам известно, что как только она вылечилась от своей зависимости, он тут же расстался с ней? Она бросила пить — и Брэд мгновенно бросил ее!

— Не смей впутывать в это дело Джули! Это уже переходит всякие границы!

Мэгги делала записи в своем блокноте, одновременно не спуская внимательных глаз с супругов. Ловкий трюк, которому она долго училась, но он того стоил.

— Эдвард, а теперь давайте послушаем вас.

— Эдвард?..

— Прошу прощения, Брэд, конечно! Извините меня. Что вы можете сказать в ответ на слова Кейти о том, что вам нравится видеть ее слабой и вы препятствуете тому, чтобы она обрела независимость? Кейти, я ведь правильно вас поняла?

Брэд говорил долго и горячо. Он с негодованием отверг все выдвинутые против него обвинения и, в частности, сообщил высокому суду, что давно хотел расстаться с Джули, целых два года, но считал недостойным бросать ее в трудную минуту. Мэгги на несколько секунд отвлеклась. Ей показалось, что в прихожей опять запищал интерком и Эдвард с кем-то по нему говорит. Потом послышался звук шагов, причем у Мэгги было полное впечатление, что в квартиру вошло по меньшей мере двое… Кто же?

Уже жалея о том, что своими вопросами вторглась не совсем в свою сферу — скорее это была та половина поля, на которой обычно играли психотерапевты, — Мэгги решилась на еще один резкий поворот.

«Пора заканчивать этот балаган…»

— Брэд, какие у вас барьеры? — неожиданно перебила она его.

— Что-что, простите?

— Барьеры. То, чем вы точно, абсолютно ни при каких обстоятельствах не можете поступиться. То, на чем не готовы строить компромиссы. Кейти, вас это тоже касается. Подумайте оба. Выпишите каждый свои.

Мэгги передала им листочки бумаги и карандаши. Супруги тут же начали молча строчить. А Мэгги вновь вдруг припомнилась монастырская школа для девочек в Дублине. Лето, экзаменационная сессия, монашки-училки, внимательно следившие за тем, чтобы их воспитанницы не пользовались шпаргалками. Только сегодня она сама оказалась в роли училки…

Она исподволь принялась наблюдать за сосредоточенными лицами Джорджей. Вот сидят перед ней два человека, мужчина и женщина, взрослые, неглупые, нормальные… Когда-то они настолько сильно влюбились друг в друга, что решили пожениться, делить вместе стол и кров… Родили детей… Когда они с Эдвардом увиделись в Африке во второй раз, она мечтала примерно о том же и слышать больше не хотела ни о каких зонах вооруженных конфликтов, ни о каких «горячих точках», ни о каких переговорах, ни о кофе и сигаретах в режиме «нон-стоп», двадцать четыре часа в сутки, ни о каком спасении мира… Она, взрослая, неглупая, нормальная тридцатипятилетняя женщина, мечтала о доме, семье, уюте и покое. И пусть эти мысли посетили ее на пятнадцать лет позже, чем всех ее школьных подруг. Не важно. Главное, что они вообще ее посетили.

— Брэд, вы закончили? А вы, Кейти?

— Нет, я еще многое не записала!

— Мы говорим о непреодолимых барьерах, но далеко не все наши пожелания являются таковыми. Нужно уметь подходить к ним избирательно. Не забывайте, что у нас сложилась конфликтная ситуация. Каждый из вас обязан в первую очередь думать о компромиссах. Но прежде — определить для себя личные барьеры. Их не может быть много.

— А сколько?

— Давайте ограничимся тремя на каждого из вас.

— Тремя?! Да вы издеваетесь, Мэгги?!

— Вовсе нет. Это правило. Правила здесь устанавливаю я.

— Хорошо… — Кейти растерянно пробежалась глазами по своему длиннющему списку и начала неуверенно зачеркивать отдельные строчки.

Мэгги терпеливо ждала.

— Итак?

— Первое — это содержание на детей. Мои дети не должны нуждаться. Им необходима финансовая стабильность.

— Хорошо. Второй барьер?

— Дом. Дети привыкли к нему, они ничего, кроме него, не видели. Я не хочу, чтобы им пришлось начинать все заново на другом месте.

— Логично. Третий?

— Дети остаются у меня, я являюсь их матерью и хочу оформить полное опекунство. Это мое твердое условие.

— Кейти, ты бредишь?! — вскричал ее муж.

— Нет, Брэд. Сначала покажи свои барьеры.

— Слушай, мы с тобой про твое полное опекунство говорили уже тысячу раз!

— Брэд, Кейти права, познакомьте нас со своими барьерами.

— Отлично! Превосходно! Итак, я хочу забирать детей на День благодарения, я хочу, чтобы в этот день мои родители садились за один стол со своими внуками. Это мое первое условие, и я на нем настаиваю.

— Хорошо, продолжайте.

— Я хочу иметь право видеться с ними, когда мне этого захочется. Вот так, чтобы я просто снял трубку и сказал… ну я не знаю… «Привет, Джоуи, старина, сегодня суперфинал, я заеду за тобой в четыре…» Вы понимаете меня, Мэгги? Я хочу иметь доступ к моим детям без всяких там судебных бумажек и печатей. И не тогда, когда мне скажет она, а когда это скажу я.

— Даже не мечтай об этом, Брэд.

— Кейти, мы с вашим мужем еще не закончили. Ваш третий барьер?

— У меня еще несколько важных…

— Мы решили, что их всего будет три.

— Хорошо… — Брэд набычился, сосредоточенно разглядывая носки своих туфель. — Я не дам Кейти ни цента, если она откажется посвящать детям все свое время.

— Прошу прощения, Брэд, но мне кажется, что вы тем самым просто зачеркиваете первый барьер вашей жены. А так делать нельзя.

— Отлично, тогда я скажу по-другому. Я буду платить за содержание и воспитание моих детей лишь в том случае, если получу гарантию, что эта услуга будет оказана им по высшему разряду. А это значит, что за детьми должна присматривать их мать, ибо никакая няня, никакой детский сад не сравнятся с родной матерью.

— Но это же несправедливо! Ты используешь наших детей, чтобы шантажировать меня! Я же не прошу тебя бросать твою работу, почему же ты требуешь этого от меня? Так нечестно, Брэд!

И спор разгорелся с новой силой. Мэгги вновь перестала для них существовать. Крики, взаимные обвинения, полускрытые угрозы, заламывание рук и слезы — полный джентльменский набор.

«Ну а что я хотела? Чего еще можно ждать от людей, которые видеть друг друга не могут, но которых жизнь связала по рукам и ногам общими обязательствами? Они не могут просто плюнуть и разойтись в стороны. Но они и не могут разделить между собой то, что их связывает. Дай им волю, они вцепятся друг другу в горло…»

Мимолетное воспоминание всплыло в ее голове, и Мэгги, вздрогнув, прогнала его… Смахнув с виска бисеринку пота, она вдруг успокоилась. Видение из прошлой жизни было болезненным, но навело ее на одну мысль.

— Кейти, Брэд, прошу тишины. Я приняла решение. Наши встречи не несут в себе никакой практической пользы. Они только отнимают у нас у всех время. Поэтому… будем считать, что курс окончен.

С этими словами Мэгги торжественно захлопнула тонкую папку, которая лежала у нее на коленях.

Супруги Джордж потрясенно смотрели то на нее, то друг на друга. В комнате воцарилась идеальная тишина. Мэгги чувствовала на себе прожигающие насквозь взгляды, но делала вид, что ничего не замечает, и деловито завязывала на папке тесемки.

— О бумагах не беспокойтесь, я отвезу их завтра в администрацию. Насколько я понимаю, у вас у каждого есть личный адвокат, не так ли? Что ж… мы не смогли разрешить наших проблем, но по крайней мере выявили самые болезненные точки. Это тоже работа, за которую адвокаты скажут нам всем спасибо. На суде. — Мэгги решительно поднялась со стула, мягко улыбнулась окаменевшим Джорджам и бросила им прощальное напутствие: — Суда не бойтесь. Все будет хорошо, я уверена. Полагаю, вас обоих устроит то решение, которое в итоге будет принято.

Брэд вдруг начал сокрушенно качать головой и бормотать что-то себе под нос.

— Брэд?

— Вы не можете так поступить с нами, не можете…

— Как? Простите, я не понимаю.

Мэгги бросила папку себе на стол, сложила руки на груди и изобразила на лице вежливое удивление.

— Вы не можете нас вот так просто… бросить!

Тут опомнилась и Кейти.

— Вы нужны нам, Мэгги, разве вы не понимаете? Мы без вас не справимся!

— Уверяю вас, вы на себя наговариваете. Вам делать ничего не придется, все сделают адвокаты. Бракоразводный процесс — одна из самых банальных и простых процедур в судопроизводстве, это я вам точно говорю.

Мэгги остановилась перед окном и тут услышала, как в прихожей вновь запищал интерком. Да, клиент идет сегодня косяком…

— О, Мэгги, вы не понимаете! Нам там не поздоровится, я это печенкой чую! — горячо причитал Брэд. — Из нас выкачают кучу денег и распустят на таких условиях, что хоть в петлю лезь, я уж знаю, я слыхал, как у нас все делается в судах! Не обрекайте нас на это, пожалуйста, не бросайте нас!

Ага, сработало.

— Обещаю, мы все сделаем, как вы скажете! Все! — не унимался Брэд. — Давайте попробуем, а? В самом деле, давайте! Помогите нам! Кейти, ну что ты молчишь?

— Мэгги… — У той задрожали губы. Она была согласна на все.

— Да, собственно, уже поздно как-то помогать. Вы же сами видите. Мы не смогли договориться даже по самым базовым вопросам. И я гарантирую вам, что ничего страшного и трагичного в суде нет и быть не может. Это рутина, пустая формальность, которая лишь закрепит все официально и цивилизованно.

— Нет-нет, Мэгги, так не пойдет! Мы затем и пришли к вам, чтобы вы избавили нас от суда! — Это наконец прорвало Кейти. — Да и если подумать, мы не ставим друг перед другом невозможных задач. Вы попросили нас выставить барьеры, мы их выставили. Вы попросили сократить их число — пожалуйста. Я чувствую, что решение где-то близко!

Мэгги резко обернулась от окна.

— Даю вам еще десять минут. Ни секундой больше.

На самом деле все заняло пятнадцать. Но спустя четверть часа они расстались, довольные друг другом. Более чем. Кейти и Брэд договорились делить сумму, выделяемую на воспитание их детей, пропорционально доходам каждого. Брэд подписался на большие деньги, так как он и зарабатывал больше. Также они решили, что если все-таки Кейти решится уйти с работы и ее денежный вклад сократится до нуля, то Брэд добавит что-то из своего кошелька лично для нее. Он назвал это «щедрым стимулом». Дети останутся жить с матерью, но в выходные у отца будет право забирать их к себе. И разумеется, на День благодарения.

На прощание Брэд и Кейти поочередно обняли Мэгги, а потом на радостях обнялись и сами, что вызвало у их «психотерапевта» улыбку. Оставшись одна, Мэгги вернулась в свое кресло, чтобы перевести дух. Может быть, в этом выход? Может быть, именно таким способом ей — не сразу, конечно, но в конечном итоге — удастся компенсировать то, что она сама же и натворила год назад? Шаг за шагом, пусть медленно, но, может быть, ей удастся в конце концов возместить потерю…

Она потешила себя этой иллюзией не больше минуты. А потом взглянула правде в глаза. Если всерьез надеяться на полновесную компенсацию за то, к чему привела та ее давняя трагическая ошибка, ей придется сидеть в этой комнате с супружескими парами до скончания веков… без выходных, сна и перерывов на обед! И даже в этом случае компенсацию нельзя будет считать полной.

Она глянула на часы. Пора. Эдвард небось уже ждет ее в машине со своим чертовым планом, согласно которому они отправятся в многочасовое путешествие по всем мебельным салонам города.

Вздохнув, она поднялась и вышла из комнаты. За дверьми ее ждал сюрприз. В небольшом закутке, который Мэгги называла про себя «приемной», небрежно листая один из старых номеров «Вог», ее поджидал незнакомый мужчина — один из бесчисленных вашингтонских близнецов. Костюм, галстук, белоснежная сорочка, сверкающие туфли… И все это в воскресенье. Мэгги не узнала его, но это вовсе не значило, что они не встречались раньше. В этом городе все белые мужчины походили друг на друга, как оловянные солдатики из одного набора.

— Доброе утро. У нас с вами назначена встреча?

— О нет. О встрече мы не договаривались, но у нас возникла… э-э… нештатная ситуация. Это не отнимет много времени.

Нештатная ситуация? О чем это он?..

— Хорошо, я сейчас. Вот только…

Не договорив, она отправилась на кухню в поисках Эдварда. Тот как раз прощался с неким господином, чья униформа указывала на то, что он имел честь представлять здесь одну из компаний, занимавшихся грузоперевозками.

— Дорогой, что происходит?

Ей показалось, что тот слегка переменился в лице.

— Ты умеешь подкрадываться. Честно говоря, я полагал, что ты еще не закончила с этими Джорджами. Э-э… дело в том, что… Я все объясню… Они занимали слишком много места, портили общий вид и работали пылесборниками. Я избавился от них. Их больше нет.

— Ты о чем, Эдвард?!

— О твоих ящиках, которые простояли в гостиной почти год. Ты обещала распаковать их сразу же после переезда, но так и не удосужилась это сделать. Мне ничего не оставалось… Я пригласил этого любезного джентльмена, он погрузил их в свой фургон, и, собственно, все.

Мэгги перевела потрясенный взгляд на любезного джентльмена. Тот, видимо, понял, что назревает буря, и начал торопливо запихивать подписанную Эдвардом квитанцию в кармашек своего оранжевого комбинезона. Теперь-то ей все стало ясно. Хотя она и отказывалась верить своим ушам. Издав какое-то нечленораздельное, но, безусловно, гневное восклицание, Мэгги промчалась мимо Эдварда к противоположному выходу из кухни и оказалась в гостиной. Двух ящиков, которые давно прижились в углу комнаты у самого окна, не было. Ковер на том месте темнел ровными прямоугольниками. Всхлипнув, Мэгги устремилась обратно.

— Негодяй! Как ты посмел?! Это же мои личные вещи! Письма, фотографии… вся моя жизнь, черт бы тебя побрал! И ты хочешь сказать, что просто вышвырнул все это на свалку?!

Заметив, что грузчик уже испарился, Мэгги бросилась вдогонку. Лифт был уже на первом этаже, и ей пришлось ждать, когда он поднимется. Наконец через минуту-полторы она выскочила на улицу и стала озираться по сторонам. Фургон, чуть погромыхивая по асфальту, весело удалялся от нее на приличной скорости. Мэгги побежала было за ним, потом стала размахивать руками и кричать, но все тщетно. Она лишь успела скользнуть глазами по рекламе, приклеенной к заднему стеклу, — ей запомнилось несколько первых цифр телефона и название компании: «Нэшнл римувэлс».

Всплеснув руками, она отправилась восвояси. Поднявшись в квартиру, она сразу же ушла к себе в кабинет и дрожащими пальцами стала набирать справочную. Узнав нужный телефон и удостоверившись в том, что именно он значился на рекламном постере, она быстро набрала его и начала считать гудки. После четвертого или пятого на том конце провода включился автоответчик: «К сожалению, наша компания не осуществляет перевозок и доставок по воскресным дням. В будни мы работаем с девяти тридцати…» Мэгги швырнула трубку на аппарат. До завтра ждать бессмысленно. Ее несчастные пожитки не переживут эту ночь.

Она вернулась в кухню на негнущихся ногах, без сил опустилась на круглую барную табуретку и глухо проговорила:

— Ты вышвырнул на свалку всю мою жизнь…

— Не совсем так, дорогая. А впрочем… Если ты так ставишь вопрос… Да, я избавился от этих ящиков и объяснил тебе, почему это сделал. Мы не на вокзале живем, Мэгги, и не в студенческом лагере. И потом… Ну что такого было в этих ящиках? Макулатура. И ты знаешь это лучше меня самого. В противном случае ты давно распаковала бы их и заботливо протирала тряпочкой каждую чертову фотографию каждый чертов день! Но ты за весь год даже не прикоснулась к ним! И между прочим, я тебя понимаю. И прошу — не обманывай саму себя. Жизнь, которая, как ты говоришь, пряталась в этих ящиках, давно кончилась. Перестань оглядываться назад. Пора двигаться дальше.

— Но… — Мэгги все еще не могла заставить себя поднять на него глаза. Она тупо смотрела в пол прямо перед собой, пытаясь собраться с мыслями. Старые письма от родителей, которые она знала наизусть, фотографии из Ирландии… Ну хорошо, допустим. Но ведь в этих ящиках были все ее конспекты, бесценные записи, которые она делала во время важнейших переговоров, абсолютно конфиденциальные послания от чиновников ООН, мятежных генералов и полевых командиров. В этих ящиках было собрано все, чем она гордилась как профессионал. И через полчаса эта гордость будет свалена в общую кучу с чужим мусором, а куча пойдет в печь…

— Пойми, я сделал это не для себя, а для тебя, Мэгги. Того мира, в котором ты жила, уже нет. Оглянись вокруг — все стало другим! Пришла пора и тебе измениться наконец. У нас новая жизнь. Понимаешь? Новая.

Понятно теперь, почему он так испугался, когда она внезапно появилась на кухне. Понятно, почему поднимал с постели, будто солдата, и чуть не пинками затолкал в кабинет вместе с Джорджами. Она-то, дура, думала, что Эд заботится о ее расписании. А он просто ждал грузчиков и хотел услать ее подальше.

Мэгги наконец подняла на него глаза и тихо произнесла:

— А ведь ты хочешь уничтожить во мне все, что является мною. И повсюду расставить горшки с тем, что моим не является. Согласись, Эд, ведь я права, а?

Эдвард, надо отдать ему должное, спокойно выдержал ее взгляд. А потом почти театрально ткнул пальцем в сторону «приемной» и ледяным голосом сообщил:

— Надеюсь, ты не забыла, что тебя ждут?

С этими словами он повернулся и вышел из кухни.

Мэгги вцепилась обеими руками в барную табуретку и вновь уставилась в пол. Как же так… Почему он это сделал? Даже не спросив ее разрешения! Даже не предупредив! Неужели он действительно возненавидел ту Мэгги Костелло, которую знал до Вашингтона? И теперь стремится во что бы то ни стало вытравить из нее все, что напоминает ему о ней? Ну хорошо, он вытравит. А что останется?

Она тяжело поднялась с табуретки и направилась в «приемную», где по-прежнему обретался незнакомый щеголь. Правда, теперь тот листал уже «Атлантик мансли». Он глянул на нее снизу вверх и, натолкнувшись на сумрачный взгляд, дружески улыбнулся.

— Неприятности? Бывает…

— Ничего-ничего… — еле слышно отозвалась Мэгги, отчаянно пытаясь вызвать себя обратно к жизни. — А где ваша жена?

Тот картинно огляделся по сторонам.

— А что? Без нее не начнем?

— Нет, почему же… Как вам угодно. Вы сказали, что у вас что-то срочное… Нештатная ситуация, не так ли?

Мэгги почти пришла в себя, но теперь у нее начисто отбило память — она никак не могла вспомнить, что это за клиент, когда и по какому поводу они встречались и какая у него проблема.

— Совершенно верно.

— Расскажите, что у вас за беда.

— У меня лично, вы хотите сказать? Собственно, я не за этим… Хотя пожалуйста. Я чувствую себя будто не в своей тарелке.

— Где?

— Здесь, дома.

— Почему?

— Мне здесь все непривычно. Видите ли, я привык бывать совсем в других местах. Скажем так, не в самых веселых. Если где-то возникали проблемы, меня звали на помощь. Я приезжал и помогал. Мечтал сделать этот мир лучше.

— Не совсем понимаю. Кто вы по профессии? Врач?

— Можно и так сказать. Во всяком случае, человеческие жизни мне спасать доводилось.

Мэгги нервировала явно иносказательная манера, взятая незнакомцем.

— Хорошо. Но теперь вы вернулись домой и не можете заново привыкнуть?

— Вот именно. Настолько, что затрудняюсь уже называть это место своим домом. Я, кстати, не из Вашингтона. Но и не о нем речь. В последние два десятка лет я бывал дома лишь краткими наездами. В общей сложности не наберется и одного года. Моя стихия — дороги, вокзалы, аэропорты и гостиницы, среди которых, осмелюсь доложить, попадались настоящие клоповники!

— Ночевать в клоповнике приятнее, чем в домашней постели?

— Отнюдь. Не в этом дело. Здесь мне не хватает адреналина, душевного напряжения и сладких мурашек по коже. Творческого стресса, если хотите.

— Вы странный человек… Продолжайте.

Мэгги все еще не закончила составлять в уме реестр бесценных вещей, безвозвратно утраченных из-за Эдварда. Благодарственное письмо, написанное рукой британского премьер-министра после ее триумфа на переговорах в Косове… Фотография мужчины, которого она любила десять лет назад…

— И еще страдает мое честолюбие. Раньше меня исключительно ценили. Раньше во мне нуждались. Ставки в моей работе всегда были невероятно высоки. Теперь же… Я напоминаю себе… домохозяйку. Эта жизнь банальна и пресна, как обед язвенника.

Мэгги встретилась с ним взглядом. Странный человек. Губы его кривились в легкой улыбке — или усмешке? — глаза же смотрели твердо и холодно. Ей стало неуютно под этим взглядом.

— Расскажите подробнее о вашей работе.

— Все началось с Африки, где я впервые не по книжкам столкнулся с настоящей и весьма кровавой гражданской войной. И так получилось, что в какой-то момент я стал едва ли не единственным человеком, который мог пересекать линию фронта, не рискуя получить пулю в лоб, и доверительно общаться с представителями обеих противоборствующих сторон. Вот тогда-то ко мне обратились люди из ООН и предложили стать посредником на переговорах. И, знаете, у меня все очень здорово получилось.

Мэгги похолодела. Она уже открыла было рот, чтобы позвать Эдварда, но в последний момент что-то ее удержало.

— Со временем я заработал себе репутацию неофициального, но весьма удачливого дипломата, профессионального переговорщика. На меня вышли представители президентской администрации, у меня появилось множество заданий и множество командировок. И пошло-поехало… Кончилось все тем, что меня стали посылать во все подряд «горячие точки», где возникали какие-нибудь сложности с оформлением перемирия или мирными переговорами. Знаете, как меня прозвали? «Открывашка». Куда бы меня ни посылали, я приезжал и решал проблемы.

У Мэгги мелькнула мысль швырнуть в него чем-нибудь и, воспользовавшись его замешательством, сбежать. Но ноги не слушались, она боялась даже повернуть голову, чтобы оценить расстояние до двери. Этот человек ее гипнотизировал, как кобра.

— А что… а что было потом? — надтреснутым голосом спросила она.

— Белград, Багдад, снова Африка.

— А потом?..

— А потом я допустил большую ошибку.

— Где?

— В Африке, в Африке, в старой милой Африке.

— Кто вы такой?

— Мне кажется, вы знаете.

— Нет, не имею представления. Зачем вы пришли и что вам от меня нужно? Если через минуту у меня не будет ответов, я звоню в полицию.

— Вы прекрасно знаете, кто я такой, Мэгги. Я — это вы.

ГЛАВА 3

Вашингтон, воскресенье, 10:43

Конечно, не в первую минуту, но очень скоро Мэгги поняла: она слушает историю собственной жизни. Этот человек рассказывал ей то, что она знала лучше его самого. Ловкий трюк, ничего не скажешь… Ему было известно многое. В том числе он ясно дал понять, что в курсе и случившегося год назад.

— Имейте в виду, я пришел к вам не забавы ради.

— Но и не для того, чтобы я наставила вас на путь истинный перед разводом.

— Прежде чем развестись, сначала нужно жениться. Я не женат. У меня нет семьи. Вспомните себя саму. Моя жена — это работа.

— А что у вас за работа?

— Я тружусь на тех же людей, на которых еще не так давно трудились вы, — правительство Соединенных Штатов. Меня зовут Джуд Бонхэм.

Он протянул ей руку, но Мэгги ее даже не заметила. Она тяжело опустилась в кресло. Голова гудела. Сначала Эдвард и ящики, теперь вот это… Хорошенькое утро… Поначалу она приняла этого незнакомца за обычного психопата. О, такие попадаются, и даже не столь уж редко. Какой-нибудь недовольный ее консультациями экс-муженек, которому глаза застит жажда мести. Посидел в Интернете денек-другой, разузнал кое-что про нее — и вперед… Но это было бы слишком затейливо. Нет, этого человека прислали к Мэгги те, на кого она когда-то работала. Но зачем? Она уже год как не общалась ни с кем из президентской администрации или Госдепартамента. Сразу же после той «большой ошибки» она подала в отставку и в одночасье оборвала все связи с прежней работой. Не звонила, не писала. Будь ее воля, она вообще не вернулась бы в Штаты. Был вариант переехать к Лиз в Лондон, но… все вышло по-другому. И вот она здесь, в Вашингтоне, в самом логове… С Эдвардом…

— Кстати, отдаю вам должное. Вы не потеряли хватку.

Она подняла на него мрачные глаза.

— Да-да, это не комплимент, а констатация факта. Я не виноват, что вы позабыли закрыть дверь в кабинет.

— О чем вы?

— О Джорджах, о Кейти и Брэде, которых вы раскрутили настолько ловко, что я едва удержался от того, чтобы не зааплодировать. Классическая атакующая тактика. Вы разыграли все как по нотам: в нужный момент пригрозили предоставить их самим себе и затем, растерявшихся, тепленьких, легко положили на лопатки. Браво! Если мне не изменяет память, Клинтон поступил точно так же в Кэмп-Дэвиде. Приказал запускать движок вертолета и сделал ручкой, сказав, что не смеет больше отнимать у ребят время. И те испугались. Вы молодец, Мэгги, я вами восхищаюсь. Как только вы заняли жесткую позицию, Брэд мгновенно протрезвел и понял, что любое решение, заключенное за пределами вашего кабинета, будет заведомо хуже. Они с Кейти моментально забыли обо всех своих склоках и противоречиях и объединились против общей угрозы — страха потерять вас. Нет, серьезно — браво!

— Спасибо.

— Не за что. Признаюсь честно, в какой-то момент я не смог отказать себе в удовольствии понаблюдать за вами в щелку.

— А вы наглец.

— Очень эротично звучит из ваших уст. Обожаю ирландский акцент.

— До свидания.

— Хотя с удивлением отмечаю, что сексуальности в вас заметно поубавилось в сравнении с прошлыми временами. Я до сих пор не могу забыть вашу знаменитую челку, падавшую на самые глаза… и как вы отводили ее рукой… Где это все? Влияние Эдварда?

— Дверь вон там.

— Спасибо, я вижу. У меня прекрасное зрение. Я уйду, но сначала позвольте мне выступить с небольшим предложением. Обещаю, что после года такой жизни оно покажется вам заманчивым.

Вот оно… Вот зачем он пришел…

— О, кажется, вы не так меня поняли! Я вовсе не собираюсь претендовать на лавры вашего жениха. А впрочем, если Эдвард вам когда-нибудь надоест, почту за честь…

— Я звоню в полицию.

Она двинулась к телефону.

— Нет, милая, вы не станете звонить в полицию. И мы оба знаем почему.

Ее рука, уже нависшая над аппаратом, дрогнула и замерла. На что он намекает? На ту ее «большую ошибку»? А что, вполне… Достаточно сказать всего несколько слов репортеру «Вашингтон пост» или даже разместить короткую информацию в Интернете — и горькая правда, в которую сейчас посвящено всего несколько человек на Земле, станет известна каждому. И что тогда? Репутация коту под хвост, настоящая политическая казнь…

— Что вы хотите? — почти шепотом спросила она.

— Я хочу, чтобы вы прервали свой заслуженный отдых.

— Нет.

— Не торопитесь. Первое правило любых переговоров: сначала выслушай оппонента.

— Мы не на переговорах. Я прошу вас уйти.

— Люди, которые отправили меня сюда, не поймут этого.

— А кто именно отправил вас сюда? Правительство Соединенных Штатов? Знаете, это довольно туманная формулировка.

— Скажем так, меня отправили сюда сильные мира сего. Самые сильные мира сего. Неужели вам не льстит их внимание, мисс Костелло?

— Передайте им, что льстит. Но мой ответ — нет.

— Вам даже не интересно просто узнать, в чем дело?

— Абсолютно. С той жизнью и с той работой покончено. Отныне я специалист по поссорившимся супругам. И ни на что иное не претендую. Поэтому прошу. — Она кивнула ему на дверь.

— Вы здорово изменились, Мэгги. Но даже самый последний специалист по поссорившимся супругам, если только он не глухой и не слепой, не может не знать о том, что сейчас происходит на Ближнем Востоке и конкретно в Иерусалиме. И вы прекрасно знаете, Мэгги. Впервые за многие десятилетия мы вот настолько приблизились к достижению мира, понимаете? Вот настолько! — Он почти сомкнул подушечки большого и указательного пальцев. — Никогда еще эта земля не была так близка к избавлению от насилия!

Мэгги старательно демонстрировала свое равнодушие.

— И вы также отлично знаете, что случилось вчера вечером. Покушение на жизнь израильского премьера. Или инсценировка покушения. Или то, что очень сильно смахивало на инсценировку. Кончилось все тем, что охрана застрелила одного из влиятельных представителей оппозиции, выступавшего против мирного процесса. Вы понимаете, чем это пахнет?

— Я жду, когда вы уйдете.

— Мы не можем сейчас плюнуть и все бросить. Ставки слишком высоки. Бог знает, когда еще нам удастся посадить евреев и арабов за стол переговоров. Мы не можем позволить, чтобы это досадное происшествие спустило в канализацию усилия десятков и сотен людей и надежды миллионов! У нас возникла тяжелая ситуация. Нам необходимо ее разрешить. Нам нужна «открывашка». Вы нужны нам, Мэгги! Я знаю, у вас все получится. Вы только представьте, что мы вам предлагаем! Заключить мир на Ближнем Востоке, черт возьми! Такой шанс у профессионала выпадает только раз в жизни, понимаете? Только раз! Считайте это суперфиналом мирового первенства!

— Я равнодушна к спорту.

Он несколько секунд молча смотрел на нее, а потом в глазах его будто что-то переключилось и он заговорил уже другим тоном. «Сменил тактику…» — машинально отметила про себя Мэгги.

— Мэгги, вы переговорщик от Бога. Это ваше призвание. Вы рождены были для того, чтобы разгонять бури и даровать людям покой. Вы — одна из лучших в своем деле. И я знаю, что вы горячо любите свою работу. Я дарю вам бриллиантовый шанс вернуться к тому, что вы любите больше всего и умеете лучше других.

Мэгги вспомнила кадры, виденные сегодня утром по телевизору. И поймала себя на чувстве… зависти. Она завидовала тем, кто организовал эти переговоры в Иерусалиме, кто подготовил их и теперь работал на них. Этим людям есть чем гордиться. Они выполняют грандиозную задачу, и у них пока получается. Это очень хитрая, тяжелейшая работа, требующая истинного искусства. Так умелый рыбак вываживает крупную рыбку, точно зная, когда нужно дернуть, а когда ослабить, до какой степени его удочка может гнуться и когда она может переломиться… Воистину искусство.

Бонхэм, довольный тем, что увидел на ее лице, хмыкнул.

— Знаю, вас мучает ностальгия. Мое предложение — это именно то, чего вам так сильно недостает сейчас… в вашей новой, замечательной жизни. Нет, никто не спорит, мирить родственников, которые готовы задушить друг друга, — это тоже достойный труд. Требует внимания и сноровки. Но что это в сравнении с тем, что предлагаю я? Что это в сравнении с тем, что было у вас в Дейтоне, Женеве и Белграде? А ведь вы лучше меня знаете, что на разрешении семейных конфликтов вы никогда даже близко не испытаете эмоций, сравнимых с теми! Ну, я не прав, скажете?

Мэгги едва удержалась от того, чтобы не согласиться с ним. Он говорил с ней правильными словами. Именно теми, которые могли иметь эффект. Насупившись, Мэгги отошла к окну.

— Вы равнодушны к спорту, но это не спорт. Вы цените адреналин, вы честолюбивы, но в конечном итоге не это вами движет. Это мне тоже известно. Главное — мир. Вот единственная и великая цель, ради которой стоит пахать, отдавая всего себя. Таких, как вы, немного. К счастью, вы одна из лучших. Вы способны даровать этой земле мир. И вы лучше меня знаете, что с ней будет в противном случае.

«Да, черт возьми, в противном случае будет еще одна „большая ошибка“…»

— Трудно найти цель более достойную, чем эта, Мэгги. Тысячи и тысячи израильтян и палестинцев погибли за годы противостояния. Мы отлично знаем из истории, что вырезались целые деревни, велись кровопролитные войны… И мы свидетели этой бойни с самого нашего рождения. И родители наши тоже. Если сейчас нас постигнет неудача, наши дети будут свидетелями бойни, и дети наших детей… Через тридцать, через пятьдесят лет можно будет включить телевизор и увидеть то же самое, что мы видим сейчас, — трупы палестинских детей на игровых площадках и разорванные в клочья взрывчаткой тела евреев в городских летних кафе.

— Вы в самом деле думаете, что вам по силам положить этому конец?

— Мне? О нет. Вам — пожалуй.

— Не верю я больше этим сказочкам.

— Да бросьте. Вы не могли всего за год растерять былую уверенность.

— Только не думайте, будто я забыла о том, что на свете продолжают погибать люди. Я не слепая и не глухая. И отлично знаю, как вся наша несчастная планета по-прежнему содрогается от насилия и истекает кровью. Но я наконец-то поняла, что не в силах ничего с этим поделать. А тогда какой смысл ввязываться?

— Вы утратили веру в себя, но это поправимо. Главное, что в вас верит Белый дом.

— Вот пусть Белый дом и займется решением проблем.

Бонхэм откинулся на спинку диванчика, пристально разглядывая — будто добычу — свою собеседницу. После довольно долгой паузы он небрежно бросил:

— Это все из-за того… э-э… случая, не так ли?

Мэгги вперила яростный взгляд в окно, сдерживая слезы.

— Послушайте, Мэгги. Я знаю, что тогда стряслось. Вы… как бы это сказать помягче, наломали дров. Но тот случай был единичным в вашем до того абсолютно безупречном послужном списке. А кто прошлое помянет, тому сами знаете… Вы вынесли себе приговор и уже отмотали срок. Во всяком случае, так полагают в Белом доме. Кому будет польза от того, что вы останетесь в этой добровольной ссылке навечно? А как же люди, чьи жизни вы могли бы спасти? Мэгги, я вам серьезно и со всей ответственностью заявляю: пора возвращаться на боевой пост.

— Вы хотите сказать, что я… прощена?

— Я сказал, что пора возвращаться. Но если вам так уж хочется это услышать — да, вы прощены.

Мэгги оглянулась на него:

— А если я сама себя не простила?

— Не переживайте. Грехи хороши тем, что искупаются. Считайте это вашим лучшим шансом.

— Не все так просто…

— Верно. Вы не вернете жизнь тем людям, которые тогда погибли. При всем желании. Они погибли из-за вас. И вы будете помнить об этом. Но есть люди, которых еще только ждет печальная участь. Они приговорены. Но вы способны отменить приговор. Разве это не достойный повод для того, чтобы вернуться к работе? Разве вы сможете в такой ситуации умыть руки и отвернуться?

Мэгги вдруг вспомнила, что обещала Эдварду больше не лезть в «горячие точки». Ей захотелось сказать это, но она промолчала.

— Вам выбирать, Мэгги. Если вас действительно ничто больше не волнует, кроме вашей новой жизни и отношений…

«Поганец… он ведь слышал, как мы ссорились с Эдвардом в кухне».

— …тогда, конечно, я ничего не могу поделать. Но если вы по-настоящему соскучились по работе, если не можете равнодушно наблюдать за тем, как два народа изничтожают друг друга, если хотите помешать им это делать — у вас есть такая возможность.

— Скажите… — Ей вдруг пришла в голову одна мысль. — А почему вы сразу заявились ко мне домой? Зачем изображали из себя моего клиента?

— Я разве изображал?

— Ну хорошо, допустим. Но все равно…

— Сначала я пытался звонить, но вы не отвечали на звонки, хотя, если мне не изменяет память, я оставил на вашем автоответчике три почти идентичных сообщения.

— Вы звонили?

— Да, вчера.

— Это довольно странно…

Мэгги готова была поклясться, что сегодня утром на автоответчике не было ни одного сообщения.

— Мне кажется, я понимаю. Возможно, кто-то проверил телефон до вас. И решил… не беспокоить вас по пустякам.

«Эдвард!»

Джуд вдруг поднялся и кивнул на журнальный столик, где оставил большой коричневый конверт:

— Билеты и материалы по делу. Рейс до Тель-Авива — через несколько часов. Вам выбирать, Мэгги. Счастливо.

ГЛАВА 4

Иерусалим, суббота, 23:10

Совещания среди ночи не были редкостью для этого кабинета. Бен-Гурион вершил здесь судьбы страны в пятидесятых, Голда Мейр — спустя два десятка лет. Особенно памятными были ночные посиделки после египетской агрессии в «Судный день» в 1973 году. Современники утверждали, что Голда вообще не любила спать. Эта небольшая комната, в которой доминировало кресло с высокой спинкой — трон премьера, — могла бы многое порассказать! Письменный стол, два угловых дивана для ближайших сподвижников главы государства — вся обстановка располагала к длительным разговорам при закрытых дверях. Ицхак Рабин предпочитал одиночество, но и он часто оставался в этом кабинете на ночь. На столе до сих пор красовалась его чернильница. Он чуть не каждый день лично писал письма родителям своих погибших солдат, изводя на это литры чернил и килограммы бумаги.

Вместе с Рабином из этого кабинета исчезли и пепельницы. Новый премьер не страдал от табачной зависимости, но у него была своя коронная прихоть — он грыз семечки. Обыкновенные семечки, без каковых не представляют себе жизни водители-дальнобойщики и рыночные торговцы.

Премьер кивнул руководителю службы безопасности «Шин-Бет», давая ему слово.

— Господин премьер-министр, убитым был хорошо всем известный Шимон Гутман. Писатель, ученый, активист праворадикального движения, наконец, просто семидесятилетний старик. Предварительная информация о том, что он был вооружен, не подтверждается. Никакого оружия с собой у него не было. Причина смерти — выстрел в голову. Хватило одной пули.

Премьер поморщился и щелкнул очередной семечкой.

— Как известно, в момент наступления смерти Шимон Гутман сжимал в руке записку, адресованную, очевидно, вам. Наши эксперты просят день-другой на то, чтобы узнать, что в ней было написано, — она вся забрызгана кровью и серым веществом…

Премьер-министр жестом приказал ему замолчать. Глава «Шин-Бет» прервал чтение своего конспекта. Заместитель премьера сосредоточенно разглядывал носки своих ботинок. Министры обороны и иностранных дел настороженно приглядывались к своему патрону, пытаясь угадать его реакцию на услышанное. Высказываться лично никто из них не хотел. Во всяком случае, первым.

Советник премьера Амир Таль — самый молодой из присутствующих — воспользовался заминкой и вышел вперед.

— Первое, что нас должно сейчас волновать, — это возможные политические последствия случившегося. На нас спустят всех собак… — Он запнулся, натолкнувшись на суровый взгляд премьера. — То есть я хотел сказать, нас подвергнут нещадной критике за досадную ошибку. Ведь фактически был застрелен не злоумышленник, а невинный человек. Мы должны ждать скандала в связи с этим. Было бы смешно надеяться на то, что его не будет. Но это все, я бы сказал, не самое главное. Главное — наши мирные переговоры. Предвижу, что гибель Гутмана станет фактором, который окажет на них серьезное влияние. Правые уже беснуются, провозгласив Гутмана свои первым «мучеником». Они и слышать не хотят о том, что произошло недоразумение. В конце концов, Гутман и правда был одним из самых жестких и последовательных наших оппонентов. Он гнул свою линию еще со времен Осло и Кэмп-Дэвида. Вы слышали, что всего час назад сказал в своем телеинтервью Аруц Шева? Я могу процитировать дословно: «Всякий, кто не желает мира с арабами, — преступник и изменник, которому место на скамье подсудимых. Властям этого мало! Теперь они пытаются заткнуть нам рот силой!»

— А может, в этом что-то есть? — обратился министр иностранных дел к Талю, тщательно избегая встречаться глазами с премьером.

— В каком смысле?

— Нет, я вовсе не хочу сказать, что мы умышленно пытались заткнуть ему рот. Но эта смерть может вовсе и не быть случайной. Она могла быть запланированной, но не нами. А как раз той самой стороной, которую представляет уважаемый Аруц Шева.

— Это как?

— Возможно, нас таким образом подставили. Гутман ведь не с луны свалился. Он прекрасно знал, что может случиться с человеком, который прорывается к правительственной трибуне на многотысячном митинге. А добравшись до нужной точки, вдруг лезет рукой во внутренний карман пиджака. Гутман не мог не догадываться о последствиях.

— То есть вы хотите сказать, что…

— Да, именно это я и хочу сказать. Возможно, Гутман заранее знал, что его пристрелят. Возможно, именно этого он, один из самых влиятельных лидеров оппозиции, и добивайся.

— Вы серьезно?

— Абсолютно. Вся его жизнь — череда громких театральных представлений, срежиссированных профессиональным горлопаном. А гибель явилась кульминацией всего действа. Самой яркой и красочной. Убедительнее финала не придумаешь. Мы стоим в одном шаге от заключения мира с арабами, мы готовы отдать им священную Иудею и сокровенную Самарию. С его точки зрения, это кощунство, тягчайший преступный заговор. И он пытается сорвать его вот таким способом. Или если не сорвать, то по крайней мере объединить всех правых под единым знаменем и поднять их боевой дух.

— Вы хотите сказать, что он преднамеренно пожертвовал собой?

— А он, кстати, мог…

Это были первые слова премьера с момента начала совещания. До той минуты он хранил молчание, слушал и грыз свои семечки. Такая у него была манера — сначала выслушать аргументы всех участников, потом узнать их мнение о будущих шагах, а затем вынести собственное решение. Министры давно привыкли к этим допросам патрона. Сейчас они ждали, что он как раз начнет их расспрашивать о том, что, по их мнению, необходимо теперь сделать в первую очередь. Но вместо этого премьер лишь негромко буркнул: «А он, кстати, мог…»

В кабинете повисла долгая пауза. Затем премьер все тем же негромким голосом добавил:

— Я знал этого человека очень хорошо. Практически как себя самого.

Начальник Генштаба, щеголявший в оливкового цвета отутюженных брюках и бежевой форменной рубашке с подсунутым под погон беретом, наконец решил прервать всеобщее неловкое молчание и задал вопрос, ответ на который мечтала получить вся страна с той самой минуты, как операторы зачехлили свои камеры после прямого телерепортажа с митинга.

— Почему он назвал вас Коби?

Премьер поднял на него строгие глаза.

— Я имею в виду… Всем ведь было хорошо известно, что вы с ним на ножах. А тут вдруг он обратился к вам как к своему закадычному приятелю…

— Рав Алуф, уж вы-то, как я полагал, должны были знать ответ на этот вопрос. — Премьер-министр откинулся на высокую спинку своего кресла, ловким движением забросил в рот очередную семечку и задумчиво проговорил: — Коби… Я уже стал забывать, что меня так когда-то называли… Это было давно. Очень давно…

Он вдруг замолчал, погрузившись в какие-то свои размышления. Министр обороны смущенно кашлянул, и это вывело премьера из состояния задумчивости.

— Меня так звали в армии. Однополчане. Наше подразделение считалось одним из лучших в вооруженных силах. В шестьдесят седьмом мы штурмом взяли целый город. Нас тогда было всего тридцать три человека. А знаете, кто в моей полуроте был самым бесстрашным и умелым бойцом? Юный студент Еврейского университета по имени… Шимон Гутман.

ГЛАВА 5

Иерусалим, понедельник, 09:28

В первый раз с момента приземления на Земле обетованной она столкнулась с тем, что ее вещи досматривал араб. На таможне в аэропорту ей попадались только евреи. А сейчас, у центрального входа в американское консульство на улице Агрон, ей учинили проверку палестинские арабы, на униформе которых, впрочем, красовался герб США. Обычно дипломатов такого ранга, как она — а Мэгги снабдили в Госдепе соответствующими документами, — пропускали куда угодно без всякого досмотра. Но после того, что случилось в этом городе накануне, все изменилось. Об этом предупредил еще шофер консульского лимузина, встречавший ее в аэропорту. И лишь когда один из проверяющих потребовал, чтобы Мэгги передала ему мобильный телефон, его начальник понял, что они перегибают палку, и извинился перед американкой, одновременно дав знак, чтобы ее пропустили.

Оказавшись внутри, Мэгги попала в небольшой уютный вестибюль консульства, который охраняли уже самые настоящие американские морпехи. Начальник охраны сидел за конторкой и контролировал ситуацию с помощью двенадцати экранчиков, передававших изображение с камер скрытного наблюдения, установленных на всех подъездах к зданию.

Мэгги уже в десятый раз прокручивала в голове свой разговор с Бонхэмом. Нечего и говорить, тот провел встречу мастерски. Она сама не могла бы отработать лучше. Он воззвал к ее чувствам и одновременно польстил ее самолюбию. Все эти трюки она сама бесчисленное число раз применяла на всевозможных послах, делегатах, президентских советниках и мятежных генералах. Бонхэм превратил ее в ослика, которого не нужно стегать, чтобы он шел, так как перед его носом висит морковка… нужного цвета и размера. Бонхэм умело придерживал, а потом предъявил свой главный козырь — потаенное и страстное желание Мэгги реабилитировать себя в своих собственных и в чужих глазах за то, что случилось тогда… больше года назад. Это было ее самым слабым местом. Бонхэм безошибочно вычислил его и в нужный момент прижег… Знать слабости оппонента — уже полдела. Мэгги оставалось лишь казнить себя зато, что Бонхэм так легко ее расколол.

Поначалу он вел себя с ней слишком уверенно. Думал обойтись малой кровью. Но когда понял, что ее комплекс слишком укоренился, не смог скрыть легкого удивления — она это подметила — и тут же переключился на другую тактику: все понимающего, сочувствующего собеседника, советника, почти душеприказчика. Классическая схема. Хрестоматийная. Сначала следователь вышибает из-под твоей задницы стул ногой, а потом сам же помогает тебе подняться и ободряюще похлопывает по плечу. Хороший полицейский — плохой полицейский. Очень часто в одном лице. Альфа и омега любого дознания. Она и сама сколько раз играла по этим правилам…

Ей до сих пор трудно было поверить в то, что она опять «повесила винтовку на плечо».

Мэгги остановила рассеянный взгляд на одном из морских пехотинцев. Совершенно естественно, что на ключевых постах охраны должны находиться американцы. Но и палестинский патруль у входа не случайность. Иерусалимское консульство США служило своеобразной визитной карточкой, которая должна была вызывать симпатии у арабского населения города. А вот посольство в Тель-Авиве было визитной карточкой для израильтян.

Внутренняя дверь клацнула и отворилась, пропуская в вестибюль высокого светловолосого американца.

— Добро пожаловать в сумасшедший дом, мисс Костелло. Джим Дэвис, консул Соединенных Штатов в этом священном городе, к вашим услугам.

Он размашистым шагом приблизился к Мэгги и, ослепив ее голливудской улыбкой, протянул руку.

— Должен сразу похвастаться: Госдеп предоставил в наше распоряжение два самых красивых здания в Иерусалиме. Ни одной американской дипломатической миссии даже не снилось ничего подобного.

Они миновали внутреннюю дверь и оказались во дворе, где был разбит живописный сад. Позади него высился великолепный колониальный особняк. Шум и гам улицы Агрон моментально стих, едва только за ними закрылись двери. Теперь до слуха Мэгги доносилось лишь напевное бормотание садовника, любовно склонившегося с причудливой лейкой над розовым кустом.

— А вот полюбуйтесь — наше последнее приобретение! Монастырь лазаристов.[3] — Дэвис кивнул на комплекс зданий, раскинувшийся слева от них и окруженный настоящей крепостной стеной. Монастырь не производил впечатление роскошного замка. Он был в достаточной степени скромен на вид — ни остроконечных башен с узкими бойницами, ни декоративных зубцов на стене. И все же выглядел он внушительно. Весь он целиком — как, впрочем, и весь остальной Иерусалим — был выстроен из грубого светлого песчаника. Шофер, который довез ее до аэропорта, обратил внимание Мэгги на эту местную достопримечательность и сказал, что камень так и называется — «иерусалимский». Он использовался для постройки буквально всего — от жилых домов и гостиниц до контор и даже супермаркетов.

Это был не первый визит Мэгги на Землю обетованную. Но в последний раз она побывала здесь лет десять назад и в качестве туристки. Белый дом предпочитал командировать ее в Африку и на Балканы, а Ближний Восток всегда считался «престижным полем боя». И Мэгги не подпускали к этому региону на пушечный выстрел. Но с тех времен много воды утекло…

Она разглядывала монастырские стены, прищурившись и прикрыв глаза ладонью, будто козырьком. Солнечные лучи отражались от светлых стен, как от снега. Господи, словно в сказке оказалась… Этот монастырь простоял здесь как минимум тысячу лет, если не дольше. Одному только Богу известно, кто им владел в разные века, а построили его, не исключено, еще крестоносцы. Он чем-то напомнил Мэгги ее ирландскую альма-матер, хотя та и была моложе на несколько столетий.

— Красиво, не правда ли? Владение обошлось нам недешево, — сообщил Дэвис. — Мы уже порядком обжились в монастыре, а святые отцы перебрались в гостевой дом на противоположной его стороне. Он остался в их собственности.

Дэвис журчал, как ручей, и был неостановим. «Как и все мужчины…» — подумала про себя Мэгги. Она подметила, что произвела на него впечатление. И теперь он всячески старался ей понравиться. Так было всегда. Одно время она думала, что после тридцати пяти мужчины наконец оставят ее в покое. Но этого не случилось. Лиз была права: со своей фигурой Мэгги ничего не могла поделать — она неизменно приковывала к себе взгляды. А к этому еще можно было добавить правильные черты лица, высокий рост и мягкие каштановые волосы, волнами спускавшиеся по плечам.

— Итак… — Дэвис завел ее в уютную беседку, утопавшую в тени кипарисов, и усадил в кованое ажурное креслице. — Как вам известно, на этой неделе должно состояться подписание исторического соглашения между арабами и израильтянами, которое призвано принести мир на эту землю. Время выбрано очень удачно, как раз к нашим выборам.

— Как раз к нашим перевыборам, — уточнила Мэгги. — Похоже, президенту хочется думать именно так. И каков ваш прогноз?

— Как вам сказать… Лидеры сторон заседают в нескольких кварталах отсюда уже две недели кряду. И наши ребята плавно подводят их к финальному шагу, оформление которого мы перенесем для пущей торжественности на лужайку перед Белым домом.

— И чего удалось достичь за истекшие две недели?

— Они за это время ни разу не вцепились друг другу в глотку. На мой взгляд, это уже немалое достижение.

— Пожалуй…

— Понимаете, прецедентов тому, что сейчас происходит, и особенно тому, что вот-вот должно произойти, просто не было! Возьмите Кэмп-Дэвид, Уай-ривер, Мадрид, Осло… Переговоры проходили, но только не здесь — не на священной земле.

— И чья это задумка — провести их здесь?

— Разумеется, Белого дома. В конце концов, если прошлые переговоры не дали результатов, надо что-то менять. Для начала решили поменять площадку. И вот мы здесь.

— Ну хорошо. И что все-таки происходит на этих переговорах?

— Да, собственно, ничего особенного. Эти ребята переговариваются не столько друг с другом, сколько поочередно сливают информацию подвластным им СМИ.

— А как же требования информационной безопасности?

— О чем вы, мисс Костелло? Мы же в Иерусалиме!

— Каково распределение ролей между Белым домом и Госдепом?

— Первую скрипку играет Белый дом, конечно, но чуть что не так, они бегут к нам и просят выручить.

— Кто бы сомневался…

— Что-что, простите?

— Да ничего, это я так. Стало быть, департаменту приходится иной раз выполнять черную работу?

— Иной раз? Да мы только этим и занимаемся! При этом каждый пытается лезть с советами. ООН, Евросоюз, англичане, арабские государства, Индонезия, Малайзия… Вот мы сидим тут в очаровательном саду, птички поют, небо синее — благодать. А вам известно, что в этот самый момент в нас вперили напряженные взгляды десятки миллионов арабов, которые, затаив дыхание, ждут, чем все это закончится? Сотни и тысячи имамов и мулл по всему миру кричат, что Иерусалим в эти дни — передовая священной войны между исламом и Западом. Между прочим, сопредельные арабские страны провели на своих территориях воинские мобилизации. И если вдруг они решат, будто палестинцев здесь приносят в жертву… мне даже представить страшно, что будет. Уверяю вас, дело не обойдется метанием камней в Секторе Газа и парой-тройкой демонстраций в Дамаске. Весь регион встанет на уши, весь мусульманский Восток! — Он изобразил руками нечто вроде ядерного гриба. — А это, дорогая моя, Третья мировая. Так-то.

Мэгги медленно кивнула, давая понять, что драматический монолог Дэвиса возымел запланированный эффект.

— Вплоть до последнего момента все шло прекрасно. Грех жаловаться. Но вечно так продолжаться не может. Пора переходить к делу, пока стороны-участники еще не опротивели друг другу вконец — а признаки этого, милая мисс Костелло, уже налицо. А это значит, что близится решающий момент.

— Вопросы о палестинских беженцах и о судьбе Иерусалима уже обсуждались?

Мэгги хотела сразу дать Дэвису понять, что она недурно владеет материалом.

— Мы провели гигантскую работу по подготовке возвращения палестинских беженцев домой, — сказал Дэвис. — Только не употребляйте это выражение на людях, а то израильтяне вынесут вам смертный приговор. Во-первых, они не выносят слов «возвращение» и «беженцы», так как многие нынешние палестинцы — и те, кто считает себя таковыми, — родились где угодно, только не здесь. И в особенности они не выносят слово «домой» применительно к арабам, так как «всем известно, что это священная еврейская земля» и все такое в том же духе. Считайте, я вас предупредил.

Мэгги машинально кивнула, но мысли ее были уже далеко от этой беседки. Она заново переживала в памяти ссору с Эдвардом. Он даже не сделал попытки прикинуться, что не стирал с автоответчика запись сообщений, оставленных Бонхэмом. Напротив. Он сказал, что сделал это ради ее же блага. Мэгги тогда буквально взбесилась, обвинив Эдварда в попытке запрятать ее в золоченую клетку, превратить в никчемную вашингтонскую клушу, которой лишь время от времени разрешается баловаться видимостью самореализации в форме консультирования по вопросам семейных конфликтов. Что Эдвард ненавидит все то, чем Мэгги живет. Или по крайней мере жила до переезда в Вашингтон. В ответ он без обиняков заявил, мол, она в свое время излишне много потратила времени на изучение «высосанной из пальца» психологии, которая теперь клокочет в ней и мешает смотреть на вещи реально. Тогда Мэгги впервые высказала ему в лицо то, о чем подозревала и раньше, — Эдвард делает все, чтобы она никогда не подняла голову после случившегося с ней год назад, ибо его устраивает такое положение. Его устраивает то состояние, в котором она пребывала тогда в Африке, — состояние полной сломленности и тупой апатии.

После этого говорить было больше не о чем. Она быстро собрата вещи и уехала в аэропорт. Нельзя сказать, что она чувствовала себя до конца правой. Ее терзали угрызения совести — ведь Эдвард столько сделал для нее в самую трудную минуту. А еще она сокрушалась из-за того, что ее попытка пожить «нормальной жизнью» вышла такой жалкой и потерпела позорное поражение. И одновременно с этим она не чувствовала, что совершает сейчас ошибку.

«А в самом деле… почему я за целый год не притронулась к тем чертовым ящикам?»

В душе она знала ответ на этот вопрос. Она не верила до конца в то, что ее новая жизнь с Эдвардом — это навсегда. И более того, она не хотела этого, потому и оставляла себе символические пути к отступлению. Совсем как попавший в больницу человек, который просит врачей не уносить из палаты его верхнюю одежду, надеясь вот-вот выписаться.

Так размышляла Мэгги, равнодушно наблюдая, как прямо на глазах ужимается и остается далеко за иллюминатором Вашингтон. Вот точно так же ужималась и оставалась далеко позади та жизнь, которой она целый год пыталась жить с Эдвардом. А потом в ней будто что-то переключилось. Она вспомнила, что на коленях у нее лежит трехсотстраничная подборка материалов по предстоящей работе, и все прочие мысли мгновенно вылетели у нее из головы.

— Так что вы понимаете, конечно, убийство Гутмана… э-э… как бы это сказать помягче… серьезно осложнило ситуацию на переговорах. Израильтяне и арабы и в лучшие-то времена всегда держали пальцы на спусковых крючках, а тут… Что и говорить, очень не вовремя все это случилось. В этой ситуации ничего другого не оставалось, кроме как вызвать тяжелую артиллерию. — Дэвис улыбнулся, давая понять, что речь идет о ней.

— Да уж… Впрочем, свои стволы я еще не расчехляла.

— В смысле?

— Мне сообщили, что за время моего перелета обстановка «значительно ухудшилась» и сейчас настал не самый лучший момент для того, чтобы объявить мой выход.

— Ну, им в Вашингтоне виднее…

— Так что форсировать подписание мирного соглашения мне пока нельзя. Для начала необходимо успокоить участников переговоров.

— Вы этим займетесь?

— Мне за это платят.

Дэвис улыбнулся.

— На мой взгляд, вам следует начать с израильтян. Убийство Гутмана произвело в их стане эффект разорвавшейся бомбы. Правые уже объявили его своим «великомучеником» и подняли на щиты.

— Вы полагаете, что он был убит умышленно?

— Кто знает. Болтают разное… — Дэвис вдруг посерьезнел. — Так что я рекомендую вам для начала нанести визит в скорбный дом.

— Куда?

— В дом Гутмана. Я уже сообщил кому надо, что вы появитесь там с соболезнованиями. В качестве неофициального представителя, разумеется. Сами израильтяне обратились к нам с такой просьбой. Американцы должны воздать дань уважения человеку, пользовавшемуся большой популярностью в этой стране. К тому же это продемонстрирует всем, что мы не считаем Гутмана своим врагом, несмотря на его крики об «инспирированном Штатами преступном сговоре с арабами». Так как?

— Я согласна.

— Главное, не делать там слишком официальное лицо. Чтобы не создалось вдруг впечатления, что Америка поддерживает взгляды Гутмана на перспективы мирного процесса на Ближнем Востоке. Ваш визит призван просто… э-э… немного разрядить обстановку.

— Понимаю.

— Так по рукам? Похороны были сегодня утром — сразу же после того как тело выдали родственникам. У них тут, на Востоке, такая традиция — хоронить своих усопших сразу. Но панихида будет продолжаться всю неделю. На этой земле много древних любопытных обычаев. Можете заглянуть в свой карманный компьютер и навести справки в Интернете.

— У меня нет карманного компьютера.

— Забыли дома? Это ничего — я распоряжусь, и вы получите консульский. Под расписку. — Он ухмыльнулся.

— Вы не поняли. Когда я работаю, то по возможности дистанцируюсь от средств связи с внешним миром. В противном случае я поневоле начинаю больше прислушиваться к указаниям из Вашингтона, а не к тому, что мне говорят люди, которым я хочу помочь. Это моя принципиальная позиция.

— В самом деле? Интересно…

Дэвис посмотрел на нее так, будто она призналась в употреблении героина.

— Это, кстати, касается и мобильного телефона, который я по возможности всегда стараюсь «забыть» в гостинице.

Дэвис только покачал головой.

— Ваша гостиница всего в одном квартале отсюда. Езжайте сейчас туда, сходите в душ и спускайтесь к шоферу — он вас отвезет куда надо. Вдову зовут Рахель.

ГЛАВА 6

Иерусалим, понедельник, 19:27

Улица была запружена транспортом. Машины жались к обеим обочинам, заехав передними колесами на тротуары. Это был один из фешенебельных районов города, что бросалось в глаза сразу же — сплошь «БМВ» и «мерседесы». Американские флажки на капоте ни в малой степени не помогали ехать быстрее. Шофер, ругаясь, лавировал между плотно прижавшимися друг к другу машинами. В Вашингтоне по вечерам уже бывало прохладно, здесь же был настоящий рай — лицо Мэгги обдувал теплый ветерок, напоенный пряным ароматом кипарисов.

Парковка перед нужным домом, естественно, была занята. Им пришлось остановиться чуть не за квартал от него, и дальше Мэгги шла пешком. Перед центральным входом толпилось никак не меньше сотни людей. Мэгги снова несколько раз перехватила мужские взгляды, открыто скользившие по ее фигуре.

— Вы из посольства? Из американской миссии? — обратился к ней молодой человек в строгом костюме, загораживавший собой двери. То ли охранник, то ли родственник усопшего. Он ее явно поджидал. — Пожалуйста, заходите.

Он проводил Мэгги в просторный зал, в котором сейчас людей набилось будто сельдей в бочке. В ту минуту она возблагодарила Бога за то, что тот подарил ей высокий рост, — приподнявшись на цыпочки, она могла смотреть поверх голов. Здесь были почти сплошь мужчины в маленьких одинаковых кипах. В середине зала она разглядела высокого бородача, который ритмично раскачивался взад-вперед и что-то монотонно говорил…

— Йитгадал, в'Йиткадаш…

Раввин, очевидно. Собравшиеся хором повторяла за ним слова молитвы. Потом раввин обратился с короткой речью на иврите к трем людям, сидевшим рядом с ним на низеньких табуреточках. Их красные глаза красноречиво свидетельствовали о том, что это были близкие покойного — вдова, сын и дочь. Из всех троих разве что только сын не рыдал. Он сурово смотрел прямо перед собой и ни на кого не обращал внимания.

Мэгги нерешительно топталась у входа в зал. Она не знала, что ей нужно делать. Если встать в очередь и терпеливо дожидаться, когда ее допустят до семьи Гутмана, она проторчит тут до ночи. А если она попытается пройти вперед, многие это могут расценить как наглость со стороны американки. Мэгги даже не могла поговорить с окружавшими ее людьми. Во-первых, тут могли не говорить по-английски. Во-вторых, это была не званая вечеринка.

Все-таки решившись и нацепив на лицо вежливую улыбку, Мэгги стала проталкиваться вперед. Черный брючный костюм сослужил хорошую службу — многие принимали ее за высокопоставленное официальное лицо и сами расступались, давая дорогу.

Мало-помалу Мэгги добралась до высоченного книжного стеллажа. Только сейчас она обратила внимание на то, что вся комната была заставлена книгами. Их здесь были тысячи, если не десятки тысяч. Казалось, вместо обоев стены были обиты книжными корешками с редкими вкраплениями керамических ваз или декоративных тарелок. Одна из них привлекла внимание Мэгги своим ярким голубым рисунком…

Она пробежала глазами по ближайшим переплетам. Почти все книги были на иврите, но попадались и английские названия — в основном книги о политике. Ей даже удалось узнать некоторые из них, которые еще совсем недавно возглавляли в США списки бестселлеров: «Терроризм: есть ли у Запада шанс на победу?», «Новый джихад: взгляд изнутри», «Грядущие противостояния», «Буря, которую мы можем не пережить». Теперь ей казалось, что она лучше узнала покойного господина Гутмана. Надо сказать, в Вашингтоне его политические взгляды разделялись многими. Даже на светских вечеринках, на которые ее без конца таскал Эдвард, она не раз встречалась с такими людьми, вокруг которых собирались стайки любопытствующих.

Мэгги поймала себя на том, что вновь вспомнила об Эдварде, и вздохнула.

— Пожалуйста, пожалуйста! Проходите же!

Человек, который пропустил ее внутрь этого дома, неожиданно вырос прямо перед ней и, вежливо подхватив ее под локоть, потянул вперед. Здесь люди уже не толпились беспорядочно, а образовали нечто вроде очереди, которая выстроилась перед семьей покойного. Каждому отводилось не больше минуты на то, чтобы подойти ко всем троим и выразить соболезнования. Мэгги изо всех сил напрягала слух и вытягивала шею, но все говорили только на иврите.

Наконец настал и ее черед. Вначале она подошла к дочери покойного. Та машинально пожала протянутую ей руку, не глядя на Мэгги. Ей было лет сорок пять на вид. В волосах серебрилось несколько тонких седых прядей. Она была, пожалуй, привлекательна и производила впечатление строгой матроны-распорядительницы.

От нее Мэгги перешла к сыну Гутмана и тут же натолкнулась на его холодный взгляд. Он был высок ростом и одет довольно странно, принимая во внимание обстоятельства, — в темные джинсы и белую рубашку. Впрочем, и то и другое выглядело стильно и дорого. Мэгги обратила внимание, что мужчины, подходившие поочередно к семье покойного, демонстрировали свое особое почтение именно сыну. Очевидно, он занимал не последнее место в политической иерархии этой страны. Или был очень богат. Мэгги машинально отметила: на вид меньше сорока, обручального кольца нет.

И наконец, вдова. Провожатый склонился почти к самому ее лицу и негромко проговорил по-английски:

— Миссис Гутман, эта женщина прибыла к нам из Соединенных Штатов. Она из Белого дома. По поручению президента.

Мэгги хотела поправить его, но передумала.

— Скорблю о вашей потере, миссис Гутман, — протянув вдове руку, проговорила Мэгги. — Я хочу, чтобы вы знали: американцы молятся за вас и ваших детей.

Вдова, которая до того момента сидела неподвижно, уставившись в одну точку перед собой, резко подняла голову. У нее были иссиня-черные крашеные волосы и почти такие же угольные глаза. Она схватила Мэгги за руку и потянула к себе.

— Вас прислал президент Америки?

— Видите ли, я…

— Мой муж должен был сообщить нечто очень важное премьеру, когда его убили.

— Да, я уже слышала об этом. Это была трагическая ошибка…

— Нет, вы не понимаете! Он располагал какой-то очень важной информацией, которую считал необходимым довести до сведения Коби, но никак не мог к нему пробиться. В течение нескольких дней кряду. Он звонил в приемную, но его не соединяли. Он ходил в кнессет, но перед ним закрывали двери. Он отчаялся!

Ее пальцы больно сдавили запястье Мэгги.

— Вам нельзя сейчас так волноваться, миссис Гутман…

— Как вас зовут?

— Мэгги Костелло.

— Поймите, Мэгги, эта информация действительно имеет огромное значение! Вопрос жизни и смерти. Не жизни и смерти премьера, а жизни и смерти всех нас, всех людей, которые живут здесь. Мой муж увидел и узнал что-то такое, что потрясло его до глубины души.

— Пожалуйста, миссис Гутман… — Это вновь обратился к ней провожатый Мэгги, но вдова лишь нетерпеливо отмахнулась.

— Вы говорите, он что-то увидел и узнал?

— Да. Ему на глаза попался какой-то важный документ. Или письмо. Не знаю, что именно. Но это что-то произвело на него неизгладимое впечатление. В последние трое суток он не мог спать. Он лишь повторял снова и снова: «Коби должен знать об этом, Коби должен знать об этом…»

— Коби — это премьер?

— Ну конечно! Ему так и не удалось пробиться к Коби и рассказать ему. Но с его гибелью ничего не изменилось. Информация, которой он располагал, по-прежнему нуждается в том, чтобы ее довели до сведения нужных людей. Мой муж не был сумасшедшим. Он прекрасно отдавал себе отчет, что может случиться с ним на митинге, если он попытается приблизиться к Коби. Но он сказал, что у него нет другого выхода. Значение того документа перевешивало любой риск!

— Что же это за документ?

— Има, дай квар! — тоном приказа бросил своей матери сын.

— Что он сказал? — шепнула Мэгги на ухо своему провожатому.

— Он сказал: «Мама, хватит».

Вдова по-прежнему не отпускала руку Мэгги. Видя, что американка отвлеклась, она вновь сжала пальцы.

— Муж ничего мне не рассказывал. Я только знаю, что речь шла о каком-то документе или письме. Он сказал: «Это все изменит. Это изменит весь наш мир!»

— Что? Что «это»?

— Я не знаю! Он мне не рассказывал. Сказал, что для моего же блага, для моей же безопасности…

— Безопасности?

— Мисс Костелло, я хочу, чтобы вы знали. Мой муж не был сумасшедшим. Он не мог внезапно спятить. И я ему верю. Если он сказал, что это вопрос жизни и смерти, значит, так оно и есть на самом деле.

ГЛАВА 7

Бейтин, Западный Берег реки Иордан, вторник, 09:32

Он не планировал рассиживаться в офисе. Ему нужно было лишь забрать кое-какие бумаги. Впрочем, слово «офис» к этому помещению подходило весьма условно. Достаточно было сказать, что офис запирался снаружи на два амбарных замка. Он походил скорее на мастерскую или на склад. Внутри пахло пылью. Синие трубки галогенных ламп освещали стеллажи, уставленные вовсе не книгами или компьютерными дисками, а дощатыми ящиками и картонными коробками. А в них в строгом порядке были разложены мириады фрагментов древней керамической посуды. Все это было добыто лично Ахмадом Нури на раскопках в этом поселке.

Он всегда так работал. Размещал базу как можно ближе к месту раскопок, тащил сюда абсолютно все находки и тщательно описывал и вносил в каталог каждую из них. Он старался не удаляться от места раскопок и не оставлять свои находки без присмотра, ибо знал, что стоит чуть зазеваться — и реликвию украдут прямо из-под носа. Мародеры — вселенский бич археологов.

Его письменный стол — складной, металлический — скорее напоминал чертежный стан архитектора. Впрочем, Нури даже нравилось такое сравнение — в конце концов, они занимаются чем-то похожим — строитель возводит новые дома, археолог откапывает древние…

Бумаги, которые он подготовил для встречи с главой ведомства, отвечавшим в палестинской администрации за «древности и культурное наследие», лежали в верхнем ящике. За это надо было благодарить Худу. Его юная помощница не терпела беспорядка — все документы были сложены именно так, как просил Нури: бланк прошения на возобновление раскопок, в котором Ахмад обосновывал необходимость продлить свою работу в Бейтине, ходатайство о предоставлении необходимых для дальнейших исследований субсидий и тщательно выверенный каталог обнаруженных находок. Худа в последнее время отвечала за всю связь с внешним миром, освободив своего патрона от телефонных звонков, электронных сообщений, даже от радио и телевизора. А тот и рад был, что его ничто не отвлекало и что он имеет возможность полностью сосредоточиться на работе.

Черт бы побрал этого чиновника! Если бы он еще хоть немного разбирался в археологии… Но нет же! Его не интересовало ничего, кроме политики.

— Я хочу, доктор Нури, — объяснял он археологу при самой первой их встрече, — чтобы вы прославляли наследие ислама.

Что ж, ничего удивительного. Новое правительство наполовину состояло из представителей движения ХАМАС. В этом свете перевести торжественное пожелание чиновника на нормальный человеческий язык было немудрено: «Я хочу, чтобы вы копали до седьмого века нашей эры. Если вы раскопаете что-нибудь более древнее, платить за такие раскопки будете сами».

Когда-то все было иначе. Когда-то его держали чуть не за героя палестинского народа. Это ведь он вместе с небольшой группой других ученых предложил радикально новый подход к практической ближневосточной археологии. До того момента все исследования здесь — начиная еще с экспедиции Эдварда Робинсона в девятнадцатом веке — велись исключительно с одной целью: найти подтверждения того, о чем говорила Библия. Собственно Палестиной и палестинцами никто не интересовался. Все искали только Землю обетованную.

Разумеется, это все были иностранцы. В первую очередь американцы и европейцы. Они толпами прибывали в Яффу и Иерусалим в стремлении увидеть Тропу Авраама и Пещеру Христа. До дрожи в коленях их интересовало все, что было связано с древними иудеями и первыми христианами. Палестинцев же в расчет не брали, будто их на этой земле никогда и не было.

Новое поколение арабских ученых — включая Нури — также было воспитано на традициях библейской археологии. Собственно, другой-то и не было. Но они были первыми, кто начал раскапывать принципиально иное. В шестидесятых некоторые из них нанялись в помощники ученым из Иллинойса, которым повезло отрыть Тель Та'анах — холм неподалеку от Йенина, на Западном Берегу реки Иордан. Американцев охватило поистине неистовое возбуждение — за несколько лет они перерыли в округе буквально все. Еще бы! Ведь Та'анах упоминался в Библии как один из ханаанских городов, покоренных иудейским военачальником Иешуа.[4]

Но Ахмада и его друзей заинтересовали совсем другие вещи. После того как американцы свернули свою лавочку и вернулись на родину, Ахмад вернулся на место раскопа и развернул исследовательскую работу у подножия холма, где ему удалось раскопать древнее палестинское поселение Ти'инник. Ахмад и его коллеги задались целью узнать как можно больше подробностей о быте древних поселенцев — ведь деревня существовала на одном месте в течение почти пяти тысячелетий. И каждый день работы на этом раскопе приносил новые открытия, а каждый новый черепок словно делал историческое политическое заявление: впервые археологи взялись за восстановление прошлого не Земли обетованной, а именно Палестины.

Это-то и выдвинуло Ахмада Нури в первые ряды заслуженных деятелей палестинского национального движения. Кто-то даже передал ему, что Организация освобождения Палестины — которая в те годы еще находилась под официальным запретом и действовала из-за границы — всячески одобряла его работу и провозгласила его одним из соавторов национальной идеи. В те времена, когда большинство израильтян отрицали сам факт существования палестинского народа, Нури доказывал своими изысканиями его древность.

Его популярность лишь возросла после того, как он вместе со своими студентами раскопал покинутый лагерь беженцев, собирая в качестве реликвий ржавые банки из-под сардин и пластиковые молочные пакеты — предметы быта тех людей, которых жизнь заставила покинуть родину в 1948 году. Это была фактически пропагандистская акция. А реальная археологическая работа здесь, в Бейтине, с каждой новой находкой все укрепляла его в негласном статусе «народного героя».

Его предшественники восторгались этим местом, известным в Библии под именем Вирсавия. Именно здесь Авраам, двигаясь на юг, дал своим людям отдых и построил алтарь. Именно здесь Иаков возлежал на камнях и ему снилось, что к нему по небесной лестнице спускаются ангелы.[5] Но Ахмад копал не только древние развалины, окружавшие поселок, но и сам Бейтин. В разные времена здесь правили разные народы — эллины, римляне, византийцы, османы… В одно время здесь царствовало христианство, в другое — ислам. В конце девятнадцатого столетия на руинах древней православной базилики была возведена мечеть. Стоя на одном месте, здесь можно было полюбоваться одновременно развалинами греческого храма, византийского монастыря и замка крестоносцев. В глазах Ахмада Бейтин был олицетворением всей Палестины — земли, хранившей свидетельства жизни и быта всех великих цивилизаций, когда-либо существовавших на планете.

Он заглянул в один из еще не заполненных до конца ящиков. Здесь хранились находки, принесенные с раскопа в последние несколько дней. Внутри лежало несколько человеческих черепов. Эти люди жили здесь в начале бронзового века, около пяти тысяч лет назад. В этом же ящике хранилось несколько керамических черепков и почти целый кувшин, относившиеся к тому же времени. Нури улыбнулся и двинулся к соседнему ящику, в котором лежало несколько примитивных скребков и обработанных костей животных — свидетелей событий, происходивших на этой земле за пять миллионов лет до сегодняшнего дня. Вернувшись к черепам, он принялся внимательно рассматривать их. Он скажет этому ослу из ведомства по охране древностей и культурного наследия, что отыскал свидетельства того, что эти люди были принесены в жертву богам. А значит, здесь было ханаанское капище. Да, он согрешит против истины, ибо никаких свидетельств ритуальных жертвоприношений на руках не имел. Зато это позволит ему получить разрешение на продолжение работы в Бейтине.

А впрочем, может быть, чиновника и это не проймет. Ахмад знал, что тому будет интересно послушать про мечеть, воздвигнутую столетие назад, все же остальные находки будут навевать на него лишь скуку. Трудно рассчитывать на то, что он проникнется доводами Нури. Но надо постараться, чтобы это произошло. Иначе вся работа встанет.

Закрыв ящик со скребками, он поднялся на цыпочки и аккуратно поставил его на место — на самую верхнюю полку стеллажа. Внезапно позади него хлопнула дверь.

— Кто это? Худа?

Ответа не последовало. Видимо, просто ветер. Надо бы закрыть яму тентом и прибить колышки, а то до утра все засыплет песком. Едва Ахмад успел подумать об этом, как до него вновь донесся звук — звук шагов, его ни с чем нельзя было перепутать. Он резко повернулся и увидел приближавшихся к нему двух мужчин. Лица их закрывали зловещего вида черные капюшоны. Тот, что был повыше, почти театрально прижал указательный палец к губам, давая тем самым знак Ахмаду хранить молчание.

— Кто вы?.. — растерянно обратился к непрошеным гостям ученый.

— Пойдем с нами, — отозвался высокий. У него было странное произношение. — Быстро.

И тут Ахмад увидел, как прямо в лицо ему направили вороненый ствол пистолета.

ГЛАВА 8

Американское консульство, Иерусалим, вторник, 14:14

— По нашим данным, изрешеченное пулями тело было доставлено двумя неизвестными на главную площадь Рамаллы и выставлено на всеобщее обозрение в десять сорок пять по местному времени. Ровно через четверть часа труп увезли в неизвестном направлении все те же люди.

— Казнь предателя?

— Абсолютно точно. — Местный представитель ЦРУ обращался, казалось, единственно к Мэгги, как к новенькой в классе, однако на самом деле его информация предназначалась всем. — Действительно, это смахивает на традиционный обряд посмертного глумления над трупом изменника палестинского народа, уличенного в связях с израильской разведкой. Вот именно так поступают с теми, кто выдает евреям информацию о местонахождении арабских террористов, находящихся в розыске, или предупреждает о готовящихся взрывах.

— А что говорят сами израильтяне? — Вопрос прозвучал из телефонного аппарата, включенного на громкую связь и установленного в самом центре полированного стола. Это был голос государственного секретаря Соединенных Штатов, который находился сейчас в Вашингтоне, а в качестве посредника на мирные переговоры в Иерусалиме отправил своего зама. Это был дальновидный шаг — ведь сейчас никто не мог поручиться за то, что переговоры увенчаются успехом. А если они провалятся в присутствии госсекретаря, это будет расценено как официальная дипломатическая неудача США.

— Пока, собственно, ничего. В одном из интервью какой-то чиновник не очень высокого ранга, давая свой комментарий относительно случившегося, сообщил, что палестинцы по-прежнему практикуют «средневековую жестокость» в отношении собственных же соотечественников. Но официальный Тель-Авив никаких комментариев пока не давал. Думаю, они не станут вмешиваться в это дело…

— Как вы думаете, это происшествие может послужить причиной срыва переговоров?

— Вряд ли, сэр.

— А если кому-то нужен всего лишь предлог?

— Пока нет никаких признаков этого, сэр, — вставил заместитель госсекретаря, подавшийся, чтобы его было слышно, к самому телефону. — Переговоры протекают нелегко, но никто пока с них не уходит.

— Мы по-прежнему застряли на вопросе о беженцах?

— И на вопросе о судьбе Иерусалима, сэр.

— Помните, это не может продолжаться вечно. Сами знаете, что стоит лишь остановиться на чем-нибудь, и потом уже никогда не сдвинешься с места.

— Верно подмечено, — громко проговорил Брюс Миллер, официально занимавший пост советника президента по политическим вопросам. Однако все отлично знали, что он является его личным другом и наперсником еще с тех времен, когда президент был всего лишь генеральным прокурором Джорджии — двадцать лет назад. Они проводили друг с другом времени больше, чем каждый из них в отдельности с собственной женой. И сам факт его присутствия в Иерусалиме красноречиво свидетельствовал о том, что мирный процесс на Ближнем Востоке входит в сферу первоочередных интересов американской администрации.

— Привет, Брюс, — скрипнул динамик телефона.

Мэгги машинально отметила, как потеплел голос госсекретаря, находившегося по ту сторону Атлантики.

— Я с вами согласен, господин госсекретарь, — продолжил свою мысль Миллер.

Его голос был отягощен южным произношением, от которого тот даже не делал попыток избавиться. Про таких, как Миллер, говорили: «У него во рту каша». Он никогда не расставался с противоникотиновой жевательной резинкой «Никоретте». Курить Миллер бросил давным-давно, но от «Никоретте» отказаться уже не мог. Это была его новая зависимость.

— Большинство из вопросов, обсуждаемых на этих переговорах, остаются открытыми в течение последних шестидесяти лет. Не пора ли в самом деле прикрыть эту лавочку?

Он был высок ростом и жилист, как фермер. На затылке у него блестела отполированная иерусалимским солнцем лысина, а остатки обрамлявших ее седых волос забавно колыхались, когда Миллер говорил. Ибо он не умел говорить, стоя при этом неподвижно. Его постоянно куда-то несло. Сейчас он наклонился над столом — поближе к телефону, — упершись в его края руками, и рывками раскачивайся взад-вперед, словно впечатывая в стол каждое свое слово. Мэгги он напоминал крестьянского петуха, который по утрам обходит свои владения, ритмично подергивая царственной головой. Или долговязого боксера-легковеса на нелегальном ринге где-нибудь в предместьях Дублина, который вихляется из стороны в сторону, не сводя внимательного взгляда со своего оппонента, и в любой момент готов провести нечестный, но эффективный удар.

— Мы все тут без конца повторяем друг другу, будто через неделю все это закончится. Или даже раньше. Но дело в том, что процесс действительно застопорился. Застрял, черт бы его побрал, на одном месте, и ни туда ни сюда. В Европе мы могли бы устроить небольшую передышку, подготовить новые аргументы и продолжить затем с того места, на котором прервались. А на Востоке это, дьявол его разбери, немыслимо! Здесь если уж что-то начал — останавливаться нельзя ни на секунду! Потому что как только ты остановился, тебя тут же отнесло назад на сто пятьдесят миль! За одну секунду! Давайте все вспомним, что принес нам Кэмп-Дэвид. Мы все там очень мило поболтали и разъехались друзьями. Однако не прошло и нескольких месяцев, как израильтяне вновь начали палить по арабам с вертолетов, а арабы принялись методично взрывать каждое второе иерусалимское кафе.

В кабинете воцарилось молчание. С Брюсом Миллером спорить бесполезно. Тем более когда он прав.

— Я бы, если, конечно, никто не возражает, продолжил немного о последнем убийстве… — кашлянув, проговорил человек из ЦРУ.

— Да, пожалуйста. Извините, что перебили, — отозвался с того конца света госсекретарь.

— Как я уже сказал, в обычных обстоятельствах на это происшествие никто не обратил бы внимания. В конце концов, у арабов интифада,[6] они чуть не каждую неделю кого-то приканчивают. Проблема в том, что переговорный процесс вызвал временное прекращение огня. И на этом фоне казнь предателя — или кем бы он там ни был — представляется совсем в ином свете.

— Все это нам и так известно. У вас есть что-нибудь новое по существу, что вы могли бы нам сообщить? — буркнул Миллер.

— Пожалуй, есть пара небольших, но любопытных деталей. Во-первых, убили человека преклонных лет. Ему было под семьдесят. Не секрет, что обычно «предатели палестинского народа» — это молодые люди, иногда даже подростки. А чтобы старик… впервые с таким встречаюсь.

Мэгги согласилась с церэушником — это действительно выглядело необычно.

— И второе. Мы связались с нашими израильскими коллегами, и те присягнули на Библии, что убитый не работал на них, а на самом деле являлся тем, кем и представлялся, — ученым-археологом, и кстати, весьма уважаемым. Израильская разведка ни разу не пыталась установить с ним контакт, и он ни разу не выполнял для нее никаких заданий.

— Вы хотите сказать, палестинцы по ошибке шлепнули невиновного?

— Весьма вероятно. Во всяком случае, прецедентов хоть отбавляй. Арабы — народ горячий. Сначала стреляют, потом разбираются. Впрочем, есть и другие версии…

— Например?

— Нельзя исключать работу израильской оппозиции. Обстановка в стране весьма напряженная. Собственно, многие говорят, что мы все сидим на пороховой бочке. Одна лишь искра, и… привет. — Представитель ЦРУ обвел сумрачным взглядом собравшихся. — А тут кто-то убивает ни в чем не повинного, да к тому же известного и уважаемого палестинца. Лучше искры и не придумать, не находите? Это может спровоцировать палестинских террористов, что, в свою очередь, даст Израилю повод прервать переговоры. Одним словом, убийство Нури могло иметь целью дестабилизацию ситуации.

— Как-то это слишком сложно все… — задумчиво пробормотал Миллер. — Политики могут говорить что угодно, но общественное мнение так просто с места не сдвинешь. Все слишком долго ждали мира, чтобы вот так просто отказаться от этой идеи. Из-за одной провокации. Еще версии имеются?

— Дело в том, что нам удалось опросить некоторых очевидцев того, что происходило на площади Манара в Рамалле. Боевики, которые притащили туда труп Нури, скрывали свои лица под темными капюшонами и почти не раскрывали рта. Однако когда все-таки раскрывали, то говорили с каким-то странным акцентом.

— С каким именно?

— Никто не смог точно определить, сэр. Но сам факт любопытный, не так ли?

— Вы хотите сказать, что это могли быть переодетые евреи?

— Почему бы и нет?

Миллер тяжело откинулся на спинку своего кресла, стащил с носа очки и уставился в потолок.

— Дьявол! Если я правильно понимаю, вы настаиваете на том, что это работа евреев?

— Скажу так: в армии Израиля есть подразделения, которые неоднократно выполняли похожие операции на территории врага. Я имею в виду отряды «Вишня» и «Самсон». Переодеваться в арабов для них не впервой.

Миллер потер глаза.

— Но зачем им это понадобилось?

— Я же сказал — в попытке дестабилизировать обстановку и добиться срыва переговорного процесса. Ни для кого не секрет, что среди израильских военных не так-то много сторонников идеи заключения мира с арабами. Именно в этой среде звучат наиболее критические высказывания в адрес премьер-министра…

— Стало быть, их расчет строится на том, что палестинцы обвинят Израиль в убийстве Нури и хлопнут дверью на переговорах. Или на том, что арабские террористы проведут акцию возмездия в Иерусалиме, которая не оставит выбора для израильской делегации.

— Одно из двух. И даже если официальная арабская сторона проявит выдержку и не станет психовать, уличные беспорядки все равно начнутся. А там, вы правы, свое слово скажут и террористы.

— И именно поэтому убийцы позаботились о том, чтобы очевидцам запомнился их странный акцент.

— Совершенно верно.

— Черт бы побрал этот Восток со всеми, кто тут живет! — рявкнул Миллер. — Невозможно, вы понимаете, совершенно невозможно нормально работать! С одной стороны, у нас евреи, которые не могут добиться единства в своих рядах, с другой — арабы с той же самой историей. И каждый, понимаете, доморощенный Бонапарт тянет одеяло на себя! И плевать он хотел на всех остальных, будь то враг по вере или соотечественник!

— Именно поэтому мы вернулись к убийству Гутмана и решили присмотреться к нему повнимательнее.

— А при чем тут Гутман?

— Как сказать… Мы сейчас проводим закрытые беседы с руководством личной охраны израильского премьера и пытаемся выяснить, не могли в их ряды затесаться враг, застреливший Гутмана не из-за того, что тот угрожал жизни премьера, а ради совсем другой цели…

Мэгги подалась вперед, уже приготовившись взять слово и рассказать о своей странной встрече с вдовой убитого оппозиционера. Ей казалось уместным как можно скорее поделиться с этими людьми подробностями своего разговора с Рахель.

Но она опоздала. Миллер решительно вышел из-за стола.

— Ладно, друзья, поболтали, и хватит. С меня пока достаточно загадок и головной боли. — Он вновь склонился к телефонному аппарату: — Господин госсекретарь, мы попытаемся форсировать течение переговоров. А все эти убийства… мы будем делать вид, что ничего не произошло. Что скажете?

— Правильное решение.

— Господа, — Миллер теперь обращался ко всем, — позвольте теперь оставить вас. Мне нужно переговорить с президентом.

— Конечно, конечно… — скороговоркой проговорил заместитель госсекретаря.

Как будто он мог не позволить Миллеру сделать то, что тот хотел. Всем было хорошо известно: тот говорит с президентом по десять раз на дню в течение многих лет.

Миллер задержался в дверях:

— Мы закончили?

— Да, — ответил ему церэушник.

— Отлично, увидимся.

Все торопливо стали подниматься из-за стола и чуть ли не наперегонки бросились к выходу. Каждый хотел продемонстрировать советнику президента, что у него полно важных государственных дел, решение которых он не намерен откладывать ни на минуту. Все знали, что сейчас Миллер наберет только ему известный номер на своем мобильном и после трех или четырех гудков, когда на том конце провода снимут трубку, бодро доложит:

— Пока все идет по плану, старина.

ГЛАВА 9

Иерусалим, вторник, 15:17

Мэгги вошла в комнату, которую Дэвис предоставил в ее распоряжение на территории консульства. Это был дежурный кабинет для всех высокопоставленных гостей, прибывших из Вашингтона. Письменный стол, компьютер, телефон, Интернет. Все, что нужно. И ничего лишнего.

Первым делом она проверила электронную почту. Так и есть: письмо от Лиз — ответ на сообщение, которое Мэгги оставила на телефонном автоответчике сестры и в котором коротко рассказала о своей внезапной командировке в Иерусалим. В теме письма от Лиз значилось: «Ты снова стала человеком!»

Итак, дорогуша, цепь наконец-то лопнула, и ты сорвалась. Прекрасно. А известно ли тебе, что я создала твою копию? Нового своего персонажа во «Второй жизни»? Да-да, в той самой сетевой игрушке, на которую, по твоему выражению, я променяла реальный секс. Нет, серьезно, я создала персонажа, в которого запихала все твои вводные, и сунула его в те самые декорации, которые сейчас окружают и тебя, — мирный переговорный процесс на Ближнем Востоке! Только попробуй сказать мне, что это не здорово! Кстати, онлайн-Мэгги очень похожа на тебя. Ты можешь сама в этом убедиться! Выпадет минутка, перейди по этой ссылочке…

Слегка заинтригованная Мэгги последовала совету сестры. Лиз все уши прожужжала ей в свое время про «Вторую жизнь», пылко настаивая на том, что это не очередной леденец для помешанных на компьютерах дебилов, а со всей тщательностью воссозданная имитация реальной жизни, позволяющая игрокам использовать свой творческий потенциал на полную катушку. Лиз буквально окунулась в эту игру и всячески пыталась втянуть в нее сестру, во всех красках расписывая прелести онлайн-путешествий и онлайн-общения — и не с какими-нибудь орками или гномами, а реальнейшими людьми, другими игроками. И все это — не поднимая задницы из кресла перед домашним компьютером!

Все это было Мэгги глубоко чуждо. Но сейчас Лиз все же удалось пробудить в ней легкий интерес. Сестра создала ее онлайн-клона и заставила его спасать мир на просторах виртуального Ближнего Востока? Мэгги было известно немало компьютерных программ-симуляторов, на которых студенты отрабатывали полученные на лекциях знания, в том числе и учебные дипломатические стратегии… Но «Вторая жизнь» — это было другое. Мэгги посмеялась, глядя на своего персонажа, и узнала на форуме игроков о том, что многие слышали о ней и даже знали, что она сейчас в Иерусалиме. Выходит, информация об этом уже успела просочиться в газеты.

Внезапно экран замер, и его перекрыло открывшееся служебное окошко, которое проинформировало Мэгги о том, что «Вторая жизнь» находится на сервере, не входящем в перечень разрешенных для локальной консульской сети.

«Ну и пожалуйста…» — испытав легкое разочарование, подумала Мэгги.

Она пробежалась по остальным входящим письмам. От Эдварда не было ни строчки. Интересно, что теперь с ними будет? Они поговорят еще разок-другой в этой жизни? Или Эдвард просто попросит забрать из квартиры те ее вещи, которые он не успел выбросить на свалку?

Закрыв почту, она решила пробежаться по заголовкам онлайн-версий «Нью-Йорк таймс» и «Вашингтон пост». В первой, разумеется, нашлась заметка ближневосточного собкора об инциденте на митинге в Тель-Авиве и к тому же приводилась краткая биография погибшего. Мэгги внимательнейшим образом с ней ознакомилась.

…Впервые о Шимоне Гутмане услышали на родине сразу по окончании «шестидневной войны» в 1967 году, в которой он, по свидетельствам газет, не раз отличился на поле брани. Вдохновленный выпавшей счастливой возможностью присоединить к Израилю «исторические территории» Иудеи и Самарии, находившиеся на Западном Берегу реки Иордан, Гутман и группа его сторонников изобрели поистине скандальный способ создания израильского плацдарма в городе Хевроне, который до того момента буквально кишел арабами. Переодевшись туристами, они сняли несколько комнат в гостинице, принадлежавшей палестинцам, а по истечении срока попросту отказались съезжать, провозгласив отель израильской территорией. Объясняясь в связи с этим инцидентом с властями Израиля, Гутман настаивал на том, что Хеврон всегда был и должен вовеки остаться еврейским поселением и что его связь с прошлым древней Иудеи прочнее, чем у каких бы то ни было других городов. «Здесь было взращено древо Авраамово, здесь великий предок наш разбил свой шатер, — говорил он в многочисленных интервью, которые раздавал в 1968 году. — Здесь гробница патриархов, где погребены Авраам, Исаак и Иаков. Что мы без Хеврона? Ничто!»

В конце концов Гутман договорился с властями о том, что покинет гостиницу и перенесет лагерь своих сторонников на холм северо-восточнее города, где вскоре и было основано еврейское поселение Кирьят-Арба. С тех пор минуло уже много лет, и сегодня Кирьят-Арба разросся до размеров большого современного города. Остается только гадать, что станется с ним, если мирный договор с арабами будет все-таки подписан. Утверждают, что историческое соглашение будет заключено уже на этой неделе.

Нет, ну это многое объясняет… Гутман был вне себя от гнева, понимая, что по условиям сделки основанное им когда-то поселение отойдет арабам. И не оно одно, если уж на то пошло. С тех пор он не раз пытался воздействовать на власти Израиля, убеждая их в отказе от «политики соглашательства и национальной измены». Несколько лет назад он взобрался на крышу одного из домов в Газе и оттуда громогласно клеймил своих врагов. Теперь, когда Мэгги узнала о давнем инциденте в Хевроне, она поняла, что подобные акции были вообще в духе Гутмана. Он был прирожденным актером. Обыватели — в зависимости от своих политических симпатий — называют таких либо пламенными трибунами, либо клоунами.

Мэгги навела справки о погибшем в поисковой системе «Гугл», которая выдала ей несколько ссылок на англоязычные сайты, цитировавшие израильские газеты. Прочитанное гармонично дополняло то, что она уже знала о Гутмане. Если кратко, он был отличным солдатом, который с годами превратился в крайне правого экстремиста, специализировавшегося на откровенно скандальных и эпатажных выходках. На одном из сайтов она даже смогла загрузить видеофрагмент одной из публичных акций с участием Гутмана. Тот выступал перед довольно большой толпой своих сторонников на каком-то холме. При этом каждый второй митингующий яростно размахивал израильским флагом — от такого количества звезд Давида у Мэгги зарябило в глазах. Ей стало ясно, что оператор заснял этот перфоманс в одном из израильских поселений.

Гутман смотрелся весьма импозантно. Густую седую шевелюру вольно развевал ветер; грудь колесом, говоривший об отменном аппетите небольшой животик, перехваченный широким ремнем. В глазах — пламенная страсть.

«Палестинцы, обратитесь к истории! — торжественно вещал Шимон Гутман. — И она скажет вам, что евреи пришли на эту землю первыми! Эта земля принадлежит и будет принадлежать только нам! Вся — от края и до края!..»

Воистину он говорил то, что думал. И в нем действительно угадывалось некое сходство с ястребом. Он мог полезть к премьер-министру на том митинге. Увлечься. Кричать слишком громко, подойти слишком близко и… Его застрелили. Точка.

Но как же тогда относиться к словам его вдовы? Тот разговор все не выходил у Мэгги из головы. Рахель готова была поклясться чем угодно: ее мужу открылась какая-то великая и страшная тайна, он получил доступ к какому-то важнейшему документу и понял, что сделанное им открытие способно изменить все… Мэгги машинально опустила глаза на запястье. Ей показалось, что она до сих пор чувствует, как Рахель сжимает его своими крепкими пальцами. Бедная, бедная женщина… Возможно, горе затмило ей разум до такой степени, что она набросилась на совершенно незнакомого человека, каким являлась для нее Мэгги, с бредовыми измышлениями…

Мэгги знала, что, потеряв близких, люди порой начинают видеть преувеличенный смысл или значение в случившейся трагедии. У них просто не укладывается в голове, что причина гибели может быть банальной. И тогда они начинают говорить о том, что погибший либо предвидел свою смерть, либо пал жертвой злых сил, либо хотел спасти мир… Может быть, это как раз случай Рахель Гутман?

Мэгги потерла внезапно занывшее запястье.

В дверь постучали, и в следующее мгновение на пороге возник Дэвис.

— Итак, мисс Костелло, правительство Соединенных Штатов приняло решение о применении своего секретного оружия.

— Вот как? О чем это вы?

— О вас.

Дэвис тут же поделился последними новостями. Палестинская делегация, потрясенная гибелью археолога, пригрозила уйти с переговоров. И одновременно высказала открытые подозрения в том, что к смерти Нури приложил руку Израиль.

— Ваша задача — сделать так, чтобы на них вновь снизошли покой и здравый смысл. Идемте. Через пять минут начнется ваша аудиенция у заместителя госсекретаря.

Мэгги собрала в стопку свои бумаги и уже хотела было выключить компьютер, как вдруг ее взгляд упал на веб-страничку израильской газеты «Хаарец», которую она открыла несколько минут назад в попытке узнать что-то новое про Гутмана. Она решила наскоро пробежать глазами первую полосу — вдруг наткнется на что-нибудь интересное относительно последнего убийства…

Она быстро отыскала заметку, посвященную гибели Нури. Речь шла о классической расправе палестинских боевиков над тем, кого они подозревали в измене. Ни слова о возможной причастности израильской стороны. Заметка сопровождалась любительской фотографией, на которой был Нури. Пожилой археолог с роскошными густыми усами весело улыбался в объектив камеры и держал наготове стаканчик с чем-то явно бодрящим. Рядом с Нури кто-то стоял — очевидно, друг или родственник, потому как по-приятельски обнимал Нури за плечи. Однако это было все, что влезло в кадр, или, скорее, второго человека просто отрезали.

Мэгги уже стала подниматься из-за стола, но тут в фотографии ей почудилось что-то знакомое… Но что?.. Она пристально вгляделась в лицо археолога — нет, никогда не встречалась с этим человеком. Что же привлекло ее внимание?.. А впрочем, ладно. Сейчас у нее не было времени гадать. Поизучает снимок в следующий раз…

ГЛАВА 10

Рамалла, Западный Берег реки Иордан, вторник, 16:46

Скоротечность путешествия ее поразила. Всего пятнадцать минут назад она села в черный консульский «лендкрузер» и тот вырулил на улицу Агрон, и вот уже шофер, сержант морской пехоты Кевин Ли, сообщил ей, что они пересекают Зеленую демаркационную черту, которая разделяла «исконный» Израиль и те территории, которые евреи захватили в результате «шестидневной войны» в 1967 году.

Несмотря на свое название, граница существовала лишь в сознании местных жителей и ничем не была отмечена: ни будок с охраной, ни шлагбаумов — ничего. Дома как дома, деревья как деревья, улицы как улицы.

— Даже местные обыватели не всегда бывают уверены, пересекли они Зеленую линию или еще нет, — объяснял сержант Мэгги.

Мэгги пялилась в окно. Неудивительно, что переговоры протекают столь тяжело и вокруг них ломается столько копий. В проекте мирного соглашения содержался пункт о разделе Иерусалима между двумя сторонами и о присвоении ему статуса «столицы двух государств». Но Мэгги просто не представляла себе, каким образом можно было достичь этого на практике. Западная и восточная части Иерусалима настолько срослись и переплелись между собой, что отыскать между ними разделительную линию просто немыслимо. Это даже не сиамские близнецы. Это нечто единое.

— Ну, теперь вы в курсе, что у них тут творится, — весело проговорил Ли. — Но это еще цветочки. Посмотрите направо — это Израиль, а теперь посмотрите налево — это Палестина.

Увиденное обрушило все недавно пришедшие Мэгги на ум гуманистические, всеблагие мысли. Разница между пейзажами по разные стороны дороги была разительна, даже шокирующа. Арабская сторона представляла собой то ли свалку, то ли вечную стройку. Наполовину возведенные стены из серого кирпича, голые арматурные скелеты домов, всюду мусор, ржавые канистры, запустение. Израильский же город был почти неотличим от любого американского — за исключением того, что он был выстроен из иерусалимского камня.

— Все очень просто. Справа люди живут, слева — прозябают, — вынес суровый приговор увиденному сержант Ли.

Какое-то время они ехали молча. Мэгги внимательно разглядывала окрестности. Можно прочитать хоть тысячу листов аналитических материалов и изучить с карандашом в руке сотню самых подробных карт, но ничего не сравнится с рекогносцировкой на местности. Мэгги знала это по опыту Белфаста и Белграда и не сомневалась, что Иерусалим не станет в этом смысле исключением.

— Эй, смотрите-ка… — вновь привлек ее внимание шофер. — Видите?

По обе стороны дороги тянулись длинные цепочки людей.

— Вы можете остановить? — попросила Мэгги. — Я хочу подойти к ним.

Ли свернул к обочине, колеса прошуршали по гравию.

— Сначала позвольте мне, мэм. Надо убедиться, безопасно ли здесь.

«Мэм…»

Мэгги попыталась прикинуть разницу в возрасте между ними. По всему выходило, что сержанту Ли чуть больше двадцати, теоретически, чисто теоретически, она могла бы быть его матерью.

— Все чисто, мисс Костелло. Можете выходить.

Мэгги вышла из машины и пригляделась к выстроившимся у дороги людям. Цепи тянулись по обе стороны до горизонта, прерываясь лишь у дорожного полотна. Люди стояли, взявшись за руки, многие держали транспаранты. Мэгги сразу обратила внимание на то, что все они были одеты в оранжевые одежды — традиционный цвет политического протеста. Транспаранты гласили: «Ярив посеет кровь и смерть», «Арестовать изменников» — и тому подобное в том же духе. У одного из пикетчиков был в руках портрет-карикатура израильского премьера, которого художник нарядил в традиционный палестинский головной убор, который в свое время прославил на весь мир Арафат. На другом портрете премьер щеголял в униформе нацистского офицера-эсэсовца…

Женщина, державшая в руках эту карикатуру, заметила Мэгги и крикнула:

— Хотите спасти Иерусалим? Присоединяйтесь к нам!

У нее было чистейшее нью-йоркское произношение. Мэгги приблизилась.

— Это акция «Живое кольцо вокруг Иерусалима», — пояснила демонстрантка. — Мы защищаем вечный и неделимый город, который всегда принадлежал и всегда будет принадлежать евреям. Мы будем стоять здесь до тех пор, пока Ярив и вся его преступная клика не сгинут и Иерусалим не будет спасен.

Мэгги вежливо кивнула, а женщина между тем заговорщически понизила голос:

— Будь моя воля, я бы выступала за более активные действия. Меня не послушали. Но ничего. Вы походите здесь, и скоро узнаете, что люди думают о готовящемся предательстве.

Мэгги виновато указала в сторону машины, давая понять, что у нее нет времени. А демонстранты тем временем запели. Вразнобой, но с большим чувством. Это была красивая мелодия…

Сержант Ли захлопнул за ней дверцу и вернулся за руль, а Мэгги меж тем размышляла над увиденным. Яриву приходится по-настоящему туго. С одной стороны, палестинская сторона, с другой — собственная оппозиция… Что он может поделать вот с этими людьми, которые приготовились стоять здесь до победы?..

Движение по дороге не было оживленным. Лишь изредка им попадались джипы с эмблемой ООН на бортах и БТРы израильской армии. Других машин не было.

— А где, собственно говоря, палестинцы-то?

— Они эту дорогу не любят и обходят кружным путем.

Они доехали до блокпоста, и Ли притормозил, пристроившись в конце небольшой очереди. Здесь был разрешен проезд только представителям международных организаций, врачам и журналистам. Одна из табличек гласила: «Остановись у черты! В случае проезда без разрешения мы открываем огонь!»

Шофер забрал у Мэгги ее паспорт и вместе со своими документами подал через окошко проверяющему. Тот скользнул внимательным взглядом по салону. Он был совсем молод, этот паренек — худой и смуглый, на вид не старше восемнадцати. Наконец он дал сержанту Ли знак, что проезд разрешен, и они миновали какой-то неприглядный амбар, на стене которого почему-то красовалась вывеска: «Отель „Сити Инн“». Амбар был весь изрешечен пулями. Шофер перехватил взгляд Мэгги.

— Палестинцы держали здесь оборону в течение двух недель. Армии пришлось с ними изрядно повозиться. — Он вдруг улыбнулся. — Полагаю, после этого номера здесь стоят недорого.

Еще пару минут они ехали по относительно цивилизованным кварталам, а затем пейзаж радикально переменился. Вокруг по-прежнему было царство иерусалимского камня, но попадались убогие дома, а многие и вовсе были заброшены. Вывески на иврите исчезли, сменившись табличками на арабском. Каждая из них, впрочем, дублировалась и по-английски: «Автосалон аль-Рами», «Исламский банк Аль-Акса»… На углу одной из улиц Мэгги заметила ветхий, продавленный диван, на котором сидела стайка подростков. Они смолили сигаретки и не спускали внимательных взглядов с американского джипа. То и дело дорогу «лендкрузеру» перебегали смуглые детишки, возвращавшиеся из школы и сгибавшиеся под тяжестью огромных рюкзаков.

На стене почти каждого дома красовались фотопортреты мужчин и подростков, забранные в рамки под цвет национального флага Палестины.

— Мученики, — прокомментировал Ли.

— Шахиды-самоубийцы?

— Да, но не только. Также дети, которые имели неосторожность стрелять в израильских поселенцев, а потом были пойманы с поличным и убиты.

Машина подскочила на выбоине, и Ли крепко выругался. Мэгги вновь обратила взгляд за окно. Так всегда происходит на гражданской войне. Всегда наступает момент, когда люди начинают убивать детей своих врагов. А дети становятся солдатами и с рождения ходят увешанные оружием. Мэгги видела это и раньше, в других местах. Гражданская война — она везде одинакова. У нее вдруг предательски задрожали губы, и ей стоило немалого труда вновь овладеть собой.

Машин по-прежнему было мало, но улицу заполнили арбы и прохожие, которые не особенно-то охотно сторонились. Один раз им попалась целая стайка женщин в черных шалях, закрывавших лица до глаз. Ли терпеливо ехал за ними до тех пор, пока они не соизволили свернуть в переулок. Затем он не без труда втиснул «лендкрузер» меж двух фургонов, доверху нагруженных фруктами: персиками, яблоками и киви. Проезжей частью пользовались буквально все, даже домашний скот. Это был настоящий Вавилон.

— Вот и добрались наконец, — сказал вдруг Ли.

Они притормозили у здания, которое выглядело гораздо представительнее, чем остальные, — во всяком случае, стены ничем не были заляпаны, окна поблескивали чисто вымытыми стеклами. На крыльце висела табличка, благодарившая правительство Японии и Евросоюз за помощь в возведении здания. Все ясно — палестинское министерство.

Их встретили в вестибюле и отвели в просторный зал с длинным угловым диваном. Вслед за ними в дверях показался приземистый официант с пластмассовым подносом, на котором стояли два высоких, как рюмки, стакана с горячим мятным чаем. Взгляды присутствующих были устремлены на Мэгги и ее спутника. Люди сидели рядком на длинном диване, курили и прихлебывали чай или кофе. Словно таксисты в своей дежурке в ожидании новых заказов. Это была охрана министра. А попросту говоря — прихлебатели, которых влиятельная родня устроила на тепленькое местечко, где особенно не приходилось трудиться.

— Господин аль-Шафи ждет вас. Пожалуйста, проходите.

Оказывается, это была приемная. Мэгги, подхватив свой черный кейс, пошла за одним из охранников, который провел их через внутренние двери в следующую комнату — гораздо более скромную по размерам, настоящий рабочий кабинет. Министр был не один. На диване и на стульях вдоль длинного стола разместились несколько его приближенных. На дальней стене красовался портрет Ясира Арафата, а рядом с ним календарь, иллюстрированный картой Палестины. Художник был явно активистом ООП, так как карта включала в себя не только Западный Берег реки Иордан и Сектор Газа, но также и территорию всего нынешнего Израиля.

Халиль аль-Шафи поднялся из-за стола, чтобы пожать Мэгги руку.

— Мисс Костелло, — на хорошем английском сказал он. — Стало быть, вы решили временно вернуться к работе. Специально ради того, чтобы заглянуть в нашу песочницу и помирить малолетних драчунов, не так ли?

Мэгги не удивилась осведомленности палестинца. Ее предупреждали, что она будет встречаться отнюдь не с дураком. Аль-Шафи просидел в израильской тюрьме более пятнадцати лет. И посадили его не только по обвинению в причастности к терроризму, но и за вполне конкретные убийства. Организация освобождения Палестины подняла его на знамя своей борьбы, и благодаря этому он стал легендарной личностью, символом сопротивления «израильской агрессии». В тюрьме он выучил иврит и английский и на трех языках — ежемесячно — писал воззвания к палестинскому народу, которые распространяла на воле его жена. Тон этих посланий каждый раз бывал разным. В зависимости от ситуации. Иногда он призывал к политическому сплочению, иногда — к оружию. Три месяца назад израильтяне выпустили его из тюрьмы. Мирный процесс только-только начинался…

Сейчас аль-Шафи был неофициальным лидером как минимум половины всех палестинцев — тех, кто поддерживал не ХАМАС, а движение Арафата ФАТХ.[7] Как ни странно, но официального статуса в партии у аль-Шафи не было, но все хорошо знали — без его разрешения там даже чихнуть не решались.

Мэгги пригляделась к нему. Фотографии не могли помочь ей составить о нем цельное впечатление. На них обычно был изображен небритый мужчина с грубыми чертами лица, более смахивавший на бандита, чем на политика. Но тот, что стоял сейчас перед ней, явно хорошо образован и весьма умен.

— Мне дали понять, что игра стоит свеч. Что вы и израильтяне были буквально в шаге от заключения мира.

— В том-то и дело, что были.

— А теперь нет?

— Разумеется, нет. Израильтяне днем ведут с нами дипломатические беседы, а по ночам продолжают нас уничтожать.

— Вы говорите так уверенно, словно не допускаете никаких иных трактовок случившегося. А между тем я слышала, что палестинцы не раз убивали своих соотечественников. По разным поводам.

В глазах его сверкнул гневный огонек, на что Мэгги ответила спокойной улыбкой. Это была чисто профессиональная реакция. Более того, она намеренно добивалась от собеседника вспышки недовольства ее прямотой. Это должно послужить ему намеком на то, что Мэгги не какая-нибудь легкомысленная дурочка, которую можно не принимать во внимание.

— Ни один палестинец не посмел бы поднять руку на героя своего народа, каковым являлся доктор Нури. Плоды его трудов — предмет нашей национальной гордости. С одной стороны. А с другой — удар по гегемонии израильской точки зрения на историю.

Тут Мэгги очень уместно вспомнила, что аль-Шафи защитил в тюрьме докторскую по политологии…

— Все это мне известно. Но кто знает, чем доктор Нури занимался в свободное от основной работы время?

— Поверьте мне на слово: уж кто-кто, а доктор Нури был просто не способен на предательство интересов своего народа.

— Да бросьте. Мы оба с вами хорошо знаем, что он не являлся большим поклонником палестинской администрации, так называемого правительства национального единства, и терпеть не мог движение ХАМАС.

— А вы прекрасно осведомлены о наших делах, мисс Костелло. Ахмад Нури сознавал, что эта власть является единственно возможной на данном этапе. Что это правительство национального единства, способное увлечь за собой самые разные слои нашего народа. И когда ФАТХ создал коалицию с ХАМАС, доктор Нури спокойно принял это.

— Можно подумать, у него была возможность публично возражать. И потом… насколько мне известно, лица, сотрудничающие с противником, обычно не афишируют свою деятельность. Так как же вы беретесь со всей определенностью утверждать, что доктор Нури не имел сношений с израильтянами?

Аль-Шафи смерил Мэгги долгим, нехорошим взглядом.

— Послушайте, уважаемая. Я лучше вас знаю свой народ и лучше вас способен отличить предателя от честного человека. Палестинец может склониться к измене лишь по молодости, от нищеты или от отчаяния. Когда представляет собой удобную мишень для шантажа или когда у врага есть то, в чем он остро нуждается. Все это не могло иметь никакого отношения к доктору Нури! Да и в конце концов…

— …он ничего не знал из того, что могло бы заинтересовать израильтян, — неожиданно продолжила его мысль Мэгги. Ей и самой эта очевидная идея только сейчас пришла в голову. — Пожилой ученый, который всю свою жизнь прокопался в земле… Ему нечем было поделиться с врагом.

— Д-да… вы правы… — Аль-Шафи несколько растерялся. Его собеседница слишком быстро уступила. Он не мог понять, где же тут подвох. — Стало быть, вы теперь понимаете, что убить его могли только израильтяне?

— Во всяком случае, эта версия объясняет странный акцент убийц, подслушанный очевидцами.

— Именно. Так вы согласны со мной?

— Допустим, это были израильтяне. Зачем им понадобилось убивать Нури?

— А зачем они убивают палестинцев на протяжении последних ста лет? Сионисты громогласно твердят нам о мире, но это ложь. Наглая и беспардонная ложь! На самом деле мир им совершенно не нужен. Даже вреден. Они его боятся. Поэтому всякий раз, в самую последнюю минуту, они отказываются от мирных соглашений. Или провоцируют нас, чтобы мы отказались. И продолжают нас уничтожать. Вы спрашиваете: зачем им понадобилось убивать палестинца? О Аллах, вы совсем из другой вселенной. Вы ничего здесь не понимаете. Американская пресса обвиняет нас в том, что на переговорах наши лидеры не обмениваются рукопожатиями со своими оппонентами. Вам этого не понять! Да отсохнет рука каждого, кто когда-либо пожмет руку израильтянину!

— Но если израильтяне захотели вас спровоцировать, почему они выбрали такую странную жертву? Не выгоднее ли было, уж извините, устроить какую-нибудь локальную резню, чем лишать жизни престарелого ученого-отшельника?

— Они не идиоты. Если они устроят резню, мировое сообщество будет не на их стороне. Если же они ловко спровоцируют нас на отказ от переговоров, мировое сообщество их поддержит, а нас заклеймит. Как вы не понимаете? Израильтяне — коварная и насквозь лживая нация. Вот с кем нам приходится мириться!

Какая-то фальшивая нотка резанула слух Мэгги. Она насторожилась. В речи аль-Шафи в последние минуты все чаще стали проскальзывать «митинговые» фразочки и словечки. Он говорил на повышенных тонах, напыщенно, глаза его метали молнии. Похоже вел себя один из полевых командиров во время войны в Югославии… И как только Мэгги вспомнила тот случай, она тут же все поняла. Ну конечно! Аль-Шафи не ей все это говорил. Все эти напыщенные слова предназначались для слуха тех его собратьев по оружию, которые находились в кабинете.

— Доктор аль-Шафи, не могли бы мы поговорить наедине?

Тот знаком попросил остальных удалиться.

— Спасибо. Мне показалось, что вы хотели мне что-то сказать. Одной, я имею в виду.

— Я все рассказал, — уже совершенно другим тоном отозвался аль-Шафи.

— Вы сказали, что убийцами доктора Нури могли быть переодетые израильские боевики.

— Верно.

— Но что-то подсказывает мне, что вы сами не очень-то верите этой версии. Мне показалось, есть что-то такое, о чем вы не могли говорить в присутствии своих коллег.

— Теперь я понимаю, как вам удалось заработать себе столь высокую репутацию, мисс Костелло. Вы просто читаете чужие мысли. — Он невесело усмехнулся.

— Благодарю за лесть, доктор аль-Шафи, — улыбнувшись в ответ, сказала Мэгги. — Вы подозреваете ХАМАС, не так ли? — Тот промолчал, и она расценила это как подтверждение своей догадки. — Но зачем им было убивать его? Из-за того только, что он критиковал их движение?

— Вспомните, что сделали талибы в Афганистане. Они провели акцию, которая привлекла внимание всей мировой общественности.

— Взорвали гигантские статуи Будды, вырубленные в скале?

— Точно. А зачем они это сделали? Эти статуи красноречиво свидетельствовали о том, что и до ислама на этой земле существовали цивилизации, древние и великие. Пророк еще не появился на свет, а за их плечами уже были сотни и сотни лет расцвета. Фанатики не способны спокойно принять такие вещи.

— Вы полагаете, что в этом кроется причина гибели несчастного Нури? Он раскопал несколько горшков, и ХАМАС увидел в этом измену исламу?

Аль-Шафи откинулся на спинку своего кресла и вздохнул.

— Не только ведь в ХАМАС дело, мисс Костелло. На них оказывают давление исламисты всего мира. И они обвиняют их в том, что ХАМАС участвует в мирных переговорах с Израилем.

— «Аль-Каида»?

— И не только. Они самым пристальнейшим образом наблюдают за тем, что здесь сейчас вершится. И ХАМАС нужно как-то оправдаться перед ними. Напомнить им о том, что, несмотря на все обстоятельства, ХАМАС по-прежнему с ними. Вот Нури и подвернулся им под руку.

— Но зачем они тогда придали этой акции вид казни изменника? — Мэгги озвучила вопрос и сама задумалась над ним. — Или вы полагаете, они нарочно так сделали, чтобы все подумали на израильские спецслужбы? Чтобы спровоцировать палестинскую администрацию на уход с переговоров?

— Звучит все очень логично.

Мэгги поняла, что этому человеку можно верить. Первое впечатление о нем оказалось ошибочным. Так бывает, и довольно часто, несмотря на расхожую поговорку о том, что первое впечатление всегда верное.

Аль-Шафи провел рукой по своей окладистой бороде.

— Уважаемый доктор, может быть, вам еще есть что мне сказать?

Он поднял на нее сумрачный взгляд, который Мэгги с профессиональной сноровкой выдержала. А он вдруг поднялся, вышел из-за стола и принялся расхаживать взад-вперед, сосредоточенно глядя себе под ноги.

— Час назад у меня был сын Ахмада Нури. Он выглядел очень взволнованным.

— Неудивительно.

— Нет, вы не поняли. Он сообщил, что все утро разбирался в отцовских вещах, пытаясь наткнуться на что-нибудь, что могло бы помочь ему понять причину случившегося. Отыскал какие-то письма, в том числе электронные, и среди них одно странное послание от человека, прежде ему не знакомого.

— Сын не обязан знать лично всех приятелей своего отца. Может быть, коллеги Нури-старшего просветили его?

— Нет. Личная помощница отца также не вспомнила этого человека. А она, между прочим, отвечала за всю переписку Нури с внешним миром. И не первый год.

— Может, романтическая связь?

— Письмо прислал мужчина.

Мэгги озадаченно посмотрела на него:

— И что же… Сын полагает, что этот человек мог иметь какое-то отношение к смерти его отца?

Аль-Шафи лишь утвердительно кивнул.

— Может быть, он даже решил, что этот человек стал причиной гибели Нури?

Аль-Шафи неопределенно пожал плечами.

— И что же это за человек?

Ее собеседник, прежде чем ответить, метнул быстрый взгляд на дверь, словно пытаясь удостовериться, что она плотно закрыта и их никто не подслушивает.

— Я могу лишь сказать, что у него арабское имя.

ГЛАВА 11

Иерусалим, вторник, 20:19

Мэгги нежилась в постели гостиницы, которую ей порекомендовал Дэвис. Отель назывался «Цитадель», что звучало довольно уместно для Иерусалима. Номер ей достался вполне приличный — из того же иерусалимского камня, но прекрасно отделанный изнутри, со сводчатым потолком и несколькими неширокими окнами. Насколько она могла судить, в гостинице останавливались почти сплошь американцы, паломники-христиане. В вестибюле она стала свидетельницей довольно любопытной сцены. Группа туристов выстроилась в кружок, люди взялись за руки, запрокинули головы к высокому потолку, закрыли глаза и в таком положении замерли на несколько минут, очевидно размышляя о высоком. Их гид-израильтянин со скучающим видом мялся неподалеку и терпеливо ожидал конца молитвы во имя Христово.

Мэгги была благодарна Дэвису. Гостиница находилась в одном квартале от консульства и выходила окнами все на ту же улицу Агрон. Они с Ли вернулись из Рамаллы уже в сумерках. Дорога, которая и днем-то здесь была пустынна, к вечеру самым натуральным образом вымерла. По пути они почти не разговаривали. Мэгги была погружена в невеселые размышления. Командировка, которая, как она поначалу полагала, имела все шансы вылиться в ее триумфальное возвращение в «отряд астронавтов», теперь все больше напоминала сказочное задание — пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что.

Джуд Бонхэм, черт бы его побрал, преподнес ей эту миссию чуть ли не как плевое дело — мол, помиришь старых маразматиков, которые ссорятся лишь для виду, заставишь их поставить подписи под мирным договором, который они сами же и составили, и дело с концом. Все оказалось не так просто. И уже здорово попахивало приближением очередного ближневосточного кризиса. Ну что ж, израильтянам и палестинцам-то не привыкать, а вот она тут при чем? Сколько раз уже эти два народа находились в шаге от разрешения большинства своих противоречий, но хоть бы однажды у них это получилось! Так нет же… Все переговоры, какой бы поворот они ни принимали, в конце концов сворачивали на хорошо протоптанную дорожку — навстречу новым вспышкам взаимной агрессии. И каждый раз напряженность во взаимоотношениях между ними совершала очередной виток. И конца этому не видно…

Мэгги даже боялась подумать о том, что будет, если новые переговоры постигнет та же участь, что и все предыдущие. Гибель Гутмана и Нури — более чем тревожные звоночки.

Посидев немного, она поднялась и побрела к мини-бару за крошечной — «одноразовой» — бутылочкой виски и стаканом. Затем Мэгги подвинула кресло к самому окну, села и стала смотреть на улицу. На противоположной стороне все еще работал продуктовый магазин. Вот из него показался человек, прижимавший к груди пакет, из которого торчали горлышки двух бутылок молока. Взглянув на часы, он заспешил домой.

Мэгги провожала его завистливым взглядом. Да, она открыто и остро завидовала этому человеку, у которого есть дом и, наверное, дети. Вот сейчас он придет, напоит их молоком, уложит в постель и будет рассказывать сказки. Кто знает, может быть, это его ежевечерний ритуал — поход в магазин за молоком, ужин, сказка… И плевать он хотел на вялотекущую войну, которая ведется в его стране вот уже несколько десятков лет…

Осушив стакан, Мэгги подумала: а не звякнуть ли Эдварду?.. Интересно, снимет ли он трубку, когда увидит номер? А если снимет, о чем они будут говорить? Может, он все-таки извинится за то, что так обошелся с ее личными вещами? А может, рассчитывает, что это ей нужно извиняться за внезапное бегство?

Мэгги выпила еще одну шестидесятиграммовую подарочную бутылочку, заново переживая их последнюю ссору на кухне в Вашингтоне. Нет, ну что она за человек… Столько времени убила на мечты о нормальной семейной жизни, столько сил потратила на то, чтобы ее начать… А в итоге ей достаточно было всего лишь десятиминутного разговора с этим паршивцем Бонхэмом, чтобы она пошвыряла в чемодан вещи и отбыла на очередную войну. Неужели Эдвард прав — она за все хватается, но у нее никогда не хватает терпения довести начатое до конца?.. Возможно. Очень возможно. Многие, пережив трагедию и позор, нашли бы в себе силы тихо жить по-другому, а ее вот вновь потянуло на подвиги…

Опрокинув остатки виски, она решительно достала из сумочки мобильный и набрала номер Эдварда. Пусть он знает, кто ему звонит. Надо оставить человеку шанс на отказ от разговора, который может ему быть неприятен. И лишь после того как в трубке прозвучал первый гудок, Мэгги догадалась взглянуть на часы — в Вашингтоне было полвторого ночи. Прелестно…

— Мэгги… — Это было не приветствие и не вопрос, а утверждение.

— Привет, Эдвард.

— Ну, как там Иерусалим? Все стоит? — Небольшая пауза, потом: — Надеюсь, ты уже спасла этот мир?

— Еще нет. Я хотела поговорить…

— Ты выбрала чудесное время для разговора, Мэгги.

Ей послышалось в трубке звяканье посуды и музыка. А он не спит. Ужинает. И небось в «Ла Коллин».

— Ты ведь не спишь еще…

— Хорошо, подожди минутку.

Она слышала, как он извиняется перед своими соседями по столику и уходит — очевидно, в какой-нибудь укромный уголок ресторана, где не очень шумно. «Вероятно, мой звонок потешил его самолюбие. Лишний раз продемонстрировал всем присутствующим, что Эдвард — деловой, занятой человек, который кому-то мог понадобиться даже среди ночи. Очень по-вашингтонски…»

— Я слушаю, — наконец вновь раздался в трубке его голос.

— Хочу понять, что будет с нами.

— Что мне сказать по этому поводу? Давай-ка ты для начала придешь в себя и вернешься домой, а потом будем разговаривать.

— В каком смысле… приду в себя?

— В прямом. Да брось ты, Мэгги! Неужели тебе не надоело играть в миротворца? Это все плохо заканчивается, ты же знаешь.

Мэгги прикрыла глаза.

— Ты должен понять, почему я так взбесилась из-за тех коробок.

— Из-за коробок? Слушай, давай не будем тратить время на всякую ерунду!

— А если ты не понимаешь… или не хочешь понять…

— Тогда что, Мэгги? Ну что?

Эдвард повысил голос. Очевидно, на него уже стали оборачиваться.

— Тогда какой смысл…

— Какой смысл? Тогда я тебе вот что скажу: ты все за нас обоих решила в тот момент, когда отправилась в аэропорт.

— Эдвард…

— Я предложил тебе нормальную, достойную жизнь, Мэгги. А она тебе оказалась не нужна.

— Послушай, сколько можно ссориться? Неужели мы не можем поговорить спокойно?

— Не о чем говорить, Мэгги. Мне пора.

И он бросил трубку.

Мэгги настроилась было всплакнуть, но глаза оставались сухими. И даже ком к горлу не подкатил, как бывало раньше. На нее просто навалилась ужасная тяжесть. Наверно, так бывает во время приступов ишемии. Она вновь выглянула в окно. Значит, все кончено. Жалкая попытка пожить «нормальной жизнью» потерпела фиаско. Она мечтала когда-то о семье и доме, сидя в одиночестве на гостиничной койке… И вот сейчас она снова оказалась в том же положении — в одиночестве и на гостиничной койке.

А все из-за того, что случилось год назад. Она-то, дура, надеялась, что Эдвард сотрет из ее памяти этот ужас, но этого не произошло… Мэгги скользила рассеянным взглядом по улице Агрон. Она запросто может просидеть здесь целую ночь. Неподвижно. И не смыкая глаз. Даже не ставя пустой стакан на журнальный столик.

Она вдруг вздрогнула.

А зачем?.. Не ей ли выпал шанс наконец сбросить с себя мучительное бремя воспоминаний? Сделать то, что убило бы их навсегда? Ей нужно лишь сосредоточиться на работе, задвинув все прочие мысли на задний план. Она умела и множество раз демонстрировала это в прошлые годы, сумеет и сейчас. Нельзя провалить дело. Нельзя… Иначе воспоминания вернутся и она не сможет с ними жить.

Мэгги поднялась с кресла и на негнущихся ногах отправилась в ванную. Там она долго умывала лицо ледяной водой, приводя мысли в порядок…

С какой проблемой она столкнулась? С внутренней оппозицией, мешающей жить обеим сторонам переговорного процесса. С двумя убийствами, которые, очевидно, были делом рук этой оппозиции — израильской, с одной стороны, и палестинской — с другой. Сейчас принципиально важно до конца разобраться с этими убийствами, выложить перед участниками переговоров неопровержимые улики причастности к этим преступлениям их внутренних врагов и сказать им что-нибудь вроде: «Ребята, да они же просто хотят вас поссорить! Ваша „пятая колонна“! Не покупайтесь на их провокации, ведь вы не на рынке торгуетесь — на вас смотрят ваши народы!»

Мэгги включила компьютер, вышла в Интернет, открыла сайт газеты «Хаарец» и вновь вызвала на экран фотографию Ахмада Нури. У него была очень располагающая, добрая улыбка.

— Что с вами стряслось, доктор Нури? — прошептала одними губами Мэгги. — Вы понимаете, что из-за вас может сорваться величайший мирный договор всех времен и народов?

Она отлично поболтала с аль-Шафи и взяла с него слово, что он не будет подстрекать своих к выходу из переговорного процесса. Она заверила его, что американцы смогут оказать давление на ХАМАС, а израильтяне не блефуют — они действительно готовы дать жизнь палестинскому государству. Мэгги подвела аль-Шафи к мысли об ответственности перед народом и историей. В завершение разговора Мэгги выразительно глянула на висевший в кабинете портрет Арафата.

Она пока не знала, поверил ли он ей. Аль-Шафи проводил ее до машины и пожелал удачной поездки. Он находился в сложном положении: с одной стороны — ХАМАС, агенты которого могли внедриться даже в его ближайшее окружение (поэтому он опасался говорить откровенно с Мэгги в присутствии соратников), с другой — Израиль, которому так трудно верить и за честность которого ручается… всего лишь американка. Кто знает, может, она увлекает его в ловушку? Может, уступив ей, он совершит тягчайшее преступление против своего народа и будет справедливо провозглашен исламистами изменником? И тогда они приберут власть к своим рукам, а его и даже весь ФАТХ отправят на свалку истории… Нет, не для того аль-Шафи отсидел в израильской тюрьме семнадцать лет, чтобы потом пережить такой позор.

Мэгги внимательно, дюйм за дюймом изучала снимок, словно он мог сообщить ей, как именно нужно вести себя, дабы миссия увенчалась успехом. Она понимала: если ей удастся разобраться в тайне убийства археолога, это, возможно, моментально снимет напряженность и взаимное недоверие, из-за которых переговоры в настоящий момент застопорились.

Но фотография Нури не собиралась помогать ей. Вздохнув, Мэгги поискала на сайте «Хаарец» информацию о Гутмане. «Израильские поселенцы требуют от властей завершения расследования дела об убийстве Шимона Гутмана», — гласил один из заголовков. «Раввины готовятся наслать проклятие на всех охранников премьер-министра, обеспечивавших его безопасность на митинге!» — истерично кричал другой.

Она вновь наткнулась на биографию Гутмана, в которой были кое-какие не известные ей сведения. Но и еще кое-что. Мэгги пробежала глазами две трети огромного текста, когда наконец ее терпение было полностью вознаграждено.

* * *

Во время войны 1967 года и во время всех более поздних конфликтов Гутман по примеру Моше Дайяна и Игаля Ядина совмещал воинскую службу с ученой деятельностью, стремясь открыть для себя древнюю историю своей родины. Таких одни называют археологами с автоматом, а другие — в частности, палестинцы — мародерами войны. Каждое захваченное поселение, каждый холм были для Гутмана не только рядовыми обозначениями на полевой карте, но и служили источником неиссякаемого научного вдохновения. После каждого удачного боя Гутман, засучив рукава, брался за лопату. Хорошо известно, что он собрал богатейшую коллекцию древностей, в которой есть предметы, которым насчитывается по нескольку тысяч лет. И все экспонаты объединяет одно — они неопровержимо свидетельствуют о том, что эта земля всегда принадлежала еврейскому народу…

Мэгги несколько раз перечитывала этот абзац. Потом отпраздновала свою находку тем, что торопливо откупорила очередную бутылочку виски. Совпадение? Возможно. И все же… Гутман и Нури, как выяснилось, оба были археологами. При этом оба — также и националистами. И обоих убили почти одновременно. Любопытно… Черт, это дьявольски любопытно!

…У Гутмана не было ученых степеней в археологии, однако это не помешало ему выдвинуться в ряды признанных авторитетов в этой области. Мы снова и снова задаемся вопросом: каким образом ему удалось сколотить свою домашнюю коллекцию и что означает сам факт ее существования? Он присваивал себе находки, которые, строго говоря, ему не принадлежали? Возможно. Но не будем забывать: Гутман был из первого поколения израильтян, которым удалось возродить на священной земле еврейское государство, а потом еще и успешно защищать его с оружием в руках. Он был из породы народных героев — тех, которыми всегда будет славно наше отечество…

Два старика. Два заслуженных ветерана. И оба без устали копаются в этой земле, для того чтобы доказать — она всегда принадлежала их народам. Гутман копает ради евреев, Нури — ради палестинцев. Бред. Но в то же время так оно и есть. Убийство Гутмана спровоцировало в Израиле острое противостояние между властью и правыми экстремистами. Убийство Нури вот-вот грозило обернуться расколом политической верхушки Палестины. Оба происшествия при этом несут в себе явную угрозу для мирного переговорного процесса, который — в кои-то веки — был так близок к успешному завершению.

Мэгги бросила тоскливый взгляд в сторону мини-бара, но заставить себя отойти от компьютера не смогла. Она вызвала на экран главную страничку «Гугл» и набрала в поисковой строке: «Археолог Шимон Гутман».

Страница перегрузилась и выдала несколько ссылок на сайты, где встречалось это словосочетание. Мэгги открыла первую ссылку — это был десятилетней давности номер газеты «Иерусалим пост», в котором было помещено интервью Гутмана канадским телевизионщикам в одном из израильских поселений на Западном Берегу реки Иордан. Надо сказать, что в разговоре с журналистами Гутман не стеснялся в выражениях, называя палестинцев «жалкими выскочками» и «дутой нацией». В этом же интервью Гутман признавался, что производит раскопки на палестинских землях в стремлении доказать историческое первенство еврейского народа.

Следующим сайтом стала «Минерва» — международный альманах, специализирующийся на искусстве античных времен и археологии. Гутман был соавтором небольшой статьи, посвященной находке необычной ритуальной чаши в библейском городе Ниневия.

Мэгги рыскала глазами по статье, пытаясь натолкнуться на что-нибудь… Она сама не понимала, на что… Материал был перегружен специальными терминами, от которых у Мэгги скоро разболелась голова. В конце концов она вздохнула и сдалась, признав, что зашла в тупик, щелкнула кнопку «Закрыть» в своем браузере и приготовилась вновь лечь в постель.

Но компьютер отказался выключаться. Вместо этого на экране появился запрос: «Вы желаете закрыть все окна?» Мэгги стала закрывать их одно за другим, пока вдруг снова не наткнулась на имя Гутмана. И вновь оно сопровождалось другим. На сей раз Мэгги дала себе труд прочитать его — Ихуд Раман.

Может быть, этот человек что-то знает интересное о своем коллеге? Мэгги для очистки совести попыталась отыскать это имя в «Гутле», и поисковая машина выдала ей только три сайта — все ту же «Минерву» и еще два, где Раман упоминался в непременном соседстве с Гутманом. Само по себе это имя нигде не встречалось.

Мэгги нахмурилась. Это выглядело странным. Она отыскала в Интернете базу данных Израильского археологического общества и набрала в строке поиска: «Ихуд Раман». Сайт выдал ей множество «Ихудов» и несколько «Раманов», но «Ихуда Рамана» не нашлось ни одного.

И вдруг в голове мелькнула мысль, заставившая ее похолодеть и воскликнуть в тишине комнаты:

— Тысяча чертей!.. Три тысячи чертей!..

Она рывком распахнула верхний ящик стола, вынула лист бумаги и ручку и крупными буквами вывела: «ИХУД РАМАН». Имя было явно еврейское. И в то же время не было и не могло быть ничего более далекого от еврейского, чем это имя…

Мэгги откинулась на спинку стула, не спуская пораженного взгляда с лежавшего перед ней листка бумаги. Анаграмма. Обычная анаграмма. Простейший способ криптографии, основанный на перестановке букв в шифруемом слове. Это была одна из любимейших игр, которой они предавались с девчонками в дублинском монастырском интернате долгими и скучными воскресными вечерами.

Не было, никогда не существовало ученого-археолога Ихуда Рамана, коллеги и верного соратника Шимона Гутмана, который, в свою очередь, являлся ультраправым израильским экстремистом и ненавистником всех арабов.

Ведь имя «Ихуд Раман» было не более чем анаграммой имени «Ахмад Нури».

ГЛАВА 12

Багдад, апрель 2003 года

Салям отправился утром в школу скорее по привычке, чем по необходимости. Он не верил в то, что может быть какая-то учеба в такие дни. Но все равно пошел. На всякий случай. При Саддаме прогуливать занятия категорически не рекомендовалось. Прогулы — как и все прочие виды неповиновения воле государства — могли повлечь за собой самые тяжкие последствия. Да, Саддама больше не было в его дворце, и никто не знал, куда он подевался. Его статуя на главной площади города торжественно обрушилась, покрыв пылью с головы до ног десятки операторов и репортеров. Но багдадцы, за десятилетия приученные жить в страхе, не спешили праздновать свою свободу. Многие — и Салям не был исключением — вполне допускали мысль о том, что диктатор может в любой момент восстать из волн сурового Тигра, будто рассерженный Посейдон, и крикнуть отступившемуся от него народу: «На колени!»

Одноклассники Саляма, видимо, думали о чем-то похожем, потому что школьный двор был полон детей — как в самый обычный учебный день. Кто гонял мяч, кто строчил в тетрадях, кто сплетничал, сбившись в небольшие стайки. Никто особенно не ликовал по поводу освобождения от тирании. Почти все преподаватели до переворота были членами Баас[8] и, разумеется, ревниво поддерживали режим.

И все-таки что-то неуловимо изменилось в душе Саляма. Поселилось новое, не вполне осознанное ощущение чего-то большого и неизведанного, о чем раньше и мечтать было немыслимо, но что сейчас стало доступно каждому. Его буквально начинало трясти от возбуждения, когда он задумывался о том, что Саддама больше нет. Это было почти болезненное, пугающее и одновременно невероятно притягательное чувство… Ощущение того, что отныне он может распоряжаться собой сам и что за него никем и ничего не решено…

Ахмед, главный задира и лидер класса, подскочил к нему и крикнул:

— А где тебя носило вчера ночью?

— Нигде. Дома спал… — неуверенно отозвался Салям, предательски опуская глаза.

— А знаешь, где я был? — ничего не заметив, продолжал Ахмед.

— Где?

— А вот догадайся!

— У Салимы?

— Ты что, дурак?!

— Ну, тогда не знаю… Намекни.

— Мне удалось сколотить целое состояние! Теперь я богач!

— Ты работаешь, что ли, по ночам?

— Вот дубина! Хотя это можно назвать и работой, потому что я зверски устал, делая свои деньги! Но зато я загреб их столько, сколько тебе в жизни не приснится!

— А как это? — шепотом спросил его Салям.

Ахмед просиял, обнажив два позолоченных зуба, и громогласно объявил:

— Просто пока одни дрыхнут, другие попадают в сокровищницу! Вчера у них было специальное предложение для тех, кто страдает бессонницей: заходи и бери столько, сколько способен унести! Даром!

— Ты был в музее… — еще тише, одними губами, прошептал Салям.

— В музее, в музее! — радостно подтвердил юный бизнесмен.

Салям вдруг обратил внимание на аккуратно подстриженный пушок на подбородке одноклассника. Ахмед уже пытается отпустить бородку…

— И что ты там нашел?

— Ха, так я тебе и сказал! Но я поступил правильно, как и остальные, кто был со мной. А те, кто держал все эти богатства под замком, поплатились! Ибо сказал Пророк: «Обрадуй же тех, которые накапливают золото и серебро и не расходуют их на пути Аллаха, мучительными страданиями. В тот день накопленные ими сокровища будут раскалены в огне Геенны, и ими будут заклеймены их лбы, бока и спины. Им будет сказано: „Вот то, что вы копили для себя! Вкусите же то, что вы копили!“»[9] Во как!

— Так тебе досталось золото и серебро?

— И не только, дружище, не только!

— А долго ты там пробыл? В музее, я имею в виду?

— Да, почитай, всю ночь. Пять раз возвращался домой и пять раз уходил снова. С ручной тележкой, между прочим!

Салям буквально подавился жизнерадостной улыбкой Ахмеда и тут же решил не признаваться в том, что и сам побывал минувшей ночью в музее. Но не потому, что он боялся закона — никакого закона больше не существовало, и не потому, что боялся преподавателей из Баас — никакой партии больше не было. Ему просто было стыдно за себя. Чем он мог похвастаться перед Ахмедом? Банальной глиняной табличкой?..

Салям едва не проклинал Аллаха за то, что тот сделал его таким трусом. В музее он повел себя точно так же, как и всегда, — бежал от малейшей опасности, освобождая путь к славе для более смелых и отчаянных. Подобным же образом он вел себя на футбольном поле, где никогда не шел на столкновение с соперником, а болтался подальше от основных событий и не участвовал ни в нападении, ни в обороне. Но если раньше трусость делала из него всего лишь всеобщее посмешище, то теперь она лишила его состояния. А вот Ахмед свое урвал и теперь богат, как шейх. Кто знает, может, теперь он уедет из этой проклятой страны в Дубай, где заживет по-царски. А может, у него хватит денег даже на то, чтобы добраться до сказочной Америки, где у каждого есть трехэтажный дом с бассейном и гаражом на три машины…

Тем же вечером, вернувшись домой, Салям заглянул под кровать. Но при этом он уже не испытывал и доли того возбуждения, какое было у него утром. «Сокровище» — всего лишь кусок засохшей глины. Никчемный и бесполезный. Не то что золоченые, украшенные драгоценными рубинами кубки, которыми теперь была заставлена комната Ахмеда. Не то что серебряные статуэтки и дорогие гобелены. Почему, ну почему все это досталось Ахмеду, а не Саляму? Какой черт понес его в тот идиотский подвал, из которого вынесли даже пишущие машинки? Зачем он вообще стал спускаться вниз, если наверху его ждали восемнадцать огромных залов, ломившихся от сокровищ Древнего Вавилона? Видно, это судьба. Так уж на роду ему написано. Он еще был в утробе матери, когда кто-то решил на небесах, что Салям аль-Аскари родится неудачником. И это — на всю жизнь.

— Что это у тебя?

Салям торопливо прижал глиняную табличку к груди, закрыв ее руками, но было уже поздно. Девятилетняя сестра с восторгом и жадностью пялилась на брата.

— Покажи!

— Что?

— Вот эту штуку, которую ты от меня прячешь!

— А-а, это… Да ерунда. Нашел на школьном дворе.

— Ты же говорил, у вас не было уроков.

— Уроков не было, но в школу-то я ходил!

Лейла убежала из комнаты с криком:

— Папа, папа! Салям украл какую-то штучку, иди посмотри!

Салям возвел глаза к потолку. Вот и все. Кончено. Теперь его выпорют. Причем ни за что… Он был бы счастлив принять наказание за хотя бы десятую часть сокровищ Ахмеда, но отец отхлещет его за эту уродливую табличку. В ярости Салям вскочил на табуретку, стоявшую у стены, и попытался дотянуться до высокого маленького оконца. Сейчас он выбросит табличку на улицу, и дело с концом.

— Стой! Салям, я кому сказал! — ударил ему в спину суровый окрик отца.

Тот стоял на пороге комнаты и уже тянулся к ремню. Салям предпринял последнюю отчаянную попытку освободиться от глиняной таблички, но створку окна заело. Он сумел приоткрыть ее всего на пару сантиметров, и та прочно застряла — ни туда ни сюда.

Мальчик замер. На глаза у него навернулись слезы, а в следующее мгновение отец стащил его на пол, выворачивая ему руку с табличкой.

Борьба была неравная, и сын ее проиграл, упав на спину и пребольно ударившись затылком. Табличка осталась в руках отца, и тот принялся внимательно ее разглядывать.

— Папа, это…

— Тихо!

— Я нашел ее…

— Да помолчи ты!

Главная ошибка Саляма заключалась в том, что он вообще соблазнился мыслью пойти вместе с остальными в тот треклятый музей. И он признался в этом отцу. Он сам не помнил, как позволил толпе, идущей на приступ, увлечь себя, как оказался перед центральным входом, как помогал разбивать кирпичное препятствие на лестнице, как наткнулся на эту чертову табличку, будь она проклята вместе с тем, кто спрятал ее в той нише в полу. Но ведь он не один воровал! Да той ночью в музее побывало полгорода! И если другим можно, то почему ему нельзя?!

Отец почти не слушал. Он все изучал табличку, вертел ее в руках и так и эдак. Так же внимательно он осмотрел и глиняный «чехол».

— Ты мне веришь, отец?

Тот на секунду отвлекся от таблички и бросил на сына сумрачный взгляд.

— Молчи, несчастный!

Наконец отец принял какое-то решение, приказал сыну ложиться в постель, а сам торопливо выбежал из спальни и устремился на кухню. Вместе с табличкой. Через минуту Салям услышал, как отец тихо говорит с кем-то по телефону.

Не рискуя высовывать нос из комнаты, чтобы не вызвать новую вспышку отцовского гнева, Салям сидел на краешке своей постели и мысленно благодарил Аллаха за то, что тот избавил его от порки. По крайней мере на время…

Через несколько минут он услышал, как хлопнула входная дверь. Глиняная табличка, счастливым обладателем которой он являлся почти целые сутки, оставила своего хозяина навсегда…

ГЛАВА 13

Иерусалим, вторник, 20:45

Амир Таль дважды коротко постучал в дверь и, не дожидаясь ответа, решительно переступил порог кабинета премьер-министра. Первое, что он увидел, была высокая спинка кресла, повернутая к столу. Из-за нее выглядывал лишь краешек седой шевелюры премьера. Старик, очевидно, заснул.

— Рош ха'Мемшалах?

Кресло моментально крутанулось, приняв обычное положение, и Таль натолкнулся на внимательный взгляд. В руках у премьера не было ручки, а на столе не было бумаги — стало быть, тот действительно задремал и нарочно повернул кресло спинкой к двери, чтобы его не застали врасплох. Этому трюку премьер научился еще в армии, много лет назад.

— Господин премьер, у меня важные новости. Эксперты расшифровали записку Шимона Гутмана. Они очистили ее от крови и серого вещества, и слова вновь стали читаемы. Окончательное заключение, впрочем, будет только завтра.

— Кто еще знает об этом?

— Только мы с вами.

В кабинет вновь постучали, и на пороге возник заместитель премьера.

— Я слышал, у нас новости из лаборатории?

Премьер метнул на Таля уничтожающий взгляд, а заместителю приказал:

— Созови совещание. Здесь. Через пятнадцать минут. И пригласи бен-Ари.

Ярив вынул из верхнего ящика стола текст, над которым трудился последние сутки. «Рыба» его была написана в Белом доме и доставлена израильскому премьеру уже с рукописными пометками американского президента. Да, над этой бумажкой серьезно поработали, ему нужно было лишь довести ее до ума. Американцы весьма грамотно очертили основные положения мирного соглашения. Ярив воздал должное той убедительности, которая была придана документу. Ибо достижение мирного процесса американцы умело подчеркнули, а противоречия затенили, давая тем самым понять, что последние — всего лишь технические детали, над которыми не пристало ломать голову главам государств и которые нужно просто передать для окончательного согласования грамотным юристам. Впрочем, сам Ярив понимал, что каждая такая «техническая деталь» способна свести на нет все достижения и обречь его народ на продолжение губительного и кровавого противостояния с арабами.

Когда все были в сборе, он вернул документ в ящик стола и достал новый пакетик с семечками. Никто из его приближенных еще не видел наброска текста мирного соглашения. И не увидит до тех пор, пока оно не будет подписано. Нечего разводить бесплодные дискуссии и спорить до хрипоты по мелочам. Для этого у них уже не оставалось времени.

Премьер молча кивнул Талю.

— Итак, господа! Эксперты нашей криминалистической лаборатории славно потрудились, приводя записку Шимона Гутмана в первозданное состояние. Им пришлось нелегко, так как кровь насквозь пропитала бумагу и чернила практически полностью размылись. Сразу скажу, что результаты, которые я сейчас доведу до вашего сведения, являются сугубо предварительными. Окончательное и полное заключение поступит только завтра…

Министр обороны Иосиф бен-Ари кашлянул и принялся старательно поправлять кипу на голове. Она отличалась по внешнему виду от головных уборов его коллег. Ее дизайн свидетельствовал о том, что бен-Ари не только религиозен, но и относится к совершенно особой породе израильтян — убежденным сионистам. Именно они создали Государство Израиль в 1948 году. Сионисты, в противоположность бытовавшему за пределами еврейского мира мнению, не имели ничего общего с ортодоксальными иудеями, до сих пор рядившимися в мешковатые старомодные костюмы и шляпы. Нет, бен-Ари придерживался современных тенденций в одежде — и одновременно с этим являлся сторонником по возможности самой широкой экспансии Израиля. Гутман недолюбливал его, и однажды даже назвал предателем народных интересов — только за то, что бен-Ари согласился быть министром в кабинете Ярива. Сам же бен-Ари считал себя истинным патриотом и полагал, что выполняет роль внутреннего противовеса в правительстве Ярива, в отсутствие которого тот бы обязательно продал священную землю арабам «за мешок картошки». Он всячески препятствовал всем уступкам палестинцам, на которые готов был идти израильский кабинет, а когда таковые были неизбежны, старался свести их к минимуму. И бен-Ари неоднократно заявлял, что если премьер «зайдет слишком далеко», он просто выйдет из состава правительства, которое газетчики цинично именовали не иначе как «правительством национального разобщения». Бен-Ари считал себя самым сильным козырем, который имела оппозиция — да к тому же в составе самого правительства.

Таль заметил нетерпение бен-Ари и решил сразу переходить к делу.

— Собственно, это не столько записка, сколько самое настоящее письмо. Гутман исписал обе стороны своего листочка, что доставило нашим экспертам много дополнительных хлопот при расшифровке текста. Итак, если позволите, я зачитаю то, что нам удалось разобрать: «Дорогой Коби! Я был твоим врагом дольше, чем собратом по оружию. Я часто нелестно отзывался о тебе, а ты нелестно отзывался обо мне. У тебя много причин не верить мне. Может быть, именно в этом недоверии причина того, что мне пока так и не удалось связаться с тобой напрямую. Это не оставляет мне выбора и заставляет решиться на поистине безумный поступок. Пойми меня правильно — я не могу рисковать и доверить передачу того, что необходимо тебе передать, какой-нибудь твоей шестерке. Ибо в этом случае ты можешь так ничего и не узнать.

Я не стал бы прорываться к тебе, не располагая знанием, важность которого невозможно переоценить. Если бы ты увидел то, что видел я, ты бы меня понял. Ты изменился бы сам и изменилось бы все, что ты делаешь или только собираешься сделать.

Какое-то время я думал поделиться этим знанием с широкой общественностью. Разумеется, через средства массовой информации. Но я считаю, что ты имеешь право и должен узнать обо всем первым. Ибо это знание, которое я пытался до последнего держать в тайне ото всех, изменит весь наш мир, изменит ход истории.

Коби, ты знаешь, я никогда не был сумасбродом. Несмотря на все то, что ты видел по телевизору. Да, я часто преувеличивал, но этого требовала ситуация и необходимость докричаться до людей. Знай: сейчас мне нет нужды ничего преувеличивать. Знание, которым я располагаю, несет в себе угрозу для моей жизни, это бесспорно. Оно в высшей степени могущественно и — с учетом того, что ты сейчас делаешь, — в высшей степени актуально. Прошу тебя об одном: отнесись к моему письму серьезно, не спеши выбрасывать его в мусорную корзину. Не гони меня, не пренебрегай мной. Выслушай то, что я хочу до тебя донести. А я, в свою очередь, обещаю рассказать все без утайки. И когда ты узнаешь все, ты и поймешь все. И ты содрогнешься точно так же, как содрогнулся я сам, когда узнал. И у тебя возникнет ощущение, что на тебя снизошло слово Бога.

Ниже ты найдешь мой телефон. Позвони сегодня же, Коби. Это крайне важно. Ради тебя и меня. Ради всех нас. Твой Шимон».

Таль аккуратно положил листок бумаги на краешек стола премьера и обвел присутствующих вопросительным взглядом. В кабинете воцарилась новая атмосфера. Никто не хотел нарушать молчание первым. Заместитель премьера и министр обороны быстро переглянулись и тут же опустили глаза. А Таль вдруг поймал себя на мысли, что не в силах обернуться на своего патрона и понять его реакцию на услышанное.

— А вот мне кажется, что он элементарно тронулся, — наконец подал голос заместитель премьера Абрам Моссек. — Тяжелый случай «иерусалимского синдрома».

«Иерусалимским синдромом» называлось умопомешательство, которое охватывало некоторых паломников с неустойчивой психикой, впервые оказавшихся на Святой земле. Их можно встретить в любом уголке мира. Обычно это молодые люди, одетые в тряпье и отпустившие бороды, с горящими безумными глазами, убежденные в том, что слышат голоса ангелов.

— Я могу взглянуть поближе на это письмо? — в свою очередь, обратился к Талю министр обороны. Получив его и быстро пробежавшись по строчкам, он заметил: — Что-то не очень смахивает на стиль Гутмана. Шимон никогда не был особенно религиозен. Националист — да. Любитель политического эпатажа — несомненно. Но никак не религиозный человек. А здесь встречаются такие фразочки, как, например: «И у тебя возникнет ощущение, что на тебя снизошло слово Бога…» И еще он приводит цитату из литургии Рош-Хашана:[10]«Не гони меня, не пренебрегай мной…» Я, пожалуй, не был бы столь категоричен в оценках, как Абрам, но на Гутмана это точно не похоже.

Все взоры устремились на премьера в ожидании конечного вердикта. Одно слово, может, даже взгляд — и о письме тут же бы забыли. Но Ярив не спешил говорить. Он внимательно изучал копию письма, методично щелкая семечки.

Его советник решил заполнить паузу:

— Мне лично бросилась в глаза она любопытная деталь. Вот Гутман пишет в одном месте, что «пытался до последнего держать знание в тайне ото всех». Не есть ли это намек на то, что в конце концов ему это не удалось? И если мы примем решение вести расследование по этому письму, мне кажется, надо проверить всех людей, с которыми Гутман общался в последние дни своей жизни, — друзей, родственников, политических союзников. Возможно, журналистов. Из числа крайне правых. Не секрет, что многие из них были с ним на короткой ноге. И еще одна деталька, если позволите. Он пишет, что знание это несет угрозу для его жизни. Крайне опасная фраза, которую легко можно использовать против нас. Дайте этот текст правым, и они тут же уличат нас в заговоре с целью устранения Гутмана. И наконец… наши несчастные мирные переговоры с арабами. Гутман пишет: «Если бы ты увидел то, что видел я, ты бы меня понял. Ты изменился бы сам и изменилось бы все, что ты делаешь или только собираешься сделать». А ниже, господин премьер, он пишет, что вы «содрогнетесь». Другими словами, он хотел сказать: «Ты поймешь, Коби, что совершаешь крупную ошибку, договариваясь с арабами о мире». Не так ли?

— Гутман всегда выступал резко против мирных переговоров с палестинцами, — буркнул Моссек. — Можно подумать, Таль, вы открыли нам Америку.

Ярив вдруг чуть подался вперед. Все замолчали и обратили взгляды на него.

— Нет, это письмо писал не сумасшедший. В нем много страсти и эмоций, но нет никакого психоза. Это и не предсмертная записка будущего самоубийцы, несмотря на фразу об угрозе его жизни. А еще я скажу, что, если бы речь шла только о мирных переговорах, он прямо и честно — как на своих митингах — сказал бы, что я предаю интересы израильского народа, отдавая исконные территории палестинцам. Он бы опубликовал этот текст в прессе, и тот стал бы манифестом оппозиции. Письмо Шимона… — он помолчал, подбирая нужное слово, — странное и загадочное. И все-таки я думаю, что это именно письмо человека, ставшего хранителем какой-то великой тайны.

Заместитель премьера поднял было руку, чтобы что-то сказать, но босс остановил его взглядом и продолжил:

— Что нужно сделать в первую очередь? Позаботиться о том, чтобы содержание письма не стало известно никому, кого нет сейчас в этом кабинете. Амир сделает официальное заявление: экспертиза потерпела неудачу и расшифровать письмо не удалось. Если хотя бы одно слово из этого письма просочится в прессу, я уволю вас обоих, — обратил он тяжелый взгляд на опешивших Моссека и бен-Ари, — а на ваши места назначу ваших самых злейших политических оппонентов. А Амир еще и скажет журналистам, что вы передавали арабам наши государственные и военные секреты. По злому умыслу или из-за профнепригодности — это уж люди решат сами. — Премьер глянул на своего советника. — А пока, Амир, вот что. Мне совершенно ясно, что Гутман обладал тайной, в которую хотел посвятить меня и ради которой не колеблясь подверг себя смертельному риску. Узнай, что это была за тайна.

ГЛАВА 14

Иерусалим, вторник, 22:01

Согласно консульским правилам Мэгги всюду обязана была передвигаться в сопровождении водителя закрепленной за ней машины, который выполнял и функции личного охранника. Но в данном случае Мэгги решила пренебречь протоколом, ибо эта встреча требовала полной конфиденциальности. Поэтому она вышла на улицу Агрон и поймала обычное городское такси.

Время для раздумий кончилось. После того как Мэгги сделала шокировавшее ее открытие, пришло время действий. Покончив с анаграммой, она вновь пристально изучила фотографию Нури, стремясь понять, что именно зацепило ее в первый раз. Лицо пожилого археолога не раскрыло ей никаких тайн, и тогда взор Мэгги переместился на задний план.

Нури был заснят не в офисе, а в домашней обстановке. Он и тот, кого отрезали, стояли у книжного стеллажа. На самом краешке снимка, чуть выше плеча Нури, пестрел какой-то цветочный орнамент. Нет, это не был кусок обоев… Мэгги увеличила снимок, и ей все стало понятно. Это была богато разрисованная декоративная тарелка, стоявшая в стеллаже.

Ну конечно…

Она уже видела этот рисунок раньше — он так поразил ее своей красотой, что намертво врезался в память. И видела она его всего сутки назад, в доме Шимона Гутмана, когда пришла выразить соболезнования убитой горем семье. Керамическая тарелка, расположенная между книжными томами, сразу привлекла ее внимание. И вот теперь Мэгги рассматривала фотографию Нури, позади которого виднелась точно такая же тарелка. Может быть, они из одного сервиза? И каждый ученый взял себе по тарелке? Это, а еще разгаданная Мэгги анаграмма со всей очевидностью указывали на то, что Гутман и Нури, представлявшие два народа, являвшиеся непримиримыми противниками, на самом деле сотрудничали…

Она вдруг улыбнулась. Представитель ЦРУ сказал, что убийство Нури выглядело классической расправой над изменником палестинского государства, но он и помыслить себе не мог, кем Нури был в действительности.

Затем Мэгги внимательно разглядела руку человека, который стоял на снимке рядом с Нури. А возможно ли, что эта фотография была сделана именно в доме Гутмана, напротив того самого книжного шкафа и под нимбом той самой керамической тарелки, а не ее сестры-близнеца? И возможно ли, что этот человек, дружески обнимавший Нури, на самом деле — Шимон Гутман?

Мэгги потянулась было к своему мобильнику, намереваясь набрать Дэвиса и все ему рассказать. Может, стоит даже побеспокоить самого заместителя госсекретаря, кабинет которого располагался этажом выше… Но что-то ее остановило. Что она им предъявит? Пока все ее новости можно легко представить в виде цепочки поразительных совпадений. Но где доказательства, где факты? А что, если американская разведка, засучив рукава и взявшись за работу, все-таки отыщет где-нибудь целого и невредимого Ихуда Рамана, друга и ученого коллегу убитого Гутмана? Как она тогда будет выглядеть в глазах своих боссов?

И тут Мэгги вновь припомнился странный разговор с вдовой Гутмана. Пока она никому о нем не рассказывала. А если бы кто-то донес об этом, она всегда могла сказать, что не придала значения словам несчастной вдовы, которая помешалась от горя. На самом деле слова и мольба миссис Гутман не выходили у Мэгги из головы. И она понимала, что Рахель, пожалуй, тот самый человек, который в силах пролить свет на все эти загадки.

А коллег посвящать в свои дела она пока не торопилась. Еще, не дай Бог, решат, что у нее легкая форма «иерусалимского синдрома» и она увлеклась тайнами, которых на самом деле нет. Вот после визита к вдове Гутмана — другое дело. Он обещает заполнить пустые места в логических построениях, которые Мэгги нагородила, сидя за компьютером в гостинице. От Рахель она первым делом пойдет к церэушнику и выложит ему все. А он пусть тогда скажет, что обо всем этом думает.

Она приняла это решение всего полчаса назад, а сейчас как раз остановилась на улице, где стоял дом Гутманов. Еще чуть-чуть терпения — и у нее появятся ответы на мучившие ее вопросы.

— Дальше я пешком… — сказала она, расплачиваясь.

Почетный караул из правой молодежи и представителей израильских поселенцев, который она застала тут в свой первый визит и который привлекал внимание журналистов, теперь почти рассеялся. На противоположной улице от искомого дома на тротуаре стояло лишь несколько человек со свечами в руках и с сиротливым плакатиком, прислоненным к мусорной урне.

Мэгги сверилась с часами. Конечно, не совсем удобно рваться в чужой дом в столь поздний час, да к тому же без предварительного звонка, но она почему-то была уверена, что Рахель Гутман еще не спит и не прогонит ее.

Под кнопкой звонка слева от входной двери располагалась какая-то лаконичная надпись на иврите — очевидно, имя хозяев. Мэгги быстро ткнула кнопку, чтобы не досаждать вдове долгим звонком, однако на ее призыв никто не откликнулся.

Это не заставило Мэгги повернуться и уйти: она видела, что в доме горит свет, и слышала, как внутри играет музыка. Грустная, меланхоличная. Малер. Значит, кто-то там есть. Взявшись за молоточек, висевший рядом со звонком, она легонько стукнула по жестяному блюдечку, вделанному в дверь. Ничего. Тогда она ударила сильнее — и дверь вдруг подалась… Ну конечно, в поминальную неделю двери не запираются. Точно такие же традиции существовали и в Ирландии, откуда Мэгги была родом.

Пустой коридор тонул во тьме, но в доме было тепло, и Мэгги, потянув носом, почуяла запах недавней готовки.

— Эй? Тут кто-нибудь есть? Миссис Гутман?

Ответа не последовало. Возможно, выбившись из сил и устав бороться с отчаянием, Рахель просто прикорнула в своем кресле в книжном зале?.. Мэгги направилась прямиком туда, стараясь не особо красться, но в то же время и не поднимать лишнего шума. Через минуту она оказалась на пороге зала. Вчера здесь было не протолкнуться от людей, пришедших выразить семье Гутмана свои соболезнования, а сейчас помещение было абсолютно пустым и погруженным в полумрак. Взгляд Мэгги тут же устремился к интересовавшему ее книжному стеллажу. Керамическая тарелка по-прежнему занимала свое место между толстенными томами. Да, теперь Мэгги точно уверилась: тарелка на фотографии доктора Нури была с идентичным рисунком.

— Эй? Миссис Гутман?

Ответа не последовало. Мэгги впервые смутилась. Как же так… Все признаки того, что дом не пуст, налицо… однако на ее призывы никто не отзывался. Бросив последний внимательный взгляд на тарелку, Мэгги повернула обратно и пошла на тепло и аромат еды. Миновав длинный и узкий коридор, она оказалась на пороге комнаты, которая скорее всего служила хозяевам дома кухней.

Дверь была прикрыта. Мэгги постучалась и позвала:

— Миссис Гутман, вы там? Это Мэгги Костелло, из американской миссии. Мы вчера разговаривали с вами…

Рука сама легла на ручку двери, та легко опустилась, и Мэгги оказалась на кухне. Комната была погружена во мрак — свет не горел, окна занавешены. Через пару минут глаза Мэгги привыкли к темноте, она различила сначала кухонный стол и расставленные вокруг него стулья, затем кухонные шкафы и разделочный столик. И вдруг ее взгляд привлекла какая-то большая тень на полу. Мэгги сделала два шага вперед и наклонилась…

На полу лежала Рахель Гутман с большим флаконом из-под таблеток в руке…

ГЛАВА 15

Багдад, апрель 2003 года

Брат как-то говорил ему, что нет ничего легче, чем сбыть в Багдаде краденый товар. Достаточно лишь пустить правильный слух и в правильном направлении. Тогда, мол, купцы объявятся сами. Так, мол, было даже при Саддаме, а уж теперь-то и подавно. Но он не стал обращаться к брату. Рискованно. Тот начнет расспрашивать, а потом обязательно проболтается жене, а та — его жене. Ни к чему это.

Абдель-Азиз аль-Аскари решил все сделать сам. Главное ему было известно — адрес кафешки, что спряталась позади фруктового базара на улице Мутаннаби. Все обремененные ценностями люди шли туда, а он чем хуже?..

Абдель-Азиз занял один из пустовавших столиков в глубине заведения. Это был очень удобный наблюдательный пост, с которого открывался отличный обзор на входные двери. Он крикнул, чтобы ему принесли мятный чай, который подавался здесь обжигающе горячим и в узких высоких стаканчиках. Посетителей в кафе было не так уж много. Трое играли в чеш-беш, еще трое тянули кальян, а самая большая группа собралась перед телевизором, по которому в очередной раз прокручивали запись сноса памятника Саддаму. В эти дни это был самый популярный сюжет. Люди, собравшиеся в кафе, говорили на чуть повышенных тонах, но никто из них и не думал громко восторгаться тем, что он видел. Хотя уж казалось бы… свобода, долгожданная свобода, падение диктатора… Абдель-Азизу почему-то думалось, все должны петь и танцевать от зари до зари в эти дни, обниматься друге другом, носиться по улицам с восторженными воплями…

Так вот — ничем таким и не пахло. Люди осторожничали. На всякий пожарный. Каждый держал в голове предательскую, скользкую мысль: «А ну как вдруг…» А ну как вдруг сюда сейчас ворвется тайная полиция и ее агенты заорут, что американцев с помощью Аллаха выгнали из города и что тех, кто поддерживал их режим хотя бы даже улыбкой, повесят на главной площади без суда и следствия? Никто не верил, что Саддама вот так просто убили. Он где-то скрывается и что-то затевает. Телеканал «Аль-Арабия» вроде даже показывал кадры с его искромсанным телом, но это явно была фальшивка. А может, даже инсценировка агентов тайной полиции, которые специально хотели понаблюдать за реакцией простых людей. А ну как Саддам вдруг вернется?..

Посетители кафе, как и большинство багдадцев, держались настороже и языки не распускали. Даже сюжет о сносе памятника Саддаму вызвал у них лишь нейтральные реплики вроде: «Историческое событие, что и говорить…», «Наверно, это сейчас показывают во всех странах. Интересно, что там думают о наших делах?»

И каждый наверняка был готов добавить к сказанному, что снос памятника — показательная акция сионистов и контрреволюционеров, по которым давно плачет хорошо просмоленная веревка.

Абдель-Азиз прихлебывал чай, поминутно ощупывая школьный рюкзачок Саляма, в котором был упрятан заветный пенальчик. Он находился в кафе уже около получаса, когда в дверях показался молодой человек, веселый и уверенный в себе.

— Добрый вечер, уважаемые! — воскликнул он, ни к кому конкретно не обращаясь. — Как ваши дела, как дома?

Молодого человека приветствовали почтительными кивками. Кто-то полез к нему с рукопожатием.

— Добро пожаловать, Махмуд!

Махмуд… Абдель-Азиз приготовился. Конечно, это был он. А кто же еще. Теперь главное — поймать момент, чтобы поболтать с ним наедине.

Но Абдель-Азиз слишком долго размышлял. Махмуд уже приметил в углу кафе новичка и решительно направился к нему сам. На нем была роскошная кожаная куртка и несколько серебряных браслетов на запястьях обеих рук.

— Добро пожаловать в наш скромный уголок, друг. Ты, похоже, кого-то ищешь?

— Я ищу Махмуда…

— Давай позовем его вместе, а? — Молодой человек стал театрально озираться по сторонам и громко закричал: — Махмуд! Эй, Махмуд, куда ты запропастился, сукин сын? Тебя давно ждут важные гости! Ой, а вот и он! Эй, друг, Махмуд стоит прямо перед тобой, так что выкладывай скорее свое дело, а то у Махмуда мало времени!

Молодой человек весело подмигнул Абдель-Азизу и красноречиво скосил глаза на школьный рюкзак.

— Я слышал, что ты…

— Про меня много разного болтают. Не верь всему, что ты слышишь, друг.

— Люди говорят, что…

— Назови мне имена этих людей, и я расправлюсь с клеветниками!

Абдель-Азиз окончательно смутился.

— Извини. Наверно, я обознался…

Он поднялся было со своего места, но Махмуд решительно усадил его обратно и сам сел рядом. Абдель-Азиз невольно отметил про себя, что его собеседник, несмотря на худобу, обладает недюжинной физической силой. Да, такого лучше не злить…

— Ладно, довольно приветствий. Я вижу, ты что-то принес мне показать. Не так ли? Уж не этот ли потертый рюкзачок ты вознамерился сбагрить Махмуду по тройной цене?

— Нет, там, в рюкзаке… Это нашел мой сынишка… Вчера…

— Можешь не продолжать! Я и сам тебе скажу, где твой сынишка нашел это вчера! Там же, где и все находили! Но не бойся, я никому не расскажу. Про такие вещи лучше помалкивать, а то они могут обернуться бедой для меня, для тебя… — Он усмехнулся, но улыбка тут же погасла на его лице. — И для сынишки…

Абдель-Азиз пожалел о том, что пришел сюда. Ему было отлично ясно, что этому человеку ни в чем нельзя доверять. И ничего, кроме неприятностей, общение с ним не принесет. Он беспомощно огляделся. Почти все посетители кафе собрались сейчас вокруг маленького телевизора и жадно внимали словам американского генерала, который проводил брифинг для журналистов на своей базе в Катаре. Генерал объявил о пленении еще одного высокопоставленного иракского «преступника».

— Так мы будем с тобой делать бизнес или нет?

— А здесь можно? Ты уверен, что можно… прямо здесь… при всех? — боязливо зашептал Абдель-Азиз.

Махмуд с улыбкой положил руку на спинку стула своего собеседника и легким движением крутанул его так, что Абдель-Азиз в мгновение ока оказался повернутым спиной ко всему кафе.

— Теперь нас никто не видит. Ну давай показывай.

Абдель-Азиз чуть подрагивающими руками развязал рюкзачок, вынул из него матерчатый мешочек и протянул его Махмуду.

— Купи.

— Покажи, что там.

— Ты купишь?

— Слушай, друг, я котов в мешке не покупаю. Показывай, показывай.

Абдель-Азиз вынул из мешочка заветный пенал и аккуратно положил его на краешек стола. Выражение глаз Махмуда не изменилось. Он молча протянул руку, взвесил товар на ладони, а потом бесцеремонно подцепил ногтем крышку пенала и достал из него глиняную табличку.

— Клади обратно.

— Ты не хочешь себе эту вещь?

— Я сам мог бы отдать тебе за бесплатно хоть тысячу вот таких же черепков.

— Но там что-то написано…

— Да кому это нужно? Каракули — они каракули и есть. Может, это обычная записка, которой хозяин снабдил раба, посылая его на базар за продуктами. Ученых хлебом не корми, дай повозиться вот с таким тысячелетним мусором. Однако я не ученый, друг.

— Погоди, но…

— Нет, это ты погоди. — Махмуд поднял палец и важно покачал им перед самым носом своего собеседника. — Я эту вещь куплю. Из-за чехла. Я еще не видел глиняных табличек в чехлах-пеналах. Этим она и интересна. Двадцать долларов.

— Двадцать?

— Только не говори мне, что хочешь больше.

— Но ведь это реликвия из Национального музея…

Палец вновь закачался перед лицом Абдель-Азиза.

— Запомни, друг, Махмуд никогда не интересуется происхождением вещей, которые он покупает. Махмуду это ни к чему. Я прощаю тебе на первый раз, ибо ты не знал. А теперь знай. Эта табличка — ваша семейная реликвия, которая передавалась из поколения в поколение, от деда к отцу, а от отца к сыну. Но сейчас настали трудные времена и нужда заставила тебя отдать ее на продажу. Ты меня понял?

— Погоди, Махмуд, но ты же сам сказал, что это очень редкая вещь…

— Я так сказал? Ты уверен в этом, уважаемый… э-э…

— Меня зовут Абдель-Азиз аль-Аскари.

Черт, зачем он сказал ему свое имя! Пустоголовый ишак!

— Я сказал тебе, что такие черепки валяются у правоверных под ногами, уважаемый Абдель-Азиз, и на них сложно не наступить, как на червей после дождя. Стоит мне щелкнуть пальцами… — Махмуд щелкнул. — И на этом столе вырастет гора из таких черепков. Если ты не хочешь иметь дело со мной, ты волен иметь его с кем-нибудь другим. Рад был с тобой повидаться, передавай привет своей семье…

Махмуд поднялся из-за стола, и теперь уже Абдель-Азизу пришлось усаживать его обратно.

— Накинь хотя бы пятерку, друг, очень тебя прошу!

— Мы не на базаре, уважаемый Абдель-Азиз, и я не привык торговаться.

— У меня семья, дети…

— По доллару на тебя и сынишку, так и быть. По глазам вижу, что ты хороший человек и чтишь Аллаха. Даю двадцать два доллара. Люди скажут, что Махмуд спятил и стал работать себе в убыток, но я им отвечу, что правоверных братьев нужно поддерживать во всем. Возрадуйся, Абдель-Азиз, ибо сегодня ты провернул выгодную сделку!

Они обменялись крепкими рукопожатиями, и Махмуд забрал себе пенал с глиняной табличкой, а в карман Абдель-Азиза перекочевало несколько мятых бумажек и две монетки. Отец Саляма закинул за плечо пустой рюкзачок и, воровато озираясь по сторонам, быстро зашагал по улице.

ГЛАВА 16

Иерусалим, вторник, 22:13

Мэгги в своей жизни мертвых навидалась. Достаточно было вспомнить переговоры о прекращении огня в Конго, в этом мире беспросветной нищеты, где не наблюдалось недостатка лишь в одном — в трупах. Мертвые, тысячи и сотни тысяч мертвых тел, валялись буквально на дороге, в лесах, сплавлялись по рекам, ими были усеяны все овраги.

Но никогда еще Мэгги не находилась так близко от тела, которое еще так недавно было… живым человеком. Рахель не успела окоченеть, ее щеки лишь немного побледнели, и в первую минуту Мэгги не могла поверить, что женщина уже умерла. Она даже пыталась помочь ей подняться, хотя бы сесть…

А потом она услышала, как под чьими-то ногами скрипнула половица. Мэгги едва не закричала, призывая неведомо кого на помощь, но крик застрял у нее в горле и она тут же зажала себе рот обеими руками.

Шаги приближались, а Мэгги не могла пошевелиться, скрючившись на корточках у трупа Рахель. Кухонная дверь распахнулась, и в дверном проеме возникла фигура мужчины. Не сразу, далеко не сразу Мэгги различила, что тот держит в руке пистолет… И что дуло его устремлено прямо на нее…

Вот тут-то ей и пригодился небольшой, но все же опыт столкновений с вооруженными бандитами в Афганистане. Мэгги четко знала: если тебя взяли на мушку, медленно поднимай обе руки вверх и больше не шевелись. А если надо что-то сказать, говори тихо и медленно.

Мэгги уставилась в темный зрачок пистолетного ствола и боялась лишний раз вздохнуть. А мужчина вдруг пришел в движение — он принялся шарить свободной рукой слева от себя по стене. В следующее мгновение комнату залил мягкий свет. И тогда Мэгги узнала вошедшего. А он, в свою очередь, узнал ту, что лежала на полу.

— Хема?!

Он подошел ближе и вдруг упал на колени. Пистолете глухим стуком грохнулся на пол, а человек, как и Мэгги пару минут назад, схватил Рахель за руку и попытался ее посадить. А когда понял, что все бесполезно, ткнулся головой ей в грудь и затрясся всем телом в беззвучных рыданиях.

— Я… я нашла ее здесь буквально несколько минут назад… Клянусь вам…

Мэгги очень надеялась, что мужчина узнал ее, точно так же как и она его.

Тот не отозвался и не изменил позы. Тогда Мэгги на цыпочках двинулась вокруг него к двери. Уже на пороге она обернулась и увидела, что убитый горем сын Рахель вновь взялся за пистолет. Мэгги замерла, завороженно наблюдая затем, как молодой человек поднимает оружие все выше и выше.

В какой-то момент в голове у нее словно что-то щелкнуло, и она бросилась бежать.

Когда Мэгги уже выскочила в коридор, грохнул первый выстрел. Он был оглушителен — казалось, сейчас обрушится потолок. Мэгги, споткнувшись и едва удержав равновесие, застыла на месте.

— Повернись.

Она исполнила приказ беспрекословно, хотя и не чувствовала под собой ног. Сердце гулко колотилось в груди, мысли метались. С одной стороны, Мэгги понимала, что поступила правильно — теперь у нее есть хороший шанс все спокойно объяснить. Но с другой, в голову закралась предательское: «Он сейчас не ведает, что творит. Его разум ослеплен горем. Он тебя просто пристрелит, как бешеную собаку».

Мэгги усилием воли взяла себя в руки. В конце концов, она была переговорщиком. Одним из лучших в мире. А повод для применения знаний и опыта выдался самый что ни на есть уместный — угроза собственной жизни.

— Я случайно наткнулась… на нее. Совершенно случайно. И в первую минуту решила, что ей просто стало плохо… и думала помочь…

Он, не вставая с колен и находясь к ней вполоборота, целил ей прямо в сердце.

— Я пришла, чтобы поговорить с вашей матерью. Об отце. Входная дверь была незаперта. Я обошла почти весь дом и думала, что хоть кто-нибудь откликнется. А потом оказалась здесь и… увидела.

Ей вдруг пришло в голову, что сын Рахель как-то странно обращается с оружием. Нет, он держал его прямо и рука его не дрожала. Но чувствовалось, что он не привык вот так разговаривать с людьми — держа их на мушке. Он был весь напряжен, и взгляд его то и дело перебегал с тела матери на Мэгги и обратно. Опытные стрелки так себя не ведут. Осознание этого факта чуть успокоило Мэгги, она по крайней мере смогла перевести дух.

— Я говорю правду… — спокойно произнесла она. — Подумайте сами… Если бы я пришла сюда со злым умыслом, неужели я так и сидела бы здесь, на кухне? Я бы… не знаю… для начала переоделась бы, чтобы меня, не дай Бог, никто не узнал… Вы понимаете? Я была бы вооружена. И успела бы выстрелить раньше, так как услышала звук шагов еще до того, как вы дошли до кухни.

Пистолет чуть качнулся в его руке.

— Клянусь вам, я оказалась здесь уже после того, как… все случилось.

Он опустил свое оружие, рука его беспомощно повисла плетью. Он вновь перевел глаза на мертвую мать. Мэгги выждала долгую паузу и лишь затем рискнула вернуться на кухню. А потом вдруг выкинула то, чего и сама от себя никак не ожидала, — опустилась на корточки рядом с сыном Рахель и порывисто обняла его. Тот поначалу весь напрягся, но затем положил голову ей на плечо и замер. Так они сидели, чуть покачиваясь, минут десять, не меньше.

Наконец Мэгги помогла ему подняться и под руку вывела с кухни. В прихожей она спокойно и обстоятельно пересказала ему все, начиная с той минуты, когда подъехала к дому и отпустила такси. А потом снова… А потом еще раз… Поначалу он не слушал, он просто не был способен воспринимать ее слова, но она надеялась, что он вот-вот чуть успокоится и наконец поймет, что ему говорят. Мэгги едва не предложила ему чашку горячего чая, но вовремя осеклась — для этого пришлось бы вернуться на кухню.

— Я хочу ее видеть… снова… — вдруг прервал он ее и на нетвердых ногах отправился обратно по коридору.

Мэгги осталась на месте. Минут пять он отсутствовал, а потом из кухни вдруг донесся приглушенный крик, исполненный такого гнева, что у нее мурашки пробежали по спине. Она бросилась в кухню. Сын Рахель стоял на коленях над телом матери, но теперь в его глазах была не боль, но ярость.

— Что?

Он протянул ей записку с одной-единственной строчкой отпечатанного текста. На иврите.

— Я не понимаю, что тут написано… — растерянно прошептала Мэгги.

— Здесь написано: «Простите меня за этот шаг».

— Ясно…

— Ясно? Нет, ничего не ясно!

— Н-не понимаю…

— Это фальшивка! Грубая, циничная подделка!

Он так заорал, что Мэгги невольно подалась назад.

— Это инсценировка самоубийства, вы понимаете? Инсценировка! Они хотят, чтобы мы решили, что мама сама… что мама… А она никогда не покончила бы с собой, вы слышите? Никогда!

Мэгги пожалела о том, что они вернулись на кухню. Здесь она не могла говорить, боялась, слова застревали у нее в горле.

— Мама всю свою жизнь посвятила нам с сестрой. И гибель отца вовсе не убила в ней жизнь! Совсем напротив — мама была одержима жаждой действий. Да вы сами это видели! Помните, как она вцепилась в вас на поминках? Она свято верила, что сможет сделать то, что не успел отец. Она ждала, что вы поможете ей во всем разобраться. Мама понимала, что отец просто так не пойдет под пули.

— Да, я помню, она сказала, что решается вопрос жизни и смерти, — подтвердила Мэгги, вдруг испытав угрызения совести. Эта женщина действительно рассчитывала на то, что американка всерьез воспримет ее слова. А Мэгги так ничего и не сделала.

— Вот именно! Скажите, разве может человек, у которого есть миссия, вдруг ни с того ни с сего решиться… на такое?

Ему никак не давалось слово «самоубийство»…

— Может, она потеряла надежду? Пришла в отчаяние, увидев, что никто не прислушивается к ее словам?

— По-вашему, это достаточная причина для того, чтобы покончить с собой, да еще оставив глупейшую записку, набранную на компьютере? Моя мать, да будет вам известно, даже не знала, на какую кнопку надо нажать, чтобы включить телевизор! И потом, это «простите»… У кого она просит прошения? Если уж на то пошло, мама просила бы прошения конкретно у меня и у сестры, назвав нас по именам! Поверьте мне, я знаю, что говорю. Записку писала не она.

— А кто же?

— Я пока не знаю… Мне ясно лишь, что это был очень хладнокровный и подлый человек…

Только сейчас Мэгги отметила про себя, что сын Рахель выглядел неважно. Волосы его сбились в колтун, словно он все последние сутки терзал их пятерней… Она вдруг живо представила себе, как он сидит, уперев локти в колени и запустив руки в волосы, и всем телом раскачивается от горя взад-вперед… И ведь тогда он еще не знал о том, что лишился не только отца, но и матери.

— И одновременно глупый! — вдруг воскликнул он. — Да, да, тупая скотина! Кто пишет предсмертные записки на компьютере, а потом их распечатывает?

— Зачем кому-то могло понадобиться убивать вашу мать?

— Она же сказала вам: это вопрос жизни и смерти. Ей просто хотели заткнуть рот.

— Но ведь она также сказала, что сама ничего не знает. Что муж нарочно держал ее в неведении ради ее же безопасности.

— Да, но убийцы не хотели рисковать.

— Понимаю… — Мэгги вдруг опустила глаза. — Послушайте, может, нам надо позвонить в полицию? В «Скорую»?

— Сначала расскажите, зачем вы хотели видеть маму в столь поздний час.

— Да как сказать… Честно говоря, в свете случившегося это уже не так важно и может подождать. А сейчас нужно заниматься совсем другими вопросами…

— Я не верю в то, что официальный представитель американского правительства может нанести частный визит посреди ночи, не имея на то веских причин. Рассказывайте. Заниматься всем остальным будем потом.

— Послушайте, это настолько уже не актуально, что вы только разозлитесь, когда узнаете. С другой стороны, я же не знала…

Он вдруг схватил ее за руку — в том же месте, что и его мать накануне.

— Очень прошу. Расскажите, зачем вам необходимо было увидеться с моей матерью.

При других обстоятельствах Мэгги не задумываясь влепила бы пощечину мужчине, который посмел хватать ее за руки. Но она знала, что со стороны сына Рахель этот жест был проявлением не агрессии, а отчаяния. Спокойствие и надменность, которые недавно бросились ей в глаза, исчезли без следа. Перед ней стоял несчастный молодой человек, у которого глаза блестели от слез.

— Как вас зовут, кстати?

— Ури.

— Хорошо, Ури. Меня зовут Мэгги. Мэгги Костелло. Давайте присядем и поговорим.

Она налила из-под крана холодной воды в стакан и передала его Ури. Тот жадно его осушил. После этого Мэгги мягко взяла молодого человека под локоть и выпроводила из кухни в прихожую, где усадила на диванчик.

— Значит, вы считаете, что случившееся сегодня имеет непосредственное отношение к той тайне, которой ваш отец хотел поделиться с премьером?

Ури Гутман лишь утвердительно кивнул.

— Вы полагаете, что вашего отца убили также из-за этой тайны?

— Не знаю. Одни придерживаются данной версии… А вот я не знаю, что и подумать. Но одно обещать могу уже сейчас — я разыщу тех, кто уничтожил мою семью!

Ей вдруг захотелось сказать, что он все преувеличивает и скорее всего гибель матери — всего лишь следствие краткого помрачения ее рассудка на фоне всего случившегося с мужем. Ведь ясно же, что Шимона Гутмана убили по ошибке — охранник просто делал свою работу. А убитая горем жена наложила на себя руки, будучи просто не в силах примириться с тяжелой потерей. Но Мэгги промолчала, ибо сама не была уверена в этом.

Вместо этого она обстоятельно поведала Ури о том, что ей удалось узнать в Интернете. В частности, об убитом накануне палестинском ученом-археологе Ахмаде Нури, который тайно сотрудничал с его отцом.

Поначалу Ури, разумеется, не поверил. Он только горько улыбался, качал головой и время от времени прерывал Мэгги восклицаниями: «Нет, это невозможно! Этого просто не могло быть!» Но потом Ури прислушался и замолчал. А Мэгги рассказала ему про анаграмму, про то, что оба ученых специализировались — пусть и каждый со своей целью — на «библейской археологии», и наконец, про керамическую тарелку, запечатленную на снимке Нури…

Мэгги стало ясно, что Ури наконец поверил. И, поверив, ужаснулся. Любая другая тайна, которая могла бы открыться после гибели его отца — о том, что у него была любовница, о том, что он соблазнил школьницу и та забеременела от него, даже о том, что у него все эти годы была другая семья, — не повергла бы Ури в состояние такого шока. Он был поражен до глубины души известием о том, что его отец работал бок о бок с палестинским ученым.

— Послушайте, если дело действительно обстояло так, как я думаю… Значит, все не так просто… Похоже, тайна, обладателем которой был ваш отец, на самом деле убийственна для всех, кто посвящен в нее…

— Но моя мать ничего не знала!

— Убийца мог не догадываться об этом. Он не хотел рисковать, вы сами так сказали.

— Вы полагаете, что мою мать и этого доктора Нури убили одни и те же люди?

— Я не знаю.

— Что ж, если так, то мне кажется, я знаю, кто станет следующей жертвой.

— Кто же?

— Ваш покорный слуга.

ГЛАВА 17

Багдад, апрель 2003 года

Махмуд горько жалел о том, что вообще поехал. Он давно отбил всю задницу на ужасных кочках, на которых то и дело подпрыгивал старенький автобус. Какого черта его понесло в такую даль? Можно подумать, он не мог послать кого-нибудь другого…

Позади десять часов дороги, впереди еще как минимум пять. Если, конечно, «Ракета пустыни» не развалится раньше…

Обычно он работал по совершенно другой схеме. Его дело было — сидеть в кафешке на улице Мутаннаби и принимать товар. Все остальное выполняли бесчисленные пронырливые мальчишки, которые в одночасье хлынули на улицы Багдада, после того как был свергнут Саддам, будто крысы из подземелья. И откуда только их взялось столько? Казалось бы, еще вчера этих воришек и следа не было. Однако стоило только власти смениться, как город в мгновение ока наводнился невесть откуда взявшимся многочисленным криминальным элементом.

Торговля шла весьма бойко. Махмуд вел дела по мобильному. Узнав о том, что, к примеру, Тарик собирается в Иорданию с очередным караваном, Махмуд связывался с ним и просил захватить с собой «пару безделушек». Затем он вызывал к себе очередного ушлого беспризорника и приказывал передать товар Тарику. Тарик же передавал товар своему человеку, и тот на «Ракете пустыни» отправлялся в дальний путь до Аммана. Там он встречался с аль-Наари или с одним из его конкурентов, сбывал товар и пускался в обратную дорогу с деньгами. Конечно, Махмуд не мог быть абсолютно уверен в этих воришках. Он лишь договаривался со всеми «звеньями цепочки» по мобильному, а своему непосредственному курьеру говорил, что, если тот сбежит с товаром, он потом будет жалеть об этом всю его короткую — очень короткую — жизнь. Как и его родные.

Такая схема работала без сбоев. А после сноса памятника Саддаму товар поступал к Махмуду почти каждый день. Собственно, он и раньше промышлял сбытом древностей. Все началось еще в первую американо-иракскую войну 1991-го. До того момента ни о чем подобном и мечтать не приходилось, но налеты американских бомбардировщиков ознаменовали собой наступление новой эры и превратили Махмуда — тогда еще сопливого мальчишку — в бизнесмена. Правда, воровать при Саддаме было очень опасно. Диктатор был скор на расправу и жесток, как сказочный ифрит. Махмуд прекрасно помнил, как власти поймали одиннадцать воров, которые отрубили золотую голову у крылатого месопотамского буйвола, — они бы унесли его всего, но тот оказался слишком тяжел. Саддам самолично утвердил смертный приговор в отношении преступников: поступить с ними точно так же, как они поступили с музейной реликвией, — отрубить им головы. Мало того! Палач использовал во время казни ту же электропилу, которая была орудием преступления! Казнь проводилась в присутствии всех приговоренных. Махмуд даже представить себе не мог, что пережил последний из них, одиннадцатый, на глазах у которого были умерщвлены десять его товарищей…

Махмуду до сих пор не попадались настоящие, истинные реликвии. В лучшем случае золото и серебро, которое стоило столько, сколько весило. А другим дилерам порой перепадали настоящие шедевры. Так, он слышал от кого-то, что на Запад был переправлен фрагмент барельефа, взятого из дворца самого Нимрода. По слухам, на нем были изображены рабы, скованные одной цепью. Махмуд часто думал о том, что за прошедшие тысячелетия ситуация, в общем, не сильно изменилась.

Уже тогда почти весь товар уходил на Запад через Иорданию, и уже тогда — при посредстве семейства аль-Наари и ему подобных. Но если десять лет назад сбыт древностей все-таки носил эпизодический характер, то теперь караваны, груженные горшками и прочей керамикой, украшениями и оружием эпохи ассирийцев и вавилонян, шумеров и ханаанеев, древних греков, римлян и иудеев, шли в Амман практически ежедневно. Товар приходилось прятать и разбивать на мелкие партии, но до Махмуда доходили слухи, что один из его конкурентов сумел переправить на «Ракете пустыни» целую статую. Воры завернули ее в тряпье, а водителю автобуса сказали, что это тело умершего родственника. Разумеется, водителю доплатили за то, чтобы тот не слишком интересовался «покойником».

За последние две недели Махмуд отправил в Амман почти с десяток курьеров. Каждый из них проделывал в точности тот же путь, в который когда-то давно пускался сам Махмуд. И вот надо же — именно сейчас его замучила ностальгия по старым временам и он решил самолично проверить «трассу» и нанести личный визит аль-Наари. Бизнес расширялся день ото дня, пришла пора выторговать для себя какие-то особые условия. Махмуд всегда держал нос по ветру и не собирался проигрывать конкурентам.

Он побросал в мешок несколько ценных вещиц, в том числе пару древних царских печатей, ту глиняную табличку, что приобрел у Абдель-Азиза, и пару золотых сережек, чей возраст по самым скромным прикидкам достигал четырех с половиной тысяч лет. По сути, Махмуд вез на сей раз целое состояние и не собирался рисковать этим, доверив работу какому-нибудь очередному оборванцу.

И вот теперь он проклинал себя за это, мрачно глядя в окно на пустынный пейзаж и с внутренним трепетом ожидая очередной кочки. Он и сам не понял, как ему удалось задремать в такой обстановке. Однако же удалось. Проснулся Махмуд от особенно сильного толчка и тут же ощупал мешок, лежавший на коленях. Тесемки от него он обернул вокруг запястья левой руки. С мешком все было в порядке — печати и пенал с глиняной табличкой никуда не делись. Сережки же находились совершенно в другом месте, но за них Махмуду и вовсе не приходилось беспокоиться.

Из автобуса он выбрался за полночь. И лишь вдохнув свежий ночной воздух, напоенный ароматом трав и фруктовых деревьев, он понял, как же сильно воняло в «Ракете пустыни». Его спутники — немытые, заросшие клочковатыми бородами багдадцы — меж тем один за другим растворялись в ночи. Надо же, он снова в другой стране, где нет войны, убийств, грабежей. В последний свой приезд в Иорданию Махмуд был впечатлен еще сильнее. Он с восторгом вглядывался в местные денежные банкноты, на которых не было его лица, он любовался памятниками Аммана — не из-за интереса к искусству, он просто не привык видеть какие-то другие статуи, кроме как изображающие его. Здесь тоже не было подлинной демократии и выборы покупались, но по крайней мере Иордания не унижалась до такой степени, чтобы поголовно голосовать за одного-единственного кандидата.

У выхода из автовокзала его поджидал один из шестерок аль-Наари — уголовного вида паренек с кислой скучающей миной, лениво привалившийся к внешней стенке турникета. Он ничего не сказал Махмуду, только махнул рукой, привлекая его внимание. Он не предложил поднести мешок Махмуда — и не важно, что тот и сам бы его ни за что не отдал. Они быстрым шагом направились по улице Короля Хусейна. Вскоре на фоне ночного неба показались очертания римского амфитеатра. Улица была вымощена крупным булыжником, асфальтовыми были только тротуары. Провожатый вдруг прибавил шагу, и Махмуду пришлось чуть не бегом догонять его.

Почти все магазины и заведения в столь поздний час были уже закрыты. Витрины тускло отсвечивали жестяными жалюзи, наглухо скрывшими от взоров ночных прохожих то, чем могли похвастаться в дневное время. Путники свернули в один переулок, затем в другой, затем прошмыгнули под низенькой аркой, поднялись по маленькой лесенке, еще свернули пару раз, потом спустились по другой лесенке… Махмуд скоро понял, что одному ему обратную дорогу нипочем не найти. Поспешая за своим проводником, он быстро сунул руку под куртку и нащупал спрятанный в ножнах маленький кинжал, что прибавило ему уверенности.

Вскоре до изголодавшегося в дороге Махмуда долетел вкусный аромат свежеиспеченного лаваша. Должно быть, где-то здесь ночная пекарня. А значит, пустынные дворы вот-вот кончатся. Так и случилось — уже за следующим поворотом в глаза брызнул яркий свет, и они оказались на довольно оживленной маленькой улочке. Слева, как и предполагал Махмуд, располагалась пекарня, а справа — небольшое кафе. Изнутри доносилась музыка. Перед входом было расставлено несколько низких столиков, за которыми сидели мужчины и потягивали кофе и мятный чай из высоких рюмок. Махмуд перевел дух — ну наконец-то он вновь среди людей.

Провожатый скрылся в дверях заведения. Махмуд осторожно последовал за ним. Они двинулись к столику в углу, за которым сидел в одиночестве какой-то юнец. Проводник коротко кивнул ему, показал рукой на Махмуда и, так и не проронив ни единого слова, исчез.

Махмуд несколько растерялся: юноша был ему не знаком.

— Прошу прощения, должно быть, это какая-то ошибка… Я ищу уважаемого аль-Наари.

— Махмуд?

— Да.

— А я Наваф аль-Наари. Тебе нужен мой отец. Пойдем.

Он вывел Махмуда из кофейни и тут же свернул в узкий и темный переулок. «Здесь он меня пырнет ножом, — подумал вдруг багдадец, — и я исчезну». Однако Наваф быстро добрался до очередной забранной жалюзи витрины и коротко постучал. Через несколько секунд жалюзи заскрипели и поехали вверх. За стеклом Махмуду открылся вид на сувенирную лавочку, каких в Аммане были сотни, если не тысячи. Комната была ярко освещена флуоресцентными лампами.

— Заходи, заходи. Чаю?

Они переступили порог лавки, и Махмуд стал осматриваться. Все стандартно — продавленные низкие диванчики и разнообразный хлам, аккуратно расставленный по полочкам, тянувшимся вдоль стен. Стилизованные в восточной манере часы и будильники, глиняные сервизы, пузырьки с водой, на которых красовались этикетки: «Вода из священной реки Иордан». Мусор, жалкие фальшивки, изготовленные специально для глупых паломников-христиан.

«Ничего, ничего, когда-нибудь и я начну торговать в Багдаде такими штучками, — подумал Махмуд. — Насыплю песка из помойной канавы в бутылку и напишу: „Священная земля садов Вавилона“».

— Махмуд? Здравствуй, дорогой!

Он обернулся и увидел перед собой сияющего аль-Наари-старшего. На старике был отлично пошитый западный костюм, который мгновенно вогнал гостя в краску — Махмуду было стыдно за свою потертую кожаную куртку, которая, пожалуй, только в багдадских забегаловках смотрелась уместно. Но дело было не только в костюме. Джафар аль-Наари весь был олицетворением успеха, о котором Махмуд пока и мечтать не смел. Он мог лишь предполагать, как сильно обогатился старый хрыч в последние пару-тройку недель. А впрочем, он и раньше не бедствовал.

— Чем обязан, друг?

— Да вот проходил мимо, решил заглянуть на чашечку ароматного чая, вспомнить старые времена…

Аль-Наари расхохотался и, обернувшись к сыну, воскликнул:

— Я совсем позабыл, что наш багдадский брат большой любитель пошутить! — Он вновь глянул на Махмуда, на лице его все еще играла веселая улыбка. — Прости, уважаемый Махмуд, но все-таки давай перейдем сразу к делу.

— Конечно, конечно, — тут же спохватился гость и тоже улыбнулся. Махмуд стремился во всем подражать Джафару аль-Наари и однажды рассчитывал разбогатеть точно так же, как и он.

Они уселись на низенький столик друг напротив друга. Сын Джафара стоял позади отца. Махмуд положил перед собой мешок и извлек из него одну из двух печатей, которые проделали с ним долгий путь из иракской столицы и были добыты, как и все остальное, во время «ночи открытых дверей» в Национальном музее. На самом деле в ту ночь Махмуду натащили несколько десятков подобных печатей, но все это был мусор, который ничего не стоил. Эти же две представляли явную ценность и сохранились так, словно еще вчера их использовал какой-нибудь древний визирь во имя своего повелителя.

Аль-Наари взвесил печать на ладони, затем положил обратно на стол, достал из внутреннего кармана пиджака очки в дорогой оправе, нацепил их на нос и принялся внимательно разглядывать товар.

— Настоящая, настоящая. Можешь мне поверить, уважаемый Джафар, Махмуд не стал бы трястись почти сутки по пустыне ради жалкой фальшивки.

Аль-Наари лишь поднял на него строгий взгляд поверх стекол очков, и этот взгляд требовал тишины. Наконец иорданец удовлетворенно причмокнул губами и проговорил:

— Хорошо, эту я беру. Что еще?

Махмуд извлек на свет вторую печать, гораздо более увесистую и богаче украшенную. Он заранее продумал тактику поведения при встрече с аль-Наари — от меньшего к большему.

Старик подверг вторую печать столь же пристальному осмотру, как и первую, а потом заметил:

— Ты хорошо поработал, уважаемый. Признаюсь, на этот раз ты сумел произвести на меня впечатление. Но что-то подсказывает мне, что ты еще далеко не закончил, не так ли? — Старик вновь усмехнулся.

— Твоя интуиция тебя никогда не подводила, уважаемый Джафар, — отозвался довольный Махмуд и двумя руками, словно бесценную реликвию, достал из мешка пенал с глиняной табличкой, купленной по дешевке у этого олуха Абдель-Азиза.

Старик столь же трепетно принял из рук Махмуда пенал и долго изучал его, не раскрывая. Наконец он достал глиняную табличку, и Махмуд увидел, что лицо его буквально перекосилось.

— Лупу, быстро! — хрипло бросил он через плечо.

Наваф скрылся за занавеской и тут же вынырнул обратно, подавая отцу лупу с ручкой из слоновой кости. Старик тут же приник к глиняной табличке, что-то бормоча себе под нос.

— Ну, что ты скажешь? — уже начав терять терпение, спросил Махмуд.

Аль-Наари вдруг откинулся на спинку стула и отложил лупу. Он долго и внимательно смотрел на своего гостя, покусывая губы.

— Думаю, ты заслужил, чтобы я показал тебе свою коллекцию, Махмуд. Семейную коллекцию аль-Наари.

Наваф тут же отпер дверку, прятавшуюся за конторкой. «Очевидно, там у него находится склад особо ценных вещей», — подумал Махмуд. Так всегда и бывает с дилерами. Для олухов у них есть основное помещение лавки, а для важных клиентов и лучшего товара — неприметная каморка, в которой и хранится главное.

Они прошли через складское помещение, оказавшееся, к удивлению Махмуда, почти пустым, если не считать нескольких картонных коробок и двух рулонов упаковочного полиэтилена. Старик шел впереди, за ним Махмуд, а замыкал шествие Наваф. Аль-Наари-старший прошел через всю комнату и отпер еще одну дверь. Махмуд широко раскрыл глаза, когда понял, что та выводила снова на улицу. В лицо ему тут же дохнул пряный ночной ветерок. Они спустились с невысокого крылечка и оказались во дворике, который со всех сторон был обнесен глинобитной стеной высотой в полтора человеческих роста.

— Наваф, лопату!

Махмуд инстинктивно обернулся и увидел, что в руках у молодого человека, стоявшего у него за спиной, невесть откуда появилось широкое, сверкнувшее при свете луны лезвие заступа. Не долго думая он выхватил из-за пазухи кинжал и направил его в лицо Навафу.

Джафар весело расхохотался, ударяя себя по коленкам:

— О Аллах! Не смеши меня так на сон грядущий, уважаемый Махмуд! Старику вредно так сильно смеяться! Неужели ты думаешь, что Наваф вознамерился шлепнуть тебя своей лопаткой по загривку?

Махмуд растерянно обернулся на Джафара, а тот, чуть успокоившись, добавил:

— Сейчас ты увидишь кое-что из моей коллекции.

Только тут Махмуд обратил внимание на то, что под ногами у него распаханная земля, на которой не росло ни травинки. Словно деревенский огород. Наваф бесцеремонно и чуть обиженно оттеснил гостя плечом в сторону, вышел на середину двора и начал копать.

— Что происходит? — насторожился Махмуд.

— Сейчас поймешь.

Махмуд подошел к Джафару, и они оба стали наблюдать за работой молодого аль-Наари. Когда в земле что-то блеснуло, Наваф отшвырнул лопату, бросился на колени и стал разрывать землю руками. Наконец Махмуд смог различить очертания какого-то животного. Джафар усмехнулся и подтолкнул его поближе к яме. Махмуд сделал пару шагов вперед, остановился и выпучил глаза. Перед ним была хорошо знакомая с детства статуя золотого овна, который налетел передними копытами на корни волшебного дерева и ломал рогами ветви с волшебными цветами. Дерево было выполнено из меди, а цветы — из серебра.

Аль-Наари-старший весело скалился.

— Что, уважаемый? Узнаешь? Овен из Ямы Смерти, которого почитали шумеры города Ур. Готов биться об заклад, ты видел его раньше в Национальном музее Багдада, когда вас водили туда со школьной экскурсией, а?

— Как он тут оказался?

— Это не важно. Важно, что теперь он украшение моей коллекции.

— Ты не случайно показал мне этого овна, не так ли, уважаемый Джафар? Тем самым ты даешь понять, что мой товар на его фоне ничего не стоит. Это так? Ты решил посмеяться над бедным Махмудом?

— О нет, друг мой. Как раз напротив. Я лишь хотел продемонстрировать тебе малую часть сокровищ, которые… и тебя будут окружать.

У Махмуда сладко забилось сердце в груди.

— В самом деле? Значит, ты полагаешь, что мой товар достоин того, чтобы занять свое место в твоей коллекции?

— Скажу тебе больше, дорогой Махмуд! Ты сам достоин того, чтобы занять здесь свое место!

И он подал мимолетный знак сыну, который во время их разговора вновь успел вооружиться лопатой. Заметив движение старика, Махмуд начал было оборачиваться, но опоздал. Широкое и тяжелое лезвие с силой опустилось ему на голову, раскроив череп и швырнув молодого человека на землю. Удар был мощным, его хватило для того, чтобы Махмуд испустил дух, но Наваф, не желая рисковать, нанес еще два.

— Уважаемый Махмуд из Ямы Смерти, которого никогда не почитали и не будут почитать жители славного Багдада, — торжественно провозгласил аль-Наари-старший. — Раздень его и закопай.

Джафар поднял с земли мешочек с товаром и убедился в том, что с печатями и глиняной табличкой ничего не случилось. Он уже отправился было обратно в лавку, когда вдруг услышал громкий смех Навафа. Сын его стоял над обнаженным и распростертым телом, опираясь руками на лопату, и давился от смеха.

— Что ты там увидел?

Аль-Наари вернулся к яме и пригляделся к мертвому Махмуду. Поначалу он ничего не разобрал в полумраке, но затем на груди гостя что-то сверкнуло, и Джафар все понял. Махмуд более чем надежно спрятал золотые сережки — приколол к соскам. Багдадец рассчитывал, что извлечение их из-под одежды будет кульминацией его представления. Он лишь чуть-чуть не рассчитал. Кульминация уже осталась позади.

ГЛАВА 18

Иерусалим, среда, 09:45

Она встретилась с Ури в кафе «Рестобар», как он и просил. Впрочем, он назвал его иначе.

«Встретимся в забегаловке, которая когда-то была хорошей», — получила она по голосовой почте сообщение от Гутмана-младшего. Мэгги несколько растерялась, не зная, о какой именно забегаловке может идти речь.

Все выяснилось весьма быстро. Она показала сообщение Ури консьержу, и тот тут же указал ей дорогу:

— Вверх по улице, затем второй поворот налево.

— Но почему он так странно отозвался об этом кафе?

— Раньше оно называлось «Хорошее кафе». Пару лет назад его взорвали шахиды. Затем кафе перестроили и переименовали…

— Но люди не могут примириться с этим и называют его по-старому… — догадалась Мэгги.

Консьерж утвердительно кивнул и улыбнулся. Ури пришел раньше и ждал ее за угловым столиком. Перед ним дымилась чашка свежего кофе, к которой он, похоже, еще не притрагивался. Он был все также взъерошен и небрит, будто только что вернулся из дальнего похода. Мэгги молча села напротив него, рассчитывая, что Ури заговорит первым. Но не выдержала:

— Когда похороны?

— Не знаю. Должны были быть сегодня, но власти до сих пор не отдали мне ее тело. Проводят экспертизы… Теперь, должно быть, не раньше пятницы.

— Понимаю…

— Хотя мне уже тысячу раз сказали, что никакого дела заведено не будет.

— То есть как?

— Ну… — Он наконец поднял на нее измученный взгляд. Ури неважно выглядел, но даже в этих обстоятельствах оставался красивым мужчиной. Мэгги вдруг стало стыдно за свои наблюдения: ей показалось неуместным думать о таком. — Они настаивают на том, что это самоубийство.

— А вы поделились с ними своими соображениями?

— А то нет! Я им несколько раз повторил, что моя мать никогда бы не лишила себя жизни сама. Никогда! Но с ними бесполезно разговаривать. Они говорят: таблетки принадлежали ей? Ей. Признаков взлома не было? Не было. Стало быть — самоубийство.

— Да уж…

— Все это ерунда. Дверь дома не закрывалась всю неделю! После того как отец… как отец… — У Ури вдруг сорвался голос, и он, закашлявшись, уставился в свой кофе.

— Вы абсолютно уверены в том, что они не правы?

— Абсолютно. Вы не знали мою мать. Я знал. Вот отец — другое дело. На него это было похоже. Он в любой момент готов был… героически пожертвовать собой, чтобы привлечь всеобщее внимание.

— Ури…

— В том, что его застрелили на том митинге, никто не виноват, кроме его самого.

— Вы это серьезно?

— Более чем. Этот его агрессивный идеализм… искалечил всю нашу жизнь, если хотите знать. Что я помню о своем отце из детства? Только телерепортажи о его бесчисленных арестах и выступлениях перед толпой на митингах. Как вы думаете, каково все это было видеть и слышать ребенку?

Мэгги вдруг вспомнила о своих родителях. Отец и политика были понятиями абсолютно несовместимыми. Он вообще предпочитал не привлекать к себе внимания. В ее памяти сохранилось лишь одно-единственное воспоминание о подобном случае — когда он вышел из состава членов боулинг-клуба из-за размолвки с клубным казначеем. Тот повысил цену бисквитов в буфете…

— Но у вашего отца были принципы. Разве это не достойно уважения?

Ури вновь поднял на нее глаза, и на сей раз в них читался гнев.

— Нет, если это ложные принципы.

— В каком смысле ложные?

— В прямом. Всю жизнь он кричал о том, что вся эта земля должна быть нашей, только нашей, безусловно нашей и эксклюзивно нашей. Вы знаете, Мэгги, я бы не назвал это принципами. Это диагноз. Или в лучшем случае истеричный фанатизм. Ну ладно, это не важно. Но посмотрите, куда привели его эти принципы! Его самого застрелили, а теперь он увлек с собой в могилу и мою мать!

— Ваш отец знал, что вы не разделяете его взгляды?

— Мы без конца ругались с ним по этому поводу. Кстати, он нашел свое объяснение моему отъезду в Нью-Йорк. Он и слышать не хотел о том, что там у меня появились реальные возможности для работы, для съемок…

— Для съемок?

— Я снимаю документальное кино.

— Интересно…

— Он говорил мне: «Не ради карьеры ты уехал туда, ты просто не можешь смириться с тем, что в нашем споре я всегда буду брать над тобой верх!»

— В каком споре?

— Да в любом. Я голосовал за левых, отец меня за это клеймил. Я решил зарабатывать на жизнь искусством, отец меня за это презирал. Знаете, как он меня называл? «Декадент занюханный»…

Над столиком повисла неловкая пауза…

— Послушайте, Ури… Я знаю, как вам тяжело… Но давайте попытаемся все же разобраться в причинах того, что с вами произошло.

— А вам-то что за резон, извините за грубость?

— Мое правительство не хочет, чтобы весь мирный процесс на Ближнем Востоке пошел коту под хвост из-за двух убийств. Как видите, резон прямой.

— Мой отец был бы на седьмом небе от счастья, если бы мирный процесс на Ближнем Востоке пошел, как вы выражаетесь, коту под хвост. Он называл его не иначе как «предательский процесс».

— Да, я наслышана. Но думаю, он не был бы на седьмом небе от счастья, если бы узнал о том, что его жена погибла вскоре после него и что теперь опасность угрожает его сыну. Ссоры ссорами, а кровные узы никто не отменял.

— Вы всерьез беспокоитесь из-за опасности, которая мне угрожает?

— Это вам нужно беспокоиться, Ури, не мне.

— Я-то спокоен, как скала. Мне плевать. Я лишь хочу отыскать людей, которые уничтожили мою семью.

— Так расскажите для начала, что вам известно.

Она вновь отправилась на Западный Берег реки Иордан, только теперь ее провожатым был человек, который называл эту землю не иначе как Иудеей и Самарией. Ури Гутман — совсем как сержант Ли — играл роль краеведа и поминутно обращал ее внимание на пейзажи, проносившиеся за окнами машины. При этом Ури обильно цитировал Ветхий Завет. И, надо сказать, всегда к месту. Буквально.

— Дальше по дороге стоит Хеврон, где похоронены три патриарха — Авраам, Исаак и Иаков. И матриархи, к слову, тоже. Сарра, жена Авраама, Ревекка, жена Исаака, и Лея, вторая жена Иакова.

— Я знаю Библию, Ури. Мы в школе проходили.

— Вы христианка, не так ли? Католичка?

— Скажем так, христианство окружало меня с детства.

— А сейчас? У евреев вера — это навсегда. Либо ты иудей, либо нет. Третьего не дано.

— Да, я слышала об этом, — рассеянно глядя в окно, проговорила Мэгги.

— Здесь и христианских достопримечательностей немало. Не забывайте: мы на Святой земле.

— На вечной и неделимой…

— Вы цитируете моего отца.

— И не только его.

Импровизированная экскурсия была прервана лишь однажды, когда Ури включил радио, чтобы послушать новости. А они были неутешительны. Боевики движения «Хезболла»[11] обстреляли север Израиля из ракетных установок с территории Ливана, нарушив долго соблюдаемое — ими же — перемирие. И теперь на Якова Ярива со всех сторон посыпались требования ответить на этот акт насилия решительно и адекватно. Нельзя покорно сносить выходки террористов и бандитов! «В конце концов, ведь ты не с ними ведешь мирные переговоры…»

Мэгги еще утром была в курсе дела и даже обсудила происшедшее с Дэвисом. Оба прекрасно знали, что «Хезболла» ничего не делает без поддержки Ирана. И раз они выпустили свои ракеты, стало быть, Тегерану нужна война в этом регионе.

Они объехали вокруг Рамаллы, потом поднялись на примыкавший к городу холм, на котором располагалось израильское поселение Псагот. Это была настоящая крепость. Казалось, если приглядеться — различишь на стенах ряды суровых лучников. Во Франции и в Англии несколько веков назад все было очень похоже, только замки строились не из «иерусалимского камня».

Наконец они добрались по петляющей дороге до блокпоста у въезда в Псагот. Ури затормозил перед охранником, который быстро понял, что перед ним «еврейский транспорт», и дал Ури знак проезжать дальше. Охранник, средних лет мужчина в мешковатых джинсах и засаленной футболке под бронежилетом, прижимал к груди американскую винтовку М-16, приклад которой был обмотан черной изолентой. Смотрелось все это почти «по-домашнему», но оттого не менее зловеще…

За воротами поселения Мэгги выбралась из машины, чтобы размять затекшие ноги, и внимательно осмотрелась. Деревенька и вправду напоминала благополучный пригород Нью-Йорка — все те же аккуратные домики с красными крышами и ухоженными зелеными газонами; вдали виднелась баскетбольная площадка, по которой носились длинноногие школьницы. Правда, они были не в обтягивающих джинсах или коротких шортах, а в юбках ниже колен.

Мэгги сообразила, что с холма должен открываться отличный вид на палестинский город, но внезапно обнаружила, что не может его увидеть — Рамаллу закрывала толстенная бетонированная стена, тянувшаяся вдоль Псагота.

Ури перехватил ее взгляд.

— Смотрится ужасно, не правда ли?

— Пожалуй…

— Стену пришлось возвести несколько лет назад, чтобы из Рамаллы деревню не могли обстреливать снайперы. А до того они резвились совершенно беспрепятственно.

— И что, стена спасает?

— Спросите вон тех девчонок, которые носятся с мячом.

Приглядевшись, Мэгги сделала небольшую поправку — если Псагот и походил на нью-йоркское предместье, то далеко не на самое фешенебельное. Зелень здесь не росла сама по себе: к каждому чахлому кустику змеился поливочный шланг. Частные дома вблизи не производили впечатления, как и административное здание, к которому сейчас вел ее Ури. Мэгги удивил дух запустения, царивший в вестибюле.

— Все на демонстрациях в Иерусалиме или в «Живом кольце», — пояснил Ури.

Наконец они дождались секретаршу, у которой, едва она завидела молодого Гутмана, на глазах показались слезы. Известие о трагической гибели Рахель Гутман уже передали утром по радио. Она без слов повела их к кабинету своего босса, который, как пояснил Ури, был не только главой Псагота, но и руководил администрацией всех израильских поселений на Западном Берегу реки Иордан.

Едва они переступили порог кабинета, как Акива Шапиро вскочил из-за стола и бросился приветствовать Ури. Он был настоящий здоровяк — почти двухметрового роста и с окладистой бородой. Больше всего он напоминал канадского дровосека. Шапиро пожал Ури руку, а другую положил ему на плечо и что-то негромко проговорил. Очевидно, это были слова соболезнования…

— ХаМаком и'нахем оша б'сох ш'ар авелей Сион в'Йерушалаим…

Глаза его при этом были закрыты.

— Акива, это Мэгги Костелло, наш друг. Она из Ирландии, но здесь представляет сторону американских посредников при переговорах. Она помогает мне.

Мэгги протянула было Шапиро руку, но тот уже шел обратно к своему столу. То ли он не заметил ее жеста, то ли брезговал пожимать руку американке, которая на аркане тащила израильское руководство к преступному сговору с арабами…

— Добро пожаловать, — пробурчал он, водрузив свое массивное тело в кресло с высокой спинкой. — Собственно, это я должен был ехать к тебе, Ури, а не ты ко мне. Ты пережил ужасную потерю… Но ты знаешь, что вместе с тобой переживает эту боль вся священная земля Израиля.

Мэгги вздрогнула, когда поняла, что у Шапиро чистейшее нью-йоркское произношение. И еще что-то подсказывало ей, что он говорит по-английски не только из вежливости перед ней, но и с неким умыслом. Особенно это почувствовалось в том, как он с ударением выделил слово «вся».

— Мне нужно поговорить с тобой об отце.

— Разумеется.

— Как тебе, наверно, известно, в последние дни он пребывал в каком-то невероятном возбуждении…

— Он рвался встретиться с Яривом, чтобы попытаться удержать того от безумного шага. Но наш так называемый премьер-министр не удостоил его высокой аудиенции.

— Ты уверен в том, что именно такая была у него цель — удержать премьера от заключения мира с арабами? И уверен ли ты до конца, что отец относился к подписанию мирного соглашения именно как к безумному шагу?

— Помилуй, Ури, как ты можешь в этом сомневаться? Уж ты-то! По-твоему, распродажа священной земли твоих предков жалким выскочкам — это нормальное явление?

Мэгги поняла, что эти слова в большей степени предназначались для ее слуха. Тем более что Шапиро, обращаясь к Гутману-младшему, смотрел вовсе не на него, а куда-то между ним и Мэгги.

— Твой отец ясно видел, что премьер и его ближайшее окружение — при молчаливом согласии «народного болота» — потеряли всякий рассудок. Твой отец ясно видел, что евреи вот-вот вновь наступят на те же грабли, на которые с завидной регулярностью наступали во все времена — от фараонов до Гитлера. Многие, — он быстро глянул на Мэгги, — считают нас умными, коварными и изворотливыми. Помилуйте! До сих пор мы неизменно прибегали лишь к одному-единственному способу общения с противостоящей нам силой. Знаете, к какому? К сдаче без боя! Великая нация Маркса, Фрейда и Эйнштейна не умеет ничего, кроме как сдаваться на милость врагу! Именно это с нами и готовится провернуть в очередной раз Ярив. Мы с ходу отдаем нашим недругам все, что они просят, даже не рассматривая никакие иные варианты, — и мы называем это «заключением мира». На самом деле это называется совсем по-другому — позорная сдача! Или, может быть, я не прав и вы хотите меня поправить, мисс Костелло?

Мэгги поняла, что совершила ошибку, приехав сюда вместе с Ури. Не будь ее, не было бы и этого театрализованного представления. Они спокойно поговорили бы о деле. Мэгги осознала свою ошибку, но напор Шапиро ее вовсе не смутил. В ответ на его провокационный вопрос она лишь мягко улыбнулась.

— Акива… — заговорил Ури, нарушая возникшую в комнате паузу. — Мне очень нужно знать, чем именно был так озабочен отец в последние свои дни. Очень нужно.

— И для этого ты проделал такой длинный путь, Ури? Ты хочешь сказать, что причина озабоченности твоего отца и сейчас остается для тебя тайной за семью печатями? А не кажется ли тебе, дружище, что на этот вопрос тебе смог бы ответить любой сопливый мальчишка из детского сада? — Шапиро вновь демонстративно перевел взгляд на Мэгги. — Позвольте узнать одну вещь, мисс Костелло. Вот Ури говорит, что вы из Ирландии… Понятия не имею, к какой именно христианской конфессии вы себя, причисляете — к католической или протестантской, — но скажите мне вот что… Как реагируют протестанты на взрывы, которые устраивают в их кварталах боевики ИРА чуть не каждый день? Может быть, они говорят им: «Ну хорошо, хорошо, забирайте себе Белфаст, черт с ним! Разделите его как хотите и отдайте нам то, что вам не нужно. А пока вы этим занимаетесь, киньте клич по своим католическим собратьям, которые сбежали из этой страны в течение последних ста с лишним лет, — пусть возвращаются, мы с радостью освободим для них свои дома!»? Может быть, так? Скажите прямо — хоть один протестант настроен подобным образом в Северной Ирландии? А?

— Акива… я пришел к тебе, чтобы поговорить о моем отце…

— А вот наш премьер и его приспешники, да будь они прокляты во все времена, рассуждают именно так, мисс Костелло! Каждому вонючему палестинцу, дед которого хоть разок помочился в придорожной канаве в Яффе, они готовы предоставить любой особняк по выбору в Тель-Авиве! Каково? И разумеется, они готовы отдать арабам пол-Иерусалима. А позвольте-ка поинтересоваться у вас, мисс Костелло… Вот вы приехали сюда по зову американского правительства… помогаете нам, нерадивым… стало быть, хорошо разбираетесь в спорных вопросах… Позвольте поинтересоваться: сколько раз Иерусалим упоминается в Коране? Пожалуйста, я слушаю ваши версии.

Ури все больше мрачнел, но молчал.

— Господин Шапиро, дело в том… — начала было Мэгги.

— Не знаете! — торжествующе воскликнул тот. — Ну, тогда разрешите мне расширить ваш кругозор. Ни разу! Ни единого раза город Иерусалим не упоминается в так называемой священной книге Коран. — Для пущей убедительности он свел в кружок большой и указательный пальцы на левой руке и продемонстрировал их Мэгги. — Мы, евреи, молимся о возвращении нам Иерусалима трижды в день на протяжении двух тысячелетий… Без выходных и перерывов на обед… Все наши синагоги — от Дублина до Нью-Йорка — мы строим так, чтобы они смотрели на восток — в сторону Иерусалима. Мы говорим Всевышнему: пусть отнимется у нас язык, пусть отсохнут наши члены, если мы позабудем о священном Иерусалиме! И что же получается? Теперь мы отдаем его добровольно? Мы преподносим его на широком блюде! И кому?! Арабам! Которым сто лет он был не нужен, про который они ничего не знают и знать не хотят!

Шапиро весь побагровел и подался вперед, почти ложась грудью на стол. При этом палец его, словно дуло револьвера, был направлен Мэгги точно между глаз.

— Так о чем мы, господа?.. Ах да, я охотно расскажу тебе, Ури, чем был так озабочен твой отец в свои последние дни, раз тебе самому это почему-то неведомо. Он был озабочен тем, что на его глазах готовилось — и продолжает готовиться, кстати, — самоубийство еврейского народа. Вот чем он был так озабочен и вот чему он всеми силами пытался воспрепятствовать!

Ури поднял руку. Совсем как школьник, который просит у учителя разрешения сказать слово. Мэгги видела, что Ури не без труда, но владеет собой и воздерживается от того, чтобы высказать свои собственные убеждения, которые, мягко говоря, не совпадали ни с отцовскими, ни с убеждениями Шапиро. То ли у него сейчас не было желания вести идеологический спор, то ли Шапиро и так знал, каких взглядов придерживается сын его давнего соратника. В любом случае Мэгги была благодарна Ури. Им необходимо было добиться от Шапиро того, ради чего они к нему приехали. А добиться этого можно было лишь при условии его искреннего желания помочь им.

— Он намекнул матери, что увидел или узнал нечто очень важное, — сказал Ури. — Что-то такое, что, по его словам, было способно изменить мир. Ни много ни мало. Ты знаешь, о чем идет речь?

Шапиро взглянул на Ури, и голос его несколько смягчился.

— Все последние недели мы тесно общались с твоим отцом и…

— Я говорю о последних днях. Мать говорит, что в последние три дня его будто подменили…

— Твой отец умел хранить тайны, Ури. Подумай хорошенько: если он сам не рассказал тебе ничего, значит, у него были для этого причины, не так ли?

— Какие, например?

— Как сказано в псалмах? «Яко отец милует сынов своих, так и Господь милует всех, убоявшихся Его».

— А при чем здесь псалмы?

— Твой отец любил тебя и хотел уберечь от беды. Вот тебе и причина.

— Стало быть, он думал, что, если посвятит меня в свою тайну, это навлечет на меня опасность?

— Он любил тебя, Ури. Кому, как не тебе, об этом знать.

— А как же тогда быть с моей матерью? Он тоже пытался защитить ее и ничего не рассказывал ей. Но посмотри, чем все кончилось…

— А ты уверен в том, что он ей ничего не рассказывал, Ури? Уверен?

Тот задумался и в конце концов вынужден был покачать головой. А Мэгги решила про себя, что миссис Гутман вполне могла что-то такое узнать накануне вечером, буквально за несколько часов до своей гибели. Может, она потом бросилась к телефону, а убийцы перехватили звонок?.. А может, еще проще: узнав тайну мужа, она преисполнилась такого ужаса или отчаяния, что все-таки — несмотря на все, что говорил Ури, — наложила на себя руки… Почему бы и нет? Вопрос — что это была за тайна…

— Видишь ли, Ури, дружище, у Всевышнего всегда был и есть свой план в отношении евреев. Разумеется, мы о нем можем лишь догадываться, ибо пути Господни неисповедимы. Но он время от времени намекает нам на него различными способами. Это даже не намеки… Проблески намеков, которые мы наблюдаем то тут, то там — в истории, в различных событиях, черпаем из книг и других доступных нам источников. И часто эти намеки принимают форму божественных чудес. Вам это тоже должно быть понятно, мисс Костелло, не так ли? Бог вершит чудеса — это аксиома. И если мы посмотрим на историю еврейского народа, то вся она — сплошная череда чудес…

Мы пережили величайшую гуманитарную катастрофу в истории человеческой цивилизации — холокост. И что же? Сколько времени прошло после него, прежде чем нам воздалось за мучения? Три года. Всего три года! С нацизмом было покончено в сорок пятом, а уже в сорок восьмом на карте мира появилось Государство Израиль — страна, о которой мы грезили на протяжении двух тысячелетий, находясь в далекой ссылке, претерпевая мытарства и гонения… И вот мы вернулись на свою священную землю, которую Господь завещал Аврааму почти четыре тысячи лет назад! Вы понимаете, мисс Костелло? Представьте, что вы влачились по пустыне много дней и ночей… без крошки пищи… без глотка воды… и вдруг вползли в прохладу «Макдоналдса»! Самый черный час в жизни еврейского народа сменился самым светлым часом!..

И то же самое произошло в шестьдесят седьмом. Со всех сторон нас окружили кровожадные, вооруженные до зубов исламисты, мечтавшие о том, чтобы утопить всех нас в море. И что вышло? За несколько часов Израиль уничтожил всю их авиацию и за несколько дней — всю армию. Всего за шесть дней! «И совершил Бог к седьмому дню дела Свои, которые Он делал, и почил в день седьмый от всех дел Своих, которые делал…»

Может быть, вы думаете, мисс Костелло, что Господь оставит нас теперь? Да, нам трудно. Очень трудно! Ваше вашингтонское правительство задумало ограбить наш народ, лишить его того, что ему принадлежит по праву, по завету Бога… Ваше правительство говорит нам: «Отдайте земли, которые вам завещал Бог». И заодно с вашим правительством человек, которому мы когда-то доверяли и который предал нас теперь… Он распродаст всех нас с потрохами, а потом поедет триумфатором по Европе, провожаемый глазами антисемитов, которые будут рукоплескать ему как «хорошему», «доброму» еврею. Еще, чего доброго, получит Нобелевскую премию мира и унесет ее в своем алчущем клюве! А «плохих» евреев в это самое время будут вырезать «свободолюбивые» арабы!

Для нашего народа вновь настали тяжелые времена. Но мы не склонились перед грядущей бедой. Шимон Гутман схватил было за руку зарвавшегося изменника… И что мы видим? Его убили! Они серьезно просчитались, полагая, что его смерть положит конец его делу. Она пробудила народ! Теперь евреи начали наконец понимать, что их ведут на заклание! И они будут сопротивляться!..

А твоя мать… Прости меня, Ури, но в ее гибели мы тоже можем узреть знак Господа нашего. Он заставляет нас прозреть. Он забрал от нас Рахель и тем самым сорвал с наших лиц розовые очки. Я считаю, что мы должны относиться к этому как к предупреждению, Ури. Судьба твоих родителей — это предвестник того, что может случиться со всем нашим народом, если мы не сплотимся против могучего врага!

Шапиро говорил так страстно, что остановить его было немыслимо. Оставалось лишь дать ему возможность выговориться. Мэгги не могла не отдать ему должного — он был прирожденным оратором. Такие люди способны говорить часами, вколачивая свои мысли в головы людей как гвозди… Логично, не допуская повторов и не сбиваясь. Мэгги сама была свидетельницей одного такого фантастического представления — как-то она, будучи членом американской делегации посредников, прослушала шестичасовую речь сирийского президента… за все время тот замолчал лишь однажды, чтобы сделать пару глотков воды из своего стакана… В таких случаях тактика поведения может быть только одна — молчать и ждать, когда словесный поток иссякнет. И она поняла, что Шапиро к этому уже близок.

— Господин Шапиро… — осторожно подала она голос, опережая Ури. — Благодарю вас за содержательную лекцию. Это не ирония. Вы действительно были весьма убедительны. Если кратко подытожить то, что вы сказали, то вы подозреваете в случившемся — я имею в виду убийство родителей Ури — нынешние израильские власти, не так ли?

— Именно так! И чем скорее правительство Соединенных Штатов Америки…

Мэгги поняла, что совершила ошибку, оформив свою реплику в виде вопроса. Теперь ей пришлось ждать еще несколько минут, пока Шапиро успокоится. Затем она сделала вторую попытку.

— Хорошо, это понятно. Стало быть, по-вашему, власти просто заткнули рот Шимону Гутману, опасаясь, что тот раскроет свою тайну широкой общественности. — На сей раз Мэгги позаботилась о том, чтобы ее фраза была начисто лишена вопросительной интонации. — А тайна этого, собственно, и не является тайной. Шимон Гутман ни от кого и никогда не скрывал своих политических убеждений, а свое отношение к мирным переговорам с арабами всячески афишировал. Логично предположить, что он хотел лично донести свою точку зрения до господина премьер-министра, но это не открыло бы ему никакой Америки. Политические взгляды Шимона Гутмана властям давно и хорошо известны. И сам Гутман это отлично понимал. Чем же, по-вашему, можно объяснить то, что он решил прорваться к Яриву именно в эти дни, а не раньше? И чем, по-вашему, можно объяснить столь резкую реакцию властей на действия человека, чьи убеждения были превосходно известны и ранее никак не преследовались?

— Убеждения? Я разве что-то говорил про убеждения, мисс Костелло? О нет, мы говорим сейчас не об убеждениях, а об информации. Разница, не так ли? Шимон, вне всякого сомнения, стал обладателем информации, которая заставила бы содрогнуться даже такого прожженного негодяя, как Ярив. И возможно, даже ему открыла бы глаза на то безумие, от которого он находится сейчас лишь в шаге.

— Что это за информация?

— Вы слишком многого от меня хотите, мисс Костелло.

— Ты не хочешь рассказать нам или сам не владеешь этой информацией? — задал вопрос Ури. Вопрос был правильный и был задан вовремя, словно они с Мэгги заранее обговорили тактику допроса.

Акива и бровью не повел, продолжая смотреть на американку.

— Почему бы вам не прислушаться к совету человека, который знает эту страну чуть-чуть лучше вас? Вы не захотите узнать то, что знаю я. Поверьте. И ты, Ури, тоже. Судьба народа, избранного Богом, висит на волоске. У нас с Богом договор. И уж кому-кому, но только не политикам — здешним или вашингтонским — дано право его переписывать. Можете передать эти мои слова вашему руководству, мисс Костелло. Никто и никогда не встанет между евреями и Господом.

— А в противном случае?

— Ури, не могу поверить, что это ты задаешь такой вопрос! Прислушайся к моему совету — не лезь в это дело. Сейчас тебя ждет сыновний долг — так отдай его: похорони мать!

В дверь постучали, и на пороге возникла секретарша. Она быстро прошла к столу и что-то шепнула на ухо Шапиро.

— Хорошо, я ему перезвоню, — бросил тот и вновь обратился к Ури: — Время оплакивать усопших, мой мальчик. И не забивай себе голову посторонними вещами, от этого не будет пользы. В конце концов твой отец исполнил свою миссию, пусть и заплатил за это дорогую цену. Он пробудил свой народ.

Ури сдерживался изо всех сил. Мэгги видела это и жалела его. Он ерзал в кресле, временами замирал и будто погружался в себя, а потом вновь начинал кусать губы и бросать мрачные взгляды то в окно, то на Шапиро, то на нее.

— Что тебе известно об Ахмаде Нури? — вдруг спросил он, весь подавшись вперед.

Мэгги тут же вмешалась:

— Господин Шапиро, спасибо за потраченное на нас время. Извините, что задержали вас так долго…

— А что? Уж не хочешь ли ты, Ури, обвинить меня в смерти этого араба? — вскричал, не обратив на нее никакого внимания, Шапиро. — Я удивлен! Я удивлен и оскорблен, Ури, так и знай!

Мэгги улыбнулась как можно мягче и поднялась со своего кресла.

— Ури сейчас нелегко, а вокруг болтают всякое…

Она старательно ловила взгляд Шапиро, чтобы передать ему невысказанное: «Не обращайте внимания! Он на грани отчаяния из-за гибели родителей и сам не ведает, что говорит!»

Шапиро вышел из-за стола и обнял Ури.

— Гордись своими родителями, мой мальчик. И не слушай того, что болтают. И послушай моего совета: не забивай себе голову ерундой.

ГЛАВА 19

Амман, Иордания, десятью месяцами ранее

Джафар аль-Наари никогда не слыл торопливым. «Кто спешит, того и ловят», — любил повторять он. Одно время он пытался втолковать это и сыну, но Аллах не дал мальчишке мозгов, чтобы понимать подобные вещи. Это страшно печалило аль-Наари. Он часто думал о том, что кто-то сглазил его дом, и не мог лишь понять — за какие грехи. Его жена была умной женщиной. Они все с ней делали правильно и в нужное время отправили своих детей в лучшие школы Аммана. Но это не помогло. Дочь брала пример с молоденьких потаскух, вертевших задами на Эм-ти-ви, а сыновья… Старший был вовсе ни на что не годен — олух неотесанный, способный держать в руках лишь лопату, а младший возомнил себя плейбоем и ничем, кроме собственной персоны и баб, в жизни не интересовался.

Аль-Наари тяжело переживал свое невезение. Даже внезапно свалившееся на него богатство не могло его утешить. Хотя, конечно, спасибо и низкий поклон Саддаму Хусейну и американской армии. Благодаря им аль-Наари получил доступ к одной из величайших сокровищниц мира, хранившей в своем чреве достижения древних цивилизаций. В Национальном музее древностей в Багдаде было собрано почти все, что было известно ученым о временах Вавилона. Под стеклянными колпаками таились сокровища, которыми не могла больше похвастаться ни одна коллекция в мире. Одни образцы древнейшей письменности чего стоили! Тысячи и тысячи глиняных табличек, испещренных клинописью и датированных вторым и третьим тысячелетиями до нашей эры! Древняя живопись, скульптура, ювелирные украшения и даже предметы быта — все это было бесценно. Все это хранилось в Багдаде. И ко всему этому получил доступ Джафар аль-Наари.

Десятилетиями все эти реликвии хранились в четырех стенах под самыми надежными запорами в мире — под охраной тирании Саддама. Аллах да благословит бравых американских летчиков и танкистов, которые заставили диктатора бежать без оглядки из своей столицы и гостеприимно распахнули двери сокровищницы! Американские патрули надежно охраняли все те ведомства, что были связаны с нефтью и финансами, но о музее и не вспомнили. А когда вспомнили — было уже поздно. В первые дни после переворота музей был открыт и доступен каждому, как портовая шлюха. И каждый пользовался им как шлюхой. С той лишь разницей, что не утруждался платить за удовольствие.

В течение первого же месяца внутренний двор в лавке аль-Наари был заполнен почти до отказа. Пожалуй, ему теперь впору самому было открывать музей и продавать в него билеты. Старший сын копал тайники день и ночь, складывая туда бесценные находки, доставленные в Амман бесчисленными курьерами Джафара. Время от времени, если в душу старика вдруг закрадывалось подозрение в отношении того или иного курьера, старший сын копал могилу и для него. Но Джафар щедро платил своим дилерам и воров среди них было мало — во всяком случае, Наваф вырыл всего пять или шесть могил.

И все же старик был несчастлив. Казалось бы, благодаря войне в Ираке он мог бы стать первым на Востоке продавцом древностей. Первым! Но первым был этот мерзавец Каслик, выстроивший целую империю на своих жалких горшках, — ведь у него целый выводок смышленых сыновей. А вот Джафару аль-Наари приходилось рассчитывать лишь на самого себя.

Проклиная свою судьбу, он целые сутки теперь торчал у верстака в подвале лавки и делал то, что Каслик спокойно мог бы поручить одному из своих малолетних ублюдков. К Навафу же с этим подходить бессмысленно, а нанимать кого-то чужого — слишком большой риск. Как горько сознавать, что когда-то давно он мечтал о шумном и дружном семействе, в котором каждый сын — твой помощник, опора и правая рука! Они бы делали всю работу, а Джафар лишь направлял бы их усилия и одаривал отеческим советом.

И как назло, именно сейчас толковые помощники были бы как нельзя кстати. В падении режима Саддама было много преимуществ для бизнеса Джафара. Старик уже успел оценить большинство из них. Но была и проблема, последствия которой еще трудно было предугадать. Власти мировых государств, которые до 2003 года закрывали глаза на контрабандную торговлю древностями, теперь встрепенулись. И Джафар знал, в чем тут дело. Пока Саддам находился у власти, им было плевать, что из Ирака вывозится национальное достояние. Теперь же они радели об «иракском наследии» что твой ключник. Не обошлось тут и без журналистов, понятное дело. Не будь тех телерепортажей у дверей выпотрошенного музея, не было бы и никакого шума в Лондоне и Нью-Йорке. Дипломаты и государственные чиновники до смерти перепугались, что мировая пресса обвинит их в попустительстве, а то и в соучастии в разграблении ценностей. И были приняты незамедлительные меры, которые стали для Джафара настоящей головной болью. Во все таможни, музеи, аукционы, всем частным коллекционерам были разосланы строжайшие предписания: не брать ничего вывезенного из Ирака — под угрозой судебного преследования.

Нет, это вовсе не означало, что Джафару придется теперь забыть о торговле. Это означало, что теперь ему необходимо стать особенно изобретательным. Он всегда маскировал свой товар, но сейчас это было важно, как никогда. Он вновь и вновь размышлял над этим, внимательно разглядывая пластмассовую коробку, которая лежала перед ним на верстаке. Внутри она была разделена на полтора десятка крошечных отделений, в которых покоились, искрясь на свету настольной лампы, сотни разноцветных драгоценных камней. Разумеется, фальшивых. Девчачий набор «Юный ювелир» — хит сезона. Сестра его жены купила коробку на Таймс-сквер в Нью-Йорке и привезла в качестве подарка своей дочурке Найме на ее двенадцатилетие. Девочка немного повозилась с новой игрушкой, а потом, как водится, забыла про нее. Вот тут-то на нее и положил глаз хитрый Джафар, которому стоило бросить на набор лишь один взгляд, чтобы его мгновенно посетила блестящая идея.

Захватив крючковатыми пальцами розовую жемчужинку, он аккуратно нанизал ее на нить, на которой уже болталось несколько шариков других цветов, фальшивый рубин и жестяная пробка от бутылки кока-колы. Джафар усмехнулся. У него получился превосходный браслетик, в самую пору какой-нибудь малолетней моднице, желающей покрасоваться с ним пару недель на школьном дворе.

И лишь если приглядываться специально, можно заметить на нитке еще одну крошечную вещичку. Золотую. Обычный листик, будто сорванный с золотого куста. Красивый, тонко сделанный. Но дело не в материале, хотя мало кому взбредет в голову, что на игрушечном браслете каким-то образом вдруг очутилось настоящее золото, а совсем в другом. И лишь немногие способны были об этом догадаться.

В багдадском музее этот листик и его собрат лежали под стеклянным колпаком на бархатной подушечке, а витринная табличка гласила, что это сережки шумерской принцессы, которым насчитывается ни много ни мало… четыре с половиной тысячи лет.

Джафар позаботился о том, чтобы бесценная реликвия превратилась в ничто, затерявшись на двух игрушечных браслетах между пробками от кока-колы и фальшивыми жемчужинами.

Затем настала очередь царских печатей — кургузых каменных бочонков с тонкими клинописными узорами. Пять тысячелетий назад их смазывали охрой и прокатывали по глиняным табличкам, запечатлевая высочайший автограф. Гениальное изобретение для своего времени. Но не менее гениальным был и способ, которым Джафар решил воспользоваться, чтобы укрыть их от посторонних взоров. Он водрузил на верстак громоздкий деревянный ящик, присланный ему неделю назад из швейцарского Невшателя. Внутри оказался целый мини-городок из игрушечных рыцарских замков и шале, воплощенных в фанере до мельчайших деталей — с расписными витражными окнами, с башенками и рвами, даже с прилегающими лужайками, обнесенными псевдокаменными стенами. Все это были музыкальные шкатулки, в чем можно было убедиться, сняв их крышки. Особый ключик после нескольких поворотов вызывал к жизни писклявую, отдающую жестяным дребезжанием мелодию.

Джафар потратил несколько месяцев на то, чтобы отыскать нужные шкатулки и удостовериться, что они послужат идеальным тайником для печатей. Он лично, подслеповато щурясь в своих очках, проштудировал десятки специализированных веб-сайтов в Интернете, переговорил с несколькими мастерами и наконец сделал свой выбор. Сняв крышу с одного из замков, он миниатюрной отверткой отвинтил коробку с музыкальным механизмом и вскрыл кожух. Вот оно! Утыканный крошечными шипами вращающийся барабан, по которому ударял молоточек, производя на свет нехитрую мелодию. Вся ценность была в барабане. А точнее, в том, что он был полым. Действуя в латексных хирургических перчатках, Джафар осторожно снял с полочки первую печать и, затаив дыхание, начал аккуратно, сантиметр за сантиметром проталкивать ее в барабан. Она вошла внутрь просто идеально! Джафар обвел торжествующим взором свою маленькую каморку и быстро пересчитал печати, оставшиеся на полочке. Они были разными по форме и диаметру, но и барабаны в игрушечных домиках тоже были разными — прежде чем сделать свой заказ, Джафар тщательно выписал все необходимые размеры. Швейцарцы — вот ведь нация! — сработали воистину безукоризненно. Остальное дело техники…

Конечно, он управился бы гораздо быстрее, будь у него хоть один стоящий помощник. Взгляд Джафара упал на рулоны упаковочного полиэтилена, и старик вздохнул — три месяца ушло у него на то, чтобы упрятать десятки глиняных табличек с шумерскими письменами. Целых три месяца!..

Он сверился с настенным календарем, украшенным фотографией короля и его прекрасной жены-американки. Ну ничего! Зато теперь работа почти закончена и через пару дней посылочка с «игрушками» отправится прямиком в Лондон. С другой стороны, оно даже хорошо, что Джафар не торопился и все сделал сам — это практически исключало вероятность ошибки. Тем более в его бизнесе — торговле древностями — время всегда было лучшим союзником. Чем дольше ждешь, тем дороже продашь. Аксиома. В конце концов, сами древности ждали новой встречи с людьми четыре с половиной тысячи лет.

ГЛАВА 20

Иерусалим, среда, 13:23

Из Псагота ехали с ветерком. В машине долго тянулось неловкое молчание. Первой не выдержала Мэгги:

— Какого черта вы заикнулись о Нури?

— Я рассчитывал, что Акива нам что-нибудь о нем расскажет.

— Неужели не было ясно по разговору, что он ничего не собирался нам рассказывать? Еще неизвестно, может, это против его интересов — рассказывать что-либо нам.

— Вы еще скажите, будто Акива Шапиро убил моих родителей. В чем вы его подозреваете?

«Что ж ты так припустила-то, девочка? Ну-ка осади лошадок…» — мысленно одернула себя Мэгги. Идиотская беседа с Шапиро настолько взвинтила ее, что она совсем позабыла о двух главных принципах работы настоящего переговорщика — соблюдении хладнокровия и недопустимости поспешных оценок.

— Ури, объясните, что в моей идее такого безумного? — уже совершенно спокойно проговорила Мэгги.

— Вы же сами все видели. Он фанатик. Такой же, каким был мой отец. Они — два сапога пара. Все последние годы слыли боевыми соратниками и закадычными друзьями. Как можно подозревать одного в злом умысле против другого?

— Допустим. Убедительно. Шапиро пока отметаем. Кто остается?

— В каком смысле?

— В прямом, Ури! Кто убил ваших родителей? Итак, ваши версии.

Ури отвел глаза от дороги и устремил на Мэгги пораженный взгляд.

— Вы знаете, мне казалось, я не на допросе. И вообще я не привык, чтобы…

— Чтобы что? Я хочу вам помочь, потому и спрашиваю.

— Я не привык к подобной манере общения. Я привык все делать и решать сам. У меня даже нет ставки помощника режиссера, обо всех съемках я договариваюсь лично. И провожу их тоже лично. И, знаете, раньше я как-то обходился без любезной помощи различных… ирландских красавиц!

— Ну, насчет «красавиц» — это вы бросьте, хотя за комплимент, конечно, спасибо. Вы человек восточный, у вас свои правила в отношении женщин, но я человек западный, и у меня свои правила. Понятно?

Ури вновь стал смотреть на дорогу.

— Понятно.

— Вот и отлично. Честно сказать, я тоже не люблю работать в паре с кем-нибудь. Я привыкла, чтобы в зале находились только оппоненты и я. И больше никого.

— И как? Получается?

— Не жаловались.

— Я не об этом. Как вообще так вышло, что вы стали переговорщиком, которого ценит сам Белый дом?

«Пытается исправиться после „ирландской красавицы“…» — догадалась Мэгги и улыбнулась:

— Да как вам сказать…

— А вот так и скажите, как есть.

Она уже хотела было выложить ему всю свою подноготную, даже то, как «особо ценный переговорщик» учудил год назад такое, что и в страшном сне не приснится. И как еще неделю назад расписывала «барьеры» для разных склочных парочек. Но… не стала.

— Наверно, все это у меня из детства.

— Как у маньяков?

Они переглянулись.

— Нет, серьезно. Наверно, ваши родители терпеть друг друга не могли, постоянно ссорились, закатывали сцены, да? И вы, пережив все это, решили посвятить свою жизнь воцарению мира между людьми?

— Вы проницательны. — Мэгги действительно знавала как минимум нескольких своих коллег, которые избрали профессию именно под влиянием тех обстоятельств, которые описал сейчас Ури. — Но у меня все было с точностью до наоборот. Родители всегда жили душа в душу. У нас была самая дружная семья в целом квартале. А вот многим соседям не повезло. Сами знаете… Супругам в общем-то свойственно ругаться, мужьям — время от времени напиваться, а женам — спать с разносчиками молока и коммивояжерами. Как говорится, все мы люди. И вот сколько я себя помню, соседи всегда приходили со своей бедой к маме.

— Зачем?

— Просить совета.

— А вы, стало быть, подглядывали в дырочку и мотали на ус?

— Не совсем. Я просто не отходила от маминой юбки, и так получалось, что присутствовала почти при всех «судебных процессах». Маму ценили. Даже играя во дворе, я часто слышала от соседок что-нибудь вроде: «Иди к миссис Костелло! Она плохого не посоветует!» Нет, правда, она была этаким неофициальным мировым судьей. Ну а поскольку я всегда крутилась поблизости… так невольно и понабралась.

— Наверно, ваша мама гордилась, когда вы пошли по ее стопам, но уже на профессиональном уровне.

— Родители и сейчас мной гордятся.

Ури тут же помрачнел, а Мэгги прикусила язык. Конечно, это было грубо с ее стороны — вот так в лицо ему, совсем недавно потерявшему отца и мать, хвастаться тем, что с ее родителями все в полном порядке. С другой стороны, она была благодарна Ури за интерес. Раньше ее никто и никогда не спрашивал о том, как она стала переговорщиком. Вот, скажем, Эдвард — ему бы это и в голову не пришло…

Чем ближе они подъезжали к Иерусалиму, тем теснее становилось на дороге. Палестинцы тащились на своих арбах и пешком нескончаемыми толпами. Многие из них даже отдыхали на дороге, укладываясь прямо вдоль обочин. Мэгги рассеянно скользила по ним взглядом и вспоминала о разговоре с Шапиро. С одной стороны, он дал понять о своем посвящении в тайну Гутмана, ибо предупредил ее и Ури: «Вы не захотите узнать то, что знаю я, поверьте…» Это раз. Теперь Шапиро убежден, будто израильские власти убили Гутмана именно из-за той тайны. Это два. Непонятно одно: почему Шапиро, человек явно увлекающийся и эмоциональный, не выложил Ури как на духу то, что знал? Может быть, из-за того, что Ури пришел к нему не один, а с ней? И может, потому что именно с ней? Нет, все равно странно. Ведь если эта тайна призвана убедить стороны в том, что мирное соглашение — величайшая ошибка, Шапиро наверняка захотел бы довести ее до сведения американских посредников.

А может, Шапиро ничего и не знает? Просто ему очень хочется выставить стариков Гутман «великомучениками», которые пострадали за правду?..

Мэгги была слишком занята своими мыслями, а Ури арабами, постоянно лезшими под колеса, чтобы заметить в зеркальце заднего вида белый «субару», который вот уже четверть часа на некотором отдалении следовал за ними…

Они вернулись в дом родителей Ури. Мэгги невольно поежилась. Внутри не было холодно, но в комнатах царил дух запустения. Хозяева ушли из жизни один за другим, и дом осиротел — точно так же как Ури… На коврике под дверью валялись десятки открыток и писем — это слали свои соболезнования многочисленные друзья семьи Гутман, которые жили за границей. Все местные лично почтили своим присутствием это скорбное жилище после гибели Шимона и вскоре вновь придут — уже в дом сестры Ури, — чтобы оплакать Рахель. Ури фактически устранился от этого процесса, передав его в руки сестры, как, собственно, и в первый раз. Мэгги этого внутренне не одобряла. Она хорошо знала, что вся эта суета с поминками и прочим нужна не усопшим, а живым. Чтобы занять их делом и отвлечь от черных мыслей. В самом деле, когда в твоем доме столпотворение от многочисленной родни, знакомых и друзей, тебе некогда убиваться горем. Это было сильное успокаивающее средство, а Ури сам от него отказался.

— Сюда.

Они вошли в комнату, которая, благодарение Богу, находилась далеко от кухни. Ури включил свет. Это был кабинет — небольшой и довольно уютный, весь, от пола до потолка, заставленный книгами и заваленный стопками бумаг. В центре возвышался самый банальный письменный стол, почти всю поверхность которого занимали громоздкий компьютер и телефон с факсом. В углу лежала любительская видеокамера. Первым делом Мэгги проверила ее, но диска внутри не нашла.

— С чего начнем?

Ури обвел глазами центнеры компьютерных распечаток и рукописных отцовских заметок, сложенных толстенными стопками на полу и на диванчике.

— Предлагаю вам как можно быстрее освоить иврит. После этого дело у нас двинется быстрее и уже через какие-то пять-шесть лет мы с вами будем знать ответы на все вопросы.

Они переглянулись и улыбнулись друг другу. Это была первая улыбка на лице Ури, которую Мэгги увидела с момента их знакомства.

— Ладно, будем считать это удачной шуткой. Вы, Мэгги, садитесь за компьютер — там в основном все по-английски. А я покопаюсь в бумагах.

Пока компьютер загружался, Мэгги попросила у Гутмана-младшего:

— Ури, дайте-ка мне телефон вашего отца.

Он передал ей пластиковый пакет, который они забрали из полицейского морга на обратном пути из Псагота. В пакете были «личные вещи пострадавшего» — то, что нашли в карманах погибшего. Мэгги отыскала в пакете сотовый телефон, включила и сразу же проверила полученные текстовые сообщения — ни одного, затем отправленные — то же самое.

— Вы уверены, что ваш отец пользовался эсэмэсками?

— Я уже говорил — он буквально забрасывал меня ими. Особенно когда я служил в армии на границе с Ливаном. Мы с ним только так и общались.

— Стало быть, этот телефон кто-то основательно почистил.

— Похоже на то.

— А это значит, что и с компьютером нас, судя по всему, ждет та же беда. Я имею в виду электронную почту. Уверена, люди, которые… сделали это… с вашей мамой, порылись и здесь. Впрочем, чего гадать — давайте взглянем сами.

Когда на экране возникли знакомые иконки рабочего стола, Мэгги сразу же запустила почтовую программу. Та запросила пароль. Черт!..

— Ури?

Тот отвлекся от очередной стопки бумаг, которую перекладывал по листочку на диван, и подошел к ней. Мэгги молча ткнула пальцем в экран.

— Попробуйте набрать «Владимир».

— А почему именно «Владимир»?

— Владимир Жаботинский — основатель ревизионистского течения в сионизме. Кумир моего отца.

Мэгги аккуратно вбила нужное имя и нажала клавишу «Ввод» — экран перегрузился, и на нем возник искомый почтовый ящик. Ури удовлетворенно усмехнулся.

— Отец всюду использовал это имя. В юности он даже подписывал им любовные письма, адресованные матери.

Мэгги сосредоточенно скользила взглядом по списку непрочитанных сообщений. Писем было много, они продолжали приходить даже после смерти Шимона Гутмана — новостные рассылки «Иерусалим пост», уведомления из комитета ветеранов о ближайших мероприятиях и встречах однополчан, приглашения принять участие в записи ежедневных ток-шоу на главной радиостанции израильских поселенцев «Аруц Шева».

Мэгги вскоре перенесла внимание на письма, которые попали в почтовый ящик незадолго до гибели его владельца. Подавляющее большинство их были все теми же новостными рассылками и повестками, разосланными от имени различных организаций. Частных посланий было совсем немного. Кто-то предлагал Шимону Гутману принять участие в демонстрации в следующую среду… «То есть сегодня», — тут же подсчитала Мэгги. Заместитель главного редактора одного из немецких телеканалов обращался с предложением об интервью, начальник ближневосточного корпункта Би-би-си предлагал войти в число постоянных оплачиваемых экспертов по региону…

Мэгги не теряла надежды наткнуться хоть на что-нибудь стоящее, напрасно выискивая глазами в череде отправителей имена Ахмада Нури и Ихуда Рамана… Ей не терпелось получить подтверждение обоснованности отчаянной мольбы, с которой к ней обратилась тогда Рахель Гутман и которую Мэгги, в сущности, проигнорировала… Нет, ничегошеньки!

Мэгги проверила исходящие письма, копии которых хранились на почтовом сервере. Тоже без толку. Может, она была права в своих подозрениях? Наверняка люди, убившие Рахель, позаботились о том, чтобы замести следы — свои или тех, ради кого они старались.

Уже не питая никаких иллюзий, Мэгги для очистки совести проверила содержимое «корзины» на рабочем столе компьютера. Та была пуста. Итак, какой можно сделать вывод? Либо компьютер тщательно «стерилизовали» злоумышленники, либо Шимон Гутман избегал пользоваться электронной почтой для отправки или приема сообщений, которые могли пролить хоть какой-то свет на его тайну. Третьего не дано.

— Ваш отец часто пользовался электронной почтой? Все-таки пожилой человек…

— Вы смеетесь? Да он дня без компьютера и Интернета прожить не мог! Я сам всегда удивлялся этому, но факт остается фактом. Не поверите, он даже в компьютерные игры рубился как ненормальный!

Мэгги задумалась, просчитывая в уме все возможные варианты дальнейших поисков. Закрыв почтовую программу, она запустила браузер и пробежала глазами по списку сайтов в закладке «Избранное»: онлайн-версии нескольких местных газет, Би-би-си, «Нью-Йорк таймс», веб-магазин «И-бай», сайт Британского музея, «Фокс ньюс»… Проклятие!.. Она снова ошиблась.

Мэгги со злостью вырубила браузер и тупо уставилась в пустой экран, который, казалось, намертво отрезал ее от всех сокровищ мира. Так-так… что тут за иконки? Увидев подпись под одним из документов Yarivl.doc, она почувствовала, как ее сердце забилось сильнее. В следующую минуту ее постигло очередное разочарование — это было всего лишь «открытое письмо» премьер-министру, составленное по-английски и написанное для «Филадельфия инкуайрер». А в письме содержались дежурные обвинения, которые Мэгги слышала уже тысячу раз. Нет, свою тайну, которую Шимон хотел сообщить Яриву, он компьютеру явно не доверил…

И вдруг она увидела в нижней панели управления, в самом углу, иконку, которая была и на ее компьютере, но которой она никогда в жизни не пользовалась — она вызывала к жизни другой веб-браузер, гораздо менее популярный, чем стандартный «Интернет эксплорер». Мэгги запустила его и пробежала по списку внесенных в память сайтов — только на сей раз это подменю называлось не «Избранное», а «Закладки». Но суть от этого не менялась. И закладка была лишь одна — сервер gmail.com.

Вот оно! Жизнь-то продолжается! Это был альтернативный почтовый ящик, который также принадлежал Гутману, но был скрыт от посторонних взоров. Если уж на этом компьютере и можно отыскать что-то стоящее, имеющее отношение к тайне Шимона, то только здесь!

Почтовая программа, запущенная Мэгги, запросила не только пароль, но и имя пользователя. Она вписала последовательно «Владимир» и «Шимон Гутман». Без результата. Тогда она убрала фамилию «Гутман», оставив только, имя. Без толку. Мэгги поменяла регистр. Ничего.

— Ури, а какое еще слово он мог использовать в качестве пароля?

В следующие несколько минут она перепробовала кучу вариантов: «Жаботинский», «Жабо», «Владимир Ж», «ЖВ» и еще десятка два всевозможных вариаций, но так и не сдвинулась с мертвой точки. И вдруг ее осенило! Подвинув к себе телефон, она быстро набрала какой-то номер.

— Офис Халиля аль-Шафи, пожалуйста.

Ури удивленно обернулся на нее, на время прервав свой сизифов труд.

— Эй, что это вы задумали?..

Мэгги лишь отмахнулась.

— Позовите, пожалуйста, господина Халиля аль-Шафи. Скажите ему, что это Мэгги Костелло из американского Госдепартамента. Да, конечно.

Она ждала, нетерпеливо постукивая кончиками пальцев по краешку стола.

— Господин аль-Шафи, приветствую! Помните, вы говорили мне, что Ахмад Нури получил какое-то загадочное письмо от некоего араба, который просил его о встрече и про которого родные и близкие покойного никогда ничего не слыхали? Да, да… Мне нужно знать имя того человека. Клянусь, дальше меня эта информация никуда не пойдет. Да, уверяю вас!

Мэгги записала имя на бумаге, трижды проверив каждую букву и удостоверившись в том, что не сделала ни одной ошибки. После этого она сердечно поблагодарила палестинца, повесила трубку и, крутанувшись на кресле, обернулась к Ури:

— Ну вот. Вы говорите по-арабски?

— Слегка.

— Что означает вот это имя — Настаиб?

— Хороший человек.

— Что-что?

— Это переводится как «хороший человек».

— Прекрасно! Я так и думала! А теперь давайте переведем выражение «хороший человек» на идиш. Что мы получим?

— Гутман… — пораженно пробормотал Ури.

ГЛАВА 21

Лондон, шестью месяцами ранее

Генри Блайт-Паллен поворачивал колесико настройки приемника до тех пор, пока не настроился на мюзикл «Лучники». Тум-ти-там, ти-там-там, тум-ти-там, ти-там-там… Он не был гурманом в музыке, как, впрочем, и во всем остальном. И это несмотря на то, что всю свою жизнь имел дело с антиквариатом и сокровищами древних царских династий. Подумать только: для того чтобы почувствовать себя хорошо, ему достаточно было просто неспешно ехать на своей машине по солнечной погоде и мурлыкать под нос мелодию из очередной мыльной оперы, которую передавали по радио.

Генри обожал сидеть за «баранкой». И то, что ему сейчас потребовалось вдруг выйти из-за стола офиса на Бонд-стрит и отправиться в аэропорт Хитроу, было ему ничуть не в тягость. Скорее наоборот. Ни тебе телефонных звонков, ни срочных факсов — едешь себе, глазеешь по сторонам да мечтаешь.

Надо сказать, этой дорогой Генри ездил так часто, что, казалось, мог, ничего не опасаясь, завязать себе глаза. Правда, он почти никогда не подруливал к пассажирским терминалам, где людей было будто сельдей в бочке и все куда-то отчаянно торопились, волоча за собой исполинские чемоданы. Нет, Генри держал курс к грузовым причалам, о существовании которых многие рядовые обыватели, наверно, даже и не догадывались.

Он заехал на автостоянку и без особого труда отыскал свободное местечко для своей машины. Генри не вылезал до тех пор, пока мюзикл не закончился, и потом с удовольствием поаплодировал вместе с теми, кто присутствовал в зале, откуда велась трансляция. Браво, Дженни! Главная героиня наконец-то дала в финале волю слезам… Заблокировав изнутри окна машины, он выбрался наружу, отряхнул пиджак — современная версия твидового сюртука, как он любил отзываться о нем, — окинул довольным взглядом сверкающие бока своего «ягуара» и неторопливым шагом отправился к терминалу.

— Добрый день, сэр, — поприветствовал его знакомый охранник. — А я уж думал, что вы и не выходили отсюда!

— Перестань, Тони. Это всего-то мой третий визит за месяц.

— Сдается мне, дела у вас продвигаются неплохо, а?

— Грех жаловаться, — разводя руками и весело улыбаясь, ответил Блайт-Паллен.

Заполняя грузовую квитанцию, он в графе «Характеристика груза» просто написал: «Игрушки», — а в графе «Страна отправки» — «Иордания». И ведь ни в одном пункте не покривил душой. Импорт из Иордании всегда считался банально легальным. В ответ на просьбу милой девушки указать код груза он наизусть повторил ей многозначный номер, продиктованный ему по телефону стариком Джафаром. Наконец он поставил в конце анкеты свое имя и вернул девушке полностью и корректно заполненный бланк.

— Благодарю вас, господин Блайт-Паллен. Я сейчас.

Генри занял привычное кресло в зале ожидания и пробежался глазами по вчерашней «Ивнинг стандард». На челе его не было ни морщинки, он выглядел абсолютно расслабленно. Да и чувствовал себя точно так же. Он уж и забыл, когда в последний раз таможенные работники просили его вскрыть багаж у них на глазах. Вот и на сей раз все было чисто. Посылка была абсолютно легальна, пришла из легальной страны от легального отправителя и к легальному получателю. Правдой было и то, что таможню никогда не интересовали предметы искусства. Вся их профессиональная страсть расходовалась на обнаружение наркотиков и нелегальных иммигрантов. Этого хотело начальство, а большего от них и не требовали. Политики, понукаемые таблоидами, под контрабандой подразумевали только три понятия — «крэк», «белый»[12] и «албанцы». Все. Так что жена Генри зря так волновалась каждый раз, когда он отправлялся в Хитроу.

Девушка вскоре вернулась с проштампованной квитанцией, которую таможня подмахнула не глядя. Генри Блайт-Паллен выплатил смешные тридцать фунтов пошлины и вернулся в свою машину, где стал терпеливо ждать вызова в грузовой ангар. Ждать долго не пришлось. Сотрудник терминала пошел впереди машины, показывая дорогу, и через три минуты они добрались до огромных ворот с надписью «Док № 8». А вскоре Блайт-Паллен уже тащил к «ягуару» тяжелый ящик. Последняя подпись под актом сдачи-приемки — и вот он уже едет обратно.

Позже, вскрывая ящик у себя в офисе на Бонд-стрит, он испытывал сильное возбуждение, какое настигало его всякий раз, когда он получал с Востока особо ценный груз. Возбуждение было сродни сексуальному и имело все сопутствующие внешние признаки — такое же он испытывал только с женщинами, да еще в детстве, когда тайком смолил косяки на школьном дворе. С величайшей предосторожностью Генри снял с ящика крышку, памятуя о том, как в прошлый раз эта нехитрая процедура обернулась занозой под ногтем большого пальца на левой руке. Руки и сейчас подрагивали, глаза были жадно раскрыты, а с уст готов был сорваться традиционный для любого ребенка, оказавшегося под рождественской елкой, вопрос: «Ну что там?»

Аль-Наари сказал, что шлет ему «туристские безделушки». Генри его понял совершенно правильно — речь шла о товаре, который старик получил из какой-то другой страны. Что ж, это даже интригует.

Однако в следующую минуту Генри испытал разочарование и растерянность — в ящике оказались банальные музыкальные шкатулки, выполненные в виде игрушечных дворцов и домиков разного размера и формы. Тронув один из них, Генри услышал тоненькую, скрипучую и насквозь фальшивую мелодию. Во втором отделении ящика отыскались уродливые стеклянные колбочки, заполненные разноцветным песком, — на каждой красовалась этикетка: «Песок из реки Иордан».

Генри, все больше хмурясь, переводил взгляд с одного бестолкового предмета на другой. Джафар никогда прежде его не обманывал. В отличие, кстати, от самого Генри, который обманывал старого араба не раз и не два…

Выставив из ящика один за другим все домики и колбы, он увидел на дне еще кое-что: завернутую в упаковочную бумагу и целлофан отвратительного вида бижутерию: браслетики, ожерелья — все никчемное и выглядевшее так, словно предназначалось для пятилетней девочки из неблагополучной семьи. Генри сразу припомнил, где он видел нечто похожее в последний раз — в детстве он любил заглядывать в зал игровых автоматов на Блэкпулпир, и подобную мишуру можно было захватить «щупальцами» и выудить из стеклянного куба, который назывался «Сокровищница Флинта»…

Генри работал с Джафаром уже восемнадцать лет и впервые сталкивался со столь идиотской шуткой. «Игрушки, значит… — думал он, чувствуя закипающее внутри раздражение. — Безделушки… Ну что ж, а старик-то не врал… Мерзавец…»

Еще час назад Генри не сомневался в том, что термин «игрушки» был не более чем аллегорией. Теперь же он не знал, что и подумать. «Джафар, ох, Джафар… Что же ты делаешь, старый засранец…» Генри решительно притянул к себе телефон. Сейчас он наберет нужный номер и все узнает.

— Джафар! Здравствуй, уважаемый! Вот… получил от тебя посылочку. Ничего не понимаю. Удивил ты меня, Джафар, сильно удивил!

— Так тебе понравилась музыка, друг?

— Как тебе сказать, Джафар… В общем, очень даже ничего. Целый час сижу тут у себя и слушаю, не могу оторваться…

— Это мастерство швейцарских умельцев. Настоящее мастерство, друг! Да ты можешь сам проверить, заглянув под крышки. Там такие круглые цилиндрики… Приглядись к ним и увидишь, что это очень тонкая работа. И древняя! Очень древняя работа!

— Так, теперь понимаю…

Прижав трубку к уху, Генри тут же взял первую же попавшуюся под руку музыкальную шкатулку и снял с нее крышку, выполненную в виде черепичного ската с тремя крошечными печными трубами. Ага, вот и механизм… Тонкая работа, так ее… Тут без отвертки не обойтись…

— Понял, Джафар, теперь понял, — сказал он своему абоненту, находившемуся от него за тысячи километров на восток.

Схватив перочинный нож и отыскав среди лезвий самое мелкое, он стал ковырять кожух механизма. Тот долго не поддавался. Да, эти чертовы швейцарцы если уж за что-то взялись, то делают на совесть… Наконец ему удалось справиться с кожухом, а через минуту из цилиндра ему на ладонь выкатилась увесистая каменная печать.

— Ага, ну это совсем другое дело, Джафар! Совсем другое дело! Воистину достойная вещица… этот музыкальный механизм… Я бы даже сказал, прародитель всех… э-э… музыкальных механизмов…

— Я знал, что тебе понравится. А что ты скажешь о песочке?

— Вот тут, признаюсь, я теряюсь в догадках, уважаемый Джафар…

— Песок — это настоящее чудо, друг. Каждая песчинка когда-то была большим камушком, и лишь время… тысячи и тысячи лет… заставило его съежиться и принять современный вид и форму… Теперь все эти песчинки на одно лицо. Но лишь на первый взгляд. А ты приглядись-ка к ним повнимательнее!

Генри не долго думая разбил стеклянную колбу об угол стола, на пол просыпался песок, и тут же из него показалась небольшая глиняная табличка, вся испещренная клинописными значками…

— О, Джафар! У меня просто нет слов! Воистину песок реки Иордан способен вызвать священный трепет даже у такого безбожника, как я! А сколько же всего стекляшек ты мне послал?

— Двадцать, друг, ровно двадцать.

— Двадцать… О да, это хорошая партия…

— Не обойди своим вниманием браслеты. Они прекрасны, хоть это и не сразу бросается в глаза. Каждая бусинка на них расскажет тебе свою историю. Что-то напомнит о живительной влаге, что-то о бушующих ветрах, а что-то — и мне это приглянулось больше всего — о кронах величественных деревьев и падающих на землю листьях…

Генри не удержался и хлопнул себя по коленке. Старый лис вновь утер ему нос! Он превзошел самого себя. До 2003 года они с Джафаром не утруждали друг друга никакой маскировкой, но когда приспичило, старик аль-Наари сыграл настоящего Джеймса Бонда, и как сыграл! На секунду Генри даже польстило то, что он стал частью этого хитроумнейшего плана.

На следующий же день он решил встретиться со своим старым приятелем Эрнестом Фронделем из Британского музея. Много лет назад они на пару закончили обучение в артколледже в Харроу. Уже тогда Эрнест подавал большие надежды. И если им попадался на глаза этюд какого-нибудь безвестного молодого художника, то Генри наслаждался телами обнаженных натурщиц, а Эрнест, хмуря брови, отмечал редкую манеру письма. Уже тогда было ясно, кто из них уйдет в бизнес, а кто в науку.

Эрнест Фрондель всегда был рад своему старому другу и консультировал по любым вопросам бесплатно, хотя и ворчал о том, что все увеличивающаяся разница в их материальном благосостоянии несправедлива. Он трепетно изучал любые предметы старины, которые доставлял ему Генри, а потом оценивал их примерную стоимость. Пару раз он даже убедил попечителей музея приобрести что-то у Генри для фондов.

Но на сей раз все вышло иначе. Едва взглянув на первую глиняную табличку, которую Генри достал из своей сумки, Эрнест отдернул уже протянувшуюся было к ней руку и сумрачно спросил:

— Ну и где ты это раздобыл, следопыт?

— В Иордании, дружище.

— Думаешь, я идиот? Возможно, тебе переслали это из Иордании, но мы с тобой оба отлично знаем, каково истинное происхождение этой вещицы.

— Насколько я понимаю, это еще больше увеличивает ее в цене.

— Если только сугубо теоретически.

— В каком смысле?

— Ни один человек, даже если ему не повезло родиться с одной-единственной извилиной, не купит это у тебя, а бросится бежать как от чумы. Я могу наизусть зачитать с полдесятка международных конвенций, однозначно запрещающих торговлю древностями, разграбленными в Ираке.

— Что ты орешь? — взвился Генри и шепотом добавил: — Ну хотя бы взгляни на них. Неужели тебя не грызет любопытство?

— Еще как грызет. Но ничего смотреть я не стану. Все это… то, что ты принес… не что иное, как прямые улики, свидетельствующие о совершении одного из самых тягчайших культурных преступлений, Генри. Пойми. Я не хочу мараться. И знаешь, если уж на то пошло, я сейчас должен звонить в полицию и требовать твоего ареста.

— Надеюсь, ты не собираешься никуда звонить?

— Не собираюсь. Уходи. И не забудь прихватить… вот это все с собой.

Генри был огорчен, но не слишком. Фрондель всегда был ханжой и чистоплюем. Но в одном он оказался прав — иракские сокровища действительно были объявлены «персонами нон грата» в странах цивилизованного мира. Власти за ними охотились, а музеи и коллекционеры от них шарахались в припадках паники. Лишь немногие трезвые люди говорили: «Надо переждать эту бучу, терпеливо и спокойно. Со временем Лондон и Вашингтон вляпаются в какую-нибудь очередную пакость и забудут о том, как они изнасиловали Багдад. У них появятся новые заботы. Вот тогда и можно будет поговорить об иракских безделушках».

Генри ждать не хотел. И он задумал придать своим «игрушкам» легитимность. Это будет непросто сделать, но если все получится, покупатели к нему потянутся вереницей. А до тех пор никто не заплатит и пенса, зная, что потом придется жить в страхе перед возможной конфискацией. Коллекционеры все это уже проходили с сокровищами, награбленными нацистами во время Второй мировой войны по всей Европе, — многие из них потом приходилось отдавать исконным владельцам чуть ли не бесплатно. Даже спустя три-четыре десятилетия. Никто из коллекционеров не хотел повторять своих прежних ошибок.

Генри Блайт-Паллен выждал пару дней и позвонил еще одному своему приятелю, Полу Кри. У того было существенно больше денег и существенно меньше принципов, чем у Фронделя. Генри предложил ему стандартную схему: Кри изучает вещицы, фотографирует их, а затем размещает в одном из специализированных изданий — например в той же «Минерве» или «Берлингтон мэгэзин» — занимательную статейку. После этого таблички и печати, можно считать, уже пройдут почти полноценное «очищение». Они будут считаться не столько кражей, сколько находкой, о которой сообщила уважаемая пресса. Генри будет показывать потенциальным клиентам статью Кри, и та послужит гарантом законности сделки. Полу, конечно, на сей раз придется заплатить побольше. Пожалуй, он даже запросит себе определенный процент от каждой продажи. Ну да ладно, с этим он как-нибудь потом разберется…

Каково же было изумление Генри, когда Кри отреагировал на товар точно так же, как и Фрондель!

— Уж извини, Генри, старичок, но… не могу!

Генри смотрел на него и хлопал глазами. Он даже не обиделся на «старичка», хотя раньше Кри не позволял себе такую фамильярность.

— Это табу, понимаешь? Радиоактивная пыль. Вирус СПИДа. Это невозможно протолкнуть ни в один журнал. Точка.

— Погоди, Пол! Я просто не верю своим ушам — ты отказываешься от денег?

— Все понимаю, старичок, но нет. Все эти вещи, мягко говоря, очень сомнительного происхождения.

— Сомнительного?!

— Они из каталога Багдадского национального музея, о чем тут еще говорить? Какая, к чертовой матери, находка? Ты будто с луны свалился! Не знаешь, что теперь полагается за такие фокусы?

— Проклятие… Что же мне теперь делать?

— Понятия не имею. Не моя проблема. Ищи другой способ — вот мой совет.

У Генри язык не поворачивался сообщить о фиаско старику Джафару, а тот продолжал бомбардировать его телефонный автоответчик все более суровыми посланиями: «Эй, друг, почему спрятался? Разговор нужный, понимаешь? Не забывай про мои „игрушки“. Они мои, понимаешь? И стоят дорого! И я дал за них дорого! Не подведи меня, друг. Не подведи сам себя».

Генри всерьез расстроился. «Игрушки» были заперты в надежном сейфе на Бонд-стрит, но это не приносило ему покоя. Он понимал: Джафар не врет. Вещицы ценнейшие, и если что, спрос за них будет велик.

В конце концов он набрал Люсинду, работавшую на аукционе «Сотбис». Это уже смахивало на акт отчаяния.

— Здравствуй, дорогой, — растягивая слова и явно выпуская в трубку дым от тонкой сигариллы, проговорила она. — Что тебе от меня потребовалось на этот раз?

— Люсинда, ласточка, с чего ты вдруг взяла, что мне от тебя что-либо нужно?

— А разве когда-то было иначе, дорогой?

— Господи, ты не права, ты опять не права! — воскликнул Генри, по своему обыкновению кривя душой.

За исключением двух-трех давних случаев они всегда общались только по делу. Точнее, по делам Генри. В ту пору, когда они оба были студентами, Люсинда считалась одной из первых красавиц, но очень быстро увяла и ее уже давно никто не провожал на улице взглядами. Впрочем, ее внешностью Генри и в юности особенно не интересовался, а теперь ему и вовсе было решительно все равно.

— Ну-ну… — опять выпустив в трубку дым, проскрипела Люсинда.

— Совсем напротив: я хочу предложить твоему вниманию нечто очень любопытное.

Они договорились встретиться за стаканчиком джина с тоником — это был ее любимый напиток.

— Ну и что же такого любопытного ты хотел предложить моему вниманию, дорогой?

Вместо ответа он извлек из кармана крошечную лакированную коробочку и поднес на ладони прямо к ее лицу.

— Боже, Генри, уж не собрался ли ты просить моей руки?

Генри раскрыл коробочку и продемонстрировал Люсинде пару маленьких сережек в виде листьев, выложенных на бархатной подушечке. Смена обстановки произвела с сережками настоящее чудо. Соседствуя с пробками от кока-колы, они начисто терялись. Теперь же это было подлинное произведение искусства. Генри даже цвет бархатной подушечки подобрал неслучайно — он отыскал в каталогах фотографию сережек, заснятых еще в бытность их музейным экспонатом, и хорошенько изучил фон.

— Пресвятая Богородица… Им же как минимум…

— Четыре с половиной тысячи лет.

— Это невероятно… волшебно… Просто сказка!

— Поможешь мне с ними?

— Каким образом?

— Я хочу, чтобы ты их продала с молотка. Ну… а я как бы куплю их. Давай… устрой это.

— Хочешь «отмыть» это чудо, не так ли?

— Люсинда, ты всегда отличалась умом и сообразительностью. За что я тебя и люблю.

— Ты меня не любишь, Генри, и никогда не любил. Но откажу я тебе вовсе не по этой причине.

— Люсинда!

— Как ни удивительно, но нам удалось несколько раз продать вещи, которые родом… оттуда. Но, во-первых, за сумасшедшие деньги, которые ты никогда не потянешь. Во-вторых, нам пришлось сочинять новую легенду, а новая легенда фактически убьет всю прелесть этих очаровательных… листиков, не так ли?

— Зачем сочинять легенду? Просто скажи, что сережки были приобретены у одного частного коллекционера в Иордании. Кстати, это правда.

— Мы оба с тобой отлично понимаем, что имеется в виду под этим «частный коллекционер в Иордании». Брось, Генри. Власти всех стран готовы распять вниз головой каждого, у кого отыщут за пазухой хоть что-нибудь… подобное. Обладание такой вещицей — это, выражаясь поэтически, как поцелуй смерти. Забудь.

Генри тупо разглядывал пузырьки тоника, которые поднимались со дна его стакана и лопались на поверхности.

— Черт бы побрал эту страну со всем, что когда-либо находилось в пределах ее границ, — медленно произнес он. — Что же мне, мать твою так, теперь делать? Мне нужно это продать, понимаешь? Очень нужно!

— В прежние времена я познакомила бы тебя с парой-тройкой очень богатых людей… Но времена изменились, Генри. История с нацистскими сокровищами для многих не прошла бесследно. И абсолютно все вынесли из нее для себя урок, который не забывается. До тех пор пока эти сережки не станут легальными, о чем будут свидетельствовать десятки, если не сотни, разных бумажек, ты их не продашь.

— Как бы ты поступила на моем месте?

— Я бы положила их себе под задницу и замерла, Генри. Надолго. Ничто не вечно под лупой. Все еще поменяется, и ты сможешь заработать на них состояние. Но не сейчас.

Генри долго не решался набрать номер Джафара аль-Наари. После разговора с Люсиндой он принял для храбрости еще два стаканчика и набросал в уме примерный план «объяснительной». Как всегда и бывает в таких случаях, весь этот план полетел к чертям собачьим — Генри спотыкался через каждое слово и никак не мог вытравить из своего голоса жалкие оправдательные нотки. Но свое главное сообщение он все-таки до старика донес: Джафару необходимо набраться терпения и довериться ему. Генри спрячет ценности в надежнейшем из мест — на Бонд-стрит или в одном частном банке. На усмотрение Джафара. И они будут лежать там, пока ветер не переменится.

— Джафар, только не думай, будто в других странах с тобой станут говорить по-другому, — сказал Генри в ответ на осторожный намек старого араба, что он может в любой момент попытать счастья через нью-йоркских дилеров. — Я наводил серьезные справки, поверь мне. Американцы наложили в штаны из-за всей этой истории еще больше, чем мы, англичане.

А в самом конце разговора Генри выдал и свою единственную хорошую новость. Черт с ними, с сережками, пусть пока полежат, а вот остальные вещички он, Генри, пожалуй, сумеет сбагрить. Нет, в телефонном разговоре он не готов раскрывать подробности. Он гарантирует, что глиняные таблички очень скоро найдут своего покупателя. И он лично отправится к нему.

ГЛАВА 22

Иерусалим, среда, 15:14

— У Израиля много недостатков, но самый гнусный из них — это наша пресса, — проговорил Ури, осторожно, из-за занавески, выглядывая в окно. — Шакалы… Воронье… Вы только гляньте! Сколько уже торчит у дома эта чертова пэтээска[13] Второго канала! Мало им было склонять на все лады гибель моего отца — теперь их интересует, по-видимому, еще и моя мать!

— Вы знаете, Ури, ваше отношение к средствам массовой информации разделяют миллионы людей в самых разных странах, — не поворачиваясь к нему, отозвалась Мэгги.

В ответ на запрос об имени владельца почтового ящика на сервере gmail.com она вбила «Саеб Настаиб» — имя загадочного араба, который писал письма Ахмаду Нури, имя, которое переводилось с арабского как «хороший человек» и которое переводилось на идиш как «гутман». В ответ на запрос о пароле она привычно набрала «Владимир».

На экран вылезло окошко: «Вы набрали неправильное имя пользователя или пароль».

Мэгги пожевала губами, размышляя над этой глубокомысленной фразой, потом решительно вышла из-за стола и потянулась. Сидячая работа — это настоящий бич двадцатого века. И в двадцать первом скорее всего она им и останется. Она сцепила руки замком у себя за спиной и невольно перехватила взгляд Ури, устремленный на ее грудь, на которой соблазнительно натянулась блузка. Мэгги торопливо приняла исходное положение, но было уже поздно. Ури виновато опустил глаза.

— Нам необходимо как-то получить доступ к этому почтовому ящику, — сказала Мэгги. — «Владимира» можно было и не пробовать, это я погорячилась. Программа говорит, что пароль должен быть десятизначным.

— Я больше не знаю, что посоветовать. Честно. «Владимир» был моим единственным козырем.

— Отлично, пусть будет «Владимир», черт с ним. Но нам нужно еще две буквы.

Мэгги еще немного подумала, а потом вызвала на экран «Гугл», набрала в поисковой строке «Владимир Жаботинский» и через минуту уже знала, что у него было и еврейское имя — Зеэв.

— Точно, я и забыл… — пробормотал Ури, заглядывая ей через плечо.

— Поехали по новой! «ВладимирЗЖ». Нет. «ВладимирЖЗ». Нет. «ЗеэвВладЖй». Нет. «ВладЗеэвЖй». Нет.

Ури вздохнул и отошел от компьютера, а Мэгги продолжала упрямо перебирать варианты.

— Послушайте, а как насчет каких-нибудь цифр? Ну, скажем, «Владимир-двенадцать» или «Владимир-девяносто девять», а? Что-нибудь приходит в голову в этой связи?

— Попробуйте «сорок восемь» — это год, в котором было основано Государство Израиль.

— Отличная идея! «Владимир48». Нет.

Ури вновь подошел и тоже вперил сосредоточенный взгляд в экран, словно это могло сработать. Его лицо оказалось настолько близко к лицу Мэгги, что та увидела отдельные волоски на его покрытом щетиной подбородке.

— Знаете, Мэгги, у меня такое ощущение, что слово «Владимир» в данном случае ни при чем…

— Или мы указали неправильный год. Подумайте еще. В жизни вашего отца было много разных событий. Уверена, что многим он придавал большое значение. Возможно, даже большее, чем самому факту образования Израиля. Подумайте, Ури!

Но тут ей самой пришла в голову одна мысль, и она тут же дала ей ход, набрав «Владимир67». Экран изменился, и в нем загрузился-таки почтовый ящик Саеба Настаиба. Мэгги, судорожно стискивая мышку, обратилась к списку входящих сообщений. В самом верху — среди непрочитанных и наиболее свежих — обнаружилось письмо от Ахмада Нури. Она взглянула на время отправки: вторник, 23:25. Прелестно… Стало быть, оно было отправлено спустя как минимум двенадцать часов после того, как стало известно о гибели арабского археолога.

Затаив дыхание, она кликнула на опцию: «Читать письмо».

Кто вы? Почему вы писали моему отцу?

Ей все стало ясно.

— Похоже, Нури-младший знал о причинах смерти своего отца так же мало, как и вы — о своем.

— Почему обязательно сын? Это могла быть и дочь.

— Ури, как насчет того, чтобы проверить список отправленных вашим отцом писем?

— А вы собираетесь писать этому Нури-младшему ответ?

— Пока еще не решила. Давайте для начала разберемся, какова тема переписки вашего отца и арабского ученого.

— Валяйте.

Она выбрала закладку: «Отправленные». Все письма, которые Шимон Гутман отправил с этого почтового ящика, имели одного-единственного адресата — Ахмада Нури. Стало быть, вот он — их секретный канал связи. Шимон позаботился о том, чтобы его коллега получал письма не от еврея, а от такого же правоверного араба, — очевидно, чтобы не подставлять его в том случае, если их переписка утратит конфиденциальность. Что, собственно, теперь и случилось…

Последнее письмо было отправлено в субботу, в 18:08 — всего за несколько часов до митинга, на котором оборвалась жизнь Шимона Гутмана.

Ахмад, нам необходимо кое-что обсудить. Это чрезвычайно важно. Я пытался дозвониться до тебя, но у меня ничего не вышло. Так как насчет Женевы?

Саеб.

* * *

Мэгги перешла к чтению предыдущего сообщения, отправленного в тот же день, в 15:58.

Дорогой Ахмад! Очень надеюсь, что ты уже получил мои последние сообщения. Все же дай мне знать, пожалуйста, можем ли мы встретиться в Женеве. Желательно — в самое ближайшее время. Понимаешь? В самое ближайшее! Мне необходимо с тобой поговорить.

С поклоном, Саеб.

Еще одно письмо было отправлено в 10:14 и еще два — в пятницу вечером. Во всех Шимон настойчиво звал Ахмада Нури в Женеву. Насколько поняла Мэгги, арабский ученый не ответил ни на одно из них. Может быть, он их не видел? Может, скрывался от своего израильского коллеги? И главный вопрос — зачем Шимон звал его в Женеву?

Ури перестал копаться в бумагах, придвинул к компьютеру стул и сел рядом. Он внимательно изучил все письма, которые только что прочитала Мэгги, и нахмурился:

— Впервые слышу о том, что отец собирался в Женеву.

— Похоже, ваш отец умел таиться даже от самых близких ему людей. Послушайте, а может, у него был дневник? Или хотя бы ежедневник?

Ури молча приступил к поискам, перерывая все бумаги на столе и в книжном стеллаже, который стоял прямо за ним. А Мэгги возобновила свой компьютерный обыск. Она пробежалась глазами по списку веб-сайтов, к которым Шимон Гутман обращался в последние дни своей жизни, рассчитывая обнаружить что-нибудь связанное с предполагаемой поездкой — сайт турфирмы, сведения о швейцарских авиалиниях, путеводитель по отелям Женевы… Хоть что-нибудь в этом роде, что помогло бы ей понять, какая именно связь могла существовать между Шимоном Гутманом и Ахмадом Нури. Эта связь интриговала — она была удивительна, неправдоподобна, о ней не подозревали даже самые близкие обоих ученых. И еще — что-то подсказывало Мэгги: если она выяснит, чем именно занимались Гутман и Нури, это поможет ей понять, почему их убили. А в конечном итоге, возможно, это поможет стабилизировать обстановку на мирных переговорах и выполнить ту миссию, ради которой ее сюда, собственно, и командировали.

— Ури, передайте снова телефон.

Мэгги жадно схватила аппарат, уже ругая себя на все лады за тупость. В первый раз она просмотрела пустой список полученных и отправленных текстовых сообщений, но почему-то совсем позабыла про полученные и исходящие звонки. Непозволительная оплошность. За такие надо убивать… Самым последним звонком, который был сделан Шимоном с этого телефона, оказался звонок человеку, который значился в памяти как Барух Кишон.

— Кто это? — спросила она, показывая дисплей телефона Ури.

— Ага! Наконец-то хоть какая-то зацепка! Ну, это один из самых известных и влиятельных наших журналистов. Ведет постоянную колонку в «Маариве». Поселенцы его на руках носят, потому что он весь последний год ругает Ярива на чем свет стоит. Они с отцом были большие друзья.

— Прекрасно. Мне кажется, нам пора нанести этому пламенному борцу визит.

ГЛАВА 23

Иерусалим, среда, 15:14

Амир Таль радовался как ребенок, и ему стоило больших трудов скрывать свой восторг. Он был не первый день в большой политике, и прежде ему неоднократно приходилось иметь дело с данными, добытыми разведкой, — отчетами, аналитикой, прогнозами и так далее. Но он никогда раньше не присутствовал при самом процессе получения этих данных. Во время войны он служил в бронетанковых войсках — в славной Голанской бригаде, — но и там ему ни разу не приходилось видеть, как работал их взвод разведки. А вот теперь он стал настоящим очевидцем. И мало того — руководителем штаба по получению разведданных!

— Можно послушать? — обратился он к девушке, сидевшей перед многочисленными мониторами и пультами в маленьких наушниках.

Она знаком попросила его подойти и передала наушники.

— Мужской голос принадлежит Ури Гутману, сыну покойного, — пояснила она. — Женский — американке Мэгги Костелло.

— Она из Ирландии, — машинально уточнил Таль.

Костелло попросила у Гутмана отцовский телефон. Слышно было отлично, словно он сидел с ними в одной комнате. Воистину «Шин-Бет» стоит тех денег, которые вкладывает в нее государство. Прослушка была организована всего за пару-тройку часов.

— Вы все делаете при помощи того телевизионного пикапчика, который поставили на улице перед домом?

— Этого в принципе достаточно. Мы навели наши микрофоны на окна, и результат у вас в наушниках. Конечно, лучше всего было бы поставить прослушку в самом доме.

— Но как получается, что их так хорошо слышно?

Девушка тем временем уже подключилась к прослушиванию через запасные наушники. Она усмехнулась в ответ на слова Таля, и тот догадался:

— Значит, «жучки» у них дома вы все-таки поставили!

— В последние дни Ури Гутман получал много разных венков со всех концов страны. Ну… мы решили поучаствовать в этом, скажем так.

Амир обратил на девушку взгляд, исполненный уважения, и снял наушники. Все равно велась запись разговора и к тому же кто-то обязательно вел конспект, в который заносил все самые важные детали для последующего представления ему, Амиру Талю.

— Амир, посмотрите. Вам это будет интересно, — позвал его один из агентов, который все это время не отрывал глаз от одного из компьютерных мониторов.

Таль еще час назад хотел спросить, чем он занимается, но отвлекся. Теперь ему представился отличный шанс узнать. Он подошел к молодому человеку, и на лице его вскоре отразилось некоторое разочарование. На экране была почтовая программа с самым банальным интерфейсом. Секретарши в офисах любят потрещать со своими бойфрендами посредством такой вот бесплатной почты, когда шефа нет поблизости. А он-то рассчитывал увидеть какую-то хитрую шпионскую программку…

А потом глаза его вдруг широко раскрылись. Курсор быстро бегал по экрану туда-сюда, но при этом молодой человек, сидевший за компьютером, отставил свою мышь подальше и даже не прикасался к ней!

— Что это?

— Это компьютер Шимона Гутмана. В эту самую минуту за ним сидят его сын и Мэгги Костелло. А мы смотрим, что они там делают.

— Это что, тоже благодаря микрофонам, наведенным на окна дома?

Тот снисходительно усмехнулся, глядя на Таля как на ребенка:

— Да нет, ну что вы. Скажу больше — это даже не скрытая камера. Это вирусная программа «Сайлент найт». Такая маленькая, знаете ли, но юркая. Устанавливается на компьютере абонента и предоставляет нам статус администратора системы, благодаря чему мы можем делать с ней все, что захотим. Удаленно. Прямо отсюда.

— То есть если я вдруг захочу что-то напечатать с вашей клавиатуры, это появится на экране компьютера Гутмана?

— Совершенно верно, только, пожалуйста, ничего не трогайте. — Молодой человек полушутливо прикрыл клавиатуру рукой. — Если мы начнем вмешиваться в процесс, они поймут, что за ними наблюдают.

— Хорошо, хорошо, я понял. Что они сейчас делают?

— Пытаются влезть в чей-то почтовый ящик на gmail.com.

Девушка в наушниках обернулась к Талю и сказала:

— У нас телефонный звонок. Костелло только что набрала некоего Халиля аль-Шафи в Рамалле.

Таль подождал, пока девушка прослушает разговор и законспектирует его, а потом вновь вооружился наушниками. И тут же услышал, как Мэгги спросила: «Вы говорите по-арабски?» Ури Гутман ответил: «Слегка». Дальше снова Мэгги: «Что означает вот это имя — Настаиб?»…

А через минуту его уже вновь позвал к себе тот агент, что следил за компьютером Шимона Гутмана. Амир Таль заторопился к нему. Он походил сейчас на ребенка, который оказался в зале игровых автоматов и буквально разрывается между ними.

— А вот это действительно интересно! — воскликнул повелитель вирусной программы «Сайлент найт».

— Что они делают? — быстро спросил Таль.

— Видите это окошко? Они залогинились при помощи арабского имени «Саеб Настаиб», а теперь перебирают варианты паролей.

В строке ввода пароля Амир Таль увидел несколько звездочек, которые затем стерли и заменили другими — такими же. Оператор компьютера между тем открыл новое маленькое окошко на экране, в котором оказалась точно такая же строка ввода пароля, только на сей раз вместо звездочек в ней было написано «ВладимирЖ».

— Как вам это удалось? Ведь даже на их экране пароль отображался не буквами, а условными значками?

— Это не мне удалось, а «Сайлент найт». Хорошая штучка, не правда ли? Она фиксирует, какие именно клавиши нажимаются. Так что нам вовсе не обязательно смотреть на экран, чтобы понимать, что именно пишут Гутман и Костелло. Ага, вот они набрали «Владимир48». И снова не получилось. Эх, мне их даже жалко! Упрямые попались ребята, не сдаются…

— Дайте мне знать, когда у них получится открыть почту.

Амиру Талю долго ждать не пришлось. Уже спустя десять минут группа агентов, укрывшихся в телевизионной пэтээске перед домом Гутмана, сообщила, что «клиенты» сели в машину и отправились на поиски некоего журналиста Баруха Кишона. Также ему сообщили, что вскрылась переписка, которая велась, очевидно, Шимоном Гутманом с неким Ахмадом Нури, — при этом Гутман пользовался арабским именем. В переписке речь шла о возможной встрече в Женеве.

— Отлично, друзья мои, — подытожил Таль, вновь входя в роль руководителя операции. — Наведите мне справки об этом Нури. Все, что сможете. Что он был за человек, почему его убрали и какие, черт возьми, дела он мог вести с Шимоном Гутманом. О чем они договаривались или хотели договориться. Есть ли основания считать это союзом двух крайних экстремистов, которые — каждый исходя из своих причин — объединились ради срыва мирных переговоров. Свяжитесь с резидентом Моссада в Женеве. Пусть выяснит, встречались ли Гутман и Нури в этом городе раньше. Запросите аэропорты — пусть поднимут списки регистраций на рейсы за весь последний год. Если это ничего не даст — за последние три года. Мне нужно знать все!

— Так точно, сэр, — отозвалась девушка с наушниками.

— И еще мне нужно подцепить Халиля аль-Шафи. Узнайте, какие у него были дела с Костелло. Почему она позвонила именно ему? Что его связывало с Ахмадом Нури? Узнайте все это, и как можно быстрее. Если появятся данные о том, что он активно мешает переговорному процессу, — немедленно связывайтесь со мной. И наконец. Мы обязаны добраться до Баруха Кишона раньше, чем это сделают Костелло и Гутман-младший. Все ясно? Тогда по коням.

ГЛАВА 24

Дорога Афула — Бет-Шиан, северный Израиль, среда, 20:15

Приказ был прост и ясен: войти, обыскать и изъять. А в случае необходимости предать все огню. И не попасться. Ни в коем случае не попасться. Руководитель операции особо это подчеркнул.

В машине их было четверо. До сегодняшнего дня они никогда друг с другом не встречались и отзывались на имена Зияд, Дауд, Марван и Салим. За главного был Зияд. Он сверился с часами и вновь посетовал про себя на то, что они вынуждены начинать так рано. Лучше ночи ничего не придумаешь. Но руководитель сказал, что дело срочное, и настоял на том, чтобы они выехали немедленно.

— Так, поверни вон там. — До сих пор они ехали по хорошо утоптанной проселочной дороге, но теперь свернули на грязную кривую тропинку, разбитую тяжелыми тракторами. «Субару» на ней пришлось нелегко. — Спрячься в кустах. Отлично. Глуши мотор.

Они укрылись на окраине хлопкового поля. Хлопок поднялся высоко, и с расстояния пяти метров машину уже было не видно. Пока все шло по плану.

Все четверо вышли из машины и стали быстро переодеваться в черное. Зияд проследил, чтобы все оставили свои документы и личные бумаги в машине, затем раздал черные тряпичные маски. Боевики были экипированы одинаково — фонарь, зажигалка, нож и «узи» с укороченным стволом. Только у Зияда и Марвана было еще по канистре с бензином, которые они закрепили на манер рюкзаков у себя на спинах.

Каждый знал свой маневр назубок. До цели было минут двадцать пешего хода по высокому хлопку, принадлежавшему местному кибуцу. Добравшись до места и убедившись, что их никто не видит, они должны были молниеносным броском подойти к цели и приступить к операции. Идеальный вариант предусматривал такой же молниеносный и тайный отход.

Зияд шел первым. Впереди показались огни, означавшие, что поле скоро кончится, а сразу за ним откроются автостоянка и освещенное шоссе. Там их четверка будет на виду; это самый опасный отрезок маршрута.

Вскоре Зияд увидел дорожный знак, который на иврите и английском гласил: «Добро пожаловать в кибуц Хефциба». Это поселение было известно своей синагогой. Зияд дал своим людям знак залечь, а затем перебежками по одному пересечь шоссе. Весь маршрут был выверен по карте до сантиметра. Когда они оказались у цели, дверь была, разумеется, заперта. Зияд был готов к этому: он едва заметно кивнул Марвану, и тот клещами отжал замок. Они вошли внутрь. Напоследок Зияд внимательно оглядел окрестности. Нет, похоже, их никто не заметил.

Внутри царила кромешная тьма, и людям Зияда пришлось включить фонари. Зияд направил свой прямиком на главное сокровище, которое привлекало в этот кибуц толпы туристов начиная с тридцатых годов.

Это был пол с римской мозаикой, отлично сохранившейся до наших дней на площади десять на пять метров. Даже при скудном свете фонарей цветная гамма завораживала — тысячи, десятки тысяч крошечных квадратиков: желтых, зеленых, охровых, коричневых, кроваво-красных, иссиня-черных, и все это не считая бесчисленных оттенков серого… Мозаика была разделена на три панели. Самая дальняя от Зияда изображала синагогу с парой традиционных еврейских жертвенных светильников — менор. На другой панели был запечатлен библейский сюжет — Авраам приносит своего сына в жертву Богу. Но взгляд Зияда был прикован к центральной панели. Это был круг, разделенный на двенадцать сегментов — по знакам зодиака. Взгляд Зияда скользнул по Скорпиону, Близнецам, Овну, Стрельцу… Когда он полз сюда по хлопковому полю, и в мыслях не держал, что будет вот так стоять и завороженно рассматривать мозаику, словно какой-нибудь бестолковый турист. Но сейчас Зияд ничего не мог с собой поделать. Глазам его предстал шедевр древнего искусства, созданного более пятнадцати столетий назад и сохранившийся в первозданном состоянии…

— Так, хорошо! — наконец проговорил он, стряхнув с себя оцепенение. — Вы знаете, что надо делать.

Марван опустился на колени перед верхней панелью, изображавшей синагогу. Дауд поравнялся с Авраамом, а Салим — со знаками зодиака. Лучи фонарей медленно перемещались с одной части гигантских рисунков на соседнюю и так далее в поисках свежих следов. Если кто-то что-то зарывал здесь недавно, они это обнаружат.

А у Зияда было свое задание — обыск в музейной конторе. Ничто, ни одна мелочь не должна была ускользнуть от его внимания. Надо было выдвинуть каждый ящик, каждую книгу, поднять каждую половицу. Если тут был сейф, он обязан был найти его и выпотрошить. Руководитель операции четко сказал ему: «Он спешил, у него было очень мало времени. А значит, не было возможности подготовить настоящий тайник. Если он спрятал это в музее — ты найдешь».

Первым делом Зияд обыскал все письменные столы и шкаф с канцеляркой. Ничего необычного. Мусор: визитки, ластики, скоросшиватели, степлеры, клейкая лента и несколько блокнотов. В одном из ящиков обнаружилась жестяная коробка — в таких обычно хранят сигары. Зияд взвесил ее на руке, она показалась ему приятно тяжелой. Увы, внутри оказалась пачка перевязанных резинкой карточек членов клуба «Друзья музея». Зияд переключил свое внимание на книжные стеллажи, когда вдруг до его чуткого слуха донесся подозрительный звук — словно под чьей-то ногой скрипнул гравий во дворе. А спустя несколько мгновений дверь распахнулась и внутрь скользнул луч мощного фонаря.

— Ми зех? Кто тут?

Все члены группы мгновенно выключили свои фонарики и замерли. Обычно в таких случаях сторожа решают, что им «померещилось», и успокаиваются. Зачем обыскивать огромное помещение, если можно просто поспать в свое удовольствие? Примерно половина всех краж совершается именно благодаря подобной беспечности…

Но на сей раз им не повезло. Неизвестный, не получив ответа на вопрос, двинулся вперед, выхватывая фонарем из темноты все новые и новые пространства. Зияд не дышал, замерев со стопкой книг в руке. Он услышал шаги и понял, что еще минута — и они будут обнаружены.

Больше нельзя было терять ни секунды. Зияд аккуратно положил книги на край ближайшего к нему стола, вынул из-за пазухи оружие и вышел в коридор. Сторож был за поворотом. Шаги вдруг стихли: он что-то почувствовал или услышал. Наступил критический момент. Если ничего не предпринять, сторож развернется и бросится бежать. Зияд сделал несколько быстрых шагов вперед, вышел из-за угла и, направив ствол «узи» оцепеневшему мужчине в голову, нажал на спусковой крючок.

Голова человека взорвалась, в стороны брызнули кровь и мозги, а позади разлетелась на куски и стеклянная дверь коридора. Это послужило сигналом для всей группы о немедленной смене плана. Зияд и его товарищи прекратили поиски, и теперь им важно было лишь скрыть истинную причину своего визита.

Зияд вернулся в контору и начал громить все подряд, швыряя на пол книги, бумаги, выворачивая ящики письменных столов. Поднапрягшись, он опрокинул книжный стеллаж, затем одиночными выстрелами расколотил все окна.

На пороге показались Марван и Дауд: они притащили труп сторожа и, раскачав его, швырнули в центр комнаты. После этого Марван стянул со спины канистру с бензином и начал торопливо разбрызгивать горючее по всем углам.

Салим тем временем вывел краской из пульверизатора по бесценной мозаике уродливое граффити и мстительную надпись: «Не бывать мира в Израиле до тех пор, пока его нет в Палестине! Не будет покоя в Хефцибе до тех пор, пока не будет покоя в Йенине!»

Покончив со своей работой, молодой вандал двинулся к выходу, где его уже поджидали трое подельников. Зияд чиркнул зажигалкой и швырнул ее на самый центр зала с мозаикой. Бензин мгновенно полыхнул и растекся по всему полу сине-розовым маревом.

Даже спустя двадцать минут, когда Зияд и его товарищи уже давно шли по хлопковому полю в обратную сторону, они еще могли видеть пламя пожара в кибуце. Они не разговаривали. Вернувшись в машину и вырулив на дорогу, они разминулись с первой пожарной командой, которая на всех парах с сиренами неслась в сторону Хефцибы. Спустя еще минут пять мимо промчались две полицейские машины. Зияд проводил их взглядом, достал из кармана мобильный и набрал руководителю операции: «Тайника нет».

ГЛАВА 25

Аэропорт Бен-Гурион, пятью неделями ранее

Генри Блайт-Паллен с детства ненавидел летать самолетами. Террористы, повадившиеся в последние годы захватывать и угонять на край света пассажирские авиалайнеры, не имели к этому страху никакого отношения. Генри боялся не столько террористов, сколько самой крылатой машины. А когда самолет начинал разгоняться по взлетной полосе, страх Генри мгновенно перерастал в панику. Пока другие пассажиры лениво потягивали пивко, купленное в дьюти-фри, или листали свежий номер «Дейли телеграф», Генри трясся от безмолвного ужаса, до боли в пальцах вцепившись в подлокотники кресла и судорожно сглатывая подступавшие к горлу комки. Визг авиационных двигателей, натужный процесс отрыва этой груды железа от ровной земли — все это казалось диким и неестественным. У Генри не укладывалось в голове, как эта гигантская туша может летать по воздуху. Ему мерещилось, что это нарушение не только законов природы, но и вызов Всевышнему. Он даже был уверен в последнем. Неудивительно, что авиакатастрофы происходят так часто. Это знамение Божие, предупреждение Господа дерзким людям о том, что их удел — ходить по земле ногами, а не парить в небе на манер птиц. Каждому свое…

Генри думал обо всем этом всякий раз во время взлета. У него это превратилось в своеобразный защитный ритуал — в душе он осуждал человечество за то, что оно шло наперекор воле Бога, и поэтому Бог пока не карал Генри. Ему казалось, что, если когда-нибудь он забудет покаяться в этом грехе, случится непоправимое и самолет камнем рухнет вниз, будто подстреленная горлица.

На сей раз, правда, страх полетов был не единственным, который начат мучить Генри еще задолго до того, как он поднялся на борт авиалайнера. Генри упаковал в багаж глиняные таблички, полученные от Джафара, и решил переправить их подальше от тех мест, где все так переживали из-за «иракского культурного наследия». Состояния на них не сделаешь — в отличие от шумерских сережек, упрятанных до поры до времени в надежный сейф, но все равно Генри при определенном везении мог сбыть их с рук с большой выгодой для себя. К тому же ему необходимо было хотя бы немного успокоить Джафара. Разумеется, он ни словом не обмолвился в последнем разговоре с ним о том, что собирается отвезти глиняные таблички почти в тоже самое место, откуда Джафар их отправил. Про это ему знать совершенно не обязательно.

Вопрос был в том, как их тайно переправить. Таблички не иголка — в лацкан пиджака не зашьешь. Джафар проявил поистине дьявольскую изобретательность, когда отсылал в Лондон свои «игрушки». Теперь Генри необходимо было придумать что-то похожее.

Как всегда, ему помогла Люсинда. Правда, у нее не хватило мозгов, чтобы самой предложить ему этот вариант, но ее рассказ о друзьях-репатриантах натолкнул Генри на правильные мысли. Ее друзья несколько лет назад уехали на постоянное место жительства в Израиль и во всех письмах оттуда сообщали, что не жалеют ни о чем, кроме одного — им очень трудно живется без настоящего английского шоколада.

— Воображаю, какой там у евреев шоколад, если мои ребята так стонут, — говорила Люсинда. — Черт знает что туда небось подмешивают. Знаешь, если к ответному письму я не прикладываю бандероль с парой-тройкой плиток, они на меня потом дуются по полгода. Софи, которая всегда так боялась растолстеть, теперь мечтает об этом, лишь бы это было связано с настоящим шоколадом. Нет, ты только представь!

Вот тут-то Генри и осенила гениальная идея. Расставшись с Люсиндой, он отправился прямиком в супермаркет, где накупил столько шоколада, сколько не покупал, наверно, за всю свою жизнь. Плитки всех форм и размеров, десятки разных названий. Весь следующий день он провел взаперти в своем кабинете на Бонд-стрит и усердно экспериментировал с шоколадом и глиняными табличками. Важно было подобрать правильный размер и вес. В конце концов — уже ближе к вечеру — он отыскал истинную жемчужину среди шоколада: плитки «Хоул нат».

Аккуратно развернув бумагу и фольгу, он извлек шоколад и заменил его на глиняную табличку, к которой предварительно приклеил — вдоль всех четырех сторон — по одному ряду шоколадных квадратиков. Затем он взвесил контрабанду на ладони — ни по размеру, ни по весу она ничем не отличалась от старой доброй плитки «Хоул нат». Издав торжествующий вопль, Генри принялся за работу. На все у него ушло почти полсотни плиток — одни из них служили «контейнером», другие — «запчастями». К ночи на столе высились две аккуратные стопки «шоколадных плиток» по десять в каждой. Вот с этим он и собирался завтра отправиться в Хитроу.

Генри уложил контрабанду в обычную дорожную сумку, которую собирался взять на борт в качестве ручной клади. Поначалу он думал сложить плитки в отдельный пакет, но потом решил, что это неправильно и может вызвать подозрения. Так с шоколадом не поступают. Плитки нужно небрежно рассовать во все карманы, и так, чтобы были на виду. Чтобы у таможенника не возникало ощущения, что он их откопал. Они должны буквально мозолить ему глаза. И тогда все пройдет гладко.

Первая проверка произошла в Хитроу. В последние месяцы вышло несколько постановлений, резко ограничивающих ассортимент тех вещей, которые можно было взять на борт самолета. В частности, не допускалось проносить жидкости и гели — вплоть до зубной пасты. Поэтому проверка багажа, которая еще несколько лет назад выглядела пустой формальностью, теперь действительно была проверкой. Генри долго настраивался в пабе, прежде чем решиться.

Скинув туфли и брючный ремень в специальный лоток, который ехал по конвейеру мимо монитора проверяющего, он пристроил позади него свою дорожную сумку, а сам — с вежливой улыбкой на устах — прошел под магнитной «подковой» металлодетектора.

Тот пискнул.

— Минутку, сэр, — остановили его на другой стороне и жестом показали, что нужно расставить ноги и развести в стороны руки.

Генри нарочно «забыл» в кармане несколько монеток, которые должны были отвлечь на себя внимание проверяющих. Они попросили его вынуть монетки и пройти еще раз. Он так и сделал, а потом прогулочным шагом направился к сумке и лотку, которые уже съехали с движущейся ленты.

— Минутку, сэр.

Генри обернулся и одарил непонимающей улыбкой молодого человека, одетого в форму сотрудника аэропорта.

— Да?

— Не могли бы вы раскрыть свою сумку?

— О, конечно, не вопрос!

Генри легко расстегнул «молнию».

— И что вы там видите, сэр?

Генри опустил глаза, и первым делом его взгляд наткнулся на две плитки шоколада.

— Гм… Не совсем понимаю…

— Ноутбук.

— Ах да, это мой ноутбук.

— А теперь посмотрите вон на ту памятку для пассажиров. — Молодой человек указал своей указкой-металлодетектором на плакат. — Компьютеры и прочие электронные устройства проносятся отдельно от багажа. Пожалуйста, выньте ноутбук из сумки и вновь поставьте их на ленту.

Об этом Генри не подумал. У него мгновенно вспотели ладони. Если в первый раз сумка сама по себе не вызвала подозрений у проверяющих, то ставить ее на конвейер вторично — это уже риск.

Однако он повиновался, и все прошло хорошо. Проверяющего, очевидно, не насторожило обилие одинаковых по форме предметов — ведь он уже заглядывал в сумку Генри и видел шоколад. Он попросил у Генри извинения за лишнее беспокойство, Генри воскликнул: «Что вы, что вы!» — и пошел своей дорогой.

Уже в полете, тупо глядя в экран телевизора, установленного в проходе, Генри вновь и вновь прокручивал в уме эту сцену, славя Господа за то, что тот пришел ему на помощь. Но когда бортпроводница объявила о том, что «самолет приступил к снижению и через двадцать минут совершит посадку в международном аэропорту Бен-Гурион в Тель-Авиве», Генри вновь забеспокоился.

Он ничего не сдавал в багаж, поэтому одним из первых со своего рейса направился к стойке для прибывших пассажиров.

— С какой целью прибыли в Израиль? — на отличном английском поинтересовалась у него совсем юная девушка за стойкой.

— Повидать племянницу. Она тут учится.

— А где именно она учится?

— В Еврейском университете в Иерусалиме.

У Генри были знакомые в Израиле, которые имели детей-студентов. Он все повыспросил у них, чтобы не попасть впросак, и теперь знал массу информации вплоть до фамилий деканов и дат экзаменов и зачетов.

Последняя остановка была в зале таможенного контроля. В Хитроу Генри всегда проходил пост таможенников не задерживаясь — так, словно его и не было у него на пути. И всегда усмехался, шагая мимо длиннейшей очереди азиатов и африканцев, которых обыскивали по полной программе. Нет, Генри терпеть не мог расизм, но на бытовом уровне не без удовольствия пользовался привилегиями.

Однако на сей раз все было по-другому. Он прибыл в чужую страну и должен был проходить таможню на общих основаниях. Его поприветствовал усталый небритый офицер, отвел к своему столу и велел поставить на него дорожную сумку.

— Откройте.

Генри открыл.

Небритый вяло поворошил пакеты с бельем и туалетными принадлежностями. Ему то и дело мешали рассыпанные по всей сумке плитки шоколада. Наконец он поднял на Генри глаза, взяв в руку одну из плиток.

— Что это?

— Шоколад.

— Зачем вам столько?

— Племянница соскучилась по английскому шоколаду и предупредила, чтобы я без него не появлялся.

— Я могу вскрыть одну плитку?

— Конечно! Давайте я помогу.

Генри забрал у него шоколад, надорвал упаковку вместе с фольгой и отломил ряд из четырех квадратиков. Руки его слегка подрагивали, и он молился, чтобы таможеннику это не бросилось в глаза.

— Вкусная штука, попробуйте!

Тот вежливо отказался и молча указал Генри на выход из таможенного зала. Если бы он пригляделся повнимательнее к той плитке, которую Генри держал в руках, то заметил бы, что на линии слома шоколад приобрел несколько иной цвет и выглядит как-то… не вполне съедобно. Но он ничего не заметил.

Застегнув сумку и попрощавшись с офицером, Генри твердым шагом направился к выходу. Через пару минут он уже вышел из здания терминала. Ладонь, сжимавшая ручку сумки, одеревенела…

Дождавшись своей очереди к такси, Генри влез на пассажирское место и выдохнул:

— Пожалуйста, в Иерусалим, на базар в Старом городе.

ГЛАВА 26

Тель-Авив, среда, 20:45

Израиль очень маленькая страна, но в нем на удивление много разных лиц. Они ехали всего час или около того, а у Мэгги было ощущение, что они переместились сразу на несколько эпох. Иерусалим был целиком высечен из светлого библейского песчаника — каждый дом, каждая мостовая в нем дышали седой историей. Почти в любом уголке можно было смело снимать эпическую кинокартину о временах раннего христианства или Крестовых походов, не утруждая себя строительством декораций. Тель-Авив же представлял собой совершенно иное зрелище — высокий, шумный и абсолютно современный. Увидев на горизонте сверкающие на заходящем солнце шпили небоскребов, Мэгги подумала, что их с Ури перенесло на машине времени сразу на десять веков вперед. Вскоре они уже ехали по предместьям, застроенным аккуратными коттеджами. Мэгги бросились в глаза солнечные батареи и огромные резервуары, которые, как объяснил Ури, были наполнены горячей водой. В центре все сверкало и искрилось от рекламных постеров, щитов и растяжек, повсюду — куда ни кинь взгляд — супермаркеты, пабы и закусочные. На дорогах были обычные для любого европейского или американского города пробки. У Мэгги зарябило в глазах от стильных нарядов и причесок местной молодежи. И все это находилось всего в часе езды от Иерусалима!

— Итак, у него дом номер шесть. Давайте парковаться.

Они ехали по улице Мапу. Тротуары были заняты машинами известных мировых производителей, и притом новейших марок. Фешенебельный, судя по всему, райончик… Дом Кишона выглядел точно так же, как и все остальные жилые дома, которые они уже проезжали, — коробка из белого бетона за металлической оградой. Они прошли в калитку, миновали ряды почтовых ящиков и поднялись на крыльцо. Ури набрал на домофоне номер квартиры Кишона — семьдесят два.

Им никто не ответил. Мэгги оттеснила Ури и нажала на кнопки сама. С тем же результатом.

— Позвоните опять на телефон.

— Там весь день автоответчик.

— А мы не ошиблись дверью?

— Нет.

Мэгги вздохнула.

— Но я не понимаю, почему никого нет! Должен же хоть кто-нибудь быть дома! Вечером!

— А он живет один.

Мэгги вопросительно взглянула на Ури.

— Что вы хотите — в разводе.

— Черт! И что нам теперь делать?

— Мы можем попытаться войти сами.

Мэгги вдруг как-то сразу вновь ощутила себя здесь чужой. Какого черта она делает сейчас в Тель-Авиве? Вместо того чтобы выбирать себе супружескую кровать в Вашингтоне? Какого черта ее носит по этой богом забытой стране, когда она должна сидеть в обнимку с Эдвардом в уютной квартирке, смотреть телевизор и жевать пиццу? Сколько можно изображать из себя двадцатилетнюю авантюристку, которую мотает по миру будто былинку и которой до всего есть дело? У Эдварда ведь тоже был такой этап, но он сумел вернуться к нормальной жизни! А она?.. Нет, она, конечно, пыталась… Но какой прок от этих попыток, если в итоге они все потерпели неудачу?

Может, набрать сейчас Джуда Бонхэма и сказать, что она выходит из игры? В конце концов, она занимается не своей работой. Она переговорщик, черт возьми, и должна сидеть в просторной, хорошо проветриваемой комнате вместе со своими клиентами и уламывать их на достижение компромисса, а не строить из себя уголовного детектива, расследующего два убийства одновременно!

Мэгги уже даже полезла в карман за телефоном, но рука дрогнула… Она наперед знала, что ей скажет Бонхэм. Что просторная комната от нее никуда не убежит, но сейчас еще не время — «клиенты» не готовы. И чем дальше в лес, тем меньше им нравится разговаривать друг с другом. Если так дальше пойдет, то все закончится тем, что эту комнату взорвут к чертям собачьим какие-нибудь исламские террористы, а клиенты мгновенно спрячутся — каждый за свою баррикаду. Бонхэм скажет, что ее работа на данном этапе заключается в том, чтобы снять напряженность, возникшую на переговорах. А сделать она это сможет, только разобравшись в убийствах Гутмана и Нури.

«Мы не можем позволить, чтобы вы провалили это дело! — Она словно наяву услышала наставительный голос Джуда. — Уж кому-кому, а вам прекрасно известно, чем заканчиваются неудачные мирные переговоры».

Да, Мэгги это было хорошо известно. Уж ей-то — лучше, чем кому бы то ни было. На мгновение в ее голове вновь вспыхнули воспоминания, которых она так боялась. Мэгги зажмурилась. В самом деле — она не может провалить это дело. Потому что если она его провалит, в ее жизни не останется ничего… ничего, кроме страшных воспоминаний.

Она подняла глаза на Ури.

— Нет, вламываться в этот дом мы не будем. Вообразите, что случится, если нас поймают. Особенно меня — официального представителя правительства Соединенных Штатов. Будет весело.

— Я могу это сделать один.

— Но все равно потом выйдут на меня. Давайте лучше придумаем что-нибудь еще.

Ури изо всех сил треснул кулаком по запертой двери. Ему было больно, но он даже не поморщился.

— Так, давайте думать… — глядя на его покрасневшие костяшки пальцев, проговорила Мэгги. — Вы позвонили ему в газету. Что вам сказали?

— Там был только дежурный. Он сказал, что понятия не имеет, где сейчас может быть Кишон. И дал мне номер его мобильного…

— …который мы знали и без него.

Они молча смотрели друг на друга примерно с минуту: Мэгги искала какую-нибудь свежую идею, а Ури просто ждал и надеялся. Но вдруг он хлопнул себя по лбу и бегом бросился обратно к машине.

— Ури? Ури, куда вы?

— В машину! Быстро!

По дороге он рассказал ей, что во время армейской службы ухаживал за девушкой, чей брат учился в Индии вместе с сыном Баруха Кишона. Наткнувшись на изумленный взгляд Мэгги, он усмехнулся и добавил:

— Израиль — очень тесный мирок.

Ему понадобилось сделать несколько звонков, чтобы узнать номер мобильного Эйяла Кишона. Во время разговора Ури приходилось орать в трубку, а потом напряженно прислушиваться к ответам. Но это не помогло. Эйял находился в ночном клубе, где грохотала музыка. Они решили встретиться с ним лично.

Ури включил в машине радио. Как раз передавали последние новости. По окончании каждого сюжета Ури наскоро пересказывал его содержание Мэгги. Вспышки насилия на Западном Берегу реки Иордан, гибель нескольких палестинских подростков, возвращение израильских танков в Сектор Газа, новые ракетные обстрелы северного Израиля боевиками «Хезболлы» со стороны Ливана…

«Какие уж тут мирные переговоры, черт бы их побрал?! — подумала Мэгги. — Еще немного — и здесь разразится полномасштабная война…»

— По итогам очередного опроса общественного мнения в Штатах президент проигрывает своему конкуренту примерно пять процентов, — сказал Ури, переводя для нее очередную новость. — Неубедительно выглядел в теледебатах. Ну и напоследок… Пожар в одном кибуце на севере. Говорят, поджог.

Они припарковались на улице Ияда Харутцима и направились ко входу в клуб «Блонди». В следующую минуту на них обрушились остервенелые танцевальные биты. Мэгги показалось, что у нее даже желудок начал приплясывать в такт ударной установке. Танцпол был залит разноцветными огнями, на фоне которых выделялся слепящий луч, без конца сновавший из стороны в сторону, словно прожектор противовоздушной обороны, выискивающий в ночном небе вражеские бомбардировщики.

Народу в клубе пока было не очень много, но кое-кто провел там уже немало времени и это бросалось в глаза. Мэгги невольно стала вглядываться в проплывающие мимо нее лица — две юные блондинки с точеными чертами и фарфоровой кожей, высоченный африканец, смуглая парочка — оба рыжие и кудрявые. Мэгги вспомнилось, что Бонхэм рассказывал об Израиле. Кто здесь только не жил! Русские, эфиопы, мицрахим — евреи, родившиеся в странах арабского мира… Самый настоящий Вавилон.

Мэгги случайно поймала свое отражение в одном из зеркал, и ее вдруг настолько поразила одна мысль, что она чуть не споткнулась на ровном месте. Всю свою жизнь, где бы она ни появлялась, она всегда была самой младшей. Чаще всего это, разумеется, бросалось в глаза на переговорах, где Мэгги приходилось общаться сплошь с мужчинами, годившимися ей в отцы. И это, кстати, постоянно ставило последних в тупик. Они не знали, как им следует вести себя с молоденькой и симпатичной девушкой. Частенько ее принимали за кого-то другого — спрашивали, когда появится ее босс, просили сгонять за кофейком… И отпускали комплименты, бесконечные комплименты…

«Что вы здесь делаете, душа моя? Вы же умрете тут со скуки с нами, старыми пердунами! Хотя мы-то, конечно, не против. Воистину вы способны украсить собой даже такой клоповник, как наша согласительная комиссия…»

Мэгги привыкла ко всему этому, и можно даже сказать, любила злоупотребить своим положением. Обычно переговорщики вели себя с ней более искренно, чем вели бы с мужчинами. Они рассказывали ей то, что никогда не решились бы доверить «настоящему переговорщику». Никто поначалу не относился к Мэгги серьезно. Это расхолаживало стороны, заставляло то и дело терять бдительность. А когда они осознавали свою оплошность, было уже поздно — Мэгги просила ознакомиться с ими же подписанным мирным договором или соглашением о границах.

Они дрались за нее, словно петухи за несушку, и это Мэгги более чем устраивало. Впервые она обратила на это внимание на переговорах по прекращению гражданской войны на Шри-Ланке, которые велись в лесном пансионате в Швеции. В какой-то момент она заметила, что за завтраком и обедом каждый стремился оказаться за столом рядом с ней. Каждый хотел непременно рассмешить ее своим фирменным анекдотом, каждый рвался услужить. Мужчины ничего не могли поделать с собой, эти великовозрастные дети, они просто отвечали на зов природы — когда среди мужчин появляется женщина, одна-единственная, мужчины начинают воспринимать друг друга как соперников… Мэгги была благодарна им, ведь это дало ей возможность до определенной степени манипулировать своими «клиентами». Ее никто не хотел обидеть или даже просто вызвать ее неудовольствие каким-нибудь неосторожным словом или поступком во время переговоров; все они мечтали о том, чтобы Мэгги на них взглянула, улыбнулась, ненароком дотронулась…

И только сейчас, случайно остановившись перед зеркалом в ночном клубе, Мэгги поняла, сколько воды утекло с тех пор… Ее окружали восхитительные, прелестные и такие юные создания… Самой старшей из этих девушек никак нельзя было дать больше двадцати пяти. У них была молодая, светящаяся здоровьем кожа, смелые наряды, которые едва прикрывали тело… Мэгги почувствовала себя старухой рядом с ними — в строгом черном костюме, дорогом и весьма элегантном, который на официальных встречах и переговорах смотрелся бы отлично, но здесь выглядел как минимум странно и… скучно. А еще темные круги под глазами и морщинки в уголках рта при попытке улыбнуться…

— Вон он!

Ури показал на молодого человека, который сидел за угловым столиком и любовался танцующими, обнимая одной рукой бутылку пива и качая головой в такт музыке. Он был явно навеселе — то ли пьян, то ли обкурен.

Ури подошел к нему, обменялся коротким рукопожатием и сел напротив. Пока они говорили, склонившись над столом друг к другу — чтобы лучше было слышно, — Мэгги продолжала рассеянно глазеть по сторонам. У дверей она заметила только что вошедшего мужчину, который смотрелся в этой обстановке таким же чудаком, как и она, — в костюме и галстуке. «Наш человек…»

По изменившемуся выражению лица Эйяла она догадалась, что Ури дошел в своем рассказе до описания гибели своих родителей. На лице молодого человека отразились шок и искреннее сочувствие. Он протянул руку и ободряюще потрепал Ури по плечу. Но у того не было сейчас времени на нежности — он достал из кармана отцовский мобильник и показал Эйялу, что свой последний в жизни звонок Шимон Гутман сделал Баруху Кишону.

Эйял лишь развел руками, давая понять, что ничего не слыхал об этом. Ури тем временем продолжил свой допрос, время от времени поворачиваясь к Мэгги и вводя ее в курс дела по-английски. Когда Эйял виделся со своим отцом? В воскресенье утром. Что сказал ему отец? У него какое-то «задание». Но это не удивило Эйяла, ведь вся жизнь Кишона состояла из выполнения одних сплошных «заданий». И именно поэтому его жена в конце концов развелась с ним и забрала сына. Да, после этого Эйял не видел отца и ничего не слышал о нем. Впрочем — тут парень виновато улыбнулся, — в понедельник он так нарезался, что вообще ничего не помнит и до сих пор приходит в себя.

— Эйял, отец говорил вам, что собирается в Женеву?

«Сейчас осторожно…» — подумала Мэгги.

— Куда? Это которая в Швейцарии? Нет. Когда ему предстоит поездка за границу, он всегда предупреждает и просит меня присмотреть за своей квартирой. С одной стороны, конечно, обидно, что меня используют в качестве сторожевого песика, а с другой стороны, у него там клево… и девчонку есть куда привести…

— Стало быть, вы уверены, что в Женеву он не собирался?

— Похоже, нет.

— Но после воскресенья не виделись и не разговаривали с ним? Неужели вы совсем не обеспокоены этим обстоятельством?

— Да я был спокоен, как танк, пока вы не пришли и не напугали меня…

Они забрали Эйяла из клуба, и теперь он сидел на заднем сиденье, мрачный, сосредоточенный и абсолютно трезвый. Ури по-прежнему продолжал расспрашивать его об отце. И ему удалось выудить у парня еще одну интересную подробность — во время их последней встречи Барух находился в очень приподнятом настроении и хвастался, что уцепился «за хвост жар-птицы» и это может быть «прелюбопытно».

Тем временем подошел черед одиннадцатичасовых «Новостей» по радио. Поджог на территории кибуца на севере страны был теперь центральной темой выпуска — полиция обнаружила в сгоревшем помещении человеческие останки. Власти заявили, что собранные улики позволяют им сделать вывод о налете палестинских боевиков из Йенина. Диктор сообщил, что происшедшее может иметь весьма негативные политические последствия и представляет собой новую опасность, которая нависла над и без того уже почти замороженными мирными переговорами между Израилем и Палестиной. Критика в адрес премьер-министра страны в связи с этим событием усилилась…

Мэгги на всякий случай глянула на дисплей своего мобильного — так и есть, пропущенный звонок. Из-за этой чертовой музыки в клубе она ничего не услышала. Дэвис оставил на автоответчике звуковое сообщение: «У нас новости, Мэгги. Палестинцы атаковали кибуц Хефциба — это на севере. Заместитель госсекретаря поручил мне передать тебе буквально следующее: „Скажи нашей красавице, что ее работа заключается в том, чтобы положить конец эскалации враждебности между участниками переговоров. А все остальные дела — побоку“. Я это тебе и передал. Извини, что невольно выступил гонцом дурных вестей».

А ведь заместитель госсекретаря был прав. Если она не накроет этот кипящий котелок крышкой, потом придется отскребать всю плиту. А она чем занимается? Играет в Индиану Джонса, разгадывает анаграммы и сравнивает рисунки на доисторических горшках. Но с другой стороны, она абсолютно уверена в том, что две эти смерти — Гутмана и Нури — как-то связаны между собой. И это «как-то» имеет прямое отношение ко всему, что здесь сейчас происходит. Если она сейчас все бросит и помчится успокаивать участников переговоров, это ничего не даст. Мэгги такое уже проходила. Дипломаты изрекут сплошь правильные слова, а вспышки насилия между тем будут продолжаться. Да нет, это не выход…

Через полчаса они добрались до квартиры Баруха Кишона. Эйял заметно нервничал и долго не мог попасть своим ключом в замочную скважину. После того как парень узнал, что случилось с родителями Ури, он не только протрезвел, но и серьезно перепугался. Наконец он распахнул дверь, тут же включил в прихожей свет и громко позвал отца.

— Эйял, внимательно осмотритесь вокруг, — приказал ему Ури и сам принялся оглядываться по сторонам, словно решая, можно ли использовать это место для съемок. — Очень внимательно! Может, чего-то нет или что-то лежит не на месте. Это важно.

Мэгги же тем временем спросила у Эйяла, где находится отцовский кабинет. Она решила следовать той же тактике, что и в доме Шимона Гутмана. Эйял кивком указал на письменный стол, приткнувшийся к окну в углу гостиной, а сам двинулся в сторону спальни.

— Эйял, а где компьютер? — растерянно окликнула его Мэгги.

— Какой компьютер? А, компьютер… Отец пользуется только ноутбуком, который всегда носит с собой. Это буквально часть его тела.

Черт! В квартире было очень мало вещей и много пустого пространства, она смахивала на мавзолей. Если тут нет даже компьютера, зацепиться решительно не за что. Ни книг, ни бумаг. Ничего. Тупик.

Она села за стол Кишона-старшего и нахмурилась. «Думай, девочка, думай… Должно же отыскаться хоть что-то!..» На столе был телефон, факс, дорогая шариковая ручка на специальной подставке и рядышком стопка бумаги для записей. Больше ничего.

Мэгги вздохнула, встала из-за стола и направилась было в поисках Ури, но вдруг что-то ее остановило. Она бегом вернулась к столу, вырвала из стопки бумаг верхний лист и подняла его на свет.

— Ури! Быстро сюда!

На листке бумаги отпечатались какие-то полосы и завитушки. Иврит, ясное дело. Мэгги живо представила себе, как Барух Кишон говорит по телефону с Шимоном Гутманом и что-то пишет на верхнем листке бумаги в стопке. Закончив разговор, вырывает этот лист, кладет себе в карман и уезжает из дома… оставив легкий отпечаток сделанной надписи на следующем листке.

Ури забрал его у Мэгги и прижал вплотную к одному из бра. Надпись стала видна четче. Ури отчаянно щурился, пытаясь разобрать написанное. Наконец взмахнул листком и обернулся к напряженно ждавшей его Мэгги:

— Это имя. Арабское.

— И как зовут человека, которого мы сейчас начнем искать?

— Афиф Авейда.

ГЛАВА 27

Иерусалим, предыдущий четверг

Эти звуки грели Шимону Гутману душу, хотя рядовому обывателю показались бы жуткой какофонией — пронзительный свист, грохот жестяных тарелок и резкие выкрики толпы. Все это было традиционным звуковым сопровождением любой манифестации — мощной по числу участников и по силе их боевого настроя.

За свою жизнь Шимон Гутман побывал на сотнях митингов и демонстраций, но давно уже не испытывал такой гордости за людей, которые сейчас его окружали, и такого подъема душевных сил. На площади Сиона собралась огромная толпа. Люди стояли плотно, плечом к плечу, над головами развевались десятки флагов и покачивались транспаранты, в воздух то и дело выбрасывались сотни рук со сжатыми кулаками, сотни глоток одновременно выкрикивали боевые речевки. И каждый участник шествия был облачен в оранжевое, в цвет протеста — оранжевые футболки, бейсболки, шорты. Многие даже размалевали оранжевой краской себе лица. Но вовсе не это обстоятельство наполняло сердце Шимона гордостью, а то, что в этом шествии противников политического курса премьера Ярива участвовало много молодежи.

Когда он кинул клич среди своих сторонников поддержать проведение этого шествия, он не особенно надеялся на молодых. В последние годы им была свойственна политическая апатия. Поколение Интернета и банковских кредитов — их больше интересовала собственная карьера и технические новинки из мира компьютеров и мобильной связи, чем судьба, скажем, Голанских высот и Хеврона. Им больше улыбалось полентяйничать на Гоа или полазить по горам в Непале, чем копаться в древних песках Иудеи и Самарии. Его собственный сын Ури, который одно время подавал большие надежды в армейской разведке, потом плюнул на все и погряз в своих дурацких съемках. Он казался Шимону Гутману олицетворением всего поколения.

Но сейчас он понял, что глубоко заблуждался. И был несказанно рад этому. Сейчас он видел, что молодежь вовсе не равнодушна к судьбе своей страны. «Вот они… тысячи и тысячи молодых лиц… — думал он, улыбаясь. — Тысячи и тысячи молодых голосов, которые говорят „нет“ предательству и измене, замышляемой нашим премьером. А мы, старики, просто увлеклись пессимизмом и неверием в наших детей. Мы все любим жаловаться на то, что их сейчас не заставишь подняться в полный рост, как мы поднялись в шестьдесят седьмом. А вот гляди ты… Воистину это шествие заткнет нам всем рты. И будь я проклят, если не радуюсь этому!»

Тем временем на площади запахло жареным. С противоположной стороны к манифестантам приближалась другая толпа, все больше тесня ряды полицейских и цепочку журналистов, находившихся на «нейтральной полосе». В той, другой, толпе тоже было много молодых людей, и на их лицах тоже была написана решимость. Их не объединял оранжевый цвет одежды, но плакатов и транспарантов было не меньше. Чаще всего на них встречался лозунг, выведенный на иврите и английском: «Нам нужен мир!»

Поначалу Шимон Гутман находился в голове оранжевой колонны — он и еще шесть заслуженных стариков, которые были зачинщиками шествия. Но по мере приближения неприятностей их незаметно оттеснили в сторону. И теперь в первых рядах шагали молодые и крепкие мужчины, готовые к драке. Две армии грозно надвигались одна на другую. В воздухе повисло напряжение. «Им бы лошадей да пики — ни дать ни взять средневековое сражение», — подумал Шимон. Он и глазом моргнуть не успел, как оказался в буквальном смысле на обочине. Но вовсе не обиделся.

Оранжевая колонна застыла на месте. Где-то в первых рядах над головами людей возник юноша в оранжевой футболке: его подняли на руках его товарищи. И он с ходу обратился к собравшимся — к своим и чужим — с пламенной речью. Гутман, наблюдая за ним, улыбался. Парнишка не был закаленным оратором и еще не знал одной простой вещи — когда говоришь в мегафон, орать не обязательно.

Шимон смотрел на него и улыбался. Ему казалось, что он смотрит сквозь призму времени на самого себя. Он был таким же в молодые годы. Он помог подняться на ноги целому политическому движению, и теперь его судьба была в надежных и крепких молодых руках. Что бы ни задумал Ярив, всегда найдутся те, кто скажет ему решительное «нет».

— Похоже, во мне здесь уже не нуждаются, — проговорил он сам себе и повернул в ближайший переулок.

У него было в запасе всего час-полтора перед условленной встречей с Шапиро и другими предводителями израильских поселенцев. А вечером еще теледебаты. Шимон Гутман сверился с часами. Ну что ж, можно свернуть в какую-нибудь кафешку, выкурить сигарету, подкрепиться чашкой двойного эспрессо. Но можно провести время и гораздо полезнее. Немного поразмышляв, Гутман склонился ко второму варианту.

Он миновал ворота Яффы, старательно игнорируя назойливых детишек, торговавших колой и почтовыми открытками с видами Старого города, и повернул в сторону арабского базара. Да, Шимон Гутман поддался своей главной слабости в жизни. У каждого своя страсть. У одних это вино, у других — женщины. Но Гутман знал кое-что и получше. Всякий раз, когда в нос ему ударял пряный запах древности, он забывал обо всем на свете и шел на него, как гончая по следу зайца.

Гутман быстро шагал по мостовым Старого города. После первой интифады, которая разразилась в конце восьмидесятых, мало кто из евреев осмеливался свободно разгуливать по этим улицам. Если, конечно, не считать Еврейского квартала и Западной стены. Арабские боевики, зарезавшие несколько неосторожных обывателей, нагнали на остальных великого страха.

Но Гутмана им испугать не удалось. Он свято верил в то, что этот город должен принадлежать евреям. Весь. А бояться ножей означало отказаться от веры. Именно по этой причине он в свое время оставил Кирьят-Арба. Его соратники посвятили себя основанию все новых и новых израильских поселений на дальних границах Самарии и песчаных пляжах Газа. У них это неплохо получалось. Но они совсем позабыли о самом главном — Иерусалиме. Им почему-то казалось, что этот город, бьющееся сердце всего Израиля, и так принадлежит евреям. Но им и в голову не приходило, что, пока они ломают себе голову над тем, как освоить все новые территории, арабы потихоньку прибирают к рукам Иерусалим. Восточная часть города уже, можно сказать, потеряна. А если так будет продолжаться и дальше, можно потерять и все остальное.

Поэтому Гутман взял за правило как можно чаще появляться в арабской части Иерусалима по поводу и без повода и демонстративно держаться здесь так же свободно, как и в западной части города, среди своих. Правду сказать, давалось это ему нелегко. Как ни крути, а приходилось оглядываться чуть ли не через каждые десять метров и то и дело пристально всматриваться в окна домов, мимо которых он проходил. И если уж совсем начистоту, то внешнее спокойствие было не более чем маской. Страх закрадывался в душу всякий раз, когда Гутман оставлял за спиной ярко освещенные улицы благополучного Еврейского квартала и погружался в полумрак и многоголосый гомон арабских районов. Борясь со своими чувствами, Гутман то и дело одергивал себя, чтобы слишком уж не торопиться, а выглядеть обычным жителем, свободно прогуливающимся по улицам родного города. Он свято верил в то, что Иерусалим принадлежал ему, и готов был рисковать ради отстаивания этой веры.

Всякий раз, бывая на арабском базаре, он сворачивал в несколько любимых лавочек. Не всегда ему удавалось посетить их все, порог некоторых он не переступал уже больше года. Все-таки яростная политическая кампания против премьера Ярива отнимала слишком много сил и времени…

Вскоре Гутман совершил свою первую остановку — у знакомого сувенирного магазинчика, вход в который едва ли не полностью скрывался под выставленным товаром, гроздьями свисавшим с обеих сторон. Хозяин показал Шимону старинный горшок, но вещь его не заинтересовала. Во второй и третьей лавочках хозяева, завидев Шимона, виновато разводили руками — они уже продали все лучшее, что у них было, и теперь ждали поступления новых партий. Шимон не уточнял, откуда именно им должен был поступить новый товар, но догадывался. Война в Ираке привела к бурному росту торговли антиквариатом и древностями на всем Востоке. В четвертой лавочке Шимон обратил внимание на россыпь древних монет. Надо будет рассказать о них Иегуде, старому нумизмату и отчаянному трусу, который еще ни разу не посетил арабский базар после первой интифады.

Гутман был уже на выходе с территории рынка, когда вдруг приметил еще одну лавчонку, в которой давно не бывал и про существование которой почти совсем забыл. Как и у всех остальных здесь, стеклянная витрина отсутствовала, просто глухая стена была сплошь увешана товаром. Войти внутрь оказалось сложно по той же причине. Товар располагался повсюду, в основном серебряные светильники, в том числе несколько девятисвечных — традиционные еврейские жертвенники-меноры. Гутмана всегда поражал предпринимательский прагматизм арабских купцов, которые ничтоже сумняшеся торговали национальными реликвиями своих врагов по вере.

Он рассеянно скользил взглядом по стенам, уже не чая зацепиться глазами за что-нибудь интересное, как вдруг услышал голос хозяина заведения:

— Здравствуй, профессор. Рад снова видеть тебя!

Афиф Авейда показался из-за своей убогой конторки, представляющей собой единственную в этой лавке стеклянную витрину, под которой были разложены ювелирные украшения — кольца и браслеты на бархатных малиновых подушечках. Афиф без колебаний протянул Шимону Гутману руку, а тот без колебаний ее пожал.

— У тебя хорошая память, Афиф. Я тоже рад тебя видеть, старый лис.

— Что заставило тебя, друг, вспомнить обо мне спустя столько времени?

— Да вот гулял, проходил мимо, решил заглянуть.

Афиф провел его через всю лавку. В дальнем углу у него располагалась «вип-зона» — старый продавленный диванчик и низкий столик с кальяном. В углу был еще один стол с доисторическим компьютером, обклеенным скотчем офисным калькулятором и распечатанной стопкой бумаги для принтера. Экран монитора покрывал толстый слой пыли. Авейда — как и многие другие его собратья по цеху — переживал нелегкие времена. Платежеспособные евреи из западной части города опасались наведываться сюда, а палестинцы не интересовались древностями и были озабочены лишь тем, как прокормить себя и свои многодетные семейства. Гутман знал об этом и втайне радовался — арабам, захватившим земли, которые были заповеданы Всевышним еврейскому народу, никогда не узнать здесь счастья и не добиться житейского благополучия.

Афиф перехватил взгляд Шимона, который вновь сверялся с часами.

— Ты, верно, хочешь обидеть меня и даже не выпьешь со мной чаю? Я велел сыну приготовить его, как только увидел тебя.

— Прости, Афиф. В другой раз. Я очень занят сегодня.

— Хорошо, будь по-твоему. Подожди! — Афиф на несколько секунду скрылся в крошечной кладовке. — Ничего особенного, но взгляни вот на это.

Он с горделивым видом поставил на стол перед Шимоном картонную коробочку, дно которой устилали искрившиеся при свете лампы фрагменты мозаики. Шимон протянул руку, переставил местами несколько кусочков, и мозаика образовала фигурку изящной птицы.

— Мило. Очень мило. Но не совсем по моей части.

— Я знал, что ты так скажешь. Но старый Афиф никогда не умел начинать сразу с главного. Ты очень хорошо сделал, что заглянул ко мне. Я как раз нуждаюсь в твоей ученой помощи. Недавно я получил партию товара, и мне намекнули, что там, откуда его взяли, есть еще. Но пока мне нужно разобраться с тем, который уже на руках.

Афиф опустился на корточки и достал из-под своего жалкого диванчика медный поднос, где были аккуратно, в четыре ряда, разложены двадцать глиняных табличек. Генри Блайт-Паллен продал их ему всего несколько дней назад. Глаза Шимона загорелись. Афиф звезд с неба никогда не хватал, но даже эти на первый взгляд рядовые черепки пробудили у Шимона Гутмана острейшее любопытство. Осознание самого факта, что они были свидетелями древних эпох, заставило его сердце биться сильнее. Он вновь глянул на часы. Без пятнадцати два. А в три ему уже нужно быть в Псаготе на совещании у Шапиро. Он успеет!

— Хорошо, Афиф, ты знаешь: я всегда рад помочь, — сказал он. — Условия, надеюсь, прежние?

— Конечно, друг! Ты переводишь мне их все, а в качестве платы за труд забираешь себе одну. Любую. По рукам?

— По рукам.

Авейда устроился на своем диванчике поудобнее и вооружился ручкой и блокнотом. Его лицо выражало вежливое ожидание. Гутман наугад взял с подноса одну из табличек и любовно взвесил ее на руке. По виду и по массе она напоминала обычную старую аудиокассету. Шимон поднес ее ближе к глазам и, прищурившись, внимательно изучил.

Палочки и галочки… Древнейший образец человеческой письменности… Клинопись… Вне зависимости от того, что именно сообщали эти таблички, они были почти бесценны, ведь это — письменные послания людей, живших на этой земле без малого пять тысячелетий назад! Древние шумеры записывали свои мысли, свой жизненный опыт, составляли торговые грамоты… и все это — за тридцать веков до рождения христианского Бога! А спустя еще двадцать столетий они попались на глаза ему, Шимону Гутману, в виде банальных на вид кусочков засохшей, окаменевшей глины… И благодаря им у него снова появилась возможность заглянуть в глубину веков, перекинуть незримый мостик от современной действительности к временам библейских патриархов… Он испытывал сейчас примерно то же чувство, что испытывает астроном в обсерватории американского штата Нью-Мексико с самыми гигантскими в мире телескопами, которые уловили вспышку звезды, взорвавшейся несколько десятков тысяч лет назад…

Шимон на мгновение зажмурился и живо представил себе древнего писца, старательно выводящего клинописные значки на еще теплой, еще совсем свежей глиняной табличке… Пусть даже это не царский указ, а всего лишь письмо к соседу или поручение для раба, собирающегося на базар… Какой путь проделала эта табличка сквозь столетия? От того, кто сделал надпись на ней, не осталось в этом мире ничего — даже трухи. Десятки поколений его потомков родились, состарились и умерли, а письмо, которое когда-то написал их предок, живо. И вот сейчас Гутман держит его в руках и способен прочитать то, что когда-то кому-то хотел сказать древний человек…

Много лет назад, когда Шимон Гутман сумел прочитать свою первую клинопись, он испытал настоящий культурный шок. Ведь для абсолютного большинства людей эти значки ничего не значат. Многие даже не догадываются о том, что это образцы человеческой письменности. Палочки, галочки, крючочки… Одиночные, парные, тройные… Вертикальные, горизонтальные, косые… Шимон до сих пор помнил, какие чувства захлестнули его, когда он с помощью профессора Манковица смог увидеть во всех этих бессмысленных каракулях совершенно связную фразу… древнюю и божественную: «И тогда Гильгамеш[14] спустился к реке с рабами своими и узрел царя Агу и неисчислимые лодьи его…» В тот далекий день Шимон влюбился в клинопись и осознал, что пронесет это чувство до конца своих дней.

Негромко кашлянув, Шимон бросил быстрый взгляд на Авейду, давая ему понять, что готов диктовать.

— «Три овцы, три откормленных овцы и один двурогий козел…» — начал он.

Он не умел читать и понимать клинопись так же хорошо, как, скажем, английский, однако сам факт того, что Шимон умел расшифровывать эти надписи, ставил его в один ряд с очень и очень немногими экспертами. Собственно, в Израиле после смерти Манковица он и Ахмад Нури оставались единственными знатоками древнего клинописного письма. Впрочем (тут Шимон усмехнулся), Ахмад никогда бы не признал вслух, что живет в Израиле. Во всем мире было мало понимающих клинопись: два историка в Нью-Йорке, Фрондель из Британского музея в Лондоне, кажется, кто-то из русских… еще кто-то… При желании Гутман мог припомнить их всех по именам. Однажды он прочитал в «Минерве», что во все времена в мире не более ста человек умели разбирать клинопись. И Гутман подозревал, что число сильно завышено.

Покончив с первой табличкой, он взялся за другую. Ему достаточно было одного взгляда, чтобы понять, о чем речь.

— Опись домашнего имущества при продаже хозяйства, Афиф. Перечислять, что тут есть в списке?

Следующая табличка рассмешила Шимона. Одна и та же фраза повторялась на ней десять раз.

— Школьное упражнение! Мальчишка учился писать.

Афиф тоже усмехнулся.

Переведенные таблички Гутман аккуратно складывал на стол. Решив в какой-то момент чуть передохнуть и глотнуть принесенного сыном лавочника чаю, он глянул на поднос. Там оставалось всего шесть табличек. Гутман вновь сверился с часами и понял, что уже опаздывает. Он взял следующую табличку и прочитал первые слова надписи по слогам про себя, лишь едва шевеля губами: «Аб… ра… хам… мар… те… ра… ах… а… на… ку…»

Гутман сначала весело улыбнулся, потом нахмурился и поднес табличку к самым глазам. Слова не исчезли. И прочитал он их правильно. Классическая старовавилонская клинопись. «Абрахам мар Терах анаку…» — «Я, Авраам, сын Тераха…»[15] Кровь отхлынула от лица, уши заложило, в голове словно колокол ударил. Гутман чувствовал себя так, словно только очнулся от внезапного обморока и еще ничего не соображает, отчаянно пытаясь сориентироваться в пространстве и вспомнить, кто он такой. А когда Шимон сообразил, его накрыла ледяная волна паники. Дикий взгляд заскользил по начальным фразам надписи:

Я, Авраам, сын Тераха, пред лицами тех, кто собрался вокруг меня, свидетельствую. Земля, в которую я отводил сына своего для предания его в жертву Всевышнему, — гора Мория; эта гора стала причиной раздоров между двумя сыновьями моими, нареченными Исааком и Измаилом. Пред лицами тех, кто собрался вокруг меня, завещаю я, что гора Мория да будет отдана…

Что удержало Гутмана оттого, чтобы зачитать эти слова вслух? Как он смог себя не выдать? В последующие часы он не раз задавал себе эти вопросы, каждый раз обливаясь потом при мысли о том, что мог не удержаться. Это было наитие. Многолетняя привычка опытного покупателя не выказывать интереса к приглянувшемуся товару, ибо это приведет к автоматическому повышению его цены. Гутман не первый год бывал на этом базаре и в совершенстве постиг искусство торговли. Интересы купца и покупателя всегда диаметрально противоположны. Это аксиома. Торговля — ключевой момент при заключении сделки. Без нее не бывает восточного базара. И здесь все почти как в казино — изначальное преимущество у купца, он назначает цену и бьется за нее как одержимый. Но и у покупателя есть шанс. Если только он знает, как себя вести.

А может, в ту минуту в Гутмане вдруг проснулся политик и он понял, что эта жалкая табличка, которую он держал в своих подрагивающих руках, способна перевернуть все в этом мире?.. Сам ход истории человеческой цивилизации… С тем же успехом он мог сейчас держать руку на красной кнопке, нажатие которой привело бы к одновременному запуску всех ядерных ракет на Земле…

Наконец, может быть, сыграло роль особое отношение Гутмана к арабам. Во всех тех редких случаях, когда ему приходилось общаться с ними, он видел в них врагов, хитрых, коварных и опытных, и вел себя соответственно.

— Ну, все понятно… — придав своему голосу как можно больше небрежных ноток, сообщил он и положил табличку на стол, рядом с другими, уже расшифрованными. — Что там у нас еще?

— Погоди, друг, ты же не сказал, что было написано в этой.

— Ах да… Это опять опись имущества. Могу перечислить, что тут есть.

Афиф махнул рукой и сделал очередную запись в своем блокноте.

Затем Гутман перевел следующее послание, которое представляло собой навет одного крестьянина из Тикрита на своего соседа, адресованный мировому судье. Покончив с ним, Шимон быстро перевел и остальные. Он сам удивлялся, что у него это получилось, ведь все мысли его были обращены сейчас совершенно к другому. Точнее, мыслей не было. Его будто охватил ступор — он не мог думать ни о чем и с трудом заставлял себя расшифровывать новые и новые клинописные значки. Он даже не мог думать сейчас о том, как сделать так, чтобы Афиф отдал ему ту, главную, табличку…

Гутман никогда не умел хорошо играть в покер. Ему лишь казалось сейчас, что Афиф ничего не заподозрил, но он не был в этом уверен. Всю свою жизнь он открыто высказывал вслух то, о чем думал. Гутман не был дипломатом, но ярко выраженным трибуном — искренним и пламенным. И как ему тягаться с Авейдой, этим старым хитрым лисом, который собаку съел на рыночной торговле? Ему достаточно издали глянуть на покупателя, чтобы понять, сколько у того в кармане денег и как много товара удастся ему сбагрить. Афифу были известны все стандартные уловки покупателей, желавших сбить цену. Казалось, его невозможно обмануть.

Но у Гутмана не было иного выхода. И когда он трезво осознал это, ему в голову пришла неплохая идея.

— Так как поступим? — спросил он, отложив в сторону последнюю табличку. — Какую мне забирать?

— Любую, как договорились, друг.

— Хорошо, я беру вот эту.

— Письмо матери к сыну?

— Да.

— Погоди, друг, у меня больше нет таких, это письмо единственное в своем роде, оно же написано женщиной! Возьми что-нибудь другое, попроще. Прошу тебя, не грабь старика!

— Мы договорились, Афиф! Надо было сразу ставить свои условия. Зачем мне описи имущества и древние кляузы? Я ведь тоже хочу соблюсти свой интерес. И потом… — Он улыбнулся. — Кто из твоих покупателей поймет, где тут опись, а где стоящее письмо? Ты любую табличку можешь выдать хоть за царский манифест!

— Твоя правда, я бы так и сделал. Но за этими табличками ко мне уже едет коллекционер. Из Америки. Я обещал ему. Он молодой, умный, книг много прочитал. И везет с собой оценщика, а ты знаешь, что это такое. Прочитать-то он, может, и не прочитает, а как я ему в глаза смотреть буду? Этих не обманешь, я уж их повидал. Оставь мне письмо этой женщины, Аллаха молить за тебя буду! Пожалей Афифа, возьми опись. Их тут целых шесть штук. Одной больше, одной меньше…

— Ты напрасно так боишься оценщика. Поверить не могу, Афиф, что ты не сможешь обмануть клиента!

— Он большие деньги везет. Он за эти деньги с меня спросит, я знаю. Не могу я ему лгать. Старому Афифу конец тогда.

— Я понимаю, Афиф, но и ты меня пойми. Я ученый. Мне не нужна опись домашнего барахла. Мы заранее договорились о способе оплаты, я выполнил работу. Я же не в первый раз для тебя это делаю. И не в последний. Кто тебе этот оценщик? Ты его один раз в жизни увидишь, и больше вы никогда не встретитесь. А сможешь ли ты меня потом попросить что-нибудь сделать, если я уйду отсюда обиженным?

Гутман играл довольно убедительно, как ему казалось. Но с каждой минутой ему давалось это все труднее и он молил Бога, чтобы это поскорее кончилось.

— Хочешь, на колени перед тобой встану, профессор? Аллахом тебя заклинаю! Посмотри сам, как мне живется! Вспомни, чем я торговал раньше, и вспомни, какой на мне был халат! Где это все? Признаюсь тебе, что в прошлом месяце мне пришлось занимать деньги у брата, который живет в Бейруте. Ты представить себе не можешь, какое это для меня унижение. А тут впервые за долгое время добрый человек привез мне хорошие вещи…

— Хорошо, Афиф, будь по-твоему. Я не стану больше с тобой ругаться. Но в следующий раз, уж извини, я хорошо подумаю, прежде чем сворачивать в твою лавку. — Гутман протянул руку к табличке, которая начиналась словами: «Я, Авраам, сын Тераха…»

— Опись берешь?

— Опись, опись. Загляни в свой блокнот, она у тебя под девятым номером.

— Не обиделся?

— Обиделся.

Гутман аккуратно положил табличку в левый карман пиджака и обменялся с Афифом прощальным рукопожатием. Рука его была мокрая от пота.

— Что с тобой, друг? Плохо тебе, да?

— Душно здесь, Афиф.

— Воды хочешь?

— Нет, спасибо. Мне бы на воздух поскорее выбраться.

Гутман попрощался с лавочником и, спотыкаясь, торопливо направился к выходу. Оказавшись снаружи и переведя дух, он мгновенно определил, в какой стороне находятся ворота Яффы, и пошел туда, не вынимая руки из кармана. Он остановился отдохнуть лишь тогда, когда Старый город остался позади. Казалось, еще минута — и он грохнется наземь в глубоком обмороке. В голове шумело, мысли путались, сердце бешено колотилось, а перед глазами плавала пелена. Гутман не был способен сейчас ни о чем думать ясно. Волнами накатывал страх и восторг, рука занемела, но зато эта рука сжимала сейчас величайшую археологическую находку в истории науки: письмо, составленное рукой самого великого патриарха, отца трех вер — иудаизма, христианства и ислама. Завещание самого Авраама!

ГЛАВА 28

Иерусалим, четверг, 00:46

Они высадили Эйяла Кишона у центрального полицейского участка Тель-Авива. Тот решил заявить об исчезновении отца. Эйял был абсолютно убежден в том, что с его отцом случилась беда. Спасибо Ури, который рассказал ему о судьбе своих родителей и о звонке Шимона Гутмана Баруху, ставшем последним.

На обратном пути в Иерусалим Ури не переставая звонил в различные справочные, пытаясь отыскать следы загадочного Афифа Авейды. Все результаты Мэгги аккуратно заносила на бумагу. Наконец у нее образовался список из двадцати человек. Больше половины имен она сразу зачеркнула — эти люди жили слишком далеко от Иерусалима. Дантист, адвокат, шестеро крестьян, зеленщик и торговец антиквариатом, державший лавочку на арабском базаре в Старом городе. Так получилось, что род занятий этого человека телефонный оператор назвала в самую последнюю очередь. Но Ури и Мэгги не пожалели о том, что им пришлось так долго ждать.

— По-моему, все ясно.

— Вы уверены?

— У моего отца были личный дантист и личный адвокат, а с арабскими крестьянами он сроду дела не имел. Антиквариат, древности — это была едва ли не единственная тема, из-за которой мой отец мог заставить себя заговорить с арабом.

Они вернулись в Иерусалим далеко за полночь. Ури предложил сразу же отправиться на базар в Старый город, чтобы попытаться отыскать там Авейду, но Мэгги его урезонила. Какой базар может быть глухой ночью? Все лавки закрыты, им даже не у кого будет спросить, которая из них принадлежит Афифу Авейде. А его домашнего адреса они не знали.

Ури согласился с этими аргументами и отвез Мэгги к ее гостинице.

— Приехали, мисс Костелло.

Она вышла из машины и уже собралась было идти, как вдруг обернулась и, улыбнувшись, предложила:

— Может, кофейку?

* * *

Ури не относился к числу людей, которые любят выпить. Мэгги легко определила это, так как он вот уже почти полчаса баюкал в руках стакан с несколькими глотками виски и содовой. Ей невольно приходилось и себя одергивать, хотя она и жалела немного о том, что не может сейчас поступить с выпивкой из мини-бара так, как привыкла: глоток — и бутылочки нет, еще глоток — и второй нет.

— Расскажите, как это вы вдруг заделались кинорежиссером, — попросила она.

Они сидели в ее номере за угловым столиком. Мэгги незаметно для Ури сняла туфли и теперь блаженствовала, чувствуя, как отходят затекшие ступни.

— А что, собственно, рассказывать?

— Как вышло, что у вас получилось построить на этом карьеру? Все-таки киношники на дороге не валяются.

Ури улыбнулся, вспомнив, как сам расспрашивал ее о карьере переговорщика.

— А с чего вы вдруг взяли, что мне удалось построить на этом карьеру?

— Вы производите впечатление успешного человека.

— Да? Это вам только кажется. Хотя… Вы смотрели «Мальчики и истина»?

— Это где четверо разных ребят рассказывали о себе? Да, смотрела в прошлом году. Понравилось. А что? Уж не хотите ли вы сказать… что это вы сняли?

— Я.

— Господи! Поразительно! А я помню, тогда еще удивлялась, как это режиссеру удалось разговорить тех пацанов и заставить высказываться так откровенно… Честно скажу, я думала, их снимали скрытой камерой. По крайней мере в некоторых эпизодах.

— Не было там никаких скрытых камер. Просто у меня есть один секрет, который помог. Только я вам его не расскажу. Коммерческая тайна.

— Я буду молчать.

— Ну хорошо. Дело в том, что, когда ты встречаешься с человеком, которого собираешься снимать… Нет, не скажу. Откуда я знаю, что вам можно доверить такой секрет?

— Доверяйте смело, я унесу его с собой в могилу.

— Уговорили. Мой секрет — умение слушать.

— И все?..

Он улыбнулся, довольный произведенным эффектом.

— И все.

— И где же вы этому научились?

— От отца.

— От отца?! Вы извините меня, Ури, но ваш человек не производил впечатление внимательного слушателя.

— Он им никогда и не был. Отец всегда говорил. А мы с мамой слушали. У нас не было другого выхода. И в какой-то момент я понял, что буквально достиг в этом совершенства.

Ури сделал еще один крошечный глоток из своего стакана, а Мэгги вдруг поймала себя на мысли, что невольно любуется им. Да, пожалуй, у него было такое лицо, на которое смотришь и… не можешь оторваться.

— А теперь вы мне расскажите про себя.

— Я ведь уже рассказывала…

— Вы рассказали о том, что научились вести переговоры, наблюдая за матерью, но ни словом не обмолвились о том, почему стали переговорщиком.

Мэгги откинулась на спинку кресла и окончательно расслабилась. Впервые с момента встречи с Ури. Тот тоже сбросил с себя напряжение, и она была рада за него. Ему слишком многое пришлось вынести в истекшие несколько суток. А сейчас они оба сидели у нее в номере, неспешно потягивали виски и отдыхали. Мэгги знала, что это не может продолжаться долго и скоро закончится. Но она была благодарна Богу за то, что им выпала эта краткая минута отдохновения. А еще… ей просто приятно было находиться рядом с этим мужчиной. Она честно себе призналась в этом и даже не попыталась свести мысль к шутке, как бесчисленное число раз делала в аналогичных ситуациях… с другими мужчинами…

— Это не очень интересная история… сопливая и сентиментальная.

— А мне нравятся сопливые и сентиментальные истории.

Мэгги подняла на него глаза.

— Как-то очень давно мне предложили поехать за границу. Я там ни разу не была и согласилась. Поехала с миссией гуманитарной помощи в Судан. А там как раз бушевала самая настоящая гражданская война. Как в фильмах. Только хуже. Однажды мы наткнулись на совершенно выжженную деревню. Вы бы видели те трупы… оторванные конечности… вспоротые животы… раскроенные головы… Они валялись по всей деревне. А еще там были дети. Живые, но брошенные и обреченные. Они ходили среди своих мертвецов как зомби. Налет на деревню произошел на их глазах. На их глазах убивали отцов, насиловали матерей и старших сестер… а потом тоже убивали. Мы были там два часа. Я насмотрелась… И уже тогда решила, что, если есть возможность положить конец войне… хотя бы приблизить ее окончание… это необходимо сделать.

Ури молчал, внимательно глядя на нее поверх своего стакана.

— Тогда я сделала свой выбор. А когда спустя много лет попыталась выбросить все это из головы, то у меня толком не получилось. И вот я снова на войне.

Он удивленно нахмурил брови.

— А, так я вам еще не говорила? Это моя первая командировка за целый год. Меня достали из нафталина, заставили вернуться с заслуженного отдыха и вновь погнали в бой. — Мэгги надоело притворяться, и она одним махом осушила свой стакан. — Против моей воли, кстати.

— А почему вы ушли на заслуженный отдых?

— Да… так получилось. Тоже, кстати, с Африкой связано. Ну, словом, я помогала на мирных переговорах в Конго. Там гибли тысячи, но всем на это было наплевать. Я пахала как проклятая. У меня ушло восемнадцать месяцев на то, чтобы посадить противоборствующие стороны за стол переговоров. Друг напротив друга. А потом еще несколько недель мы с ними учились общаться спокойно и без ненависти. И вот буквально за пару дней до подписания мирного соглашения, все детали которого уже, считайте, были согласованы… — Мэгги решительно плеснула себе еще, — я совершила ошибку. Ее можно было бы назвать дурацкой, если бы она не стала роковой. Я до сих пор удивляюсь, как могла… как… Ну, как бы то ни было, а ее следствием стал срыв переговорного процесса и, соответственно, возобновление военных действий с обеих сторон. Вот такая грустная история.

— Да уж…

— Мне пришлось спешно покинуть Конго. Я ехала в аэропорт и смотрела на дорогу. И вновь видела детей. Брошенных и обреченных. Я смотрела им в глаза и знала, что подвела их, отняла у них надежду. Я совершила преступление. Ведь когда идет война и ты знаешь, что, кроме нее, ничего иного быть не может, как-то свыкаешься. А когда тебе дарят надежду на мир, а потом отнимают… это хуже. Это не по-людски… — Одинокая слезинка скатилась у Мэгги по щеке. — И знаете, Ури, я запомню эти лица на всю жизнь.

Ури поставил стакан, поймал руку Мэгги и сжал ее в своей. Потом он поднялся из-за стола и, не выпуская ее руки, заставил подняться и Мэгги и обнял.

Он старался утешить ее, гладил рукой по волосам, но слезы от этого становились только обильнее. А впрочем, может, это и было для Мэгги настоящим утешением.

Время для них остановилось. А пошло вновь в тот момент, когда их губы соприкоснулись. Они целовались робко, целомудренно, словно боясь спугнуть зыбкое очарование этих секунд. Ури обнял Мэгги крепче и привлек к себе. Его ладонь задела ее правую грудь, и по всему телу Мэгги прокатилась волна возбуждения. Затем Ури наткнулся на полоску голой кожи между юбкой Мэгги и блузкой и нежно провел по ней подушечками пальцев. Он никак не ожидал, что эта робкая ласка вызовет такую реакцию…

Мэгги резко оттолкнула его и теперь стояла перед ним, тяжело дыша.

— Что? Что случилось?

Мэгги вместо ответа стала отступать назад, наткнулась на край постели и тяжело опустилась на нее. Пошарив рукой слева от себя, она отыскала выключатель ночника, и комнату залил мягкий свет.

Очарование исчезло.

— Прости, прости… — повторяла Мэгги, закрыв лицо ладонями. — Я… я не могу.

— Тебя дома кто-то ждет?

Странно, но она даже не вспомнила сейчас об Эдварде.

— Нет. Не в этом дело.

— А в чем же?

— Я не сказала, какую именно ошибку совершила тогда… в Конго. Я переспала с представителем одной из сторон, участвовавших в переговорах. С одним из полевых командиров. — Она подняла на Ури заплаканные глаза. — Разумеется, все это мгновенно открылось. Противоположная сторона тут же обвинила меня в шпионаже в пользу их оппонентов. Переговорам пришел конец.

Ури вздохнул.

— И после этого тебя отправили в отставку?

— Нет, я сам ушла. Я согрешила и сама себя наказала… — Она сделала попытку улыбнуться, но у нее это получилось весьма жалко: губы по-прежнему дрожали, а глаза распухли от слез. Впрочем, Мэгги рада была, что выговорилась. — С тех пор все окружающие только и делали, что убеждали меня, будто жизнь продолжается. Особенно усердствовал Эдвард. Жизнь продолжается, хватит оглядываться назад и все такое… Но у меня не получается не оглядываться назад. И меня в ночных кошмарах по-прежнему будут преследовать лица тех детей. До тех пор по крайней мере, пока я не искуплю свою вину перед ними. А я искуплю ее, Ури, вот увидишь. У меня больше нет права на ошибку.

— Но, Мэгги… — Он улыбнулся. — Я ведь не участвую в переговорах и не представляю ни одну из враждующих сторон.

— Ты израильтянин, а этого достаточно. Ты сам знаешь, что у вас тут творится. Если пожал руку еврею, ты враг палестинского народа. Если пообедал с арабом, израильская разведка тут же сядет тебе на хвост.

— Хорошо, допустим. Но кто узнает?..

— О, уверяю тебя, что те, кому надо, узнают… — Мэгги не могла смотреть ему в глаза. Вместо этого она опустила взгляд на пол, боясь, что, если поднимет на Ури глаза, ее решимость может дать трещину.

— Что ж… — проговорил Ури после долгой паузы. В голосе его явно слышалась горечь.

А Мэгги поднялась с постели, подошла к двери номера и распахнула ее.

— Прости меня, Ури… Пожалуйста, прости.

Ури подошел к ней, тронул ее плечо, а потом молча вышел.

ГЛАВА 29

Иерусалим, четверг, 07:15

Мэгги рывком села на постели. Сердце готово было выпрыгнуть из груди. У нее ушло несколько секунд на то, чтобы вспомнить, где она находится и что именно ее разбудило. Ага, телефонный звонок. Она сама попросила горничную будить ее каждое утро, но это вовсе не значило, что вставать рано ей было легко. Энергично растерев руками щеки, чтобы окончательно проснуться, она сняла трубку.

— Да?

— Мэгги? Это Роберт.

Господи… Мэгги попыталась сосредоточиться.

— Привет, слушаю.

— Через пятнадцать минут внизу.

За чашечкой кофе Роберт Санчес, заместитель госсекретаря США, поведал ей очередные дурные вести. Участники переговоров утверждали, что прилагают все силы к тому, чтобы ситуация не вышла из-под их контроля, но их слова расходятся с действительностью. Вооруженные стычки уже имели место в Йенине и Калькилии. Израиль вновь занял ряд населенных пунктов в Секторе Газа. Палестинцы сообщили о том, что в истекшие двое суток израильтяне убили десять детей. А сегодня утром в Нетанье случилось и вовсе невообразимое — школьный автобус с еврейскими детьми был взорван шахидом, который врезался в него на машине, начиненной взрывчаткой.

— Весь этот чертов регион готовится к войне, Мэгги. Если бы речь шла только о ракетных обстрелах севера Израиля боевиками «Хезболлы» с территории Ливана — это бы еще ладно, но мне стало известно о том, что Сирия объявила частичную мобилизацию и стягивает войска к Голанским высотам. А Египет и Иордания отозвали своих послов из Тель-Авива… Вот посмотри.

Он протянул ей свежую подборку прессы. Мэгги наискосок пробежала глазами заметки на первых полосах «Нью-Йорк таймс» и «Вашингтон пост». Журналисты сравнивали сложившуюся сейчас на Ближнем Востоке ситуацию с той, что наблюдалась в этом же регионе в 1967 и 1973 годах, когда по этим землям прокатились страшные, опустошительные войны.

— Только на сей раз все будет гораздо хуже… — вздохнул Санчес. — Половина стран региона тайно или явно обладает ядерными зарядами. И если они начнут играть со спичками, окна повылетают даже в Арканзасе.

Прогноз, что и говорить, не внушал оптимизма. Но Мэгги все равно была рада встречать это утро за чашкой крепкого кофе в компании Роберта Санчеса. Он был одним из немногих в нынешнем руководстве американской администрации, кого она знала лично и с давних пор. Честно сказать, она удивилась, когда он сумел сохранить свой пост после последних президентских выборов. Ведь не секрет, что новая метла по-новому метет. Но ему повезло. А журналисты даже поговаривали, будто президент нарочно оставил Санчеса в Госдепе, чтобы тот присматривал за госсекретарем, который и сам, похоже, метил на высший пост. Впрочем, Мэгги все эти подковерные интриги не интересовали ни в малой степени. Она дважды работала в связке с Санчесом на сложных переговорах и прониклась к этому человеку уважением и — что бывает гораздо реже — доверием. Мэгги была совсем зеленой, когда Санчес взял ее с собой в командировку на Балканы. Она видела, как он работает, и училась у него. Да, пожалуй, она могла назвать его своим учителем. Позже, в Судане, Мэгги уже работала самостоятельно, но Санчес также был там и она не раз обращалась к нему за советом.

Роберт был белой вороной в вашингтонской администрации. Во-первых, он являлся кадровым дипломатом, а не «другом» и «меценатом», который получил свой пост не за профессиональные заслуги, а по иным соображениям. Во-вторых, он не был политическим выдвиженцем и при этом сумел подняться на второй по рангу пост в Госдепе. Это стало для него «потолком», понятное дело, но даже занятие поста заместителя было сродни подвигу. Ко всему прочему он еще и принадлежал к диаспоре «испано-язычных американцев».

Вместе они смотрелись несколько гротескно — огромный, как гризли, кряжистый уроженец Нью-Мексико и тонкая, изящная выпускница дублинской монастырской школы для девочек. Неудивительно, что оба были чужими в среде вашингтонских «белых воротничков». И осознание этого факта объединяло их.

— Хорошо еще, что мы не в Кэмп-Дэвиде или где-то еще, — говорил Санчес. — В этом случае наши друзья уже давно разъехались бы по домам и нам пришлось бы прикрыть лавочку. А теперь им просто некуда ехать, они у себя дома. И это сохраняет видимость продолжения переговоров.

Мэгги внимательно слушала и жадно пила горячий кофе, чтобы окончательно проснуться и настроиться на рабочий лад.

— Стороны, наверно, говорят вам, что взяли небольшой тайм-аут для проведения консультаций в своем кругу?

— Точно.

— И все это началось после недавних убийств?

— Да. Сначала грохнули Гутмана, потом Нури. Стол переговоров после этого пошел трещинами. А после налета боевиков на кибуц Хефциба переговоры и вовсе накрылись медным тазом.

— Это были боевики из Йенина?

— Похоже на то. Полицейские раскопали на месте преступления какие-то улики, указывающие на это. Палестинцы каким-то образом миновали демаркационную полосу между их территорией и территорией кибуца, вошли в музей и предали его огню.

— Израильтяне уверены в том, что все именно так и было?

— Почти. На месте преступления нашли то ли записку, то ли надпись, которая гласила что-то вроде: «Не бывать миру в Хефцибе до тех пор, пока он не воцарится в Йенине!» Или как-то так…

— И что израильская сторона? Они заявили о выходе из переговорного процесса после этого происшествия?

— До официальных заявлений пока не дошло.

— Пока, стало быть, «консультации»…

— Да, но они взбешены случившимся. Ведь этот «железный занавес», который отделял их от Йенина, прекрасно работал и даровал чувство безопасности.

— Демаркационная линия, а не «железный занавес», Роберт.

— Будь по-твоему, но суть от этого не меняется. Как только она появилась, нападения с Западного Берега прекратились. А теперь я даже не знаю, как будет оправдываться Ярив, которому скоро бросят в лицо обвинения в том, что, пока он миловался с палестинцами, террористы начали разгуливать по израильским территориям как у себя дома.

— Как же эти люди из Йенина смогли незамеченными пересечь разграничительную линию?

— А черт их знает! Евреи сами ничего не понимают. Они проверили ее уже после того, как тот музей сгорел. Никаких признаков вражеского проникновения.

— Тогда как же?

Санчес вдруг понизил голос:

— Мне знакомые евреи из разведки говорили, что палестинцы просто стали умнее со времени последней войны и, мол, теперь их просто так шапками не закидаешь.

— Официальный Израиль как-то отреагировал на происшествие?

— Пока сделали только заявление. Если, конечно, не считать самого последнего убийства, которое случилось этой ночью.

— Какое убийство?

— А ты еще не читала сводку ЦРУ?

Сводки распространялись каждое утро в шесть часов. Все американцы, находившиеся в Иерусалиме, уже, конечно, были на ногах. Но только не Мэгги, которая сладко спала в своем гостиничном номере…

— Не успела.

— В восточном Иерусалиме зарезали одного парня. Араба, лавочника с базара в Старом городе.

Мэгги побледнела.

— Лавочника? Какого еще лавочника?

— Не знаю, не помню его имя. Слушай, Мэгги, до меня тут дошли сведения, будто тебе не дают покоя лавры комиссара Мегрэ и ты развила бурную деятельность… Общаешься с поселенцами, даже с аль-Шафи, пытаешься до чего-то докопаться, ездишь куда-то… А между тем вся работа, выполнения которой от тебя ждут, дорогая моя, сосредоточена здесь. Вот прямо здесь. Какой смысл куда-то мотаться, если… Тихо!

Санчес вдруг оборвал себя и посмотрел поверх плеча Мэгги. Та не стала оборачиваться, а дождалась, пока Брюс Миллер поравняется с их столиком. В руках у него был поднос с плотным завтраком. Черт! Мэгги жалела о том, что не удалось договорить с Санчесом и выяснить, что тому было известно. Какой уж разговор в присутствии «друга президента»! Заместитель госсекретаря чуть приподнялся со своего места, приветствуя Миллера и демонстрируя тем самым, кто тут главный.

— Привет, Брюс. Я вот тут ввожу Мэгги Костелло в курс последних событий.

Мэгги и Миллер обменялись рукопожатиями, причем тот далеко не сразу разомкнул их руки.

— Рад увидеться, Мэгги.

От нее не укрылся его взгляд, скользнувший по всему ее телу с головы до ног и не пропустивший ни одной… выпуклости.

— Итак, — удовлетворившись результатами осмотра и занимая свободный стул, произнес он, — на чем мы остановились?

Мэгги рассказала ему о своих догадках по поводу связи между убийствами Гутмана и Нури и о том, что в настоящее время она прикладывает все силы, чтобы разобраться в этом деле. Про анаграмму и Ихуда Рамана она не упоминала. Сказала лишь о твердом убеждении, что разгадка тайны этих убийств откроет им всем глаза и на проблемы, возникшие с мирными переговорами.

— Я так понял, тайну вы еще не разгадали, мисс Костелло. Но у вас уже имеются кое-какие соображения, не так ли?

— Археология.

— Что-что, простите?

— Гутман и Нури оба были археологами. Есть даже основания полагать, что они сотрудничали. За три дня до своей гибели Гутман увидел нечто, способное «изменить все». Во всяком случае, так он сказал своей жене. И его убили. А потом и ее.

— Но полиция выдвинула версию о самоубийстве. Она просто не справилась со своим горем.

— Я слышала эту версию, господин Миллер. Сын Гутмана категорически отвергает ее. И у меня есть основания ему верить.

— А вы с ним неплохо спелись, а, мисс Костелло?

Мэгги вся напряглась. Черт возьми, кто ее тянул за язык? Зачем она приплела Ури? За ней это водилось. Никто не умел так хорошо держать язык за зубами, как Мэгги, когда дело касалось заключения мирных соглашений, демилитаризаций зон военных конфликтов, доступа враждующих сторон к одним и тем же морским портам. Но она превращалась в безответственную болтушку, едва только речь заходила о ней самой. Проклятие! Это явный намек! Миллер в курсе случившегося с ней год назад и теперь бросает ей в лицо отвратительные упреки. Вот скотина! Все эти мысли нахлынули на нее, но никак не отразились на лице.

— Ури Гутман стал для меня очень ценным источником полезной информации, — холодно проговорила она.

— Ну хорошо, допустим. Значит, вы говорите, археология… — Миллер заткнул край салфетки за воротник рубашки. — И нападение на старую синагогу, стало быть, вписывается в вашу версию.

— Какая синагога?

— Ну, в Хефцибе?

— Вы говорите про тот кибуц, где неизвестные подожгли музей?

— Да. Но это не просто кибуц, а место, где была сделана одна из величайших археологических находок в истории Израиля. Гляньте-ка.

Он передал ей англоязычный номер газеты «Хаарец».

— На третьей странице.

На центральном снимке был запечатлен ночной горизонт, подсвеченный оранжевым заревом пожара. Подпись под фотографией гласила: «Музей Хефцибы стал очередной жертвой атаки палестинских террористов».

Ниже был помешен другой снимок, изображавший поразительной красоты мозаику, разделенную на три панели. Мэгги первой отметила центральную, на которой было выложено нечто вроде колеса со спицами. Подпись под фотографией сообщала, что это мозаичный пол древнейшей синагоги в Израиле, которая была построена еще в Византийскую эпоху — в пятом-шестом веках. «Реликвия благополучно пережила целых пятнадцать столетий, но теперь реставраторам придется крепко поломать голову над ее восстановлением».

Пока Мэгги читала статью, Миллер и Санчес обсуждали свои следующие шаги. Санчес проинформировал коллегу о том, что господин госсекретарь рвется в бой и хочет приехать. Оба согласились, что ему здесь сейчас не место. Переговоры замерли. Время для визита крайне невыгодное. А вот когда им удастся сдвинуть дело с мертвой точки — тогда милости просим.

— Да, это все не может быть простым совпадением, — проговорила Мэгги, откладывая газету и нимало не смущаясь тем, что прерывает беседу двух высокопоставленных коллег.

— Вы о Хефцибе?

— Да. Все акты насилия, случившиеся здесь в последние дни и использованные в качестве предлога для замораживания переговорного процесса, имеют прямое отношение к истории и археологии. — Она ткнула пальцем в фотографию мозаики и веско добавила: — К далекому прошлому этой страны.

Миллер усмехнулся, словно Мэгги сказала что-то очень веселое.

— Может быть, мы имеем дело с призраками и привидениями? Духи тех, кто проливал свою кровь на этой земле, не согласны с мирным процессом и всячески ему мешают?

Мэгги проигнорировала язвительное замечание.

— Духи или нет, но… Что бы это ни было, оно поможет нам понять, почему мирный процесс находится на грани срыва.

— Мисс Костелло, дорогая! — уже совсем другим тоном заговорил Миллер. — Вы как с луны свалились! Да ведь все, буквально все в этой чертовой стране, пропади она пропадом, всегда было и всегда будет связано с историей, археологией и далеким прошлым! — Он тоже ткнул пальцем в фотографию. — Вы никому не открыли Америки! Вся эта земля представляет собой нагромождение священных скал и священных развалин. И осознание этого факта отнюдь не поможет нам понять, почему мирный процесс находится сейчас в такой заднице, прошу прошения за мой французский! А если вы что-то еще не понимаете, я охотно помогу вам это понять: у нас здесь возник классический политический кризис, который требует классического политического разрешения. Мы в тупике, и нам нужна открытая дверь. Так что будьте любезны — начните наконец оправдывать свою репутацию незаменимой «открывашки»! Вам это понятно, мисс Костелло?

Мэгги в первое мгновение хотела было резко ответить, что она вовсе не считает, будто тратит здесь свое время впустую, но у Миллера замигала лампочка на его карманном компьютере. Он взглянул на экран и нахмурился:

— Израильская полиция установила личность парня, которого грохнули ночью в Старом городе.

— Готова поклясться: это торговец антиквариатом. Я права, господин Миллер?

— Нет, мисс Костелло, вы не правы. Погибший был самым банальным продавцом зелени и фруктов. Как видите, это убийство будет сложно подшить к вашей археологической папочке. Банальный зеленщик.

— А имя?

— Афиф Авейда.

ГЛАВА 30

Иерусалим, предыдущий четверг

Руки Шимона Гутмана дрожали, и он никак не мог попасть ключом в замочную скважину. Он сам не помнил, как добрался до дома. Все было как в тумане. Никогда прежде он так не боялся, что с ним на улице может что-то случиться. А тут его буквально обуяла паника. Он то и дело оглядывался и едва не шарахался от каждого прохожего, шедшего навстречу. Его приводила в трепет сама мысль о том, что к нему может в любой момент подойти какая-нибудь шпана и потребовать вывернуть карманы. Нет, этого он не мог допустить. Только не сегодня. Только не сейчас.

— Я дома! — крикнул он из прихожей, надеясь, что ответом ему будет молчание.

Но увы.

— Шимон? — раздался с кухни голос жены.

— Да! Я у себя в кабинете! Занят!

— Кушать будешь?

Шимон проигнорировал вопрос и, войдя в кабинет, плотно прикрыл за собой дверь. Приблизившись к столу, он локтем решительно освободил место в центре, сдвинув на угол видеокамеру, телефакс и кипу каких-то бумаг, до которых ему сейчас не было дела. Он с величайшей предосторожностью извлек из кармана глиняную табличку, всего час назад чудом вынесенную с арабского базара. Всю дорогу до дома он не вынимал руку из кармана, сжимая табличку пальцами так, словно боялся, что она может в любой момент испариться. Теперь она была вся мокрая от его пота.

Гутман положил ее перед собой на стол и вновь перечитал первые слова, которые едва не свалили его в сердечном припадке в лавке Афифа Авейды. Дальше он еще не читал. Не мог себя заставить. К тому же дальше значки были различимы не так четко. Шимон знал, что для полной расшифровки ему потребуется лупа, несколько справочников по древней клинописи и вся ночь. Предвкушение того, что ему предстояло сделать, вызывало почти непереносимое ощущение восторга и страха одновременно.

Господи, он даже не мог припомнить, когда в последний раз так терял голову. Может, со времени раскопок в Хефцибе, когда он по сантиметру выкапывал из земли жилые дома, окружавшие древнейшую синагогу, само существование которой доказывало, что евреи жили здесь в раннюю Византийскую эпоху? Может, с тех времен, когда он студентом раскапывал крепость Масаду? Нет. Возбуждение, охватившее его сейчас, было совершенно другого рода. В последний раз он испытывал нечто подобное, когда был сопливым мальчишкой и потерял девственность в объятиях девятнадцатилетней красавицы в родном кибуце Орна…

* * *

«Я, Авраам, сын Тераха…»

Ему не терпелось начать расшифровку текста, но что-то удерживало его. А вдруг он ошибся и речь идет о каком-то совершенно другом человеке?..

Шимон закрыл глаза, пытаясь успокоиться и сосредоточиться. Затем вскочил, снова сел и нервно забарабанил костяшками пальцем по краю стола. Итак, первая задача — удостовериться в том, что это действительно послание Авраама. Того самого Авраама, древнего библейского патриарха. А уж потом можно будет разбираться с текстом.

Он шумно выдохнул и вновь обратил взгляд на лежавшую перед ним табличку. Текст был составлен на древневавилонском — том самом языке, на котором говорили люди за двадцать веков до рождения христианского Иисуса. Примерно в то же время, согласно Библии, и жил патриарх. Первое очко в пользу таблички. Теперь. Автор назвал себя Авраамом, сыном Тераха, а сыновей своих — Исааком и Измаилом. Это твердое второе очко. Ибо трудно поверить, что примерно в одно и то же время жили два Авраама, у которых одинаково звали отцов и сыновей. Возможно, конечно, но, как говорится, вряд ли…

«Нет, дорогие мои, это он! Чувствую, что он!» — подумал Гутман.

Дверь в кабинет отворилась. Шимон инстинктивно прикрыл табличку ладонью.

— Здравствуй, шамуди. Я не ждала тебя так скоро. Разве ты не должен был встречаться с Шапиро?

«А ведь верно… Проклятие!»

— Да. То есть нет. Мы договорились созвониться.

— Что с тобой, Шимон? Ты неважно выглядишь.

— Душно на улице, а то ты не знаешь. И потом… я торопился.

— Куда?

— Послушай, что это за допрос? — вдруг взорвался он. — Оставь меня в покое, женщина! Я же сказал, что занят!

— Что это у тебя на столе?

— Рахель!

Она обиженно поджала губы, вышла и громко хлопнула за собой дверью.

Успокоившись, Гутман почти сразу отыскал упоминание о родном городе автора послания — Ур в Месопотамии. Именно в этом городе, согласно преданиям, Авраам появился на свет. Внизу, под текстом, стояла печать. И на противоположной стороне таблички тоже. Оттиск был сделан явно не теми древними каменными цилиндрами, которых Гутман за свою жизнь навидался. То были печати царей. Искусные мастера вырезали на них узоры и знаки, и цилиндр прокатывался по свежей глине, чтобы запечатлеть на ней высочайшую подпись. Шимон знал, что простые люди использовали другой способ подчеркнуть свое авторство — они просто прикладывали к табличке большой палец правой руки и вдавливали его в глину. Но на табличке Авраама печать была совсем другая, весьма редко встречавшаяся Гутману прежде. Он мгновенно понял, чем был выполнен оттиск.

Довольно грубый узор, напоминавший по форме окружность, — сеть пересекающихся в бессмысленном порядке черточек. До сих пор такой вид печати попадался ему на глаза всего дважды — на фотографиях в журнале «Минерва». В качестве печатки использовался обычный узелок, какими украшались полы древних мужских одеяний в Месопотамии. Ни один из образцов не дошел до наших дней. Впрочем, Гутман знал народ, который до сих пор одевался так, как это было принято четыре-пять тысяч лет назад, — ортодоксальные евреи, носившие особые молельные шали с точно такими же узелками. Достаточно выйти сейчас из дому — и на первой же автобусной остановке или у газетного ларька увидишь мужчину, одетого в точности как автор этой таблички, дошедшей до нас из глубины веков. Просто поразительно!

И ведь это не просто древний автор. Это Авраам, сын Тераха… Значение находки, сделанной Гутманом, нельзя было переоценить. Казалось бы, обыкновенная глиняная табличка. Древняя, но ведь таких много. И выглядят они почти одинаково… И тем не менее это являлось величайшим археологическим открытием всех времен! Первое материальное подтверждение того, что люди и события, описанные в Библии, были реальны! Конечно, не стоит забывать о Черном обелиске, выставленном в египетском зале Британского музея, по соседству с мумиями фараонов. Одна из барельефных сцен, запечатленных на Черном обелиске, живописала момент подношения дани израильским царем Йеху ассирийскому монарху. Йеху упоминался в Библии, как, собственно, и сам обелиск, отрытый в девятнадцатом веке Генри Лэйярдом.

Но Йеху был абсолютно проходным персонажем в библейском повествовании. О главных же героях великой книги, о патриархах от Моисея до Иешуа, археологи до сих пор не могли сказать ничего.

А теперь им будет что сказать, ибо перед глазами Шимона Гутмана сейчас лежала глиняная табличка, ветхая и облупленная, на которой было запечатлено личное послание самого…

Он провел рукой по взмокшим волосам.

Слишком красиво, чтобы быть правдой. А вдруг фальшивка, новодел? Гутман живо припомнил грандиозный скандал, потрясший ученых и всю мировую общественность два десятилетия назад. Он наблюдал за развитием и как историк-археолог, и как представитель народа, пережившего холокост. В 1983 году британский ученый Хью Тревор-Роупер объявил о том, что ему попал в руки подлинный личный дневник Адольфа Гитлера. Это заявление стоило Хью репутации и карьеры. Он совершил детскую ошибку — выдал желаемое за действительное.

Шимон прекрасно мог понять чувства Тревора-Роупера. Он сам страстно, до дрожи в коленях, желал, чтобы глиняная табличка, вынесенная с арабского базара в восточном Иерусалиме, оказалась настоящей…

Он впился взором в рыжеватый черепок, один вид которого позволял любому, даже начинающему ученому безошибочно определить — табличке как минимум четыре тысячи лет и она происходит из тех мест, на территории которых сейчас существует Государство Ирак. Глина была неровная, выветрившаяся, испещренная бесчисленными оспинками, наложенными на нее десятками столетий. На новодел не похожа. Гутман осторожно взял ее кончиками пальцев и поднес ближе к лицу. Внимательно разглядывая каждый фрагмент клинописи, каждый слог, он все больше успокаивался. Нет, решительно все говорило: это образец именно древнего письма, а не подделка, пусть даже и искусная. О том же говорил и стиль письма, подбор слов, их компоновка…

Во всем мире найдется не больше трех — пяти человек, которым, пожалуй, было бы под силу сфабриковать нечто подобное. И одним из них был он сам, Гутман.

Но фальшивки никогда не изготовляются без умысла. Тревор-Роупер допустил свою роковую ошибку в том числе и потому, что не принял во внимание один очевидный факт — дневники Гитлера ему принес человек, который просил проверить их подлинность для последующей продажи. Разумеется, тот человек был крайне заинтересован в том, чтобы дневники были признаны настоящими. Он заработал бы на этом целое состояние. У него был прямой резон.

А в случае с этой табличкой все было совершенно иначе. Никто не приносил ее Гутману, пытаясь выдать за завещание Авраама. Он сам нашел ее, причем совершенно случайно. Шимон уже и забыл, когда в последний раз заглядывал в лавочку Авейды. Он вполне мог пройти мимо нее и сегодня. И тогда эта табличка так и лежала бы на подносе с двумя десятками других в ожидании какого-нибудь несведущего коллекционера-любителя, который заплатил бы за нее пару-тройку тысяч долларов и осчастливил бы этим Авейду.

Гутман покачал головой и улыбнулся. Элементарная логика свидетельствуете том, что табличка подлинная. А логика — вещь сильная. С ней не поспоришь.

Допустим, табличка является подделкой. Но в таком случае придется допустить и еще целый ряд невероятных предположений. Какой-то неизвестный гений создал этот шедевр, способный обмануть даже самую авторитетную экспертную проверку, а потом просто сбыл его по дешевке никчемному лавочнику на арабском базаре. При этом он ни словом не обмолвился, что эту табличку можно выдать за нечто, способное принести Авейде миллионы, если не миллиарды, американских долларов. При этом неизвестный гений рассчитывал, что к Авейде заглянет археолог — один из тех десяти, которые способны прочитать клинопись и оценить все значение таблички, — и наткнется на «историческую находку». Но допустим, все это сошлось и произошло. Какую награду получил бы неизвестный герой за свои труды? Явно не деньги — ведь Гутман не заплатил Афифу ни цента. Да и любой другой — один из тех десяти — на его месте обманул бы лавочника и выкупил завещание Авраама по дешевке…

Нет, если бы эта табличка была подделкой, неизвестный гений лично принес бы ее Гутману и попросил установить подлинность. А затем потребовал миллионы долларов.

Обстоятельства ее нахождения, самый вид и содержание скорее свидетельствовали о подлинности, чем о подделке.

Окончательно уверившись в этом, Гутман шумно выдохнул, с минуту посидел с закрытыми глазами, лаская кончиками пальцев шершавую глину, а потом задался новым вопросом: откуда она взялась у Афифа? Нет сомнений, что еще недавно она находилась в Ираке. После падения режима Саддама эта страна завалила антиквариатом все мировые рынки. Скорее всего эта табличка разделила судьбу бесчисленного множества других памятников истории. Каким именно путем она сумела добраться из Ирака до Израиля? Через Бейрут, Амман или Дамаск? Впрочем, не так важно. Гораздо интереснее было бы узнать, где именно она находилась в Ираке. Пролежала четыре тысячелетия в земле? Пылилась в какой-нибудь частной коллекции? Или даже в музейных фондах? Может быть, ее нашли еще при Саддаме, расшифровали и нарочно прятали от всего мира? Но у Саддама не было ученых, которые могли бы расшифровать столь древнее письмо…

Так, хорошо. А что было раньше? Послание было составлено в Хевроне — в городе, где Авраама захоронили его сыновья. Хеврон — одна из величайших святынь для всех евреев. Вскоре после 1967 года Гутман и его сторонники прилагали титанические усилия к тому, чтобы восстановить там израильское присутствие. Значит ли это, что Авраам прожил свои последние дни в Хевроне? Значит ли это, что, лежа на смертном одре, он устроил нечто вроде совещания со своими родными, нечто вроде тайной вечери, на которой объявил и запечатлел для вечности свою последнюю волю?

Но если табличка была написана в Хевроне, как она потом попала обратно в те земли, на которых Авраам родился и вырос, — в Месопотамию? Возможно ли, что кто-то из его сыновей отвез ее туда? В Библии не было ни слова о поездке Исаака в Ур. Но может быть, это сделал старший — Измаил, который хотел своими глазами увидеть город, в котором родился его отец?

«А ведь это дело всей жизни… Вот эта самая табличка — дело всей моей жизни!» — вдруг подумал Гутман.

Он переведет ее, напишет комментарии, проследит насколько возможно всю ее историю, выставит в лучших музеях мира. И его имя будет увековечено, хочет он того или нет. Эту табличку будут называть «находка Гутмана». Его затаскают по телеканалам, он даст интервью для первых полос всех мировых газет. Ему будут рукоплескать в Британском музее, его фотографию повесят в актовом зале Смитсоновского института. Ученые и историки будут вновь и вновь рассказывать людям о том, как он совершенно случайно наткнулся на завещание Авраама, гуляя по арабскому базару в Старом Иерусалиме…

Эта находка вдруг открыла глаза самому Гутману на то, что он про себя не знал. Или давно забыл. Ведь он в первую очередь археолог, а не политик. Не было на свете ничего, что привело бы его в такой неуемный восторг, как эта табличка. Он держал в своих руках тот самый кусочек затвердевшей глины, который держал величайший библейский патриарх. Шимон скользил глазами по строчкам, которые родились в уме Авраама, а потом были перенесены им же или его писцом на эту глиняную поверхность.

Но Гутман все же не забыл и о том, что он политик. И голос политика взывал к прочтению письма и постижению смысла прочитанного. Ведь это завещание Авраама, основателя религий и народов, и кто знает, что говорится в нем и какое значение это может иметь для потомков…

Гутман выложил на стол три толстенных справочника по клинописи и вновь пододвинул к себе заветную табличку.

Я, Авраам, сын Тераха, пред лицами тех, кто собрался вокруг меня, свидетельствую. Земля, в которую я отводил сына своего для предания его в жертву Всевышнему, — гора Мория; эта гора стала причиной раздоров между двумя сыновьями моими, нареченными Исааком и Измаилом. Пред лицами тех, кто собрался вокруг меня, завещаю я, что гора Мория да будет отдана…

Гутман зажмурился. Чувства, овладевшие им, не давали ему возможности сосредоточиться. Мысли метались, в голове шумело…

Авраам упоминает здесь об одном из ключевых эпизодов всей библейской истории — о несостоявшемся жертвоприношении его сына Исаака, которого он, уверовав во Всевышнего и по просьбе его, готов был не колеблясь заколоть ножом, но в последнюю минуту был остановлен ангелом. Веками евреи пытались разгадать для себя эту загадку. Какой же это отец, спрашивали они, если способен поднять нож на сына своего? Какой же это Бог, если способен просить об этом отца?.. Ангел, не допустивший жертвы, сказал Аврааму, что Господь вовсе не желает этой смерти, а лишь проверял силу веры его. Авраама. Тот день, проведенный патриархом и его сыном на священной горе Мории, еще больше укрепил их веру во Всевышнего и в конечном итоге стал основанием для заключения библейского договора между Богом и еврейским народом.

Все это было изложено в Библии и упоминалось в иных древних источниках, но всегда со ссылкой на Книгу книг. Теперь же Гутман держал перед своими глазами совершенно независимое упоминание о том же самом событии. Мало того, упоминание, сделанное непосредственным участником этого события.

Но было в этих словах и еще кое-что, привлекшее внимание Гутмана и заставившее его сердце биться сильнее.

…гора Мория; эта гора стала причиной раздоров между двумя сыновьями моими, нареченными Исааком и Измаилом.

Гора Мория. Храмовая гора. Самое священное место для всех иудеев. Согласно преданиям, это место, где Иссак был чудесно избавлен от смерти, стало фундаментом, на котором Господь сотворил всю Вселенную. Древние иудеи воздвигли на этой горе Первый храм, а когда вавилоняне разрушили его, иудеи отстроили его вновь. До наших дней от того Второго храма остался лишь кусок Западной стены, но это место навсегда осталось религиозным, духовным центром всех евреев.

Храмовая гора почитается и у мусульман, которые ведут свой род от Измаила, сына Авраама. Они называют ее Харам аль-Шариф — «Благородное святилище». Именно здесь, согласно исламской традиции, пророк Магомет вознесся в небо на крылатом коне. После Мекки и Медины это место считается самым святым в исламе.

…эта гора стала причиной раздоров между двумя сыновьями моими, нареченными Исааком и Измаилом. Пред лицами тех, кто собрался вокруг меня, завещаю я, что гора Мория да будет отдана…

Начало послания было очень отчетливым и прочиталось легко, но все, что следовало ниже, сохранилось хуже. Шимон Гутман выдвинул верхний ящик стола, где у него лежала лупа на длинной ножке из слоновой кости. Он то и дело отрывался от текста и начинал с бешеной скоростью листать свои справочники. У него быстро устали и покраснели глаза. Несколько раз он вскакивал из-за стола и расхаживал взад-вперед.

Вся работа отняла у него около трех часов. А когда текст был прочитан и сверен до конца, Гутман замер, вцепившись обеими руками в края стола. Он постиг волю Авраама, и величие ее затмевало разум. То, о чем он думал несколько часов назад, чем восторгался, сейчас поблекло и исчезло. Подумаешь, первое материальное доказательство реальности библейских событий! Это уже не важно! Содержание завещания — вот что было важнее всего.

«Это способно изменить все… Весь наш мир…»

На протяжении тысячелетий народы оспаривали друг у друга эту Святую землю. И все они вели свой род от Авраама и его сыновей. В разные времена земля эта переходила в руки то иудеев, то христиан, то мусульман… И все завоеватели утверждали, что именно они являются законными наследниками этой земли.

И вот теперь он, Шимон Гутман, держит в руках документ, который разрешит все споры. Раз и навсегда. Все, кто считает себя наследниками Исаака и Измаила, подчинятся слову своего прародителя. И это слово изменит все.

Он тут же придвинул к себе телефон и только тут понял, что не знает нужный номер. Войдя в Интернет, он открыл всем известный сайт, быстро отыскал его и набрал.

— Профессор Шимон Гутман беспокоит, — сказал он в трубку не своим голосом. — Мне нужно срочно поговорить с господином премьер-министром.

ГЛАВА 31

Рамалла, Западный Берег реки Иордан, четверг, 08:30

Халиль аль-Шафи отдавал себе отчет в том, что на совещании присутствовали далеко не все. Он сумел созвать лишь начальника президентской охраны и еще трех руководителей-силовиков. Не было представителей военного крыла группировки ХАМАС, не было никого и от полиции Сектора Газа.

— Если это называется правительством национального единства, — пошутил он утром в разговоре с женой, — то я тогда президент Израиля.

В тюрьме он годы потратил на то, чтобы подготовиться к этим временам. Он просчитывал все политические шаги израильской верхушки и заранее продумывал контрмеры. Он предугадывал различные варианты реакции Израиля на эти контрмеры и придумывал ответ Палестины на каждый из них. «Если вскрыть мой череп, — думал он не раз, — боюсь, внутри обнаружится нечто гораздо более сложное, чем бортовой компьютер американского космического челнока».

Одного он не предусмотрел: что палестинцы встретят эти времена, пребывая в таком разобщении. Халиль аль-Шафи искренне полагал, что, когда дело дойдет до переговоров о предоставлении Палестине независимости, его народ будет един и монолитен. Даже когда перед ним распахнулись ворота тюрьмы, он еще рассчитывал на это. Он верил в эту коалицию. Тогда. Но не сейчас.

Он прошагал многие тысячи километров в тюрьме Кециот, в своей камере, которая была два метра в длину и полтора в ширину. И прошагал он их не зря, пытаясь предусмотреть все нюансы той обстановки, которая сложилась бы в регионе к моменту заключения мирного соглашения. Халиль аль-Шафи четко понимал, что найдутся силы, которые станут всячески противодействовать мирному процессу. Что будут вспышки насилия и агрессии со стороны экстремистов. Так всегда было и так всегда будет. Во всех странах.

Но он совершенно оказался не готов к таким вспышкам насилия. К убийствам и терактам, странным и необъяснимым. И хоть бы кто взял на себя ответственность за них! Он поднял глаза на Фейзаля Амири, руководителя ведомства палестинской разведки.

— Как такое возможно, что атака на кибуц была совершена боевиками Йенина? Он же далеко находится, черт возьми!

— Это верно. Но почему бы и нет, в конце концов? Достаточно всего лишь преодолеть разграничительную линию…

— Но почему мы об этом ничего не знали?

— Зато другие, вполне возможно, были в курсе. — Это подал свой голос Туби, ветеран движения Организация освобождения Палестины, который всей душой ненавидел ХАМАС.

— На ХАМАС не похоже, — тут же возразил Амири. — Не их почерк. Слишком тихо было сработано.

— Согласен. И, заметьте, на сей раз обошлось без «мучеников», — заметил Туби. — Действительно странная история. Если бы ХАМАС потребовалось сорвать мирные переговоры, они снарядили бы нескольких шахидов, посадили их в автобус и взорвали его в самом центре Иерусалима.

— Может, инициатива какой-то отдельной группы боевиков? — спросил аль-Шафи.

— На это я бы не рассчитывал. ХАМАС славится своей дисциплиной, — покачал головой Туби.

— Согласен, — тут же сказал Амири. — Нам бы их единство и железное руководство! Кстати, не будем забывать, что политическое руководство ХАМАС в Дамаске открыто поддержало переговорный процесс. Они утверждают, будто израильтянам мир не нужен, а мы должны заставить их подписать его и потом соблюдать все пункты заключенного договора. Это стратегическое решение, которому вынуждено подчиняться военное крыло.

— Неужели без ведома Дамаска ничего произойти не может?

— Совершенно верно, господин аль-Шафи. Не может. Ведь дело не только в дисциплине. Для проведения таких акций нужны тренированные бойцы, специальное снаряжение, разведка. Все это можно получить только через Дамаск.

— А «Джихад»?[16]

— Я думал об этом. Но у меня внутри есть очень хороший источник. И он говорит, что там удивились налету на кибуц не меньше нашего.

— А чего они в итоге добивались-то?

— Вот это самое интересное. Если тебе нужна кровь — стоит взорвать жилой дом или какое-нибудь присутственное место. Тебе совершенно не нужен музей, где никого, кроме сторожа, нет.

Туби согласно кивнул.

— И потом… если уж удалось беспрепятственно и незамеченным перемахнуть через разграничительную линию, у тебя море возможностей досадить евреям самыми разными способами. Зачем же переться так далеко, до самой Хефцибы?

— Пожалуй, у меня есть одна версия, — вдруг сказал аль-Шафи. Он вышел из-за стола и, пройдя в угол комнаты, передвинул пешку на шахматной доске, устроенной на диване. Это была его тюремная привычка — он годами играл сам с собой, продумывая каждый ход за себя и за «соперника». Порой партии затягивались на недели. — В Хефцибе хранится то, что осталось от древней синагоги, заложенной пятнадцать веков назад. Сионисты цепляются за нее, ибо она «доказывает» то, что они пришли на эту землю раньше нас. А нет синагоги — нет и доказательства.

— Вы это серьезно?

— Абсолютно. Как вы думаете, о чем сейчас говорят члены израильской делегации на переговорах? Вот об этом самом! О синагоге! — Он захватил пальцами белую ладью и принялся изучать позицию на доске. Через минуту продвинул ее на несколько квадратов вперед и создал угрозу для черного короля. — И ни о чем больше!

Аль-Шафи вернулся за свой стол и вперил мрачный взгляд в лица коллег.

— Я своими ушами слышал, как они об этом говорят. О своей истории, о том, когда они здесь появились и как жили. О том, что нами тут еще и не пахло. А кстати, вам известно, что больше всего взбесило евреев во время переговоров в Кэмп-Дэвиде в две тысячи первом году?

Туби знал. Амири — нет.

— Президент Арафат в одной из своих речей заявил, что Иерусалимский храм — это миф. Что его никогда не было. «Почему вы называете эту гору Храмовой? — вопрошал он. — На каком, собственно, основании? Там нет никакого иудейского храма. И никогда не было!»

— Какое это имеет отношение к поджогу в Хефцибе?

— Самое прямое. Одна сторона пытается ослабить другую сторону, лишить ее одного из важных козырей. «Не было здесь никакой синагоги, о чем вы? А если не было, то не стоит ли немного пересмотреть пункты соглашения о разделении территорий?»

— Да нет… Ну как не было? Все знают, что была. Бред.

— Бред, согласен. Но думаю, что так все-таки рассуждают некоторые палестинцы, которые таким образом решили «усилить» наши позиции на переговорном процессе.

— Невероятно.

— А что, вы можете предложить более убедительное объяснение случившемуся?

В кабинете повисла долгая пауза, которую в конце концов нарушил Амири:

— Да еще тот лавочник, как его… Авейда. Зарезали в Старом городе беднягу.

— Что известно об этом?

— Не так чтобы много. К трупу прикололи записку на иврите. Собственно, не записку, а страничку из Торы. А радио армии Израиля сообщило, что ответственность за убийство взяла на себя группировка, про которую никто никогда и не слыхивал — «Защитники единого и неделимого Иерусалима».

— Поселенцы, что ли?

— Похоже.

Аль-Шафи поскреб пальцами густую щетину на подбородке.

— Воображаю, каково сейчас на душе у Ярива.

— «Махтерет»… Я знал, что рано или поздно эти бандиты снова всплывут на поверхность, — заметил Туби. — Да и Ярив не дурак, мог предполагать…

«Махтеретом» называли израильское «подполье». Туби выучил иврит там же, где и его патрон аль-Шафи, — в израильской тюрьме.

— Если так, выходит, они убивают нас ради того, чтобы досадить ему.

— Что нам теперь делать, господин? — спросил Амири, отличавшийся завидными практичностью и прагматизмом в любых ситуациях.

— Узнайте все об инциденте в Хефцибе. Прошерстите израильские газеты, особенный упор делайте на репортажи аккредитованных на переговорах журналистов и военкоров. Все, что становится известно израильской армии, разлетается по всему миру. И узнайте мне про этого Авейду. Говорят, у него много родни в Иерусалиме. Поговорите с ними, разберитесь, в чем там дело. Я хочу знать, случайная ли это жертва или у евреев-фанатиков имелись серьезные основания не любить Авейду.

— Что-нибудь еще?

— Да. Мне нужно знать, что затевает эта американка, Мэгги Костелло. Она звонила мне недавно, снова расспрашивала про Ахмада Нури. Как ни крути, а у нас налицо три очень странных убийства. И если мы не раскроем их, убийства будут продолжаться. И погибнет еще много невинных палестинцев, прежде чем все увенчается срывом мирных переговоров, чего не хотелось бы допустить. Такой шанс… Когда еще он у нас будет? Ну, словом, вы знаете, что делать.

ГЛАВА 32

Восточный Иерусалим, четверг, 09:40

Уже во второй раз за эту неделю Мэгги отправилась в дом, где отпевали покойника. Как ни удивительно, но раньше в своей карьере она с подобным не сталкивалась, хотя знала некоторых коллег, взявших себе за правило бывать на похоронах, поминках и панихидах. Они там работали и, между прочим, добивались успеха. Ей вспомнились переговоры по заключению перемирия между враждовавшими сторонами в Северной Ирландии. В один из дней, когда до подписания соглашения оставались считанные часы, в пабе убили двух друзей, один из которых был католиком, а другой протестантом. Убили, конечно же, с тем, чтобы сорвать переговоры. Но вышло как раз наоборот. После того случая люди вконец осознали, до какой степени им надоела лившаяся с обеих сторон кровь. Переговорщики побывали на панихиде и прихватили с собой представителей враждующих сторон. Все вернулись оттуда с утроенной решимостью добиться прекращения кровопролития. Мэгги тогда находилась в Южном Судане и каждый вечер слушала отчеты из Ирландии по коротковолновому приемнику, сквозь помехи. А когда прозвучала наконец новость о том, что Дублин и Лондон подписали соглашение, она плакала…

Иерусалимские убийства были отчасти похожи. Но лишь отчасти. В них было гораздо больше непонятного, чем в дублинских. Начать с Шимона Гутмана… Можно принять версию о том, что его убийство — попытка срыва переговоров. Но с другой стороны, охрана премьера действовала в соответствии с обстановкой. Гутман вел себя на митинге неадекватно и рвался к трибуне премьера. Его поведение было подозрительным. Теперь Ахмад Нури… А почему бы не предположить, что он действительно работал на израильскую разведку и получил по заслугам, как предатель палестинского народа? В конце концов, его смерть была обставлена соответствующим ритуалом. Рахель Гутман вполне могла покончить с собой. Налет на кибуц тоже можно было объяснить банальными причинами. И лишь убийство Авейды, за которое взяла на себя ответственность никому не известная израильская группировка, явно ставило целью сорвать переговоры. Но и за это поручиться было нельзя. Мало ли за что могли зарезать на улице араба-лавочника…

Так что Мэгги отправилась в дом Авейды не совсем с той же целью, что и дублинские переговорщики. Она шла не оплакивать двух юношей — араба и еврея, — которых убили противники мира. Она вообще не собиралась никого оплакивать, если уж на то пошло. Ею двигала одна мысль — разобраться в том, что происходит.

В доме толклось множество людей, как она и предполагала. Здесь было шумно, выли женщины. Протиснувшись вперед, Мэгги увидела пожилую даму, завернутую в какую-то бесформенную черную хламиду, а вокруг убивались более молодые товарки. Лицо старой женщины было каменным и залитым слезами.

Мэгги вдруг поняла, что перед ней невольно расступаются. Она шла вперед и разглядывала собравшихся. Одни то и дело быстро проводили по своим лицам ладонями, сложенными домиком, другие стояли на коленях, били земные поклоны и молились. Словом, это было место, куда пришло горе.

Мэгги прошла еще чуть вперед, мимо старой женщины, и увидела позади нее другую, примерно своих лет. В отличие от остальных она была одета хоть и просто, но по-европейски. Она не плакала, а тупо смотрела прямо перед собой и, казалось, ничего не видела и не слышала.

— Миссис Авейда?

Женщина не отреагировала на оклик Мэгги.

— Миссис Авейда, я из команды посредников, которая прибыла в Иерусалим из… из-за рубежа, чтобы способствовать установлению на этой земле мира. — Мэгги вовремя удержалась от упоминания Америки. Вряд ли это обрадует людей в этом доме. — Я пришла, чтобы выразить самые искренние соболезнования вашей семье. Мне очень жаль, что эта трагедия пришла и в ваш дом.

Женщина по-прежнему не шевелилась и ничем не показывала, что видит или слышит Мэгги. Тогда Мэгги опустилась на корточки и коснулась рукой ее плеча. Та даже не вздрогнула, словно ничего не заметив.

Вдруг перед ними возник какой-то молодой человек. Он схватил Мэгги за локоть и горячо заговорил на ломаном английском:

— Спасибо! Я говорю «спасибо»! Мы все говорим «спасибо», Америка. Спасибо, вы здесь. Спасибо!

Мэгги кивнула ему и мягко улыбнулась.

— Он простой человек. Продавать помидоры и яблоки. Он никого не убивает. Кто его убивает? Зачем?

— Да, я понимаю… Это ужасная трагедия…

— Мой двоюродный старший брат. А я его двоюродный младший брат. Сари Авейда.

— Скажите, Сари, вы тоже работаете на базаре?

— Конечно! Мы все работать на базаре! Много лет, много!

— А что вы продаете?

— Мясо. Я мясник, продавать мясо. А мой брат продавать шарфы и шали для голова. Кефийе. Вы знаю, что такое кефийе?

Мэгги тут же вспомнила Арафата.

— Да, конечно. У вас у всех одна фамилия? Авейда?

— Да, Авейда. Семья Авейда. Одни Авейда этот дом.

— Скажите, а кто-нибудь из ваших братьев торгует антиквариатом?

Сари озадаченно нахмурился.

— Драгоценности, древности? — попробовала уточнить Мэгги.

— О, конечно, драгоценности и древности! Конечно, конечно! Мой другой двоюродный старший брат, он продавать драгоценности и древности. У него свой лавка. Хороший лавка, много товар.

— Вы точно знаете, что он продает древности?

— Да, да, древности! Горшок, тарелка, деньги… Старая, старая… Много веков!

— А можно с ним увидеться? Он сейчас здесь?

— Нет, он уходил. Он сейчас дома. Я показываю его дом, вы иду со мной?

— Спасибо, Сари. — Мэгги вновь улыбнулась. — А как его зовут? Тоже Авейда?

— Конечно, Авейда. Мы семья Авейда. Его тоже зовут Афиф.

ГЛАВА 33

Иерусалим, четверг, 10:05

Они шли по узеньким кривым улочкам Старого города, застроенным все тем же светло-коричневым иерусалимским камнем, и Мэгги думала: а ведь никто в этом семействе и не подозревал, что они хоронят… не того Афифа. Нет, это было не случайное убийство, но злоумышленники просто перепутали человека. Мэгги не сомневалась в этом. Они зарезали зеленщика, думая, что он торговец древностями.

Мэгги вынула из кармана телефон, чтобы набрать Ури, и увидела, что ей пришло текстовое сообщение. От Эдварда. Должно быть, он отправил его посреди ночи.

«Нам нужно решить, что делать с твоими вещами. Эд».

Сари Авейда увидел, как изменилось выражение на ее лице, и истолковал его по-своему:

— Не волнуюсь, Мэгги! Мы уже близко!

Она удалила сообщение, так и не ответив на него, и набрала номер Ури.

— Привет, это я. Афиф Авейда на самом деле цел и невредим. Убили его брата, которому не повезло родиться его полным тезкой. Убили явно по ошибке.

— Погоди, погоди, я ничего не понимаю.

— Я только что была в доме Авейды, где оплакивают убитого. Но убили зеленщика, а не торговца антиквариатом. Последний жив-здоров, и мы сейчас идем к нему. Уверена, что именно о нем твой отец упоминал в телефонном разговоре с Барухом Кишоном. Все это очень интересно и даже уже страшновато. Я сейчас поговорю с Афифом и потом перезвоню тебе, хорошо?

Как и большинство тех, кто говорит по мобильному на ходу, Мэгги смотрела себе под ноги. Когда же она убрала телефон обратно в карман и подняла глаза, то увидела, что идет одна. Сари куда-то исчез. Очевидно, он ушел вперед, полагая, что Мэгги держится позади него. Она остановилась и стала оглядываться по сторонам. Узкие и темные переулки ответвлялись через каждые пять метров справа и слева. Сари мог свернуть в любой.

Она прошла несколько шагов вперед до первого из них. Там царил полумрак, вдали висела бельевая веревка с какими-то тряпками, а под ней двое мальчишек гоняли консервную банку. Может, стоит пойти туда, попросить их отвести к взрослым и разузнать у них дорогу…

Чья-то рука в перчатке вдруг грубо зажала ей рот и с такой силой дернула назад и в сторону, что у Мэгги хрустнули шейные позвонки. Пытаясь оторвать ее от своего лица, Мэгги закричала. Точнее, она хотела крикнуть, но лишь захрипела в кожаную перчатку.

Не давая ей опомниться, ее куда-то потащили, в какой-то очередной переулок. Мэгги ничего не соображала и не сопротивлялась. Ее охватила паника. А в следующую минуту ее так приложили спиной к каменной стене, что она едва не задохнулась от боли в позвоночнике и ребрах. Рука по-прежнему зажимала ей рот.

Кто-то стоял напротив нее, его лицо почти полностью закрывала лыжная шапочка. Мужчина приблизил свое лицо почти вплотную, и она услышала:

— Не лезь, ты поняла? Не лезь.

— Я не…

Он встряхнул ее, и она вновь ударилась затылком о стену.

— Я сказал — не лезь.

— Куда? — прохрипела Мэгги.

Он вдруг убрал свою руку от ее лица и крепко обхватил ее за плечи. У Мэгги голова раскалывалась от боли. Ей даже казалось, что у нее раскроен череп и по шее течет кровь. Или это был пот?..

Вдруг она услышала другой голос. Слева от себя. Точнее, этот человек, присутствия которого она раньше не замечала, говорил, наклонившись к самому ее уху.

— Ты знаешь, о чем мы, Мэгги Костелло.

Странный голос. Он говорил по-английски явно с акцентом, но Мэгги не знала, что это за акцент. Русский? Немецкий?.. И сколько тут еще бандитов, скрывающихся в сумраке узкой подворотни? Может быть, есть и третий? С ножом? Подбирающийся к ней справа? Мэгги была в ужасе, у нее все болело.

Кто-то вдруг вцепился ей в бедро, и она почувствовала, как в кожу впились ногти…

— Ты слышала, что я сказал, Мэгги? Ты поняла меня?

Сердце готово было выпрыгнуть из груди, Мэгги отчаянно напрягала слух, пытаясь распознать этот странный акцент, и дико озиралась.

В следующее мгновение говоривший наклонился к ней еще ближе и залез языком Мэгги прямо в ухо. Она содрогнулась и попыталась отстраниться от этого жуткого человека, но ее держали крепко. Она крикнула было, но рот вновь накрыла грубая рука в перчатке. А в следующее мгновение рука того второго человека вдруг переместилась с ее бедра… к промежности. Сильные пальцы сжались, и Мэгги стало очень больно.

Слезы брызнули у нее из глаз, и она вообще перестала что-либо видеть. Мэгги изо всех сил попыталась вывернуться, но не смогла даже пошевелиться. Грубая рука то сжималась, то разжималась у нее между ног… И вновь голос:

— Нравится? Не очень? — Рука вдруг исчезла. — А если не нравится, тогда не лезь в это дело, Мэгги Костелло. В противном случае мы вернемся и продолжим с тобой.

ГЛАВА 34

Иерусалим, четверг, 11:05

В это утро они всегда совещались у Ярива на кухне — он и несколько его самых приближенных людей. Так повелось еще в те времена, когда он только начинал свою карьеру в большой политике. Каждое утро четверга они подводили итоги рабочей недели, анализировали события, разбирали ошибки и делали прогноз на следующую неделю. Они собирались на кухне в бытность Ярива министром обороны и министром иностранных дел, и когда он был оппозиционером, и когда олицетворял собой государственную власть. Даже когда Ярив был начальником Генерального штаба, они тоже собирались на кухне и вели свои разговоры. Ибо что ни говори, а пост начальника Генштаба — это тоже политика.

В последнее время произошли некоторые изменения в составе тех, кто имел право посещать эти совещания. На них по-прежнему приходили двое бывших однополчан Ярива — один из них был теперь большим рекламным боссом, а другой сколотил себе состояние на импорте. По-прежнему на всех совещаниях сидела его жена Рут, мнению которой почти во всех вопросах Ярив доверял. Правда, на кухню уже не заглядывал его сын Алуф. Он был убит в Ливане три года назад. Вместо него в совет был введен Амир Таль. Об этом прознали и цинично обыграли сей факт израильские газетчики, присвоившие Талю статус «приемного сына премьера» и прозвавшие его Алуф Бет — Алуф-второй.

Совещания происходили неизменно на кухне. Рут готовила кофе и яблочные штрудели. Все удобно располагались на двух диванах и неспешно переговаривались. Но не сегодня. Амир Таль сказал Яриву, что не стоит из-за разговора тет-а-тет отправляться к нему домой. Да, сегодня совещание они проводили вдвоем.

Переговоры благополучно зашли в тупик. Собственно, никаких переговоров между сторонами уже не велось. Участники являлись каждое утро в дом правительства как на работу, но не общались друг с другом, а вели самостоятельные «консультации». Ни израильтяне, ни палестинцы не хотели злить американских посредников, и формально переговорный процесс еще продолжался.

Ярив сознавал, что главное дело его жизни — достижение мира между Израилем и арабами — под угрозой. Ему нелегко приходилось в эти дни. Кто только на него не давил: и правые, мобилизовавшие поселенцев для этого идиотского «Живого кольца» вокруг Иерусалима, и американцы, и арабы. Он вдруг вспомнил своего предшественника, сидевшего в этом же кабинете несколько лет назад и покинувшего его после провала кэмп-дэвидских переговоров, когда страну захлестнула очередная волна насилия.

Остервенело щелкая семечки и качая головой, он честно признался Амиру Талю, что пребывает в растерянности.

— Я бы еще понял, если бы ХАМАС накрыл нас ракетным ударом, — говорил он, мрачно глядя перед собой. — Я бы понял, если бы меня пытались убить шахиды, как это было с Рабином и Пересом, ведь если твой враг в шаге от успеха — ему надо помешать. Обвязывайся динамитными шашками и со своим Аллахом в башке лезь на абордаж. Это понятно… Я бы даже не удивился возрождению из небытия «Махтерета»…

Они оба знали, что такое возрождение весьма возможно. В восьмидесятые некоторые поселенцы и религиозные фанатики славились проведением подобных акций — посылали взрывчатку по почте или начиняли ею припаркованные машины. Им удалось таким способом убить и покалечить ряд влиятельных палестинцев.

— Я бы не удивился, если бы они сейчас взорвали какую-нибудь детскую площадку, на которой резвятся палестинские дети. Или даже мечеть.

Он мог не уточнять, какую именно мечеть имел в виду. Представители движения «Махтерет» всегда мечтали о взрыве одной из главных мусульманских святынь — Куполе Скалы, возведенном на Храмовой горе. Израильские экстремисты хотели стереть его с лица земли, чтобы на его месте заново отстроить Иерусалимский храм.

— Но это? Вот это как понимать?! Какого дьявола зарезали араба-торгаша? Какого черта палестинским боевикам потребовалось нападать на кибуц, да еще и ночью? Если хочешь сорвать переговоры, проведи показательную акцию! Средь бела дна! С большой кровью!

— Может, это, так сказать, первое предупреждение?

— Если бы они взорвали несколько жилых домов — вот это было бы предупреждением. Всякий раз, когда они хотели, они предупреждали нас подобным образом.

— Аль-Шафи говорит, что он тут ни при чем.

— Я и не сомневался. А ХАМАС?

— Эти тоже все отрицают, но…

— Но им не так сразу веришь, да? Ты прав. А что с тем торгашом? Кто взял ответственность за эту пакость? «Защитники единого и неделимого Иерусалима»? Я не верю! Кто они такие вообще? Откуда они вылезли? Почему я раньше о них никогда и ничего не слыхивал? В мире немало маньяков, которые рады взять на себя ответственность за все, что угодно — вплоть до последствий стихийных бедствий, — лишь бы чуток прославиться. А по мне, так это здорово смахивает на банальную уличную поножовщину.

— Ну, не обязательно…

— В каком смысле? — Скорость, с которой премьер теперь лузгал семечки, поражала всякое воображение. Если бы к нему сейчас подключили динамо-машину, он бы давал приличное электрическое напряжение.

— Дело в том, что мы сейчас копаем убийство Гутмана и там выясняются любопытные детали. Мы установили наблюдение за его сыном Ури. В последние дни он здорово спелся с американкой Мэгги Костелло из Госдепа.

— С той переговорщицей? А что у них может быть общего?

— Похоже, Рахель Гутман что-то такое успела сказать ей накануне смерти. А поскольку сами переговоры сейчас считайте что умерли, американцы позволили Мэгги посвятить себя детективному расследованию. Как я понял, она сумела убедить свое начальство в том, что дело Гутмана-старшего поможет им пролить свет на причины проблем, возникших на мирных переговорах.

— И?..

— Ну и ей удалось установить, что профессор Гутман и тот первый убитый палестинец были знакомы и даже сотрудничали по линии науки. А сейчас все идет к тому, что к этому делу можно будет подшить и последнее, ночное убийство.

— Продолжай.

— Нам не хватило времени, чтобы установить подобающее наблюдение за квартирой, в которой они побывали прошлым вечером — я имею в виду квартиру правого журналиста Баруха Кишона в Тель-Авиве. Пришлось импровизировать и писать голоса с улицы. Качество, сами понимаете, невысокое. Но все же нам удалось установить, что перед самым уходом Костелло и Гутман-младший наткнулись на какую-то бумажку, на которой было записано арабское имя…

— Какое?

— Афиф Авейда.

— Это тот, которого зарезали этой ночью?

— Так точно. Как мы поняли, в последнем своем разговоре с Кишоном по телефону Гутман-старший упоминал это имя. И вот Авейды уже нет с нами…

Ярив задумался. Долгое время в кабинете стояла тишина, если не считать щелканья семечек.

— Кто еще в курсе? — наконец спросил премьер.

— Вот именно, господин премьер-министр. Вот именно. И я очень рад, что мы сейчас говорим наедине.

— То есть ты хочешь сказать…

— Что военная разведка — это единственные люди, кроме нас с вами, кто имеет доступ к результатам нашей прослушки.

— Я твой намек понял. Не могу поверить. Неужели ты думаешь, что Йосси бен-Ари, министр обороны правительства Государства Израиль, ведет свою собственную, и притом такую грязную, игру? Неужели ты думаешь, что это он распорядился зарезать того лавочника?

— Я могу сказать лишь одно: если его люди прослушали все записанное в квартире Кишона, они получили имя Афифа.

— Но зачем? Зачем ему это?

— Убивать Авейду? Не знаю. Но я предлагаю смотреть на вопрос шире. Я даже соглашусь с мисс Костелло в том, что дело Гутмана откроет нам глаза на многое.

— Это опять намек? Ты веришь в то, что Йосси решил саботировать мирный процесс и задался целью сорвать переговоры? Чтобы свалить меня и сесть в это кресло самому? Господи…

— Я этого не утверждаю, но…

— Кто ему в этом может подпевать?

— Моссек, возможно. Да еще, может быть, начальник Генштаба.

— Военный заговор…

— Я ничего не утверждаю.

— Если не они, то кто еще?

— Если мы говорим, что это не банальная уличная поножовщина, а преднамеренное убийство человека, о котором в разговоре с Кишоном упоминал Гутман-старший, тогда подозревать в первую очередь стоит тех, кто знал о связи Афифа и Гутмана.

— Мисс Костелло и Ури.

— Вполне годятся на роль подозреваемых.

— Бред, ерунда! Амир, это не очередная компьютерная игрушка из жанра квестов. Это жизнь!

— Я хочу отработать все мыслимые версии.

Премьер-министр откинулся на спинку кресла, смяв ладонью пустой пакетик из-под семечек, и вздохнул.

— Так что ты предлагаешь в итоге?

— Ничего…

— Ты предлагаешь мне поверить в то, что внутри моего правительства имеются люди — военная верхушка, если быть точными, — которые намерены сорвать мирные переговоры и таким способом сменить государственную власть в Израиле?

— Вам прекрасно известно отношение военных к тому, что вы пытаетесь сделать. Им никогда не понравится наш уход из Газы, сворачивание поселений на Западном Берегу Иордана, а меньше всего — грядущий раздел Иерусалима.

Ярив вдруг грустно усмехнулся:

— А я тащил Йосси вверх. Сделал его генералом… Выходит, Брут тоже с ними…

— Каковы ваши указания, господин премьер-министр?

— Твои люди, которые занимаются этим делом, должны закрыться ото всех, кроме нас с тобой. Проверь каждого на благонадежность. Тех, кто работает на военных, убери из своей команды. Каждый твой человек должен считать достижение успеха на мирных переговорах делом всей своей жизни. Если надо, привлеки взамен уволенных левых. Да хоть наркодилеров, мне плевать! Мне от них нужна лишь стопроцентная лояльность и профессиональная подготовка. Как только закончишь чистку в рядах, пусти своих людей по следу Моссека и бен-Ари. Все их телефонные переговоры, встречи с кем бы то ни было — мне нужно все. Я хочу читать их электронную почту, эсэмэски, я хочу знать, бумагой какого цвета они подтирают себе зад в туалете!

— Считайте, что это сделано.

— И знай: я делаю все это только ради того, чтобы доказать тебе безосновательность твоих подозрений! И еще…

— Да?

— Не спускай глаз с Костелло и Гутмана-младшего. Ни на секунду. Как только они во всем разберутся, в чем я почему-то уже не сомневаюсь… Я хочу, чтобы они поделились своим открытием со мной лично.

ГЛАВА 35

Иерусалим, четверг, 11:11

Мэгги не знала, сколько времени пролежала в той темной подворотне — пять минут или пару часов. С тех пор как бандиты швырнули ее оземь и скрылись, она не двигалась. И не смотрела им вслед. И даже не воспользовалась мобильным, чтобы позвать кого-нибудь на помощь. Мэгги пребывала в состоянии шока, все тело ныло, ежесекундно напоминая ей о случившемся.

Наконец мало-помалу она начала приходить в себя. В голове даже забрезжила мысль, что, в сущности, ей повезло — все могло обернуться куда как хуже…

И в этот момент к ней протянулась рука.

Мэгги не без труда подняла глаза и увидела перед собой женщину. На лице той была написана жалость. Она проговорила:

— Я вас видела. Вы та американка, что заходила в дом к Авейде. Что вы здесь делаете? Как вы тут оказались?

Она помогла Мэгги подняться с мостовой и отряхнуться. Мэгги пару раз охнула, ощутив резкую боль в ребрах. Болело и в промежности. И едва только она почувствовала эту боль, как губы ее поджались, а в глазах вновь показались слезы.

Женщина повела ее вдоль по переулку в ту сторону, где была натянута бельевая веревка. Затем они спустились по низеньким ступенькам в крошечный дворик и прошли через него в дом. Мэгги оказалась в небольшой комнате. Справа были телевизор и диван, на котором сидел ребенок и рисовал — возможно, тот самый, ранее гонявший со своим братом консервную банку. Слева располагались кухонный стол и газовая плита.

Женщина, усадив Мэгги за стол, поставила на огонь чайник. Она предложила своей гостье мятный чай. Мэгги вяло кивнула, хотя и понимала, что помочь ей сейчас могла только здоровенная кружка крепкого кофе пополам с бренди. Случайно она взглянула на свои руки, безвольно лежащие на столе. Кончики пальцев подрагивали, как у пьяной. Господи, Господи… куда ее занесло? Двадцать лет назад это еще можно было объяснить любовью к приключениям и неизведанному. Но сейчас-то? Как вышло, что она вновь оказалась черт-те где в полном одиночестве и в окружении людей, среди которых были те, кто желал ей зла?

— Добро пожаловать в мой дом, — вдруг раздался в комнате мужской голос.

Мэгги вздрогнула от неожиданности и глянула на дверь. На пороге стоял мужчина средних лет с узким, почти дочерна загорелым лицом и коротко остриженными волосами — черными пополам с седыми, — в выцветшем синем костюме без галстука. Женщина обернулась, и они о чем-то быстро заговорили друг с другом по-арабски. Очевидно, жена рассказывала мужу о том, при каких обстоятельствах познакомилась с Мэгги, так как она то и дело кивала в сторону гостьи.

— Теперь вы в безопасности и вам ничто не угрожает, — сказал мужчина. Он говорил с сильным акцентом, но довольно правильно. Но Мэгги этот факт не успокаивал. А его улыбка прямо-таки нервировала. Было в ней что-то… неприятное. Ей вдруг захотелось, чтобы он ушел и оставил ее в покое. Но хозяин никуда не собирался. Он действительно вышел на минутку, но тут же вернулся с пепельницей в руках и плотно прикрыл за собой дверь. — Так вы американка?

— Я из Ирландии, — машинально уточнила Мэгги и вдруг отметила про себя, что не узнает собственного голоса.

— Из Ирландии? Это хорошо. Я видел ирландцев. Хорошие люди. Но работаете вы ведь на американцев, да?

Он все улыбался этой своей поганой улыбочкой, на которую Мэгги не могла смотреть. Хозяйка дома вновь спасла ее, принеся чай. Мэгги получила возможность опустить глаза и заняться кружкой и сахарницей.

— Как вы тут оказались?

— Набиль! — повысив голос, резко сказала его жена.

«Наверно, тоже хочет, чтобы он отстал от меня…» — подумала Мэгги и наконец вспомнила о телефоне. Она вынула его из кармана и тут же увидела сообщение от Ури: «Где ты?»

Она уже хотела было набрать его номер, но Набиль вдруг быстро навис над ней и даже протянул руку, как бы желая выхватить телефон.

— Не надо! Не звоните! Зачем звонить? Мы позаботимся о вас. Все, что захотите!

Мэгги отчаянно захотелось оказаться где-нибудь в другом месте. Где угодно, только не в этой комнатушке, затерянной в лабиринте бесчисленных переулков, в которые даже солнце не могло отыскать дорогу. Ей также захотелось сорвать с себя всю одежду и встать под горячий душ, чтобы помочь измученному телу забыть… чтобы оно не напоминало о случившемся…

— Пожалуйста, скажите мне, если вы работаете на американцев, почему вы пришли сюда одна? Где ваша охрана? — Улыбка на узком лице хозяина дома, казалось, стала еще шире. — Неужели тут нет никого, кто бы сопровождал вас, приглядывал за вами?

Руки Мэгги, до того безвольные и холодные, вдруг вспотели и стали горячими. Она метнула взгляд на дверь. Та была закрыта.

Женщина принесла еще чаю, а потом забрала мальчишку и ушла с ним в другую комнату. Мэгги осталась наедине с ее мужем. Ей было ужасно не по себе. Она понимала, что необходимо срочно связаться с консульством, с Дэвисом, с Ури, да хоть с Лиз в Лондоне… Но она боялась, что мужчина отнимет у нее телефон и вообще… перейдет к активным действиям…

Мэгги мучительно размышляла о том, как ей поступить. И в конце концов пришла к выводу, что надо что-то делать… Надо выбираться отсюда. Набравшись духу, она медленно встала из-за стола, небрежно потянулась, будто расправляя затекшие плечи, и направилась к двери.

— Эй, куда же вы идете?

Мэгги, не оборачиваясь, ответила:

— Мой отель в западном Иерусалиме. Спасибо за чай. Я, пожалуй, пойду.

— Но почему бы вашему отелю не быть в восточном Иерусалиме? Здесь красиво. И кстати, есть приличная гостиница — «Американская колония». Там останавливаются все европейцы. А вот американцы — никогда. Почему? Неужели вам хочется видеть только еврейские лица?

Мэгги не собиралась спорить. «Господи, что за страна… Даже выбор отеля может явиться поводом для ссоры и политических заявлений…»

— Нет, вы все неправильно поняли, — ни о чем не думая и не спуская глаз с двери, проговорила она и взялась за ручку. Дверь оказалась заперта.

Тем временем Набиль поднялся со своего места и подошел к ней сзади. У Мэгги от страха подгибались колени, она боялась вздохнуть. Сейчас… вот сейчас он схватит ее за горло или за волосы и швырнет назад… Вместо этого хозяин протянул руку, надавил на дверь сильнее, и та распахнулась. Мэгги быстро вышла из комнаты в маленький дворик. Набиль последовал за ней.

— Можно еще вопрос? Как вы все-таки сюда попали? Вот именно здесь нет ничего, что могло бы привлечь иностранца.

— Я навещала семейство Авейда…

— Да, жена сказала мне. А как вы забрели именно сюда?

— Я хотела повидаться с Афифом Авейдой. С другим Афифом.

— А, знаю. Давайте я покажу дорогу.

— Нет-нет, спасибо. Я уже передумала. Хочу просто вернуться к себе в номер и отдохнуть.

Но Набиль не слушал — крепко взял ее под локоть и потащил из переулка. Мэгги не сопротивлялась, только вяло передвигала ноги, чтобы не упасть. Правда, на сей раз она внимательно смотрела по сторонам и то и дело оглядывалась. Куда он ее тащит? Может, на второе свидание с теми ужасными людьми? И кстати, в самом ли деле Сари хотел проводить ее к своему двоюродному брату? А может, он нарочно завел ее в ловушку?

Бежать? Бессмысленно. Глупо. Куда она побежит? Не пройдет и пяти минут, как она заблудится в этих чертовых улочках и переулках…

По мере того как они приближались к базару, вокруг становилось все многолюднее. Мэгги в какой-то момент заметила впереди двух девушек, одетых по-европейски и с любопытством глазевших на выставленные в одной из витрин кальяны. Может, стоит окликнуть их? Подбежать к ним? Ну хорошо, подбежала, а дальше что?..

Набиль вел ее уже вдоль торговых лавочек. Их со всех сторон окружали барабаны из козьей кожи, вязаные коврики и шали, деревянные и серебряные статуэтки. Вокруг было все больше туристов. Вот прошла пожилая пара немцев, что-то громко обсуждая. Вот утиной стайкой прошмыгнули японцы со своими неизменными фотоаппаратами. Ознакомительные материалы, которыми ее снабдил в Вашингтоне Бонхэм, не врали — после длительного упадка, вызванного второй интифадой, торговля в Старом городе потихоньку оживала и иностранные туристы вновь потянулись в восточную часть Иерусалима. Кстати, здорово способствовали этому процессу и начавшиеся в доме правительства мирные переговоры. Город был полон христиан-паломников и заезжих мусульман, пожелавших лицезреть Купол Скалы, а также иудеев, мечтавших спрятать записочку в трещинах Стены Плача…

Они свернули к мясным рядам, и Мэгги едва не затошнило от увиденного. Ободранные кроваво-красные туши висели на ржавых крюках, а под ними натекали целые лужи крови… На одном из прилавков были выставлены бараньи головы с ввалившимися глазами… В воздухе стоял тяжелый мясной дух…

— Мы почти уже пришли. Еще минута-другая — и мы на месте.

Набиль свернул в очередной проулок, оказавшийся царством сувениров. Мэгги почувствовала облегчение от того, что мясная торговля осталась у них за спиной, а людей вокруг при этом меньше не стало. Наконец он подвел ее ко входу в одну из лавчонок.

— Ну вот, пришли. Это магазин Афифа Авейды.

Она вошла вслед за ним в погруженное в полумрак тесное помещение. Набиль за руку поздоровался с молодым торговцем и что-то быстро сказал ему по-арабски. Мэгги уловила лишь одно слово: «Америка».

Молодой человек скрылся за занавеской и вернулся в сопровождении своей более пожилой копии. На втором человеке был английский свитер и очки в темной оправе. Он занял свое место за конторкой перед витриной с ювелирными украшениями и улыбнулся гостям:

— Рад познакомиться. Спасибо тебе, Набиль, что показал дорогу.

Мэгги обернулась как раз вовремя, чтобы увидеть, как уходил Набиль.

— Спасибо! — крикнула она ему в спину.

Набиль на поверку оказался обыкновенным порядочным человеком, который пожелал помочь ей — точно так же, как сначала помогла его жена. Мэгги стало стыдно за свои подозрения. Паранойя… А впрочем, чему удивляться, принимая во внимание то, что с ней произошло до встречи с этой четой добрых палестинцев?..

Едва она подумала об этом, как между ног у нее вновь заныло, а память услужливо вытянула на поверхность последние слова того страшного человека: «А если не нравится, тогда не лезь в это дело, Мэгги Костелло. В противном случае мы вернемся и продолжим с тобой».

Ей вновь стало не по себе.

— Госпожа?.. У вас ко мне какое-то дело? — напомнил о своем присутствии Афиф.

— Господин Авейда, честно признаюсь, я уже и не чаяла застать вас в живых.

— Меня? У меня этой ночью убили двоюродного брата. Это ужасная трагедия для всей семьи. Но при чем тут я?

— Вам не приходило в голову, что брата убили по ошибке? И что убийцы на самом деле охотились за вами?

— Не понимаю…

— Они просто вас перепутали.

— Как это перепутали? Кто перепутал? Несчастного Афифа зарезали ночью на улице. Бандиты. У нас тут неспокойно, на его месте мог оказаться любой.

— Нет, не думаю, что это было случайное убийство. Скажите лучше, господин Авейда, есть ли люди, которые желали бы вашей смерти?

Лавочник был явно поставлен ее расспросами в тупик, что Мэгги, в общем, удивило. У него убили двоюродного брата, и он скорбел об этой потере вместе со всей семьей, но и в самом деле даже не допускал мысли о том, что смерть могла грозить ему самому.

— Мы можем поговорить… с глазу на глаз? Может быть, вон в той комнате? — Мэгги кивнула на занавеску, из-за которой Афиф появился пару минут назад.

— Нет, — как ей показалось, излишне поспешно ответил лавочник. — Мы можем говорить и здесь.

Он хлопнул в ладоши, и молодой человек тут же вышел на улицу. Поведение лавочника навело Мэгги кое на какие мысли. Решив проверить их, она решительно направилась к занавеске. Афиф мгновенно загородил ей дорогу.

— Господин Авейда, кажется, я понимаю… — улыбнувшись, проговорила она. — Я работаю на американское правительство, консультирую участников мирных переговоров. Меня не интересуют тонкости вашего бизнеса, и мне абсолютно все равно, что вы храните за этой занавеской. Клянусь. Я прошу вас помочь. Я убеждена, что вашего брата убили не случайно. И погибнут другие люди, если не разобраться с этим делом. Я хочу разобраться. Помогите мне.

— Продолжайте.

— Вы знали Шимона Гутмана?

— Слышал, конечно. Он был известным человеком у евреев. Его убили в прошлую субботу.

Мэгги внимательно пригляделась к Афифу. Тот явно нервничал. Значит, она не ошиблась.

— Афиф. — Она подалась ему навстречу, и голос ее приобрел оттенок доверительности. — Я еще раз повторяю, что не работаю в полиции. Мне плевать, чем вы тут торгуете. Я хочу, чтобы на эту землю пришел наконец мир, хотите верьте, хотите нет. Это все, что меня интересует. Без этого убийства не прекратятся. Погибнет много рядовых палестинцев и израильтян. Профессор Гутман был лишь первой жертвой. Клянусь, все сказанное вами останется при мне. Вы знали Шимона Гутмана лично?

Афиф нервно повел плечами и нехотя признался:

— Да…

— Как вы думаете, почему он упомянул ваше имя в телефонном разговоре с одним человеком накануне своей гибели?

На лице Афифа отразилось недоумение.

— Даже не знаю, что и подумать. Аллахом клянусь!

— Когда вы виделись с ним в последний раз?

— На минувшей неделе.

— При каких обстоятельствах вы с ним виделись?

Афиф Авейда тяжело опустился на свой старенький диванчик, вытер со лба пот и неохотно, медленно начал рассказывать о том, что Гутман появился у него в лавке ни с того ни с сего, после того как игнорировал ее больше года. Что он, Авейда, воспользовался удобным случаем и предложил старому еврею их обычную сделку — перевод клинописных табличек в обмен на одну из них.

— И что было в этих табличках?

— Ничего интересного, правда. Описи имущества, кляузы на соседей, ученические упражнения.

— И все?

— Была одна любопытная вещица. Письмо матери к сыну.

— Профессор Гутман забрал ее?

— Нет, я не отдал.

— Но он хотел забрать?

— Да, всячески пытался лишить меня единственной ценной вещи во всем том хламе. Но я не отдавал, и он в конце концов отступился.

Мэгги задумалась. Что-то ей это напомнило…

— Вспомните все хорошенько. Он сразу вцепился в ту табличку, как только перевел ее, или сказал, что хочет ее взять, уже после перевода всех остальных?

— Госпожа, сколько уж дней прошло!

— Попытайтесь вспомнить, это важно.

— Ну… Нет, сначала он перевел все таблички. А потом, конечно, сразу затребовал то письмо, потому что все остальное ему не показалось.

Ага… Теперь Мэгги вспомнила. Она много раз проделывала тот же самый фокус. На Балканах, разговаривая с одной из противоборствующих сторон, она объявила, что камнем преткновения является свободный доступ к дороге, которая тянулась вдоль побережья. А с разоружением, мол, вполне можно было подождать. «Без решения по дороге я просто не могу вернуться к вашим оппонентам — они поставили передо мной такое условие. А на разоружении сторон они как раз сейчас не настаивают, так что этот вопрос предлагаю пока отложить». Как она и рассчитывала, ее собеседники сказали, что такое предложение их не устраивает. Они готовы разоружиться одновременно с врагами, но не могут вот так просто предоставить им доступ к побережью. Мэгги долго спорила, уверяла, что это ошибочное решение и ничего не может быть важнее дороги, что это заведет переговоры в тупик и она теперь ни за что не ручается. Под конец Мэгги «сдалась» и сказала на прощание, что постарается — уж как-нибудь — уломать противоположную сторону. В итоге она принесла противоположной стороне именно то, чего та и хотела в первую очередь — разоружение. А дорога им и даром была не нужна.

Гутман повел себя в лавке Авейды точно так же. Он сражался за червивое яблоко только для того, чтобы унести из-под самого носа хозяина спелый апельсин.

— Так, а что он в итоге забрал?

— Опись имущества какого-то купца-ханаанейца.

— Это он вам так сказал? И вы ему поверили?

— Я не умею читать клинопись, госпожа. Но я верю старому еврею, он меня никогда не обманывал. Вы бы видели, как он был огорчен, когда я не отдал ему то письмо!

— Хорошо, допустим. И после этого вы сразу расстались? Он все еще был огорчен?

— А, это я помню! Тут даже не в огорчении дело. Ему просто стало не по себе. Я предложил воды, но он отказался, сказал, что ему душно и скорее надо на воздух.

«Ну ясно…»

— И больше вы с ним не встречались и не перезванивались?

— Нет. Клянусь Аллахом, нет! Я лишь услышал по телевизору об убийстве…

— Благодарю вас, господин Авейда. Вы мне очень помогли.

Мэгги вышла из лавки, пытаясь представить, что чувствовал Шимон Гутман, когда в последний раз в своей жизни поднимался по этим низеньким ступенькам. Он явно сделал здесь какое-то важное открытие, которое потрясло его до глубины души, и он явно спешил скорее поделиться с кем-то…

Едва Мэгги оказалась снаружи, как ее случайно задел огромным рюкзаком австралийский турист. Мэгги была ему благодарна — она уже не чувствовала себя здесь такой чужой и одинокой, как час назад.

— Ури, — заговорила она в телефон. — Сдается мне, я начинаю понимать, что к чему.

— Отлично. Расскажешь по дороге.

— По дороге? Ты куда-то собрался?

— Я же кидал тебе эсэмэску. Мне позвонил адвокат отца и сказал, что для меня есть кое-что. Письмо.

— От кого?

— От отца, от кого же еще!

ГЛАВА 36

Женевское озеро, Швейцария, прошедший понедельник

Барух Кишон всем сердцем ненавидел Европу. Вот уже почти четыре десятка лет он слыл одним из самых консервативных и непримиримых журналистов крайне правого толка, который безостановочно клеймил «зажравшийся и погрязший в вечной дреме» Старый Свет и противопоставлял ему энергичный и подлинно демократичный Новый Свет (история с израильскими разведчиками в Штатах — это совершенно отдельная песня). В то время как американские президенты умели отличать добро от зла и никогда не боялись открыто встать на защиту первого, у европейцев — худшими из всех были французы, но и англичане от них недалеко ушли — неизменно тряслись коленки, стоило лишь где-нибудь всплыть очередному усатому диктатору. Европейцы фактически покорились Гитлеру и до последнего не хотели связываться с Саддамом. Они готовы были предать Израиль точно так же, как готовы были предавать евреев еще до образования этого государства. Для них это обычное дело. В одной из своих статей Барух даже предлагал Евросоюзу выбрать в качестве своего «политического девиза» два емких по смыслу и легких для понимания слова: «трусость» и «предательство».

Но вместе с тем Барух таил в своей душе маленький секрет, которым ни с кем не делился. Он действительно терпеть не мог всего того, что было связано с европейской политикой, но при этом всей душой обожал саму Европу как ареал обитания цивилизованного человека. И больше всего он любил, как ни странно, Париж с его летними ресторанчиками, кофе с молоком и воздушными круассанами. Баруха также снова и снова тянуло на площадь Святого Петра во Флоренции, украшением которой служила галерея Уффици. Он любил гулять по лондонскому Уэст-Энду, с его театрами и концертными залами, и по артгалереям на Бонд-стрит. Как ни крути, а Израиль ассоциировался у него прежде всего с дорожной пылью, суматохой, грубостью на улицах, давками в общественном транспорте. В сравнении с ним западноевропейские столицы смотрелись божественными оазисами покоя и комфорта. Здесь люди, стоявшие в очереди на автобус, никогда не лезли вперед друг друга с криками и руганью. Да в конце концов, черт возьми, здесь поезда всегда приходили вовремя!

Барух очень ценил последний факт. Только в Европе — а именно в Швейцарии — он мог сверять часы по графику движения поездов. И он был рад, когда Гутман упомянул о Женеве в том их довольно сумбурном телефонном разговоре, который состоялся в прошлую субботу. Вполне возможно — теперь Кишон уже слышал о случившейся трагедии, — тот звонок был последним, который Гутман сделал в своей жизни.

Они часто общались. Их отношения выходили за рамки деловых, какие могли существовать между журналистом и ценным источником информации. Гутмана и Кишона скорее можно было назвать боевыми соратниками и настоящими заводилами в стане правых консерваторов. Оба придерживались правых политических взглядов, оба готовы были страстно отстаивать их. И то, что Кишон писал зажигательные статьи, а Гутман становился все популярнее в народе — скорее закономерное следствие их совместной деятельности, чем ее содержание. Оба несли в сердцах одну-единственную, но великую мечту — вернуть еврейскому народу Землю обетованную в вечное наследство.

Так что Кишон не удивился, когда в его квартире раздался звонок от Гутмана. Ярив вечером того же дня планировал провести крупный митинг в поддержку мирных переговоров с арабами, и вполне естественно, что Гутман захотел обсудить контрмеры со своим старым боевым товарищем.

Барух удивился чуть позже, когда понял, что Шимон собирался говорить с ним вовсе не об этом. Он вообще держался довольно странно — весь на нервах, в состоянии крайнего возбуждения, как восторженная девочка перед важным свиданием, говорил невпопад, нес нечто невразумительное. Кишону пришлось напрячься, чтобы более или менее разобраться в том, что произошло. Гутман забрел на арабский базар в Старом городе, навестил лавочку некоего Афифа Авейды и приобрел у него клинописную глиняную табличку, на которой было записано ни много ни мало завещание самого Авраама.

— Ты хочешь сказать, что в этом послании Авраам решил, кому наследовать гору Морию — Исааку или Измаилу? То есть нам или мусульманам? — воскликнул Кишон, когда до него дошел наконец смысл сказанного. — И у тебя есть доказательства подлинности послания? Где оно?

Гутман, который был настолько возбужден, что почти кричал в трубку, сказал, что сейчас очень важно продумать, как именно рассказать о сделанном им открытии миру. Что нужен детальный и безошибочный план.

— Но сначала придется рассказать обо всем Коби.

— Кому? Коби?!

— Да, премьер-министру.

— Ты что, гашиша обкурился?

— Ничего я не обкурился!

Когда позже Кишон снова спросил, где Гутман спрятал свою табличку, тот лишь заметил, что договорился о встрече с одним человеком в Женеве, — мол, там послание будет в безопасности.

Больше Кишон от старого друга добиться ничего не смог. На прощание Гутман сказал, что собирается на митинг и перезвонит позже, они встретятся и разработают план дальнейших действий.

Вечером того же дня Кишон ужинал в своем любимом французском ресторанчике на Ибн-Гвироль и ждал встречи с Гутманом. Там-то его и застал звонок из редакции — оказывается, Шимона убила охрана премьер-министра, когда тот объявился на митинге и попытался протолкнуться к президиуму.

Кишон бросил все, помчался в редакцию и с ходу выдал передовицу в понедельничный номер, в которой в очередной раз и предельно жестко заклеймил Якова Ярива, «режим которого не придумал ничего лучше, как перейти к практике политических убийств». После этого Барух долго курил и смотрел в окно, вспоминая прошлые годы, а затем написал трогательный некролог.

А наутро стали поговаривать о том, что Шимон не был вооружен и его застрелили при попытке передать премьер-министру какую-то записку. Вот тут Барух Кишон крепко призадумался и припомнил тот телефонный разговор. С одной стороны, Шимон Гутман пребывал в состоянии такого невероятного возбуждения, что от него вполне можно было ожидать безумной попытки убить Ярива. А с другой стороны, известие о том, что он хотел всего лишь передать записку, проливало свет на их вчерашний сумбурный разговор и придавало ему новое значение. Кишон припомнил все те годы, что они общались и работали вместе с Гутманом. Шимон был прирожденным политическим вождем и при этом фанатичным ученым-археологом. Он способен был увлекаться, но ему никогда не изменяли логика и здравый смысл.

И только тут Барух по-настоящему поверил, что Гутман действительно сделал открытие, значение которого было трудно переоценить. И то возбуждение, в котором он пребывал, говорило лишь в пользу величия этого открытия. Барух решил, что его долг перед погибшим другом состоит в том, чтобы довести начатое им до конца — найти то, что нашел он, и отдать это миру. К тому же это пахло сенсацией не какого-то года, а целого столетия. Мечта любого журналиста!

Кишон вернулся домой и сразу же бросился к столу. Он помнил, что во время разговора с Шимоном что-то записал в отрывном блокноте. Увидев эту запись, он отругал себя самыми последними словами — оказалось, записано лишь имя того несчастного араба, у которого Гутман побывал в лавке в Старом городе. Никаких других пометок он не делал, полагая, что все узнает при встрече с Шимоном после митинга. Уперев локти в стол и сомкнув ладони под подбородком, Кишон стал вспоминать… Завещание Авраама… Гора Мория… Женева…

Может быть, стоит для начала разыскать этого Афифа Авейду? Хотя какой в этом смысл… Если он правильно понял Шимона, торговец и не догадывается о том, что продал. В противном случае у Гутмана просто не хватило бы денег расплатиться за покупку. Нет, похоже, разгадку тайны нужно искать в Женеве, которая слыла центром мировой торговли антиквариатом. Давным-давно швейцарцы — хитрые лисы — провозгласили принцип Nemo dat quod non habet, то есть «Распоряжайся тем, чем владеешь». Те, кто был заинтересован в этом, перевернули смысл изречения в выгодном для себя смысле: «Если ты распоряжаешься чем-то, значит, ты этим владеешь». А это в конечном итоге означало, что любая вещь, проданная в Швейцарии, автоматически приобретала легальный статус. И уже было не важно, как и откуда она попала в Швейцарию. После этого контрабандисты всего мира буквально завалили эту небольшую европейскую страну сокровищами самых разных эпох и народов.

Вспомнив обо всем этом, Кишон больше не колебался — он заказал через Интернет билет на ближайший рейс и к вечеру воскресенья уже был в Швейцарии.

Большинство журналистов на его месте первым делом отправились бы туда, где торговали древностями, но Кишон поступил иначе. Он знал, что Шимон никогда не стал бы продавать свою реликвию. Не для того он ее приобрел у Авейды. Шимон хотел лишь окончательно удостовериться в ее подлинности. Он никогда не посмел бы громогласно объявить на весь мир о том, что, мол, «Авраам завешал Иерусалим евреям», если бы не был на сто процентов уверен в подлинности той таблички. Ставки были слишком высоки. Поэтому Кишон поступил просто: зашел в отеле в Интернет и набрал в поисковой строке через запятую всего три слова: «клинопись, Женева, экспертиза». А через минуту он уже знал имя человека, которому необходимо было нанести визит: профессор Оливер Шультейс.

Узнав адрес, Кишон усмехнулся. Вот что значит маленькая страна — уже через полчаса он будет на месте. Звонить профессору и предупреждать о своем визите он не стал. Зачем давать человеку шанс отказаться от встречи? Гораздо лучше просто появиться у него на пороге и поставить перед фактом.

Швейцарские дороги — наравне с поездами — были еще одним достижением западной цивилизации, перед которым Барух готов был снять шляпу. Это вам не латаные-перелатаные, через пень-колоду, трассы между Иерусалимом и Тель-Авивом, на которых к тому же не протолкнуться из-за вечных пробок. Здесь ездить — одно удовольствие.

Он не сразу обратил внимание на машину, которая следовала за ним и аккуратно повторяла все его маневры. Кишон поначалу решил, что мешает ей, и уступил дорогу, перебравшись в правый ряд. Но водитель черного «БМВ» поменял полосу едва ли не одновременно с Барухом. Кишон пожал плечами и поехал быстрее. «БМВ» также прибавил ходу и теперь практически висел на хвосте. Кишон посигналил надоедливому водителю, призывая его убираться ко всем чертям, но тот отреагировал на предупреждение совершенно неожиданно — резко прибавил скорость и со всего маху въехал Кишону в задний бампер.

Не на шутку перепугавшись, Кишон посигналил снова. «БМВ» поравнялся с его машиной и на сей раз ударил в борт. Кишон глянул вперед и понял, что у него один выход — если он хочет избавиться от этого идиота, необходимо уйти с автобана на ближайшем повороте.

Где-то в трехстах метрах впереди он увидел спасительное ответвление, которое уводило на узкую горную тропинку. Барух, почти не снижая скорости, повернул направо. Поворот дался ему непросто, но зато в следующее мгновение он оказался на узенькой дороге в гордом одиночестве. Барух ударил по тормозам. Он переждет, пока тот маньяк уедет, и вновь вырулит на автобан.

Барух уже совсем было успокоился и закурил, как вдруг вновь увидел в зеркальце заднего вида «БМВ», который также съехал с автобана, включив мощные передние фары. У Кишона екнуло сердце. Может быть, это власти? Но какого черта он им понадобился? У него никогда не было никаких проблем с дорожной полицией, а машину он арендовал в уважаемой фирме в самом центре Женевы.

Он стал оглядываться по сторонам. Слева была горная стена, а справа — классическая альпийская пропасть. Обочины как таковой не имелось, поэтому Кишон просто остался на месте, решив не выключать мотор и дождаться «БМВ», чтобы выяснить, в чем, собственно, дело.

В следующую секунду его машину сотряс мощный удар — преследователь вновь со всего маху въехал в задний бампер. Кишона бросило на «баранку» с такой силой, что хрустнули шейные позвонки. Запаниковав, он включил передачу и рванул вперед. При этом переднее правое колесо едва не съехало с дороги, у которой — он только сейчас обратил на это внимание — не было никакого, даже символического, ограждения. «БМВ» без труда догнал его, обошел слева и ударил в борт. Машину Кишона вновь швырнуло к пропасти, и ему стоило невероятных трудов удержаться на дороге. Он несся вперед, пытаясь оторваться от преследования, и истерично жал на сигнал.

Безумная гонка продолжалась минут пять. Впереди угадывался новый поворот. Кишон понимал, что вдвоем им на нем не разминуться, но «БМВ» шел вровень с его машиной и при малейшей попытке Кишона сбросить скорость бил его в борт. У Баруха оставался лишь один шанс спастись — дать по газам и попытаться вырваться вперед хотя бы на входе в поворот. И он попытался это сделать. Но «БМВ» будто ждал маневра и, тоже прибавив скорость, в очередной раз ударил в борт. Машина Кишона вылетела правыми колесами за край дороги и забуксовала. Барух изо всех сил начал выкручивать «баранку», пытаясь вырулить на прежнее место, но правые колеса вертелись в пустоте, не находя соприкосновения с дорожным покрытием.

Машина по инерции неслась вперед еще какое-то время, а потом плавно накренилась и перевалилась через край дороги. Несколько секунд Кишон находился в состоянии свободного падения, а затем железная клетка, внутри которой он оказался, грохнулась на камни внизу. Позвоночник Баруха переломился пополам, и бешеная свистопляска в его глазах сменилась кромешной темнотой. Когда спустя два часа швейцарская дорожная полиция обнаружила на дне пропасти останки машины, ей пришлось потратить еще столько же времени, чтобы отыскать — по частям — останки самого Баруха Кишона.

ГЛАВА 37

Иерусалим, четверг, 13:49

Мэгги изо всех сил старалась делать вид, будто с ней ничего экстраординарного в Старом городе не произошло. Она миновала пост при въезде на территорию отеля, небрежно улыбнувшись охранникам. Те предупреждали каждого гостя о том, что въезд в отель с оружием воспрещен, и обыскивали всех, кто казался им неблагонадежным. Но Мэгги они ни о чем уже не спрашивали. Она внушала им доверие одним своим видом. Спасибо многим и многим годам тренировки. Мэгги всегда втайне посмеивалась над некоторыми своими менее опытными коллегами, которые считали, будто переговорщик должен выглядеть строго и неприступно, дабы ни у кого из сторон не возникло желания заигрывать с ним, выторговывая для себя более выгодные условия. Они не понимали, что улыбка на лице и непринужденная манера общения дают фору еще до того, как все сели за стол переговоров. Улыбка — это уверенность в своих силах. Поджатые губы — готовность к боевым действиям. Первое располагает, второе нервирует.

Другое дело, что улыбки давались сейчас Мэгги особенно нелегко. Она выбралась из машины и зашагала к центральному входу в отель, оборудованному стеклянными дверьми, работавшими на фотоэлементах. Каждый шаг болью отдавался во всем теле.

В вестибюле ее уже поджидал Ури, нетерпеливо расхаживавший взад-вперед. Она вдруг поняла, что сгорает со стыда. В юности она никогда не понимала своих подруг, которые боялись рассказывать родителям, что проделывал с ними в школе преподобный отец Риордан. Тогда Мэгги возмущалась и требовала вывести педофила на чистую воду. Теперь она их понимала…

К счастью, Ури не стал справляться у нее о самочувствии и настроении. Его интересовала только информация. Мэгги рассказала о свидании с Афифом Авейдой, который держал на арабском базаре в Старом городе лавку древностей и не подозревал о том, что фактически именно из-за него погиб его двоюродный брат, зеленщик.

— Стало быть, они просто перепутали и убрали не того, кого хотели?

— Обычная история. Я знаю похожий случай, который произошел во время второй ливанской войны несколько лет назад. Израильские спецслужбы выкрали человека и вывезли в Израиль, полагая, что обезвредили одного из лидеров «Хезболлы». Уверена, они уже проделывали в своих погонах новые дырочки. А выяснилось, что похищенный был обычным лавочником из Бейрута, которому не повезло родиться с тем же именем, что и у боевика.

— Ты полагаешь, Авейду убрала израильская разведка?

— Я этого не говорила. Я просто хотела сказать, что подобные ошибки случаются довольно часто.

Они шли по улице Шломсиона ха-Малки, направляясь к своей припаркованной машине. Мэгги очень хотелось подняться в номер и принять душ, но Ури в категоричной форме заявил, что у них нет на это времени. Она рассказала ему о том, что ей поведал Авейда, заполнив белые места собственными предположениями. Шимон Гутман, прогуливаясь по арабскому базару, случайно забрел в лавку Афифа и, как в старые времена, согласился перевести для него то, что было написано на нескольких глиняных табличках, а в качестве награды забрать одну из них. И так вышло, что одна из табличек содержала текст, который при всей своей древности тем не менее мог иметь огромное политическое значение для современного мира, а если точнее, способен был напрямую повлиять на исход мирных переговоров между Израилем и арабами. Вернувшись домой, Шимон Гутман тут же связался с Барухом Кишоном и поделился с ним своим открытием. А затем решил поведать о нем и премьер-министру, для чего отправился на митинг.

— Похоже, я начинаю уже догадываться, что именно содержалось в той табличке. Как минимум доказательство первенства евреев на этой земле. То-то отец так разволновался!

— Какое доказательство?

— Да любое! Какая-нибудь надпись на арамейском, которой насчитывается бог знает сколько лет.

— Нечто вроде мини-синагоги в Хефцибе?

— Да, точно.

Мэгги невольно стала вглядываться в лица прохожих. Им попадались сплошь ортодоксальные иудеи в черных старомодных сюртуках и широкополых шляпах, причем некоторые были оторочены мехом. Между лавками сновали женщины в длинных мешковатых платьях. Они все походили на двойняшек или на воспитанниц монастырского пансиона — в одинаковых одеждах, с полиэтиленовыми пакетами в руках. Ури перехватил ее взгляд.

— Иерусалим — город религиозный. Здесь нелегко жить современному человеку. Ты волнуешься?

— По поводу чего?

— Ну… ведь совсем скоро, как я понимаю, мы своими глазами увидим отцовское открытие. Его адвокат уезжал за границу и вернулся только сегодня утром. А дома его ждали сразу две новости, касающиеся одного клиента, — во-первых, что отец оставил для меня послание, а во-вторых, что его самого в субботу убили.

— Когда, кстати, он оставил для тебя послание?

— Адвокат говорит, скорее всего в субботу же.

Они переглянулись.

— Да, я понимаю, на что ты намекаешь… — задумчиво проговорил Ури. — Тебе кажется, отец готовился… ну если не к смерти, то к возможным неприятностям… И поэтому решил подстраховаться.

В машине они не разговаривали. Мэгги прокручивала в памяти события утра и прошлой ночи. Может, стоило рассказать обо всем Ури? Без утайки. Глядишь, и на душе полегчало бы. К тому же с его помощью им, возможно, удалось бы выйти на след тех мерзавцев…

Мэгги уже совсем было собралась заговорить, когда Ури вдруг включил в машине радио и по привычке стал переводить на английский содержание каждого новостного сюжета.

— Мировые лидеры обеспокоены ситуацией, сложившейся на мирных переговорах в Иерусалиме. Обе стороны фактически уже объявили о своем выходе из переговорного процесса. Израильские космические спутники засекли военные приготовления Сирии — войска энергично стягиваются к границе. В египетских вооруженных силах отменены все отпуска и увольнения на берег. А президент Ирана во всеуслышание провозгласил, что, если Израиль упустит «свой последний шанс», арабский мир «избавит Ближний Восток от Израиля как такового». В Вашингтоне звучат заявления о том, что любая страна, которая первой попытается применить ядерное оружие, будет примерно наказана… Россия говорит о недопустимости силового влияния на ближневосточный кризис…

«Ничего себе…» — подумала Мэгги.

Стало быть, ее коллеги не шутят — положение действительно серьезнейшее. Мир, затаив дыхание, наблюдает за событиями в Иерусалиме, развитие которых может привести ни много ни мало к глобальной геополитической катастрофе… И вдруг в общем потоке незнакомой речи проскользнули два слова, которые заставили Мэгги вздрогнуть.

— Ури! — Она схватила его за руку. — Что? Ну что?

Ури напряженно внимал диктору и все больше бледнел. Наконец он еле слышно проговорил:

— Журналистский коллектив радиостанции передает самые искренние соболезнования семье Баруха Кишона, трагически погибшего в автокатастрофе в Швейцарии. Близ Женевы.

— Боже, Ури… Ну-ка останови машину!

Но они застряли в крайнем левом ряду в довольно серьезной пробке и могли лишь мечтать о том, чтобы приткнуться к обочине. Мэгги чувствовала, что начинает внутренне паниковать. Кто-то неизменно опережал их. Куда бы они ни направлялись, что бы ни задумывали — кто-то держался на шаг впереди. Едва они с Ури успели нагрянуть на квартиру Баруха Кишона и узнать имя Афифа Авейды, как несчастного лавочника — пусть и не того — тут же убили. А между тем, кроме них двоих, об Авейде больше никто знать не должен был. Теперь вот еще сам Кишон…

Все это могло означать только одно: за ними очень пристально следили и, возможно, записывали их разговоры на пленку. Без вариантов. Никаких других объяснений быть не может…

Ури отчаянно сигналил коллегам-водителям, упрямо пробираясь к обочине дороги.

Если только…

Ури сам сказал, что проходил службу в израильской армейской разведке. Он был единственным человеком, который знал все то, что знала она, и больше того — узнавал это с ней одновременно. Мэгги никому, даже во сне, не могла проболтаться насчет Кишона. Однако же тот мертв… И скорее всего убит.

Она доверилась Ури сразу и без оглядки. Возможно, в этом была ее ошибка. В конце концов, Мэгги и раньше, бывало, ошибалась в людях.

Он украдкой бросала взгляды на Ури, и ей было не по себе. Ладони вспотели, и она не знала, обо что их вытереть. Ей вдруг вновь вспомнился тот ужасный человек в подворотне, который так унизил ее. Она не сумела ни рассмотреть его лица, ни различить его акцент. Ей лишь запомнилось, что выговор у него был какой-то странный. Может, человек просто пытался изменить голос? Голос, который Мэгги могла узнать?.. Может, черт возьми, это был Ури?..

Она дождалась, пока машина остановится, а когда это произошло, дернула за ручку двери. Но Ури опередил ее и заклинил все двери в салоне. Она попалась.

— Ури, ты что?..

— И куда ты, интересно, собралась?

ГЛАВА 38

Иерусалим, четверг, 14:25

— Ури, это мое дело! Дай мне выйти!

— Мэгги, тебе незачем выходить. Мы на дороге.

— Открой дверцу, я тебе сказала! Сейчас же!

Мэгги редко повышала голос. Ей самой было неприятно это делать.

— Послушай… Ты не можешь сейчас вот просто взять и уйти! Ты разве не слышала, что говорят по радио?

— Ты меня пугаешь, Ури… Не надо…

— Я?! Да ты с ума сошла!

— Едва нам становится известно какое-то новое имя, как этот человек тут же погибает. Сначала Авейда, теперь вот Кишон… Только мы двое знали про них, и я лично их не убивала!

— Так ты… ты что, вообразила, будто это я их убил?!

— Только мы двое знали про них, Ури…

Он пораженно смотрел на нее и только качал головой, словно не веря своим ушам. Мотор работал вхолостую, машина стояла впритык к тротуару.

— Не сходи с ума, Мэгги, я тебя очень прошу. У тебя паранойя. Каким образом, скажи на милость, я мог столкнуть этого несчастного Баруха с дороги в пропасть в Швейцарии, если я все это время находился здесь?!

— Ты мог связаться с кем-нибудь и поручить это другим людям.

— Да я понятия не имел, что он в Швейцарии! — Ури пытался взять себя в руки, но у него это пока получалось не очень. — Слушай, я всего лишь хочу понять, почему погибли мои родители! Кто-то… какая-то сволочь убила мою мать, Мэгги! Я хочу найти этого человека и… Мэгги, это все, что я хочу!

Она стала приходить в себя.

— Но что тебе мешало в самом деле передавать все, что мы с тобой узнавали, израильской разведке?

— Ах какой стати? В конце концов, именно израильские спецслужбы застрелили моего отца, или ты уже забыла об этом? Ну конечно, мой отец-то, не твой… Откуда мне знать, может, они же убили и маму! С какого перепугу я должен помогать им?

Он был прав. Версия Мэгги, навеянная паникой, никуда не годилась. Секретный агент остается сиротой и продолжает работать на убийц своих родителей… Не очень-то логично это выглядит…

— Хорошо, извини меня. Я тебе верю. Извини, это что-то со мной… Ну открой дверцу в конце-то концов!

Ури раздраженно нажал кнопку на своей приборной панели, и все дверцы в салоне щелкнули. Мэгги вышла на тротуар, но никуда не пошла.

— Ты мне нужна, Мэгги, — сказал Ури из машины. — У меня одного ничего не получится. И я… я просто не хочу, чтобы ты уходила. Ну… я тебя прошу.

Она увидела в его глазах то же, что и прошлой ночью, — тепло, нежность и… тревогу. Мэгги молча села обратно и просто махнула рукой, давая знак ехать. Ури вздохнул и медленно тронул машину с места. Он проехал всего около тридцати метров, затем вдруг на полную мощность включил музыку. Рэп.

Мэгги, вздрогнув от неожиданности, попыталась убрать звук. Но Ури не дал ей этого сделать.

— Ты что, спятил? — крикнула она.

Ури как-то странно посмотрел на нее и произнес одними губами:

— Прослушка… В нашей машине «жучки»…

Ну конечно. Какая она дура, что до сих пор не догадалась об этом! Ведь Мэгги с этими вещами иметь дело приходилось, и не раз. Однажды она даже консультировала одного министра иностранных дел… в туалете, при включенном душе. Но то была большая политика, а тут…

«Сначала ты валишь всю вину на Ури, а затем вдруг спохватываешься насчет того, что тебя прослушивают… Время, потраченное на разводящихся муженьков да женушек, не прошло для тебя даром… Ты просто отупела, девочка…» — горько думала она, глядя на свои все еще влажные ладони.

Ури совершенно прав. Их прослушивают. Выруливая обратно на дорогу, Ури наклонился к самому ее уху и горячо зашептал:

— Компьютеры, кстати, тоже.

Она не столько услышала, сколько почувствовала, что он сказал. От громкой музыки у нее трещала голова.

— Они видели все, что видели мы. Они слышали все, о чем мы говорили. Не удивлюсь, если выяснится, что они знают все, что знаем мы… — Он отстранился от нее и уже громко произнес: — А что ты так морщишься? Тебе не нравится рэп? Кто из Америки приехал, я или ты?

— Это в Израиле модно?

— И весьма.

Если предположить, что все ее манипуляции с домашним компьютером Шимона Гутмана стали достоянием тех, кто за ними следил, тогда им воистину известно все. Даже правда об Ахмаде Нури. Тут немудрено запаниковать.

Ури остановился, и они вышли из машины. Едва только Мэгги обернулась к нему, как тот приложил указательный палец к губам, недвусмысленно предлагая ей воздержаться пока от разговоров.

— У нас музыкальная культура развита в той же степени, что и в Европе. Особенно это относится к Тель-Авиву.

Он сделал знак рукой, задавая направление движения. Выглядел Ури неважно. На лице щетина, к которой уже несколько дней не прикасалась бритва, волосы нечесаные, которые ему все время приходится откидывать со лба. И при этом он очень бодро рассказывал ей о музыкальных пристрастиях израильтян… Перехватив недоуменный взгляд Мэгги, он вновь наклонился к ней и шепнул на ухо:

— Одежда наша — та же песня…

Она похлопала себя по карманам, давая понять, что в них нет никаких микрофонов. Ури улыбнулся так, что Мэгги без труда поняла его мысль: «Не держи наших спецов за идиотов. Ты в жизни не найдешь на себе „жучков“! Но это вовсе не значит, что их нет».

Через некоторое время они подошли к жилому дому. Мэгги удивилась: она думала, что адвокат назначил Ури свидание в своей конторе. Ури поднялся на крыльцо и нажал кнопку звонка.

— Привет, Орли. Это я.

— Ми цех? — услышала Мэгги в динамике женский голос.

— Да я это, говорю же! Открывай. Я не один.

Дверь щелкнула и открылась. Они поднялись на два лестничных пролета и оказались перед квартирой, на пороге которой их уже встречала девушка… Она была лет на пять моложе Мэгги и ослепительно красива — длинные темные волосы, спускавшиеся по плечам легкомысленными локончиками, большие бархатные глаза и безукоризненная фигура, которую нисколько не портили потертые, рваные на коленях джинсы. Мэгги вдруг очень захотелось, чтобы эта девушка оказалась Ури сестрой… Но она уже видела сестру…

Ури быстро подошел к ней, и они обнялись. При этом оба закрыли глаза… Мэгги захотелось провалиться сквозь землю, она замерла на месте как статуя и не знала, куда девать руки. Кто же они друг другу, черт возьми? Родственники?..

Через минуту они уже вошли в квартиру. Ури так и не представил Мэгги. Едва переступив порог, Ури, не спрашивая разрешения хозяйки, тут же направился к музыкальному центру и врубил музыку на полную. Слава Богу, «Радиохэд», что больше отвечало вкусам Мэгги, нежели рэп, но в данных обстоятельствах все равно не утешало. Ури быстро пересказал Орли суть дела и поделился с ней своими подозрениями насчет прослушивания. Затем — к удивлению Мэгги — он взял их обеих под руки и потащил… в спальню. Там он наконец догадался представить их друг другу. Мэгги и Орли обменялись вежливыми улыбками. Не теряя времени на любезности, Ури объяснил Мэгги, что, во-первых, Орли — его бывшая девушка, а во-вторых, ей, Мэгги, необходимо срочно переодеться.

— Между прочим, Орли училась на дизайнера одежды в Лондоне, — громко объявил он. — И, насколько мне известно, держит почти всю свою коллекцию дома. Ты как хочешь, а я гляну.

Ури знаками дал Мэгги понять, что прослушивающие устройства могут быть спрятаны у нее где угодно — от блузки до каблуков туфель. Затем он кивнул Орли, предлагая ей помочь, а сам отошел к узкому шкафу, в котором висела мужская одежда. То ли это была его одежда, которую он позабыл забрать, когда расставался с Орли, то ли одежда ее нового бойфренда.

Орли между тем распахнула перед Мэгги створки широкого шкафа-купе, а затем быстро окинула ее взглядом с ног до головы. Так могут смотреть на женщин только женщины — сурово и оценивающе, будто хирург перед операцией. Мэгги и Орли были примерно одного роста и телосложения, и это обстоятельство пришлось сейчас очень кстати. Орли вынула было из шкафа длинную бесформенную юбку, но Мэгги, улыбнувшись, покачала головой.

— Может быть, вот это? — невинным голосом поинтересовалась она, снимая с вешалки модные серые брюки, легкий топик и свитер. Орли вздохнула, но возражать не стала. Тогда Мэгги решила добить ее и сняла с нижней полочки шикарные кожаные туфли. Если уж ей придется носить чужую одежду, то пусть хотя бы она будет хорошей.

Орли сложила вещи Мэгги на край постели и, развернувшись на каблуках, молча вышла из спальни. Мэгги проводила ее сочувственным взглядом. Она ее понимала. Если бы Эдвард вдруг заявился к ней домой со своей новой подружкой и потребовал, чтобы Мэгги предоставила в ее распоряжение свой гардероб, — они оба полетели бы с лестницы вниз головой.

Эдвард… А ведь они не общались уже бог знает сколько времени.

Переодевшись, они без лишних слов попрощались с Орли. При этом Ури снова обнял ее, и девушка, как показалось Мэгги, нарочно не размыкала объятий до последнего.

— Если я скажу, куда они могли запихать свои «жучки», ты мне просто не поверишь, — улыбнулся Ури уже на улице. — Видеокамеры нынче можно упрятать даже в душевой шланг, в солнцезащитные очки или в каблук ботинка!

Она удивленно подняла на него глаза:

— Ты-то откуда знаешь?

— Я же фильмы снимаю! И многие из них — скрытой камерой.

— Ах да, точно…

Тем не менее она подумала, что столь глубокое знание шпионской техники скорее подходит бывшему офицеру-разведчику, чем режиссеру-кинодокументалисту. Вернувшись в машину, Ури вновь врубил на полную громкость эту невозможную музыку, и они поехали. Первой молчание в салоне решилась нарушить Мэгги.

— Так ты мне все-таки объясни, кто тебе эта Орли, а?

Она очень надеялась, что сумела придать своему голосу как можно более непринужденный тон. Но не была в этом уверена.

— Я же сказал, бывшая подружка.

— Прямо так уж и бывшая?

— Бывшая, бывшая. Мы с ней расстались больше года назад.

— Ты же в Нью-Йорке был.

— Правильно. Она была со мной. Там же и расстались. А что это ты мне за допрос вдруг устроила?

— Допрос? Просто еще пять минут назад мы были в квартире совершенно незнакомой мне женщины. И ты заставил меня одеться в ее платье. А мне интересно, чье нижнее белье я сейчас ношу.

— А какая разница, бывшая она мне или нынешняя, если речь идет о нижнем белье?

Ури глянул на Мэгги, перехватил ее смущенный взгляд и улыбнулся. Она в ответ лишь поджала губы и уставилась в окно. Ее хватило ровно на пятнадцать секунд.

— Почему она тебя бросила?

— С чего ты взяла, что это она меня бросила? Может, это я ее бросил.

— Так кто в итоге?

— Она, — нехотя признался Ури.

— А что случилось?

— Сказала, что ей надоело торчать одной в нью-йоркской квартире, пока я ношусь по своим «дурацким» съемкам. В один прекрасный день собрала вещички и вернулась домой.

— И все? После этого уже не встречались?

— Мэгги, ну что ты в самом деле! Не веришь мне, что ли? Я же сказал: она бывшая, и расстались мы больше года назад. По-моему, этого достаточно!

Мэгги молча и напряженно смотрела на него.

— Да клянусь тебе! Мы даже не созванивались вплоть до последнего времени! Она позвонила мне лишь после гибели матери… — Ури вздохнул и добавил: — И сказала, что, если мне понадобится помощь… любая, я могу к ней обратиться. Вот мы и обратились.

Мэгги уже хотела было извиниться перед Ури за свой странный приступ ревности, но телефонный звонок лишил ее этой возможности. Она знаком попросила Ури остановить машину. Звонили из консульства. Конечно, глупо надеяться, что телефон ее не прослушивается. Но во всяком случае, в машине она все равно говорить не могла — музыка по-прежнему сверлила мозг и вытряхивала душу. Выбросить телефон на помойку? А как она тогда будет поддерживать связь со своими?

— Привет, Мэгги. Это Джим Дэвис. Я тут сижу с заместителем госсекретаря Санчесом и Брюсом Миллером.

В трубке щелкнуло, и Мэгги поняла, что Дэвис включил громкую связь.

— Здравствуй, девочка. Это Санчес. У нас тут небольшие неприятности…

— Небольшие неприятности? — раздался в трубке резкий возглас Миллера. — Это ты называешь небольшими неприятностями? Прекрасно! — Мэгги буквально видела, как Дэвис и Санчес скромно сидят за столом, склонившись над аппаратом, а Миллер ходит за их спинами взад-вперед, словно тигр в клетке. — Так вот, уважаемая Мэгги Костелло, на мой взгляд, у нас весьма и весьма крупные неприятности! Вся эта страна катится по чертовой наклонной плоскости как сорвавшаяся вагонетка. И катится на самое дно самой темной задницы! Вам известно, что арабы, которые проживают на израильских территориях, уже взбунтовались? Беспорядки в Галилее, Назарете, в самом Гефсиманском, будь он трижды неладен, саду! А «Хезболла» тоже не спит и знай себе лупит по северу Израиля почем зря. У нас большие проблемы, мисс Костелло.

— Понимаю…

— Я очень на это надеюсь, Мэгги. Я хочу, чтобы вы крепко запомнили: президент слишком много сил и ресурсов вложил в эти чертовы мирные переговоры, чтобы они теперь могли на наших глазах превратиться в кучу коровьих лепешек!

Мэгги догадывалась, что именно этой прямотой Брюс Миллер сделал себе славу в Вашингтоне. Он пер вперед как танк. Не считаясь с теми несчастными, кто подворачивался ему на пути. Задолго до того, как стать правой рукой президента, он блистал в телевизионных ток-шоу, затмевая там даже Билла О'Рейлиса и Криса Мэтьюза благодаря своему неподражаемому фермерскому жаргону. Он был очень умен, невероятно хитер, коварен и при этом в известной степени обаятелен. Идеальный политик. Телевизионные продюсеры души в нем не чаяли.

— У нас есть три большие причины, чтобы как следует впрячься в это дело, Мэгги. Во-первых, я отвечаю за то, чтобы президента в ноябре переизбрали на новый срок. Подписание мирного соглашения в Иерусалиме способно сделать выборы пустой формальностью. Это наш главный козырь. Такого не будет в кармане больше ни у одного кандидата. Во-вторых, достижение мира и согласия на Ближнем Востоке даже без всякого переизбрания обеспечит президенту место в истории. Он добьется успеха там, где очень многие сломали себе шею. Мне это нужно, Мэгги. Для меня это важно, черт возьми!

Мэгги усмехнулась. Она привыкла к общению с дипломатами, которые никогда не называли вещи своими именами, а обычно прикрывались «общегуманистическими» идеями. Брюс Миллер был не таков.

— И в-третьих, Мэгги. Это самое интересное, кстати. Обычно ведь как бывает? Доброе дело далеко не всегда приводит к личному успеху. Когда демократы добились учреждения избирательного права для негров, это было, безусловно, доброе дело. Но оно аукнулось Демократической партии, которая до сих пор не может толком оправиться от последствий своих благодеяний. Дело было доброе, но кончилось оно плохо. А теперь все совсем по-другому. Даже я, старая циничная жаба, отдаю себе в этом отчет. У нас есть шанс совершить доброе дело — и при этом добиться большого, невероятного личного успеха! Арабы и евреи убивают друг друга чуть не целое столетие! Если мы помирим их, на нас впору будет молиться! И мир обернется для нас такими дивидендами, которые вам и не снились, милая вы моя! Это, надеюсь, ясно?

— Ясно.

— Теперь выкладывайте, что вы там накопали.

Мэгги вкратце, не вдаваясь в подробности, рассказала о своих встречах с представителями противостоящих сторон — речь шла об аль-Шафи и Шапиро — и подчеркнула, что положить конец эскалации насилия в регионе и возобновить переговоры поможет разгадка тайны последних «инцидентов». Она заверила Миллера, что серьезно продвинулась в своем расследовании и ей нужно совсем немного времени, чтобы докопаться наконец до истины.

— Времени у нас нет, — жестко отрезал Брюс.

— Я знаю, господин Миллер, — проговорила Мэгги и внутренне щелкнула себя по носу за то, что в ее голос невольно закрались откровенно просительные нотки.

Впрочем, она действительно чувствовала за собой некоторую долю вины. Ей доверили ответственнейшую задачу, а она уже который день топчется на месте. Миллер был вовсе не такой уж законченный циник. В глубине души — пусть и где-то очень глубоко — он желал мира этой земле не меньше, чем Мэгги. И делал все, что было в его силах, чтобы этот мир воцарился. А она, вместо того чтобы помогать ему, не может сдвинуться с мертвой точки. Мэгги пообещала в самом скором времени связаться с Миллером и Санчесом, чтобы доложить о своих новых успехах, и отключилась. Когда Мэгги вернулась в машину, прежнее беспокойство из-за Орли показалось ей пустым.

Некоторое время они ехали в молчании. Мэгги напряженно размышляла, пытаясь понять, что будет с ней, если она вновь потерпит неудачу. Ури смотрел на дорогу и не лез с расспросами.

Когда они подъехали к адвокатской конторе, город уже изнывал от предвечерней духоты. Офис был облицован все тем же иерусалимским камнем, на который Мэгги уже не обращала внимания. Они поднялись на один лестничный пролет и остановились перед массивной дверью с табличкой: «Давид Розен, услуги адвоката».

Ури постучал, и под нажимом его руки дверь вдруг легко подалась. Ресепшн пустовал.

— Черт, неужели они сегодня закончили так рано… — пробормотал он.

После визита к Орли он был уверен в том, что они избавились от «жучков», которые до сих пор почти наверняка сопровождали их повсюду. Он громко позвал Розена, но не дождался ответа. Они с Мэгги пошли по коридору, заглядывая во все кабинеты. Контора будто вымерла.

— К какому часу он нас ждал? — спросила Мэгги.

— Я сказал, что немедленно выезжаю к нему.

— Ури! Тогда какого черта мы так долго возились? Неужели нельзя было обойтись без сеанса переодевания?!

Ури ничего не ответил.

Вскоре они добрались до просторного кабинета, который, очевидно, принадлежал заместителю Розена. Там тоже было пусто. И наконец они уперлись в самую роскошную дверь, и им открылся огромный зал, который Розен предпочитал называть своим рабочим пространством. Ури переступил порог и тут же замер на месте, сильно побледнев и широко раскрыв глаза.

Мэгги вошла в комнату следом и выглянула у него из-за плеча. У окна за огромным письменным столом сидел Давид Розен… безвольно уронив голову на грудь.

ГЛАВА 39

Текоа, Западный Берег реки Иордан, четверг, 15:13

Акива Шапиро прожил в Израиле уже больше двадцати пяти лет и не раз за это время поминал свое американское происхождение и воспитание недобрым словом. Он стоял сейчас у окна, устремив тоскливый взгляд в сторону виноградников, где проходили военные занятия у поселенцев. Молодежь, по трое в ряд, делала выпады штыками в соломенные чучела, болтавшиеся на шпалерах. Никогда ему не стать такими, как они. Сейчас, конечно, уже годы не те, да и брюшко… Но беда в том, что и в молодости он не имел счастья ощущать себя частью «героического еврейского сопротивления». Его бесил даже не тот факт, что его час уже ушел. Просто он никогда и не пробивал.

Шапиро вырос в благополучном нью-йоркском пригороде Ривердейл. И пока его сверстники израильтяне мужали, вдыхая пороховой дым и сжимая в руках стволы автоматов, он ходил в школу и полностью соответствовал образу умного еврейского мальчика, которому на роду написано стать врачом или адвокатом. Он перебрался в Израиль, когда ему уже исполнилось двадцать пять, и сразу же записался на трехмесячные военные сборы. Но было поздно. Уже тогда ему стало ясно, что как ни крутись, а ему никогда не стать в один ряд с воинами, которыми было все мужское население Израиля. В последующие годы Шапиро сделал себе имя в политике и в националистических кругах, но, в сущности, так и оставался чужаком для тех, кем сейчас верховодил. И даже если они сами этого не чувствовали, он ощущал это в полной мере.

Те, кто находился сейчас в комнате вместе с Шапиро, просто не поняли бы его, если бы он вздумал описать им нахлынувшие на него сейчас чувства. У каждого из них за плечами было три года обязательной срочной службы и как минимум две войны. Каждый из них был способен не только тыкать штыком в чучело, как положено, но и командовать механизированными и бронетанковыми подразделениями. Все они — сверстники Шапиро — смотрели на проходившие за окном учения совершенно другими глазами.

Шапиро дождался того момента, когда по арбузам начнут стрелять молодые снайперы, чьи крошечные фигурки замелькали на самом горизонте. Инструктор взмахнул красным флажком — и в следующее мгновение мишени были поражены и забрызгали все вокруг красной сочной мякотью. Звуков выстрелов Шапиро даже не услышал, хотя при стрельбе снайперы не пользовались глушителями. Просто они находились очень далеко.

Инструктор свистком стал созывать новобранцев на перекличку, а Шапиро вернулся за стол. Полюбовался — и хватит. Пора заняться делом.

В кабинете было четверо. Они собрались на совещание, сам факт проведения которого они отрицали бы с пеной у рта даже в подвалах гестапо. Только Шапиро и тот человек, что сидел справа от него, занимали официальные посты. Третьим был начальник штаба «Махтерет» — израильской подпольной группировки, которая два десятка лет назад боролась с арабскими террористами их же методами, а потом сошла с авансцены и скрылась в тени. Этот человек отсидел свой срок в тюрьме и, по официальной версии, удалился от дел. Многие даже думали, что он давно уехал за границу. Однако же он сидел сейчас в этой комнате, в самом сердце Самарии…

Но не он был главной фигурой на этом совещании, а тот человек, что сидел прямо напротив Шапиро, — личный помощник самого Йосси бен-Ари, министра обороны Государства Израиль.

— Как вы знаете, мы здесь собрались, чтобы обсудить план операции «Бар Кохба», — начал начальник штаба.

Шапиро нравилось придуманное название. Собственно, он сам его предложил, видя в нем глубоко символичный смысл. Правда, помнил он и о том, что в конечном итоге восстание Бара Кохбы против римлян потерпело крах и именно после этого евреев стали изгонять с Земли обетованной. Но Шапиро предпочитал не заострять на этом внимание.

— Приоритетная задача — массовое неповиновение политике властей среди военных. Ярив не сможет подписать мир с арабами, если будет знать, что армия не готова исполнять условия соглашения. Он должен четко понимать, что, если, скажем, отдаст приказ об эвакуации этого поселения, ему никто не подчинится.

— Газа же подчинилась… — со вздохом сказал советник бен-Ари.

— Совершенно верно, подчинилась. Но это Газа. От них тогда трудно было ждать подвигов, и никто их в итоге не дождался. Теперь же иная обстановка. Вы сами все видели из окна. У нас есть молодежь, которая в нужный момент не побоится спороть со своих мундиров погоны, но при этом не сдать оружие и пустить его в ход для защиты своих родных мест.

Шапиро говорил все это, глядя советнику министра обороны прямо в глаза. Его присутствие на этом совещании само по себе было символично. Но тот факт, что он не высказывал возражений против открыто «подрывных» предложений, был еще более знаменателен. «Что и говорить: если бен-Ари на нашей стороне, — думал Шапиро, — значит, мы воистину сильны, а Ярив слаб».

— Но я хочу подчеркнуть, что мы разыграем эту карту лишь в том случае, если мирное соглашение будет подписано и у нас не останется выбора, — добавил он. — А пока…

— А пока, — подхватил начальник штаба «Махтерет», — мы должны прилагать все силы к тому, чтобы соглашение подписано не было. Собственно, мои люди уже начали. Вы все слышали — мы взяли на себя ответственность за последнюю акцию в Старом городе.

Присутствующие кивнули.

— Превентивные меры призваны дестабилизировать обстановку, вышибить стул из-под задницы правительства, чтобы предотвратить совершение им национального предательства. И мы продолжим идти по этому пути. Несколько дней назад мы сформировали особое подразделение, на которое возложили эту задачу. Сейчас, господа, наша судьба именно в руках тех ребят. Давайте же будем молиться за то, чтобы «Защитникам единого и неделимого Иерусалима» сопутствовала удача во всех их начинаниях.

ГЛАВА 40

Иерусалим, четверг, 15:38

У Мэгги упало сердце — словно лифт, на котором она ехала, внезапно сорвался в шахту. Как ни крути, а они с Ури невольно превратились в ангелов смерти, которые несли на своих крыльях погибель каждому, кого эти крылья задевали даже легонько. Все люди, с которыми так или иначе был связан Гутман-старший и о существовании которых узнавали они с Ури, умирали. Сначала отравили его мать; затем хладнокровно зарезали прямо на улице Авейду; потом подстроили аварию Кишону в горах Швейцарии; и теперь вот убили Давида Розена за то, что имел несчастье быть личным адвокатом Шимона Гутмана.

Ури, охваченный, видимо, тем же чувством, что и Мэгги, медленно приблизился к столу и, наклонившись над Розеном, легонько коснулся его шеи. В следующую секунду он приглушенно вскрикнул и отшатнулся, будто его ударило электрическим разрядом. То же самое произошло и с адвокатом — он вдруг дернулся и едва не свалился с кресла.

Все трое пораженно уставились друг на друга.

— Черт возьми, Ури, как ты ко мне подкрался?!

Розен был абсолютно сед и невероятно худ, с волосами, похожими на паучьи лапы. На носу очень смешно смотрелись старомодные очки в оправе. Рубашка адвоката, светлая, с короткими рукавами, успела изрядно помяться, пока он спал.

— Вы же сами просили меня приехать!

— Я просил, но когда? Вчера! И ты приехал вчера? Я что-то не припоминаю!

Розен, видимо, не до конца проснувшись, принялся шарить по столу в поисках очков. Мэгги обратила внимание, что английский у адвоката безупречен, как у коренного лондонца.

— Давид, проснитесь наконец! Мы созванивались сегодня утром!

— Господи, неужели? Я всю ночь летел из Англии, вымотался так, что ничего не соображал. Думал, хоть поспать мне дадут по-человечески… Так сегодня еще четверг, ты говоришь? Ну, дела…

Ури красноречиво взглянул на Мэгги: «Вообрази себе: наша судьба в руках этого человека!»

— Вот именно, господин Розен, сегодня еще четверг. Вы позвонили мне утром и сказали, что меня здесь ждет послание от отца.

— Точно, точно, вот голова садовая… — Адвокат стал рыться в ящиках стола. — Он передал мне его на прошлой неделе. Приехал в кои-то веки, я ему чаю хотел… а он говорит, мол, времени… — Розен вдруг оборвал себя на полуслове, пораженно уставился на Ури, затем вскочил из-за стола и бросился к нему: — Господи, что я говорю! Прости, прости старика. Иди ко мне, мой мальчик!

Ури позволил Розену себя обнять, причем лицо у него стало как у школьника, которого тискает давно не видевшая внука бабушка, приехавшая из глухой провинции.

— Как у вас с сестрой? Вы-то как, а?

— Все в порядке, все в полном порядке… Господин Розен, позвольте представить вам Мэгги Костелло. Она аккредитована при посольстве США и, скажем так, помогает мне…

Ури надеялся, что такого объяснения старику будет достаточно, но увы…

— А при чем тут американское посольство? И в чем, собственно, помогает?

— Она из дипломатической миссии, оказывает посреднические услуги на переговорах.

— Ну, это я уже понял, а тебе-то она с какой стати помогает и в чем именно?

«Он немолод и рассеян, но не идиот же…» — подумала Мэгги.

Ури вкратце рассказал то, что мог. Его мать отчего-то доверилась Мэгги, а теперь и он доверился ей; Мэгги помогает ему разобраться в тайне гибели отца. Получилось скомканно и сбивчиво. Понимая это, Ури подытожил прямым призывом:

— Господин Розен, одним словом, я ей верю и у меня от нее секретов нет.

— Отлично! — До адвоката наконец дошло. — Тогда держи!

И он, перегнувшись через стол, передал Ури простой белый конверт. Тот принял его как бесценную реликвию и, затаив дыхание, распечатал. На лице его отразилось недоумение: в конверте был диск.

— Нужен ди-ви-ди! — воскликнул Ури. — У вас есть на чем это посмотреть?

Розен развернул было к себе монитор своего рабочего компьютера, но Ури, обойдя вокруг стола, молча и настойчиво попросил адвоката освободить ему место. Сейчас ему было не до любезностей. Он вставил диск в приемник DVD-привода и запустил программу воспроизведения. Мэгги стояла справа от него, Розен — слева.

Поначалу экран был черен, но через несколько секунд на нем проступила надпись, выполненная на иврите.

— «Послание для Ури», — перевел Гутман-младший.

А затем они все увидели его отца. Он сидел у себя дома за столом, перед ним был экран домашнего компьютера, но смотрел он не на монитор, а в камеру. Мэгги вспомнила, что на столе у него валялась видеокамера. Очевидно, он находился в кабинете один, когда записывал это видео.

Гутман выглядел совсем иначе. Не так, как на кадрах телевизионной хроники. Даже трудно было представить, что это тот же человек. Под глазами его темнели круги от недосыпания и сильного переутомления, взгляд был более чем серьезен, в глазах строгость.

— Ури якири…

— «Мой дорогой Ури, — с ходу начал переводить Гутман-младший. — Надеюсь, тебе не придется увидеть эту запись. Если все будет хорошо, я просто заберу ее на следующей неделе у Розена и ему не придется вызывать тебя. Но я не могу рисковать и записал это послание на случай моего… внезапного исчезновения или даже смерти, ибо, Ури, все возможно. Мне остается лишь уповать на то, что Господь пожалеет меня и позволит мне самому во всем разобраться, чтобы не пришлось еще впутывать тебя…

…Но я понимаю также, что вступил на очень скользкий путь. И если мне суждено сорваться, будет непростительной ошибкой, даже преступлением, если я заберу свою тайну вместе с собой в могилу. Ибо мне, сынок, посчастливилось наткнуться на открытие, столь же древнее, сколь и великое. Оно способно изменить весь наш мир. Мы много спорили с тобой по самым разным поводам, много ругались. Не удивлюсь, если ты решишь, что я и сейчас все преувеличиваю. Но я хочу, чтобы ты знал — на сей раз в моих словах нет ни грамма преувеличения. Ни единого грамма».

Ури вдруг нажал на кнопку «Пауза». Обернувшись к Мэгги, он одними губами прошептал:

— Прослушка…

И был абсолютно прав. Розен звонил ему утром. Израильской разведке, или кто там «пас» их с Мэгги, этого звонка было вполне достаточно для того, чтобы нагрянуть к Розену и утыкать всю его контору подслушивающими и записывающими устройствами. Тем более что сам Розен дрых сном праведника.

Ури поднялся из-за стола и принялся рыскать по комнате в поисках чего-то такого, что было известно лишь ему одному. Наконец он включил телевизор, отыскал на одном из каналов американское шоу «Колесо фортуны» — сплошные крики, визги и аплодисменты, — затем развернул телевизор экраном к стене и вернулся за стол.

— Скрытые камеры очень часто вмонтируются именно в телевизор, который служит людям окном в мир, а разведчиком — в их личную жизнь.

За всем этим Розен наблюдал с немым удивлением.

Ури продолжил просмотр, предварительно снизив громкость, и переводил отцовские слова Мэгги чуть не на ухо. Мэгги стояла, наклонившись над ним и прикрыв глаза, что всегда помогало ей сосредоточиться.

— «Пару дней назад мне повезло сделать величайшее археологическое открытие всех времен. Любой ученый, получивший на руки такую находку, немедленно стал бы знаменит на весь мир и богат как Крез… Сам понимаешь, что уже одно это заставляет меня теперь бояться за свою жизнь и поминутно оборачиваться назад. Но моя находка бесценна вовсе не этим. Ты отлично меня знаешь и уже, наверно, понял, что я вновь говорю о большой политике». Еще бы не понять… — пробормотал Ури от себя. — «Ну хватит предисловий. Давай приступим к делу. Итак, Ури, держись за стул. Я отыскал личное завещание самого Авраама Авину. Да, ты не ослышался. Завещание Авраама, великого библейского патриарха. Вот ты уже не веришь мне и кривишь губы в своей традиционной ухмылке, которая, кстати, передалась тебе по наследству от меня самого. Но вот взгляни-ка своими глазами. Что ты теперь скажешь?»

В следующую минуту глаза и рот Мэгги широко раскрылись. Ури, замолчав, также вперил пораженный взгляд в экран адвокатского компьютера. Шимон Гутман достал откуда-то — никто из них не видел, откуда именно, — небольшую глиняную табличку и чуть придвинул ее к объективу видеокамеры. При этом у самого Шимона на лбу заблестели невесть откуда взявшиеся бисеринки пота.

— «Я не дам тебе возможности увидеть, что здесь написано, Ури. Бог его знает, в чьи руки может попасть эта запись. Думаешь, я параноик? Возможно. А скорее всего нет. Пойми, сын, многие люди готовы будут пуститься во все тяжкие, чтобы прочитать этот текст и заполучить себе саму табличку».

— Он прав, — шепнула Мэгги.

— «Ты, конечно, захочешь задать мне очевиднейший вопрос: с чего я взял, что табличка подлинная? Не буду утомлять тебя техническими подробностями, рассказывать о том, как я устанавливал возраст и происхождение глины, сверял язык и стилистику, особенности печати и прочее. Скажу лишь, что все это со всей определенностью говорит мне: табличка взялась из той эпохи и из тех мест, где жил Авраам. И клянусь тебе как ученый: ни один уважаемый эксперт не усомнится в подлинности таблички. И еще одно немаловажное обстоятельство, которое говорит в пользу моей версии. Никто не пытался всучить мне эту табличку, никто не был заинтересован в том, чтобы я увидел и распознал ее. Я наткнулся на завещание Авраама совершенно случайно, прогуливаясь по арабскому базару в Старом городе. Обрати внимание, никто меня туда не гнал, ни о каких встречах я ни с кем не договаривался и в ту лавку заглянул в самый последний момент, когда уже хотел уходить. У меня не было никакого плана, Ури…

…Теперь ты спросишь — откуда могла взяться эта табличка в жалкой лавке? Не знаю. Не знаю, кто именно принес ее туда, но мне совершенно ясно, что она из Ирака. Либо ее выкопали прямо из земли, либо украли из коллекции или даже из Национального музея. Знал ли ее прежний владелец о том, чем владеет, — неизвестно. И мы никогда этого уже не узнаем. Если предположить, что она хранилась в фондах Национального музея Багдада, все становится еще интереснее. Она никогда не экспонировалась. Почему? Затерялась среди прочих, и на нее никто не обращал внимания? Или багдадские ученые знали, что у них в руках, и намеренно прятали это сокровище?.. В любом случае ясно лишь то, что она из Ирака. Кстати, именно на территории этой страны некогда располагался легендарный город Ур, в котором родился Авраам… — Шимон вдруг усмехнулся. — Впрочем, почему я говорю об Уре в прошедшем времени? Он и сейчас стоит… Итак, Ури, главное — табличка подлинная и текст, начертанный на ней, тоже подлинный. Этим текстом Авраам подводит итог всей своей жизни. Нам известно, что он скончался в удивительно преклонном возрасте — ста семидесяти пяти лет — в Хевроне. Оба его сына — Исаак и Измаил — находились рядом с отцом, когда тот составлял это завещание. Вполне логичная гипотеза, ведь Тора свидетельствует о том, что именно сыновья похоронили Авраама. Этим завещанием отец хотел положить конец распрям между своими детьми, возникшим из-за наследства. Мы знаем из священных текстов, что Авраам завещал Израиль младшему сыну Исааку и через него — евреям. Знаю, отлично знаю, Ури, что ты и твои друзья из лагеря левых всегда были не согласны с этим. Но ты возьми Писание и открой его. Скажем, Бытие, пятидесятую главу, стих двадцать третий: „И сказал Иосиф братьям своим: я умираю, но Бог посетит вас и выведет вас из земли сей в землю, о которой клялся Аврааму, Исааку и Иакову“. Или возьми, к примеру, Исход, главу тридцать третью, стих первый: „И сказал Господь Моисею: пойди, иди отсюда ты и народ, который ты вывел из земли Египетской, в землю, о которой Я клялся Аврааму, Исааку и Иакову, говоря: потомству твоему дам ее!“ Или из Второзакония, главы тридцать первой, стиха двадцать третьего: „И заповедал Господь Иисусу, сыну Навину, и сказал ему: будь тверд и мужествен, ибо ты введешь сынов Израилевых в землю, о которой Я клялся им, и Я сам буду с тобою“. Все эти строчки свидетельствуют в пользу версии, согласно которой Господь заповедал всю землю Израилеву евреям, не так ли, Ури?..

…Но Иерусалим — отдельная песня. Именно он и стал причиной усобицы между детьми Авраамовыми, и кстати, по сию пору является яблоком раздора для народов, ими порожденных. В тексте Иерусалим, разумеется, не упоминается. Когда составлялось завещание, его еще не было. Но из контекста четко видно, что именно это место не поделили между собой Исаак и Измаил. И отец решил разрешить их спор до того, как навечно сомкнет веки. Он, очевидно, пригласил в Хеврон нотариуса… этакого адвоката тех далеких времен… и постановил ему составить завещание. Чтобы раз и навсегда положить конец всем ссорам.

В тексте своего послания старик Авраам говорит лишь о горе Мории. Он не рассказывает в подробностях о сути спора, полагая его очевидным для себя и для тех, кто собрался тогда у его смертного одра. Ури, ты только вообрази себе, какие страсти бурлили в этом семействе! Ведь гора Мория — совершенно особенное место. Именно там, по Писанию, Авраам был готов принести в жертву Исаака. И все завещание сводится к тому, что Авраам окончательно решает, кто будет наследовать эту гору…

Дорогой сын мой, тебе не надо объяснять всю значимость сделанного открытия. Ты сам не хуже моего знаешь, что творится сейчас в нашей стране. И ты отлично знаешь, кто и как всегда оспаривал эту землю друг у друга. Завещание Авраама обладает абсолютной силой и авторитетом. С ним не поспоришь. Если выяснится, что он отдал эту землю евреям, то как можно будет после этого помыслить о добровольном компромиссе с арабами? В нарушение завета Авраамова? А если выяснится другое? Тебе известно, что наши заклятые враги — ХАМАС — исключительно религиозны. Для них слово Авраама такой же закон, как и для евреев. И если они узнают, что старик завещал Харам аль-Шариф наследникам Измаила, им больше не о чем будет говорить с нами, евреями. А если в завещании, напротив, обнаружатся неутешительные для них вести, как они себя поведут, эти правоверные мусульмане?..

…К чему я все это говорю… А к тому, что слишком многие будут заинтересованы в том, чтобы ни при каких обстоятельствах не предавать завещание Авраама гласности. Это накладывает на меня огромную ответственность. Очень важно, пойми, жизненно необходимо, распорядиться этим сокровищем правильно. Сегодня вечером я попытаюсь встретиться и поговорить с нашим премьером. Но если вдруг со мной что-нибудь случится — не дай Бог, конечно, — вся ответственность за дальнейшую судьбу моего открытия падет на твои плечи, Ури…»

При этих словах Мэгги ободряюще коснулась рукой плеча Гутмана-младшего.

— «Как видишь, я не раскрываю вслух содержание завещания. Я не хочу рисковать. Как я уже говорил, нельзя исключать того, что даже сама запись эта попадет не в те руки. Но если со мной случится беда, моя миссия станет твоей миссией. Табличку я спрятал. В надежном месте, о существовании которого, помимо меня, знают еще лишь двое — ты и мой брат…

Мы с тобой часто ругались и вообще плохо ладили в последние годы, сынок. Но забудь про все это! Лучше вспомни старые добрые времена и ту поездку, которую я тебе устроил на бар-мицвах. Помнишь, Ури? Вспомни…

Поиск стоит начать с Женевы. Но не с того города, о котором слышал каждый школьник. Я имею в виду другое, более современное место, где каждый может быть тем, кем захочет. И когда будешь там, хорошенько вспомни ту нашу поездку…

Ури! Если я уйду из этой жизни, ты найдешь меня в другой. Она есть. Удачи, сын!»

Экран погас. Давид Розен переступил затекшими ногами. Он был потрясен увиденным и услышанным. Как и Мэгги. Что до Ури, то тот пребывал… в бешенстве!

Он изо всех сил лупил по клавиатуре, пытаясь отыскать на отцовском диске что-нибудь еще. Но ничего больше на нем не было.

— Не может быть… Не может быть… — будто в бреду бормотал он.

Вновь включив запись, он перемотал на самый конец и вновь убедился в том, что после слов «Удачи, сын!» все заканчивается.

— Господи! — воскликнул он, и в голосе его были ярость и мука. — Поверить не могу! Но как это похоже… Как это похоже на него, будь он трижды проклят!

— Ури, о чем ты? — осторожно подал голос Розен.

— Я?! Я вот об этом! Об этом, черт возьми! Давайте теперь, друзья, похлопаем! Он, наверно, ждал от нас этого, старый клоун! Мало ему того, что он сам лишился жизни! Мало ему того, что из-за него убили мать и теперь могут убить еще бог знает сколько людей, включая меня, его сына! И что же? Он открыл нам свой секрет? Черта с два! Он все никак не наиграется! Даже после смерти! Псих!

— Ури… — Мэгги пыталась говорить максимально спокойно и рассудительно. — Но разве он не намекнул нам? Ты помнишь, что он сказал про Женеву?

— Да не слушайте вы его, ради всего святого! Какая, к чертовой матери, Женева?! Во всей этой галиматье нет ни одного слова правды!

— Но почему? Почему ты так уверен?

— А вот я тебе говорю: это все вранье! От начала и до конца!

— У тебя есть основания так думать?

Он поднял на нее красные глаза.

— Сколько угодно. Ну, начать хотя бы с этих его слов: «Табличку я спрятал. В надежном месте, о существовании которого, помимо меня, знают еще лишь двое — ты и мой брат…»

— И что тут такого криминального?

— Все просто, Мэгги! Очень просто! У моего отца никогда не было никакого брата!

Мэгги и Ури покинули контору Розена, пребывая в смятенных чувствах. Они до сих пор не могли оправиться от шока и уложить в головах увиденное и услышанное. Наконец, они были слишком заняты разговором друг с другом, чтобы услышать, как адвокат снял трубку своего телефона и начал набирать какой-то номер, едва только за ними закрылась дверь. Когда же они вышли на улицу, Розен уже просил позвать к трубке человека, которого и он, и Шимон Гутман всегда считали своим боевым и идейным соратником.

— Да-да, немедленно! Мне срочно необходимо поговорить с Акивой Шапиро!

ГЛАВА 41

Лагерь беженцев Рафах, Сектор Газа, двумя днями ранее

Им с каждым днем все труднее было прятаться. Золотое правило любого подпольщика гласит: никогда не ночуй под одной и той же крышей дважды. Для того чтобы жить по столь суровым правилам, необходимо было иметь в своем распоряжении множество конспиративных квартир и явок, а у Салима Назаля и его бойцов таких квартир уже почти не было. Мирные переговоры в Иерусалиме серьезно осложнили им жизнь. Рядовые палестинцы в какой-то момент перестали сочувствовать тем, кто минировал израильские пассажирские автобусы и супермаркеты. Все чаще и чаще на всех углах слышались возгласы: «Дайте нам шанс! Давайте посмотрим, чем все закончится!» Нет, никто пока не отказывался от идеи возобновления вооруженной борьбы в случае неудачи переговоров, но пока ведь переговоры еще продолжались…

В такой обстановке действовать было очень сложно. Все меньше и меньше находилось тех, кто готов был дать приют группе бойцов ХАМАС, которые в нарушение воли собственного политического руководства делали все, что могло привести к срыву переговоров. Назаль и его люди страшно рисковали. Они отлично понимали, что в случае их обнаружения им будет грозить смерть и потом им уже будет все равно, что именно их убило — израильская ракета, пуля, выпущенная из винтовки боевика ФАТХ, или нож бывшего соратника по ХАМАС, группировки, которая не прощала своим сторонникам неповиновения воле высшего руководства.

Салим осторожно присматривался к хозяину дома — мужчине примерно его лет с аккуратной бородкой истинного исламиста. Жилище его ничем не отличалось от других — унылая коробка, воздвигнутая из местного песчаника, циновки на земляном полу, телевизор, плита и несколько матрасов, служивших спальным местом для всех. Несмотря на то что это место называлось лагерем беженцев, оно скорее походило на городские трущобы. Здесь не было ни одной палатки, ни одной прямой улицы, лишь замысловатый узор бесконечных, переходящих друг в друга и огибающих дома по окружности переулочков и тупичков. Конкретно этот квартал все называли Бразилией — в честь миротворцев из далекой страны, у которых здесь располагались казармы.

Сегодняшнее совещание должно было пройти в обстановке абсолютной секретности. Салим получил на руки очень важную информацию, которой хотел поделиться с соратниками. Служащий компании «Джавваль» — палестинского мобильного оператора, — перед тем как удалить из реестра учетную запись Ахмада Нури, вдруг обратил внимание на сообщение, записанное при помощи голосовой почты и так и не открытое адресатом. Почтовый ящик был защищен пин-кодом, но это не стало преградой для любопытного служащего. Он добрался до искомого сообщения и прослушал его. Говорили по-английски. Какой-то старик. Ученый-еврей. Служащий «Джавваль», многие годы бывший сторонником ХАМАС и осуждавший переговорный процесс, рассказал обо всем Салиму. И тот созвал совещание.

— Маса аль-хаир… — начал он.

— Маса а-нур… — эхом отозвались с полдесятка тех, кто пришел на его зов.

— До меня дошли новости, имеющие огромное значение для всей нашей дальнейшей борьбы. Один сионистский активист, профессиональный археолог, купил на базаре в Иерусалиме глиняную табличку, которая содержит в себе предсмертное завещание самого Ибрагима Халиль-улла… — Салим переждал шумок, прокатившийся по небольшой комнате. — Да, самого Ибрагима, друга Аллаха!

Некоторые из присутствующих заулыбались, а кто-то даже фыркнул. Салиму это не понравилось, но он не стал сердиться раньше времени.

— Да, братья, я тоже с удовольствием посмеялся бы вместе с вами, если бы документ оказался фальшивкой. Но он подлинный. — Улыбки исчезли. — Все, что я сейчас говорю, не должно выйти за пределы этой комнаты, братья. Человек, который купил табличку… этот старый сионист, который всю свою жизнь с оружием в руках боролся с нами… Он, конечно, будет утверждать, что в завещании Ибрагима Иерусалим отдается евреям.

— Как только он откроет свой поганый рот, ХАМАС тут же обвинит его в том, что он выкрал реликвию из Ирака! — крикнул кто-то в заднем ряду.

За окном послышались далекие выстрелы. В Рафахе трудно было кого-то удивить вечерней пальбой. Но на всякий случай внимание всех на мгновение переключилось на мобильные телефоны — а вдруг это атака израильтян? Телефоны молчали.

— Да, я согласен. Глиняная табличка действительно скорее всего оттуда. И наше руководство обвинит старого еврея в краже. Или в том, что он изготовил фальшивку. Все это ясно и очевидно.

Салим был моложе большинства из собравшихся на совет, но он обладал самым высоким авторитетом. В свое время он служил в бригадах Изад-Дин аль-Кассам, являвшихся элитой военного крыла ХАМАС. Салим умел изготавливать бомбы и мины и ни разу не попался в лапы израильтян. Это дорогого стоило. Мучеником мог стать каждый, а бойцов, которые наносят врагу урон и при этом остаются в живых, было очень немного.

— Но все это не важно. Евреи не уступят нам ни пяди Харам аль-Шарифа, если отыщут в тексте завещания указание Ибрагима о том, что он отдает эту землю в наследство именно им. Мирным переговорам придет конец.

— А если в завещании говорится, что эта земля отдается нам?

— Я допускал такой вариант и отмел его. Если бы все было так, тот старик еврей не стал бы дорожить такой табличкой и распространяться о ней. Он просто уничтожил бы ее. — Салим вновь обвел суровым взглядом присутствующих. — Уверен, многие палестинцы будут счастливы, если это завещание избежит огласки. Они рассуждают так: если послание Ибрагима обнародуют, это ослабит наши позиции в отношении Иерусалима и передаст все козыри в руки евреев. Эти люди не остановятся ни перед чем, чтобы уничтожить или спрятать завещание Ибрагима. Они будут убивать, и их будут убивать, но они не успокоятся до тех пор, пока на эту табличку не будет повешен крепкий замок. Собственно, есть основания полагать, что эти палестинцы уже действуют.

Но есть и другая точка зрения. Если это завещание будет предано гласности и в нем будет сказано о том, что Иерусалим по праву принадлежит евреям, последние скорее всего свернут мирные переговоры, где решается вопрос о разделе древнего города между противоборствующими сторонами. И в самом деле — зачем им делить с нами Иерусалим, если сам Ибрагим отдал им его целиком?

— Другими словами, переговоры будут сорваны, — подал голос кто-то.

— Да. Этот позор прекратится, и у нас будут развязаны руки. Мы вновь сможем открыто взять оружие и возобновить нашу борьбу, из которой, как предсказывал пророк, именно мы в конце концов выйдем победителями.

— Что ты хочешь сказать, Салим? Получается, предать огласке завещание в наших интересах?

— Если мы не хотим допустить уничтожения Палестины — да, в наших интересах. Но лишь мы должны принимать окончательное решение по этому документу, а не евреи.

— Что ты имеешь в виду?

— Как только мы получим завещание Ибрагима, то сами решим, как с ним лучше поступить. Но — как только получим. А пока все наши силы нужно направить на его поиски. Это наш священный долг перед народом и перед Аллахом. Кто-нибудь возражает?

Никто не возражал.

— Аллах акбар! — крикнул Салим.

— Аллах акбар! — отозвались его бойцы.

ГЛАВА 42

Иерусалим, четверг, 18:23

Они возвращались в гостиницу в гробовом молчании. Поначалу Ури вновь было врубил музыку, чтобы заглушить возможную прослушку, но Мэгги решительно выключила ее. Ей было легче молчать, чем говорить и чувствовать, как голова раскалывается от страшного грохота.

Впрочем, голова все равно болела. Стоя за спиной Ури в конторе Розена, она делала кое-какие пометки в свой блокнот и теперь вновь и вновь перечитывала их.

«…Табличку я спрятал. В надежном месте, о существовании которого, помимо меня, знают еще лишь двое — ты и мой брат».

Что же это за шарада, если Ури говорит, что у Шимона Гутмана нет никакого брата? Он прав: послание его отца не столько давало им ответы, сколько вызывало вопросы. Ей мучительно хотелось добраться до места, где бы они могли спокойно, не пытаясь переорать музыку, поговорить.

Едва они переступили порог гостиницы, как Мэгги тут же потащила Ури в бар. Она заказала две порции скотча, заставила Ури одним махом осушить стакан и заказала еще, но уже двойной. В баре было тихо и прохладно. Слава тебе Господи!

— Так как нам быть с его братом, Ури?

— Нет никакого брата, я же говорил.

— Ты уверен? А может быть, у твоего деда была ранний брак, о котором тебе ничего не рассказывали? Да и, кстати, не обязательно брак. А может, у него была любовница или даже вторая семья? Ты будешь смеяться, но в Штатах это не такая уж и редкость.

Ури сосредоточенно рассматривал, как преломляются лучи вечернего солнца в светло-янтарном напитке. Наконец губы его тронула легкая усмешка.

— Знаешь, Мэгги… После всего того, что я узнал о нем в последние дни… и на фоне завещания Авраама… Короче, если бы мне стало известно, что у него ко всему прочему еще была и вторая семья, я бы не сильно удивился.

— То есть ты допускаешь такой вариант?

Он потер кончиками пальцев виски.

— В принципе да, допускаю. Если ты способен хранить одну тайну, ты способен хранить и десяток. Уж что-что, а тайны отец хранить умел.

Мэгги положила свою руку поверх его.

— Ну хорошо, Бог с ним, с братом. Пока это оставим.

Она вдруг обратила внимание, что в баре был еще один хасид, который всего минуту назад расположился за соседним столиком и раскрыл перед собой «Иерусалим пост».

— Пойдем-ка… — вдруг сказала она. — Хочу пересесть, а то здесь солнце бьет в глаза.

Она вышла из-за столика, прихватив с собой виски. Ури последовал за ней. Они перешли в противоположный конец помещения и сели за спиной хасида. Тому, если он соглядатай, рано или поздно тоже придется поменять позицию. Или он ничего не услышит и не увидит.

Мэгги вновь подозвала официантку и заказала перекусить. Пока они ждали, она вдруг ни с того ни с сего стала рассказывать Ури о том, что случилось с ней утром. Мэгги не вдавалась в подробности и, уж конечно, не упоминала, за какие места ее лапали мерзавцы, но Ури хватило и того, что он услышал. Лицо его побагровело. Усталость как рукой сняло, и ее место заняла ярость.

— Боже, какие подонки! — воскликнул он и даже стал подниматься со своего стула.

— Сядь! — Она схватила его за руку и потянула обратно. — Я тоже от них… не в восторге. Но разыскать и наказать их мы сможем лишь сохраняя рассудок и хладнокровие. В противном случае этот раунд останется за ними. — Она вдруг подняла на него глаза. — За теми, кто убил и твою мать.

Ури молчал, глядя в стол, и ждал, когда официантка, принесшая сандвичи, уйдет. Мэгги тоже была рада невольной паузе.

— Послушай… — осторожно проговорила она, когда они вновь остались вдвоем. — Знаешь, что мне не до конца понятно и что меня беспокоит? Почему они держат нас на коротком поводке, но не наносят решающий удар? Ведь им ничего не стоит просто убрать нас, как они убирают других.

Ури, все еще не до конца успокоившись, сосредоточенно жевал сандвич. Наконец он ответил:

— Ну… как бывший военный разведчик, я бы сказал, что этому есть только два объяснения.

— Я слушаю.

— Первое. Убивать нас слишком рискованно. Точнее, тебя. Допустим, это палестинцы. Им и в голову не может прийти убивать официального представителя американской администрации. К тому же ты женщина. Красивая.

Мэгги невольно отвела глаза. Она привыкла к комплиментам, которые регулярно отпускали в ее адрес престарелые дипломаты на всевозможных светских раутах. Разумеется, она никогда не воспринимала их всерьез и относилась к ним как к части своей работы. Но Ури… Это совсем другое дело. И она видела: его слова — не шутка. Ей даже показалось, будто он просто дожидался удобного повода, чтобы произнести их. И — Мэгги не стала себя обманывать — ей было приятно их услышать.

— Они хорошо себе представляют, как Штаты отреагировали бы на твою гибель — и власти, и общественное мнение. Телевизионные некрологи сделали бы свое дело и в одночасье превратили бы их, арабов, в глазах великой страны из несчастных беженцев в банду кровожадных убийц. Нет, не в их интересах тебя убивать.

— Я очень живо представила себе эти телевизионные некрологи… — Она поежилась, несмотря на то что никогда не была суеверной. — То же самое, похоже, можно сказать и про израильтян.

— То же самое, только израильтяне еще меньше желали бы твоей смерти, — возразил Ури, чуть отхлебнув из своего стакана. — Шпионить за американцами? Плохо, конечно, но грех не смертельный. Я сам этим занимался, когда проходил армейскую службу. Но убивать? О нет, благодарю покорно! Кстати, ты сохранила ирландское гражданство?

— Я от него никогда не отказывалась.

— В таком случае Израилю дали бы по голове не только из Штатов, но и из Европы.

— Хорошо, я поняла. А второе объяснение?

— Оно еще очевиднее. Если ты следишь за человеком, но не убиваешь его, значит, тебе нужно, чтобы этот человек тебя куда-то привел. Вот и все.

Мэгги резко опрокинула остатки скотча в рот и почувствовала на губах крошечный, почти растаявший кубик льда… Стало быть, эти ребята тоже всерьез заинтересовались открытием Гутмана. И будут ждать, пока она и Ури не выведут их на цель…

— Погоди, но ведь бандиты требовали, чтобы я не лезла в это дело.

— Да, я помню. Ну, может быть, на тебя напали другие бандиты. Возможно, на нас идет охота сразу с нескольких сторон. Одним очень хочется, чтобы мы привели их к глиняной табличке, а другим совсем не хочется, чтобы мы продолжали ее поиски. Это Израиль. Одна из мировых «горячих точек», Мэгги. Впрочем, что я тебе объясняю — ты в этих вещах разбираешься лучше меня.

Мэгги вновь достала блокнот.

— Твой отец упоминал о «старых добрых временах». О какой-то вашей давней совместной поездке. И он просил тебя вспомнить о ней.

— А я помню.

— Что это была за поездка?

— Он прихватил меня с собой, когда отправился в командировку на Крит. Там как раз раскапывали Кнос. Он искренне полагал, что это будет неземным счастьем для тринадцатилетнего подростка — своими глазами увидеть древние развалины.

— И что?

— И, собственно, все.

— Погоди, погоди… Что-то конкретное тебе запомнилось? Посещение… я не знаю… какого-нибудь местного музея, где твой отец обратил на что-то твое внимание… Может быть, на раскопках вы вместе откопали нечто… особенное, а?

— Это было очень давно, Мэгги. Я был сопливым мальчишкой и, честно признаюсь, совершенно не интересовался историей и археологией. Абсолютно. Мне было это все по барабану. Я даже говорил отцу, но он не слушал. Не мог поверить… — Ури грустно хмыкнул. — Может быть, поэтому мне ничего толком и не запомнилось.

— Неужели совсем ничего? Может, там с вами случилось что-то? Какое-нибудь происшествие?

— Знаешь, что мне хорошо врезалось в память? Мы постоянно толкались в каких-то очередях, мне ничего не разрешали трогать руками, вокруг не было других детей, и меня постоянно посылали за минералкой.

— И это все?

— Почему все? Мне еще запомнился перелет туда и обратно.

Мэгги вздохнула.

— Думай, Ури, думай! Твой отец не просто так заговорил об этом. В этих словах ключ к разгадке тайны! Попытайся заново все вспомнить, прямо по дням.

— По дням? Я тебя умоляю, Мэгги…

Он надолго замолчал, рассеянно баюкая в руках стакан виски.

— Ну, я так скажу… Сама поездка меня не вдохновила. Мне по большому счету было все равно, куда ехать — на Крит или, скажем, в Италию. Мы поехали на Крит. Чудесно! Да и Боге ним, с Критом… Мне другое важно было. Я впервые на несколько дней остался наедине с отцом. Такого прежде не случалось… — Он снова улыбнулся одними губами. — И после тоже.

— Вы, наверно, много разговаривали?

— Скорее он говорил, а я слушал. Он рассказывал о минойской цивилизации и ее представителях. Говорил что-то вроде: «Некогда это был великий народ, Ури, а посмотри, что с ним стало теперь. Он прекратил свое существование! Нет такой страны, нет такого народа. И эта опасность всегда стояла перед нами, евреями. Несколько раз за свою историю евреи находились буквально в шаге от полного уничтожения. Но все-таки мы устояли. И нам очень нужна наша земля. Нам очень нужен Израиль как надежная гарантия того, что мы будем жить и дальше. Знаешь, сынок, после всего, что выпало на нашу долю, мы это заслужили». Вот так он примерно говорил. Впрочем, чему удивляться…

Мэгги была вся внимание. Она знала, что порой надо лишь дать человеку выговориться и внимательно следить за каждым его словом. Рано или поздно он произнесет ключевую фразу, которая объяснит все.

— Так, а еще?

— Он рассказывал о своих родителях. О матери, которая погибла от рук нацистов. Об отце, которому повезло пережить самую страшную войну. Мне было интересно. Оказывается, деда прятала у себя какая-то семья — не евреи, а венгры. Какие-то крестьяне. Дед и его двоюродный брат больше года укрывались в хлеву. А потом им пришлось бежать и они несколько километров ползли на брюхе по канализационным трубам…

И отец, конечно же, мгновенно подверстал под этот рассказ политику. Он сказал, будто жизнь деда — наглядное доказательство того, что евреям необходима земля, на которой они будут сами в своем праве и где никому не придется их спасать от гибели. Он говорил: «Нам нужна своя страна, которую мы сами будем защищать в случае необходимости. Мы больше не хотим прятаться в хлевах и амбарах».

Вторая мировая война и нацисты… Мэгги насторожилась. Ей вспомнилась череда громких журналистских скандалов, всерьез потрепавших репутацию некоторых швейцарских банков, которые якобы присвоили средства, находившиеся на счетах евреев, погибших во время холокоста. Может быть, стоит покопать в этом направлении?

— Ури, а что твой отец говорил про Женеву? Может, у твоей семьи были…

— Не смеши меня, Мэгги. У моей семьи никогда не было достаточно денег, чтобы можно было держать их в банке. Ни до войны, ни после.

— Хорошо, тогда, значит, не деньги, а что-нибудь другое! Сейфовая ячейка, в которой что-то хранилось. В Женеве. А? Может, твой отец просто положил туда эту табличку на хранение? Чего уж проще-то?

— Нет, это не похоже на отца. Сейфовая ячейка в швейцарском банке? Нет-нет… Я уж молчу о том, что это недешевое удовольствие само по себе. И потом, у него просто не было времени слетать в Женеву, припрятать там табличку и вернуться обратно.

Мэгги пришлось с этим согласиться.

— А что это он такое говорил в самом конце? «…Если я уйду из этой жизни, ты найдешь меня в другой. Она есть». Что это могло значить? Насколько я помню, твой отец вовсе не отличался религиозным отношением к жизни.

— Да, я сам удивился этим словам. А в общем, что мы можем знать об эволюции внутреннего мира человека, которому попало в руки завещание самого Авраама? И который — не будем забывать об этом — сознавал, что ему угрожает смертельная опасность. В этих условиях любой откажется от атеизма.

В глазах Ури отразилась печаль. Мэгги стало его жалко до слез.

— Извини, Ури, мы так спокойно говорим о твоем отце… А ведь у тебя это совсем свежая рана на сердце… Извини меня.

— Не извиняйся, Мэгги, ты-то тут при чем? Просто… мне вдруг стало обидно, до жути обидно, что я так плохо знал своего отца. Собственно, почти не знал. И между нами не было ничего такого сокровенного, что, наверно, обычно бывает между отцом и сыном. Все свои тайны он всегда держал при себе. Как можно было ладить с таким человеком?

Мэгги вдруг перехватила красноречивый взгляд официантки.

— Слушай, они скоро будут закрываться. Пойдем отсюда.

К его удивлению, они направились не к лифтам, а на ресепшн. Мэгги подозвала администратора и потребовала дать ей другой номер, так как в том-де было слишком шумно. Тот для приличия немного поупирался, но в конце концов уступил и выдал ей ключи с номером 302. Мэгги вернулась к Ури довольная.

— Будем надеяться, что в новой комнате «жучков» еще нет, — весело сказала она.

Ури настоял на том, чтобы проводить ее до двери в номер. Прощаясь, она спросила, где он собирается ночевать. И этот вопрос явно застал Ури врасплох.

— Э-э… За моей квартирой, конечно, установлена слежка, значит… значит… Видимо, в доме родителей. Хотя и там, видимо, меня ждут… Не знаю…

— Мне кажется, ты еще жив лишь потому, что всегда находишься рядом со мной, неприкасаемой американкой, — с улыбкой проговорила Мэгги.

— В таком случае, видимо, нам не стоит расставаться на ночь.

ГЛАВА 43

Иерусалим, четверг, 22:25

Мэгги знала, что ей стоит воспринимать его слова как шутку, что надо отказаться. Предложить ему поспать в машине на охраняемой стоянке, в конце концов. Но она не смогла. Лишь попыталась успокоить себя мыслями о том, что Ури расположится на диване в комнате, а она запрет в спальню дверь.

Она даже демонстративно подошла к шкафу и начала рыться в нем в поисках второго комплекта спального белья. Но когда обернулась, обнаружила вдруг Ури у себя за спиной.

— Ури, послушай…

— Я уже это слышал, — ответил он и приложил палец к ее губам.

А через минуту он уже нежно целовал ее. И она чувствовала, как в них обоих просыпается и нарастает желание. Вчера им удалось остановиться — точнее, ей удалось. Сейчас же не было сил… Вскоре она заметила, что не столько Ури, сколько она целует его и крепко прижимает к себе. Мэгги даже чуть испугалась себя самой, но ничего поделать уже не могла. Слишком уж долго копилось в ней это желание, и теперь просто не существовало силы, способной удержать его в рамках.

Она запустила пальцы в волосы Ури, жадно вдыхая его запах, а он в это время сражался с «молнией» на ее блузке. Они сами не помнили, как оказались на неразобранной постели. Как разделись. Как соединились. Способность анализировать то, что с ними происходило, посещала Мэгги лишь краткими вспышками. Вот она лежит под Ури и руки ее скользят по его спине, она чувствует, какая у него горячая кожа… Вот она видит прямо перед собой его глаза, в которых страсть, мужское возбуждение и еще что-то…

Они не размыкали объятий на протяжении нескольких часов кряду, будучи не в состоянии насытиться друг другом.

Мэгги открыла глаза и мельком глянула на будильник — шел третий час ночи. Спать ей не хотелось, хотя усталость ощущалась во всем теле. Ури лежал на другой стороне постели и мирно посапывал. Она решила, что это, наверно, его первый нормальный сон с того дня, когда он узнал о гибели отца. Мэгги долго любовалась спящим. Ей хотелось погладить его по спине, как ребенка, но она удержалась, опасаясь, что Ури проснется.

Мэгги лежала на боку и все ждала, когда сон сморит ее. Однако сна не было. Тогда она поднялась и надела фланелевую футболку Эдварда, которую по ошибке забросила в свой чемодан. Футболка была большая и висела на Мэгги как на вешалке. Ее подарили Эдварду прошлым летом на каком-то корпоративном спортивном празднике.

Мэгги вышла из спальни и села за письменный стол. С минуту тупо смотрела на плоскую коробку своего ноутбука, затем решительно подняла крышку и включила его. Через полминуты ее лицо осветилось в темноте комнаты голубыми отсветами монитора. Оглянувшись на открытую дверь спальни, она увидела, что Ури спит в той же позе.

Дождавшись полной загрузки, она первым делом открыла почту и сразу же наткнулась на свежее письмо от Лиз:

Мэг!

Я так понимаю, ты не вняла моему совету и до сих пор не удосужилась полюбоваться на «Вторую жизнь». Я так и знала! Но не отчаиваюсь и вновь предлагаю тебе сделать это. Там клево, тебе понравится, вот увидишь! Хватит строить из себя пафосную звезду большой политики! Спустись с небес на землю! Хотя это еще неизвестно, где небеса, а где земля! Вот тебе ссылка на игру, мой ник, пароль и инструкция. Почитай и тут же лезь туда! Не пожалеешь! В конце концов, когда я тебе врала?..

…Кстати, сестричка, ты еще не забыла, что папе скоро семьдесят? Надо бы нам поболтать с тобой об этом. Я вот тут подумала: а почему бы нам не скинуться и не свозить их с матерью в Лас-Вегас? Однорукие бандиты, стриптиз-бары, все дела… А? Как смотришь на это? Ладно, шучу.

Лиз.

Мэгги улыбнулась в ответ на смайлики, щедро рассыпанные сестрой в самом конце.

Следующее письмо было от Роберта Санчеса. В теме значилось: «А это тебе на закуску». Самого письма, собственно, и не было. Он просто переслал ей дайджест свежих публикаций, посвященных событиям на Ближнем Востоке. Мэгги сначала пробежала глазами по заголовкам, а затем — по диагонали — и по текстам.

…Переговоры в Доме правительства практически сошли на нет. Основные участники переговорного процесса уже давно забыли дорогу в это здание. Работу ведут лишь консультационные группы. Если это, конечно, можно назвать работой. Тот прогресс, который был достигнут неделю назад, до убийства местного правого активиста Шимона Гутмана, испарился в одночасье…

Стороны все чаще обмениваются взаимными упреками…

Недовольство и смутные угрозы со стороны коалиции арабских государств…

Нападки из Тегерана и Дамаска…

Активизация американского произраильского лобби, представители которого были замечены на сходках актива израильских поселений…

Попытки организовать ночью прямой телемост…

Вспышка насилия на Храмовой горе в Иерусалиме, где израильская полиция применила слезоточивый газ для разгона паломников, желавших увидеть мечеть Аль-Акса…

Двое палестинцев убиты, один из них подросток…

Нападение на машину с израильскими поселенцами близ Офры…

Двое пассажиров убиты, один из них в возрасте двенадцати лет…

Мэгги провела рукой по волосам и в очередной раз прокляла себя за то, что бросила курить. Господи, как же ей сейчас хотелось размять в пальцах сигарету…

Третье письмо было самым коротким и пришло от Эдварда.

М.

Не думаю, что тебе это будет интересно, но все же сообщаю, что вылетаю сегодня вечером в командировку в Европу. Важное дело, распространяться о котором в электронном письме не стану.

Когда вернусь, давай все-таки решим то, что осталось нерешенным. Расскажи о своих планах.

Эд.

Мэгги откинулась на упругую спинку кресла. Неужели этот человек еще неделю назад фактически был ее женихом? Она вновь бросила взгляд на Ури. Одна нога его свесилась с кровати и почти касалась пола. Мэгги улыбнулась, вновь вернулась к письму Лиз и отправила ответное послание:

Привет!

Ты лучшая сестра в мире! Я тебя просто недостойна! Обязательно схожу по ссылке. Насчет Вегаса — раз там будут стриптизерши, может, тогда маму оставим дома?

Мэг.

Она уже хотела было нажать на интернет-ссылку, присланную сестрой, как вдруг рука ее дрогнула. Их телефоны прослушивались, за каждым их шагом следили и, судя по всему, те же люди взломали домашний компьютер Шимона Гутмана. Очень возможно, что кто-то неизвестный одновременно с ней прочитал письма от Лиз, Санчеса и Эдварда…

Мэгги захлопнула крышку ноутбука, и комната вновь погрузилась во мрак.

Заснуть ей уже не удастся, это ясно, но и сидеть в кромешной тьме скучно. Мэгги оделась, бесшумно выскользнула из номера, на цыпочках прокралась по пустынному коридору к лестнице и отправилась на поиски помещения, которое в эпоху карманных компьютеров и беспроводного Интернета морально уже устарело, — бизнес-центра.

Через пару минут она уже вошла в темную комнату, по которой вовсю гуляли ночные сквозняки. В ней был всего один компьютер, но Мэгги не возражала. Она включила его, и тот запросил номер ее комнаты. Всего-то! Пусть персонал гостиницы хоть все глаза себе протрет, наблюдая за ней — если, конечно, у них есть такая возможность. Главное, что про этот компьютер ничего не знают те, кто идет по их с Ури следу.

Подключившись к Интернету, она вновь вызвала на экран свою почту и открыла письмо Лиз.

— Лола Хеферн… Ну и имечко ты себе придумала, Лиз… — вслух пробормотала Мэгги и нажала на высланную сестрой ссылку.

Экран погас, затем запросил ник и пароль. Мэгги напечатала, что от нее просили, и увидела приветственную надпись:

Добро пожаловать во «Вторую жизнь», Лола.

Мэгги ввела дополнительные параметры и увидела заставку игры, а спустя еще минуту — миниатюрную девушку в узких джинсах и топике, на котором был вышит «Юнион Джек».

— Стало быть, это и есть Лола Хеферн и моя сестричка Лиз в одном лице…

Мэгги скользнула взглядом по значкам меню, появившимся внизу страницы: «Карта», «Полет», «Чат»… В инструкции говорилось, что за все передвижения аватара в игре отвечают «стрелки» клавиатуры. Мэгги тут же провела небольшой эксперимент и с улыбкой понаблюдала, как Лола выполняет ее команды, делая шаг то вперед, то назад, то вправо, то влево. Двигалась она, конечно, довольно комично, смешно размахивая руками и подергиваясь, будто робот.

Мэгги обнаружила, что находится в каком-то виртуальном парке — ее со всех сторон окружали осенние деревья, чуть покачивающиеся на ветру, под ногами вполне натурально шуршала опавшая листва. Мэгги смотрела на Лолу сзади и чуть сверху. Такой ракурс, очевидно, хорошо знаком всем киношникам, которые снимают сцены движения героя фильма. По мере того как она шла вперед, некоторые ветви приближались и листва теряла свой естественный вид, превращаясь в схематичный набор компьютерных пикселей. Впрочем, в целом картинка Мэгги нравилась. Она не была поклонницей компьютерных игр со времен восьмибитной «Денди», и современная графика поражала ее воображение.

Мэгги резко повернула налево. Лола при этом почти не изменила направление своего движения, зато весь экран уехал в сторону, открыв совершенно новую картинку. Мэгги увидела вдали здания из серого камня с красными черепичными крышами и услышала музыку. Ага, понятно — музыка доносилась от детской карусели, к которой как раз приближалась Лола. Парк остался позади, и теперь она ступала по зеленой лужайке, поросшей яркими цветами.

Мэгги вновь обратилась к инструкции, которую составила для нее сестра. Для того чтобы отыскать саму себя, то есть Мэгги Костелло, Лоле нужно было найти помещение, в котором проходил «семинар — симулятор мирных переговоров». Мэгги открыла «Карту», нажала на кнопку «Мои закладки» и во всплывающем меню отыскала нужное название — «Ближний Восток. Гарвардский университет. Семинар-симулятор». Она выделила эту строчку и нажала на кнопку «Телепорт». Игра отозвалась знакомым Мэгги по фильмам из серии «Стар трек» свистом и вызвала улыбку. Такая озвучка, порожденная японскими синтезаторами, призвана сопровождать все сцены, в которых герои преодолевают на своих космических аппаратах барьер скорости света. Экран погас, и почти тут же на нем высветилась надпись: «Прибытие…» В следующее мгновение Лола оказалась в совершенно новом месте — правда, по-прежнему под открытым небом.

Ее со всех сторон окружали здания университетского городка. Здесь были и совсем старинные факультетские особнячки из красного кирпича — свидетели научных открытий девятнадцатого столетия, и модерновые «стекляшки». Лола бодро шагала, смешно размахивая руками, по дороге, мощенной булыжником, мимо зеленых лужаек и цветущих клумб. С некоторой поправкой на огрехи компьютерной графики университетский городок выглядел весьма и весьма реалистично.

Дорожка привела ее к зданию, перед который красовалась каменная плита с высеченной на ней надписью: «Добро пожаловать на факультет изучения Ближнего Востока». Лола взлетела по лестнице центрального крыльца и очутилась в холле. По стенам были развешаны картины, которые входили в фокус и выходили из фокуса, по мере того как Лола проходила мимо каждой из них. Приблизившись к регистрационной стойке, она увидела разложенные на конторке рекламные проспекты. Лола выбрала «Симулятор мирных переговоров» и пошла дальше.

Не успела она сделать и двух шагов, как внезапно перенеслась в помещение для переговоров. Эту комнату нельзя было спутать ни с какой другой — длинный овальный стол, вокруг которого располагалось не менее двух десятков стульев. Напротив каждого кресла красовались именные таблички, и все места в зале были заняты. Мэгги увидела президента, государственного секретаря, несколько других знакомых лиц из вашингтонской администрации, а также лидеров некоторых «умеренных» арабских государств, Евросоюза и России. Вдоль стен, на довольно приличном удалении от стола переговоров, располагались стулья для экспертов. Мэгги приблизилась к группе американских советников. Она тотчас узнала Брюса Миллера и Роберта Санчеса, рядом с которыми сидела, закинув ногу на ногу, симпатичная женщина с длинными темными волосами и точеной фигуркой. В глаза бросалось отсутствующее выражение на ее лице и потухшие глаза. Это означало, что в данный конкретный момент ею не управлял ни один из игроков. На аккредитационной карточке, висевшей у нее на груди, значилось: «Мэгги Костелло, переговорщик со стороны США».

— По крайней мере про меня не забыли… — пробормотала Мэгги, с интересом разглядывая саму себя.

Только сейчас она обратила внимание на то, что подавляющее большинство аватаров, сидевших в зале, вели себя столь же «активно», что и «переговорщик со стороны США». Стало быть, они были здесь просто для антуража. Манекены. Мэгги, впрочем, отдала должное дизайнерам «Второй жизни» — сходство с реальными лицами было несомненным.

А затем Мэгги увидела, что двое сидевших за круглым — точнее, овальным — столом, «не спали». Они сидели друг напротив друга и играли за Якова Ярива, премьер-министра Израиля, и Халиля аль-Шафи, одного из вожаков палестинцев. Мэгги вновь поразилась сходству лиц аватаров с прототипами и улыбнулась, увидев, что одежда и телосложение явно не соответствует оригиналам. Так, израильский лидер имел бицепсы чемпиона по бодибилдингу, а аль-Шафи был одет в джинсы и футболку. Мэгги приблизилась к беседовавшим аватарам и сверилась с часами. Три часа ночи здесь, а стало быть, вечер предыдущего дня в Штатах. Либо занятия в университете еще не закончились, либо это аспиранты, которые готовятся к экзамену.

Перед лицом Якова Ярива всплыло забавное белое облачко, внутри которого материализовался вопрос, судя по всему, обращенный к Мэгги. Вернее, к Лоле. «Привет. Вы что-то хотели? Если желаете, можете присоединиться к разговору».

Мэгги несколько растерялась. Что ей ответить? Не признаваться же им, что она реальная Мэгги Костелло, которая просто влезла в шкуру чужого аватара. Немного поразмыслив, она пришла к выводу, что будет лучше, если она станет соответствовать тому образу, в котором предстала перед этими двумя людьми, — легкомысленной симпатяшки.

Она нажала на кнопку «Чат» и набила на клавиатуре: «Привет. Извините, ребята, что помешала. У меня скоро экзамен по международным отношениям. Хочу просто послушать. Ничего?» Перед ее лицом тоже возникло облачко, в котором и появился текст.

Ярив переменил позу и спросил: «Где учишься?»

«В колледже Бербенк», — чуть поколебавшись, ответила Мэгги.

За столом возникла пауза, которая наконец прервалась коротким: «Ок».

Мэгги вдруг стало по-настоящему интересно. Жизнь не жизнь, но игра весьма подробная и затягивающая. Интересно, что тут делает Лиз? Насколько ей было известно, сестра просиживала у компьютера сутки напролет. Может, она завела здесь себе бойфренда, которого у нее до сих пор не было в реальной жизни?

Тем временем «ожил» аватар аль-Шафи. В его облачке высветился вопрос: «Вы видели уже карту Сильвана? Самую последнюю?»

«Да, — отозвался Ярив. — Мы ее видели. И обнаружили обходную дорогу к воде».

«Да», — кивнул аль-Шафи.

«Кто будет платить за нее?» — спросил Ярив.

«Полагаю, в первые три года эту миссию придется взять на себя фонду, который учредят Евросоюз и ООН. А в дальнейшем разберемся».

«А вы в курсе, что фактически будете забирать воду у иорданцев?»

«В курсе, но это наши проблемы. Давайте сначала решим вопрос с вами, а с иорданцами мы всегда договоримся».

Мэгги даже языком цокнула. Она, признаться, была под впечатлением. Ребята, кто бы они ни были, подготовились к семинару весьма основательно и обсуждали очень конкретные вопросы. Действительно, доступ к воде в странах Ближнего Востока — стратегическая штука, о которой почему-то часто забывают даже на реальных переговорах.

Она про себя пожелала этим студентам удачи и решила вновь вмешаться: «Эй, ребята, вы говорите слишком умно для моих мозгов. Я, пожалуй, почапаю».

Она распрощалась с Яривом и аль-Шафи и, попеременно нажимая стрелки на своей клавиатуре, стала выруливать из комнаты. От волнения она не справилась с этой задачей. На помощь ей пришла кнопка меню «Полет». Лола неожиданно взмыла в воздух и зависла в полутора метрах от пола. Помогая ей стрелкой «вверх», Мэгги без труда покинула зал переговоров и здание факультета. Не вписавшись в несколько поворотов и едва не снеся портик одного из корпусов, Лола наконец воспарила в небо и птицей полетела над территорией университетского городка. Она вновь восхитилась мастерством дизайнеров «Второй жизни». Графика была изумительна. Даже с такой высоты она различала газетные киоски и отдельные велосипеды, припаркованные возле уличных фонарей.

Лола летела вперед, раскинув руки, и смахивала то ли на орлицу, то ли на Супермена. Временами Мэгги хотелось рассмотреть что-то поближе, и тогда Лола мягко планировала и заходила на виражи. Покинув территорию университетского городка, она полетела над жилыми кварталами — уютные особнячки с лужайками, бассейнами и живописными двориками. Затем она миновала реку с зелеными маленькими островками. Над кронами деревьев раскинулся баннер, на котором — специально для летунов — красовалось рекламное объявление, гласившее, что сегодня вечером здесь состоится концерт одной из рок-звезд восьмидесятых.

Мэгги сидела перед своим ноутбуком, раскрыв рот от удивления, и все никак не могла надивиться на игру.

Спустя несколько минут она увидела на земле несколько гуляющих аватаров, а еще спустя минуту — целую толпу. Уступив своему любопытству, она снизилась. Приземлилась Лола очень плавно и лишь картинно спружинила ногами.

В следующее мгновение Мэгги поняла, где оказалась. Район красных фонарей, залитый неоновым светом. Она то и дело натыкалась на полуголых девушек, у которых на одежде красовались самые натуральные ценники. Хлысты, резиновые маски и обилие черной кожи — здесь было решительно все. Мэгги вдруг по-настоящему смутилась и замедлила шаг.

Неожиданно она оказалась вблизи аватара-мужчины, который выглядел образцово, как и положено… гею. На экране тут же выскочили дополнительные кнопки меню: «Чат», «Флирт», «Дотронься!»… Мэгги усмехнулась, усилием воли заставив себя посмотреть на эту сцену со стороны. Миниатюрная легкомысленная девчонка, которая при ходьбе смешно размахивает руками и покачивается из стороны в сторону, — это она. Американский дипломат-переговорщик, которая сидит среди ночи в забытом Богом бизнес-центре иерусалимского отеля и мучается от бессонницы. А интересно, кто этот парень? Где он сейчас находится и какие у него мысли? И каково это — флиртовать на виртуальном уровне? Неужели «Вторая жизнь» способна предложить в этом смысле какие-то сюрпризы?

Тем временем к Лоле и красавчику гею подошел еще один аватар — бородатый мужчина в узких джинсах. Перед его лицом всплыло облачко: «Привет, я Брэд Большой Член. Что поделываем?»

Мэгги инстинктивно нажала кнопку «Полет». Брэд Большой Член и гей мгновенно превратились в две крошечные точки. Мэгги опомнилась, лишь когда оказалась чуть ли не в стратосфере. Отсюда города казались небольшими муравейниками, а реки — тонкими черточками. Полетав так несколько минут, она снизилась над Филадельфией. Центр города был обрисован с мастерской точностью. Отметив это, Мэгги нажала кнопку «Карта» и набрала в строке поиска географических пунктов одно-единственное слово: «Дублин». После этого она нажала на кнопку «Телепорт».

Через мгновение ландшафт резко изменился и стал до боли узнаваемым. Поверхность воды в Лиффи была зеркальной и имела не очень натуральный вид, зато квартал Темпл-бар оказался воспроизведен в мельчайших деталях. Лола пошла вперед, то и дело натыкаясь на вывески знакомых пабов и ресторанов, в которых Мэгги не раз сиживала в реальной жизни. Ей вдруг вспомнилось, как они с девчонками, сбегая из монастырской общаги, регулярно наведывались сюда, чтобы попить водки с русскими моряками, а потом пообжиматься с ними по темным углам. Сейчас это место выглядело пустынно. Помимо нее на Дэйм-стрит было еще лишь несколько праздношатающихся аватаров.

Мэгги грустно улыбнулась. У нее даже защипало в носу.

— Этого только не хватало! Еще заплачь! — тут же одернула она себя.

Взрослая женщина, предавшаяся романтической ностальгии. Сколько лет уже она не была дома? Сколько лет моталась по миру? Мэгги редко вспоминала Дублин. Честно сказать, на протяжении последнего года — пару раз. У нее была другая жизнь. С Эдвардом. В Вашингтоне. А впрочем… от себя ведь не убежишь. В конце концов она наплевала и на Эдварда, и на Вашингтон, уехала опять куда-то к черту на рога да вдобавок еще уступила детскому желанию побывать на виртуальной родине…

Мэгги откинулась на спинку кресла, размяла руками затекшую шею и в очередной раз уже за последние несколько дней задалась одним и тем же вопросом: «А в самом деле, почему у меня ничего не получилось с „нормальной“ жизнью? Почему? Может, просто Вашингтон не по мне? Или я выбрала неудачное время для знакомства с Эдом? Или… все дело как раз в Эде?»

Она решительно выключила компьютер, покинула бизнес-центр и направилась к лестнице…

«А Дублин… Он совсем не похож на тот город, в котором я выросла. Этот слишком чистенький, прилизанный и пустой…»

Едва она оказалась на своем этаже, как вдруг мозг пронзила внезапная мысль. Она посетила ее настолько неожиданно, что Мэгги даже покачнулась и ухватилась рукой за стену коридора.

«Господи, ну конечно! Какая же я дура! Вот… Вот что имел в виду Шимон Гутман, старый лис!»

— Спокойно, спокойно… — прошептала она себе.

Сейчас первым делом необходимо было вернуться в номер и разбудить Ури. Она вдруг замерла на месте и стала вглядываться в полумрак коридора. А вдруг их уже выследили? Вдруг ее поджидают?

Фу-ты… На этаже никого.

На цыпочках она добралась до своей комнаты, сунула ключ в замок, осторожно провернула его два раза, легонько толкнула дверь погруженной во мрак комнаты и переступила порог…

В следующее мгновение голова ее дернулась и резкая боль острыми клещами сдавила шею. Не издав ни звука, Мэгги мешком рухнула на пол.

ГЛАВА 44

Иерусалим, пятница, часом раньше

Он услышал двойной щелчок, говоривший о том, что его подключили к секретной телефонной линии. Босс, как всегда, обошелся без приветствий и сразу приступил к делу:

— События выходят из-под контроля.

— Понимаю.

— Нам очень нужна эта чертова табличка.

— Понимаю.

— И она нужна нам очень срочно! Мы не можем себе позволить терять время. Иначе столкнемся со случаем, когда лекарство начинает доставлять больше неприятностей, чем сама болезнь.

— Я все понимаю.

Он услышал тяжелый вздох.

— Сколько это еще продлится, как думаешь?

Неблагодарная это работа — трудиться на больших шишек. Они всегда требуют немедленных результатов. Им кажется, что достаточно только отдать приказ — и дело сделано. И все, абсолютно все политические лидеры рано или поздно начинают отождествлять свои распоряжения чуть ли не с Божьей волей: «Я же сказал: да будет свет! Почему, черт возьми, я до сих пор не вижу света?!»

— Я не знаю. Но отыграть ситуацию назад уже не получится. Вы сами в курсе происходящего. «Хезболла» лупит ракетами по городам и поселениям среди ночи. Мы не можем допустить, чтобы мяч оставался на их половине поля.

— А Костелло? Что там у нее? Движется дело?

— Не спускаем глаз. Полагаю, дело у нее движется неплохо. И все, что ей становится известно, мы узнаем одновременно с ней.

Еще один вздох.

— Нам кровь из носу нужно наложить лапы на эту табличку! Мы обязаны раньше их узнать, что в ней написано. А это значит, что мы должны идти впереди их на шаг.

— Кстати, почему бы не рассмотреть вариант, при котором эта табличка не достанется вообще никому — ни нам, ни им?

— Это как?

— Костелло может навести нас на нее, а может потерпеть неудачу. Кто знает, вдруг Шимон Гутман забрал эту табличку вместе с собой в могилу. А нет таблички — нет и проблемы, не так ли?

Человек на том конце провода все понял.

— Неплохой вариант, я с тобой согласен.

— Скажем так, ничейный.

— Если она найдет табличку, мы ее заберем. Если она не найдет табличку… ну, вернее, не доберется до нее… Это будет означать, что она не достанется никому. И это, повторяю, неплохой вариант.

— Да, не самый худший.

— Ладно, договорим утром.

Человек на том конце провода отключился. В трубке вновь послышался двойной щелчок.

Он быстро набрал другой номер — номер тех людей, которые не спускали глаз с Гутмана-младшего и Костелло. Ему ответили после первого же гудка.

— Где объекты? Отлично. У нас меняется план.

ГЛАВА 45

Иерусалим, пятница, 03:11

Она даже не поняла в первую минуту, открыты ли у нее глаза. Во всяком случае, ничегошеньки перед собой не видела. Мэгги попыталась было повернуться лицом к будильнику, чтобы узнать время, но шею пронзила такая боль, что она застонала и упала головой обратно на подушку. И тут она все вспомнила. Она шла по коридору, затем открыла своим ключом дверь номера, вошла внутрь… и её ударили.

Где она сейчас? Она ощупала пространство по бокам от себя и поняла, что лежит в постели. Слева было окно, очертания которого угадывались, хотя и смутно. Справа бельевой шкаф. Значит, она по-прежнему в своем номере. Черт возьми, что с ней случилось?

— Прости меня, солнышко. Умоляю, прости меня. Я не хотел, — вдруг совсем рядом с ней раздался голос.

Ури…

Мэгги попыталась сесть, но у нее ничего не получилось. Голова и шея раскалывались от боли.

— Я все объясню, ты не шевелись пока. Лежи. Я проснулся и не нашел тебя в номере. Я подумал, с тобой что-то случилось. Вышел в коридор — никого. А потом услышал, как кто-то поднимается по лестнице. Ну, я спрятался за дверью и…

— И как следует меня треснул?

— Я же не знал, что это ты, Мэгги! Извини меня, пожалуйста. Как тебе помочь?

Набравшись духу, она все-таки преодолела боль и села. Ури тут же подоткнул ей под спину подушку и передал заранее припасенный стакан воды. Она сделала пару крошечных глотков и больше не смогла — каждое движение отдавалось резкой и сильной болью. Потом она почувствовала руку Ури у себя на лбу. Очевидно, он стоял на коленях у постели.

— Все, кто близок мне, мучаются… Все либо умирают, либо…

Мэгги после воды вроде стало полегче. Она попробовала шевельнуть головой и застонала.

— Черт, Ури, чем это ты меня так приложил?

— Рукой…

— Вы тут, как я понимаю, не привыкли вести долгие разговоры. Сначала бьете, а потом разбираетесь.

— Ну прости ты меня…

Ури куда-то отошел, а через минуту вернулся со смоченным в холодной воде полотенцем. Он осторожно приложил его к затылку Мэгги, и та испытала настоящее блаженство, хотя вода и побежала ручейками по спине вниз. Через пару минут кровь перестала остервенело стучать у нее в висках и боль отступила, став терпимой.

— Ури! — Она вдруг опомнилась и поймала в темноте его руку. — Срочно передай мне мой пиджак! Он висит на стуле!

— Пиджак? Зачем? — Его голос по-прежнему был виноватым.

— Быстро!

Он передал ей пиджак. Мэгги принялась рыться в карманах и наконец нащупала блокнот.

— Свет!

Он включил ночник.

— Смотри. Твой отец сказал: «Поиск стоит начать с Женевы. Но не с того города, о котором слышал каждый школьник. Я имею в виду другое, более современное место, где каждый может быть тем, кем захочет». Помнишь?

— Ну…

— Мне кажется, я знаю, где находится это место.

— Так… в Женеве…

— Да, но не в той, о которой ты сейчас подумал. — Мэгги пробежала глазами еще по нескольким строчкам. — Ага, вот! «…Ури! Если я уйду из этой жизни, ты найдешь меня в другой. Она есть. Удачи, сын!» Понял теперь?

— Ничего не понял.

— Ты помнишь, как он произносил эти слова?

— Конечно, помню.

— Ты их абсолютно точно перевел?

— Ну да…

— Он прямо так и сказал: «Ты найдешь меня в другой. Она есть». Да?

— Ну… На самом деле он сказал: «Если я уйду из первой жизни, ты найдешь меня во второй». Но мне показалось, что так… ну, что так не говорят. И я перевел чуть иначе, чтобы эта фраза звучала нормально и естественно.

— Ага! — Мэгги усмехнулась. — Значит, он сказал, что может уйти из первой жизни и тогда его стоит искать во второй. Нет, Ури, твой отец именно это и имел в виду!

— Слушай, я по-прежнему ничего не понимаю. Объясни по-человечески!

Мэгги вдруг вспомнилось, сколько копий обычно ломают дипломаты во время сложных переговоров из-за тонкостей перевода одного и того же текста на разные языки. Она лично сталкивалась с этим как минимум дважды. В первый раз, буквально за час до подписания соглашения, одна из сторон вдруг высказала сомнение в аутентичности их варианта перевода. И Мэгги целый день сверяла каждое слово документа с двумя переводчиками, представлявшими обе стороны. Они спорили из-за каждой запятой. Слава Богу, все кончилось благополучно. Другой случай был почти анекдотическим. Его до сих пор вспоминают на всех светских раутах американские дипломаты. Во время переговоров по ближневосточному урегулированию в Кэмп-Дэвиде израильский премьер ухитрился подписать с египтянами соглашение, перевод которого на иврит фиксировал для израильтян гораздо меньше обязательств, чем перевод на английский, который довольный Джимми Картер увез с собой в Вашингтон.

Так что этот разговор с Ури был для Мэгги чем-то вроде дежа-вю. С той лишь разницей, что она вела его в постели, на больную голову, да еще и с компрессом из мокрого полотенца.

— А тут и объяснять нечего. Вместо объяснений я предлагаю, не теряя больше времени, отправиться на встречу с твоим отцом во «Вторую жизнь».

ГЛАВА 46

Иерусалим, пятница, 03:20

Мэгги вдруг порывисто обвила руками его шею и впилась в губы долгим поцелуем. Резкое движение вновь отозвалось болью в затылке, но ей было плевать.

— Я разгадала эту чертову загадку… — шептала она, покрывая все его лицо поцелуями. — Черт возьми, я ведь ее разгадала!

Впервые за последние несколько дней она столкнулась с тайной, которую ей оказалось по силам раскрыть. Шимон Гутман был умен и хитер. Она поняла это еще тогда, когда в первый раз увидела видеозаписи митингов с его участием. Это очень непросто — завести толпу и заставить ее подхватывать все твои лозунги. Это большое искусство. Гутман постиг его в совершенстве. Мнение Мэгги о нем лишь укрепилось, когда она раскрыла секрет имени Ихуда Рамана. И наконец… Ури говорил ей, что отец, несмотря на возраст, был весьма и весьма современным человеком и даже не чурался компьютерных игр.

Что ж, в этом случае трюк со «Второй жизнью» был бы вполне в духе его характера. Находясь в смертельной опасности, не имея времени на то, чтобы надежно спрятать свою реликвию или вывезти ее из Израиля, он все же придумал способ замаскировать ее так, чтобы никто не догадался. Он упрятал ее в виртуальном мире. «Я имею в виду другое, более современное место, где каждый может быть тем, кем захочет». Превосходно! И весьма тонко!

И вдруг сердце ее упало. О нет… Господи!.. Сохранять бдительность так долго и только затем, чтобы в самый ответственный момент все испортить!.. Боже… Боже, как она могла так сглупить?!

— Что? — обеспокоенно спросил Ури, вглядываясь в нее.

Мэгги ничего не ответила и лишь приложила палец к сомкнутым губам. Идиотка… Глупая, восторженная идиотка… Едва только неизвестные убили Афифа Авейду, как они с Ури четко поняли — кто-то идет по их следу. После этого они следили за каждым своим словом, переговаривались в машине лишь при включенной музыке, переоделись у Орли, даже сменили номер в гостинице. Они действовали, надо отдать им должное, весьма грамотно. Но в критическую минуту забыли вдруг обо всем. Да, Ури хорошенько огрел ее по затылку ребром ладони и сам потом смертельно перепугался. Но все равно… Это не оправдывает их легкомыслия.

Может быть, их преследователи еще не поняли, что Мэгги поменяла номер? Да нет, надеяться на это глупо. Смена номера давала им фору лишь в пару-тройку часов. Теперь этой форы нет.

Мэгги потянулась к блокноту, лежавшему на тумбочке у телефона, и быстро нацарапала на нем: «Одевайся». Им нельзя было теперь терять ни минуты. Необходимо добраться до «Второй жизни» и до разгадки тайны таблички раньше, чем это сделают их неизвестные «доброжелатели». И если действовать прямо сейчас, возможно, у них еще есть шансы на успех. Даже если их разговор с Ури был подслушан, его нужно будет еще правильно истолковать. На это уйдет какое-то время.

Взгляд Мэгги упал через дверь спальни на стол в комнате, где лежал ее ноутбук. Может, запустить «Вторую жизнь» на нем и покончить со всем этим? Нет, слишком рискованно… Компьютер взломан, это к гадалке не ходи. И тогда та небольшая фора, которая у них с Ури еще, видимо, имелась, полетит ко всем чертям.

Ури одевался в кромешной темноте. Ночник они выключили. Мэгги дала себе мысленную пощечину, когда увидела в проеме двери стройный силуэт Ури и испытала вдруг легкое желание. Не до этого сейчас, потаскушка!..

Как только они были готовы, Мэгги вышла из номера и на цыпочках отправилась к лестнице. Ури не отставал ни на шаг. Оказавшись в бизнес-центре, она включила компьютер. Как хорошо, что про него никто не знает!.. Выйдя в Интернет, она сразу же отправилась на сервер «Второй жизни» и реанимировала Лолу.

— Это кто еще? — спросил выглядывавший из-за ее спины Ури. Лицо его было освещено бликами от монитора.

— Не я, не беспокойся, — усмехнулась Мэгги. — Это аватар моей сестры Лиз.

— У тебя очень симпатичная сестричка… — пробормотал Ури и едва не заработал удар локтем в живот за такие слова.

Мэгги чувствовала себя уже ветераном. Она вызвала на экран карту, набрала в поисковой строке слово «Женева» и кликнула на «Телепорт». В следующее мгновение она не выдержала и зажмурилась. Как ни крути, а был шанс на то, что, открыв глаза, она увидит разгадку. Конечную. Финальную. И тогда она сразу же наберет номер Санчеса и спокойным, будничным голосом расскажет ему, в чем истинная причина эскалации напряженности в регионе и фактического срыва переговоров. И что нужно сделать, чтобы все вернулось на круги своя. У нее оказалось настолько живое воображение, что она даже представила себе, каким будет ответ Санчеса: «Я считаю, что ты заслужила сама сказать им об этом. Собери их всех опять за одним столом, выйди вперед и раскрой этим тупицам глаза!»

Лола приземлилась на мощеной мостовой виртуальной Женевы. Мэгги нетерпеливо стала нажимать на «стрелки», и Лола, чуть не подпрыгивая, бодро зашагала по рю дез-Этюв, а затем свернула с нее на рю Валлен. Вокруг было, мягко говоря, немноголюдно — лишь на углу улицы она увидела двух аватар-мужчин с заячьими головами. Ну и вкусы у этих швейцарцев… Мэгги решила не встречаться сними лицом к лицу и тут же свернула на рю дю-Тампль.

— Глазам своим не верю… — пробормотал у нее за спиной Ури. — Ты что же, уверена, что мой отец говорил про эту… игру?

— Да. Это Женева, но не та, о которой слышал каждый школьник. Так что Кишон был не прав, когда купил билет на самолет и отправился навстречу своей смерти. А твой отец, Ури, спрятал разгадку тайны где-то вот тут.

— А где именно? По-моему, ты пока бесцельно блуждаешь по улицам. Что именно мы ищем?

— Кабы знать, Ури, кабы знать… Может, мы должны наткнуться на какую-то карту или на значок, указывающий направление. Бог весть. Не знаю… Пока не понимаю… Но я уверена, что твой отец говорил нам именно про эту Женеву, а значит, он оставил здесь какие-то подсказки. Давай отыщем их.

Она вновь полезла в карман за своим блокнотом.

«…Табличку я спрятал. В надежном месте, о существовании которого, помимо меня, знают еще лишь двое — ты и мой брат…»

Ну и что же, интересно, он все-таки имел в виду?

«…Мы с тобой часто ругались и вообще плохо ладили в последние годы, сынок. Но забудь про все это! Лучше вспомни старые добрые времена и ту поездку, которую я тебе устроил на бар-мицвах. Помнишь, Ури? Вспомни…»

— Давай опять вспоминать ту вашу поездку, Ури.

— Я же тысячу раз тебе рассказывал. Ну… отправились на Крит, копались в древних песках, мне это быстро надоело, и… все. Прости, Мэгги. Я просто ума не приложу, чего ради отец вспомнил про нее в своем послании.

— Может быть, в Женеве есть греческие музеи или что-то такое?

— Тогда уж не греческие, а минойские.

— Какие?

— Минойские! Крит — это минойская цивилизация.

Мэгги взглянула на него с некоторым раздражением:

— Большое спасибо за уточнение, господин профессор.

Мэгги попыталась отыскать перечень улиц или более подробную карту города. Безуспешно. Тогда она решила немного полетать над Женевой в надежде на то, что какое-то из зданий привлечет ее внимание. Музеи обычно причудливо выглядят с высоты птичьего полета.

— Самое смешное, — продолжал тем временем Ури за ее спиной, — что единственным сильным воспоминанием о той поездке для меня действительно стал перелет. Я ведь впервые тогда полетел на самолете. Вот это мне запомнилось. И я, не удержавшись, сказал об этом отцу. Тот обиделся, конечно… Ему было обидно за Крит и за раскопки.

— Перелет? Вспоминай!

— Я сидел у иллюминатора, а отец рядом со мной. Я неотрывно смотрел вниз. Вода искрилась, мимо проплывали маленькие острова… Это было клево!

Мэгги вдруг замерла. Ей вновь вспомнились слова Шимона Гутмана.

— Все ясно! Он хочет, чтобы мы полетали над Женевой! Над Женевским озером! И будь я проклята, если я не права!

Лола круто взмыла вверх и стала тыкаться то вправо, то влево. Мэгги понятия не имела, где находится Женевское озеро. В самом-то городе ей бывать приходилось, но сугубо по делам: аэропорт — гостиница — переговоры — гостиница — аэропорт.

Наконец она отыскала большую воду и береговую полосу и несколько снизилась, чтобы было лучше видно.

— Вот он! — вдруг крикнул Ури. Он перегнулся через ее плечо и ткнул пальцем в нижнем левом углу экрана.

Мэгги зашла на неуклюжий вираж и промчалась над крошечным островком, будто вырезанным из картона. Такие показывают в детских мультиках — небольшой песчаный холмик, две с половиной пальмы и два с половиной чернявеньких и курчавеньких аборигена. Только на сей раз вместо пальм и аборигенов они увидела одинокий рекламный баннер, зазывавший на еженедельные поэтические чтения. Мэгги вздохнула и полетела дальше.

Островов в виртуальном Женевском озере оказалось гораздо больше, чем в реальном. И каждый из них был местом проведения каких-то торжеств и событий. Мэгги даже наткнулась на объявление крупной компьютерной компании о проведении виртуальной пресс-конференции на одном из таких клочков земли. Встречались и частные владения.

Она очень быстро отчаялась. Как отыскать здесь именно то, что припрятал для них Шимон Гутман? За что зацепиться?

— Спокойно, — проговорил у нее за спиной Ури, которому потихоньку начала передаваться ее нервозность. — Кто ищет, тот всегда найдет.

Мэгги летала над озером кругами и постепенно стала узнавать какие-то ориентиры — это означало, что они с Ури там уже пролетали. Удивительная все-таки вещь компьютерная реальность. Они с Ури сидят в кромешной темноте гостиничного бизнес-центра в Иерусалиме… И они же будто на глайдере парят над воздушным пространством Швейцарии…

Где же, ну где же подсказка, черт бы ее побрал?.. Если ее догадка верна, Шимон намекал именно на тот перелет на Крит, во время которого его сын безотрывно глазел в иллюминатор. А значит, подсказку они должны разглядеть именно с воздуха.

— Ну-ка, ну-ка… — вдруг хрипло пробормотал Ури, показывая ей на небольшой клочок суши. Мэгги круто развернулась и полетела к нему.

— Что-то увидел?

— Глазам своим не верю… — потрясенно прошептал тот. — Это надо же… Куда ни плюнь, везде отыщешь!

— Ты о чем, Ури? Ну говори, не томи!

— Посмотри на этот остров. Тебе ни о чем не говорят его очертания?

Форма островка была и впрямь необычная. Большинство игроков «Второй жизни» обзаводились вполне стандартными островами либо в форме окружности, либо в форме эллипса. А этот был какой-то угловатый, корявый, с огромной опухолью справа. Его явно рисовали не просто так.

— Ни о чем мне это не говорит, кроме того, что дизайнер создавал этот остров с умыслом.

— Левая оконечность — это Израиль в его нынешнем виде. А большой отросток справа — Иордания. Все вместе это является картой всей той территории, которую, по преданиям, Господь завещал евреям. Такие карты носят на майках все, кто поклоняется памяти Жаботинского. Мой отец, к примеру. Есть даже популярное ювелирное украшение — подвески — именно такой формы. Называется «штей гадот», что в переводе означает «два берега». И песенка есть: «Двумя берегами хвалится Иордан: и тот, что левый, — евреям дан, и тот, что правый, — евреям дан».

— Ты уверен? Ошибки быть не может?

— Я этот рисунок запомнил еще прежде, чем научился рисовать сам. Мэгги, какая ошибка? Я вырос на этом рисунке. Клянусь тебе, этот остров рисовал мой отец.

Мэгги круто пошла вниз и посадила Лолу на воду недалеко от береговой полосы. Ей это показалось странным. Она метила прямо в остров, но Лолу почему-то отнесло к рифам. Может, виртуальным ветром? Она вдавила стрелку «вверх», и Лола сделала несколько дерганых шажков вперед, но тут же запнулась и отскочила на прежнее место. Мэгги повторила попытку, и она кончилась все тем же. И только тут она заметила, что в момент максимального приближения к острову на его берегу появлялась красная ленточка, на которой белыми буквами было выведено: «Вход воспрещен, вход воспрещен, вход воспрещен…» Такие же ленточки, только желтые, используются полицией для оцепления мест происшествий.

— Черт возьми, островок-то запаролен!

Мэгги попыталась отыскать в меню какой-нибудь подпункт, который давал бы ей возможность вбить пароль. Но его не было.

— Мэгги, глянь-ка… — вдруг произнес за ее спиной Ури.

Она подняла глаза и тут же похолодела. Над головой Лолы парили двое с заячьими головами. Она их уже видела прежде. В городе. Но теперь на обоих были черные обтягивающие одежды. Ей вдруг вспомнилось нападение на нее в переулке в Старом городе. Темные фигуры, горячее дыхание у самого лица, мерзкие прикосновения…

Они с Ури переглянулись.

— Поздравляю, мы попались. Им нужно то же самое, что и нам. Я вот только не пойму, как они очутились тут так скоро.

— Ты меня спрашиваешь?

— Что же делать-то?

— Попробуй с ними поговорить. А вдруг не они, мало ли?

Мэгги ненавидящим взором уставилась на незваных гостей, затем кликнула «Чат» и набила на своей клавиатуре: «Привет, ребята. В чем дело?»

Они долго ждали ответа, но не дождались.

— Да они это, они… Ждут от нас первого хода. Им известно лишь то, о чем мы говорили вслух. Это успокаивает…

Мэгги вдруг вновь решилась на отчаянную попытку прорваться на остров. Результат был тот же самый.

Заячьи головы по-прежнему маячили над водой поблизости. Мэгги несколько встревожил тот факт, что сами они не предпринимают попыток пролезть на остров, а лишь молча наблюдают за ней. В их неподвижности было что-то от падальщиков, терпеливо дожидающихся, пока песок и солнце окончательно добьют изнемогшую добычу. Ей вдруг представились те, кто управлял этими двумя аватарами, — сосредоточенные, суровые, вооруженные лучшими хакерскими программами… Если им хватило ума проследить за Мэгги и обнаружить ее здесь так скоро, вряд ли красная ленточка — всего лишь кусочек несложного программного кода — могла остановить их.

«Эй, зайцы? Что вам от меня нужно?» — набила она снова в «Чате».

— Мэгги, что ты делаешь?

— Даю им понять, что знаю, кто они.

Отвлекшись от заячьих голов, она отыскала в меню пункт «Поиск» и вбила в нем: «Гутман». Может быть, все гораздо проще, чем они с Ури думают…

— Я сейчас вернусь… — раздался за спиной его голос.

Робот-поисковик все еще «думал», копаясь в своей памяти и пытаясь отыскать в ней соответствие набранному слову.

— Ну давай же, тупица, быстрее… — пробормотала Мэгги и вдруг от неожиданности вскрикнула.

Экран на несколько мгновений погас, а затем она вдруг обнаружила себя совершенно в другом месте. Что случилось? Может быть, она случайно задела рукавом кнопку «Телепорт»? Но она же не указывала никакого другого места назначения!..

А потом она вновь увидела их. Теперь заячьих голов было уже четыре, и они кружились над Лолой, словно хищные орланы. Мэгги изо всех сил вдавила клавишу «стрелка вверх», аватарка продвинулась, как пьяная, на несколько шагов и беспомощно замерла на месте. А затем — хоть Мэгги по-прежнему не трогала клавиатуру — Лола вдруг неловко попятилась в сторону и через несколько секунд оказалась в какой-то унылой подворотне. Заячьи головы тем временем пошли на посадку и одновременно приземлились у выхода из тупика.

Мэгги стало страшно. Она уже забыла о том, что это всего лишь игра. Те, кто управлял этими негодяями, сумели каким-то образом вывести Лолу из строя. И это пугало. Теперь вряд ли ей удастся вернуться так скоро на Женевское озеро. И разгадка великой тайны Шимона Гутмана, вместо того чтобы раскрыться, быстро исчезала на горизонте…

До Мэгги донесся звук шагов. Она обернулась — в комнате, кроме нее, никого больше не было. Черт возьми, где Ури? За стеклянной дверью бизнес-центра мелькнул мужской силуэт. Кто это?!

Мэгги оцепенела, будучи не в силах ни вздохнуть, ни пошевелиться. Дверь открылась, и на пороге возник… Ури, сжимавший в руках ворох темной одежды. Не говоря ни слова, он стал переодеваться. Свою одежду он бросил под стол, за которым сидела Мэгги. Только сейчас она разглядела, во что он облачается, — какая-то темно-бежевая хламида со множеством «молний» в самых разных местах. Брюки от комбинезона оказались Ури слишком коротки, и выглядел он в них довольно комично, но Мэгги и в голову не пришло улыбнуться.

— Черт возьми, это что?

Перед ней стоял типичный гостиничный коридорный.

— Добро пожаловать, мисс, в наш город и в наш отель!

— Где ты это раздобыл?

— В студенческие годы я по ночам работал охранником в гостинице, поэтому знаю, что здесь есть служебная прачечная. Мне оставалось лишь найти ее и сломать замок на двери.

— Но зачем?

— Ты что, не понимаешь? Эти люди с самого начала хотели, чтобы ты привела их к заветной глиняной табличке. И ты блестяще справилась с возложенной на тебя задачей. Теперь они знают про отцовский остров, и мы им больше не нужны. А что бывает с теми, в ком отпадает надобность?

Мэгги обернулась на экран. Заячьих голов вокруг замершей Лолы было уже шесть. Она в отчаянии нажала на кнопку «Полет», но Лола даже не шелохнулась. Мэгги стала нажимать на все кнопки подряд. Тщетно. Аватары же в черных костюмах и с длинными свисающими ушами тем временем приближались.

В следующее мгновение у Мэгги едва не остановилось сердце — она пригляделась к Лоле и поняла, что с несчастной виртуальной девчонкой начали происходить странные изменения. Лицо ее потемнело, глаза начали западать и проваливаться, нос стал искривляться, словно вдруг утратил способность справляться с земным притяжением… Меньше чем за минуту симпатичное личико превратилось в безобразную маску…

Мэгги замерла перед компьютером, широко раскрыв глаза, и наблюдала, как невидимый вирус начал уродовать затем и фигуру Лолы. На груди выступили и начали расползаться отвратительного вида красно-коричневые пятна, плечи упали, руки слились с телом в одно целое… Лола походила на карикатуру мороженого, оставленного под палящим солнцем. Заячьи головы обступили Лолу со всех сторон и замерли на месте, молча наблюдая за ней.

— Мэгги…

Она вновь обернулась. Ури стоял на пороге.

— Ты это видел?

— Видел. Забудь. Игры кончились. Через три минуты спустись по пожарной лестнице. Вход напротив — через коридор. Лифт не вызывай. В подвальном этаже расположена кухня. Как выйдешь в коридор, иди налево до грузового люка.

— Ури…

— Найти его просто — ты сразу почувствуешь сквозняк с улицы. Открой люк и вылезай на грузовую платформу. Я буду тебя ждать там в машине.

— Ури, но…

— Все, я пошел.

И он скрылся за дверью.

Ури был прав. Их преследователи отныне рассматривали ее лишь как досадную обузу, от которой лучше поскорее избавиться. Утром для нее уже прозвенел первый звоночек. Эти люди не собирались больше шутки шутить, о чем красноречиво свидетельствовало то, что они сотворили на ее глазах с бедной виртуальной девочкой Лолой… Мэгги бросила последний взгляд на экран — там, где минуту назад мучился ее аватар, теперь лишь растекалось по нарисованному асфальту бесформенное темное пятно. Поежившись, она выключила компьютер и бросилась вон из бизнес-центра.

Торопливо спускаясь по лестнице, она вдруг испытала легкий приступ паники: что же делать дальше? То, на что они так надеялись с Ури, ту мечту, которую они так лелеяли, у них отобрали. В одночасье.

ГЛАВА 47

Псагот, Западный Берег реки Иордан, пятница, 04:07

Жена услышала подозрительные звуки раньше его. Сам он всю жизнь боролся со своим крепким здоровым сном, и с каждым годом шансы на победу в этой борьбе выглядели все призрачнее. К тому же отнюдь не способствовал чуткому сну лишний вес. Жена, наверно, с минуту или больше изо всех сил расталкивала его, прежде чем он наконец очнулся.

— Акива, Господи, проснись же ты!

Шапиро закряхтел и, с трудом разлепив веки, повернулся к будильнику. Это была его гордость. Настоящий анахронизм. Точнейшая механика образца начала семидесятых, которая и сейчас дала бы сто очков вперед цифровым технологиям. Но гордился Шапиро вовсе не стариной. Где-то внутри этого механизма засела пуля, выпущенная из винтовки палестинского снайпера — тот стрелял много лет назад прямо через окно. Шапиро любил демонстрировать друзьям и политическим союзникам этот будильник как символ «военной и политической импотенции арабов»: мало того что снайпер не убил его самого, так даже часы после прямого попадания не сбились ни на секунду!

Четыре часа утра… Но жене ничего не почудилось: осторожный, но настойчивый стук в дверь повторился. Кому это он затребовался среди ночи? Шапиро тяжело поднялся с постели, запахнулся в домашний халат, сунул ноги в шлепанцы и поплелся по коридору в прихожую. Он жил в этом доме с первого дня основания поселения, и его всегда устраивала весьма скромная обстановка. Он приоткрыл дверь на цепочке и увидел Раанана, советника министра обороны, с которым расстался накануне после совещания.

— Вы в курсе, сколько сейчас времени?

— Я прошу прощения за визит в неурочный час. Дело срочное. Мне можно войти?

Шапиро впустил ночного гостя. Тот был в костюме и при галстуке, что смотрелось в четыре часа утра как-то диковато.

— Выпьете чего-нибудь с дороги? Может, просто воды?

— Нет времени.

Сам Шапиро налил себе в кухне из-под крана и в два глотка осушил стакан.

— Так в чем дело?

Раанан красноречиво перевел взгляд на открытую дверь спальни.

— Разговор конфиденциальный.

— Ну разумеется. Мы же не на улице стоим, а у меня дома. Говорите спокойно.

Раанан по-прежнему колебался.

— А ваша супруга? — шепотом проговорил он.

Шапиро хмыкнул и затворил дверь.

— Довольны?

— Акива… Я уже переговорил только что с остальными относительно форсирования наших действий. Шанс представился буквально час назад. И вот я у вас.

— Я слушаю.

— Объект, можно сказать, у нас в руках. Мы можем начинать.

— Риски?

— Вряд ли мы на этом попадемся. Наши люди не мальчики, сами знаете.

Шапиро вдруг вспомнились учения, за которыми они все наблюдали из окна его кабинета накануне. Раанан был прав.

— Хорошо, — сказал Шапиро. — Начинайте.

ГЛАВА 48

Иерусалим, пятница, 04:21

Ей удалось выбраться из гостиницы без приключений, чему она сама несколько удивилась. Ури наметил очень точный и простой маршрут, и она ни разу не сбилась с дороги. Мэгги добралась до грузового люка, открыла его и вылезла наружу. Единственное, о чем забыл упомянуть Ури, так это о весе чугунных створок. Мэгги едва не заработала себе грыжу, раздвигая их.

В лицо пахнуло ночной свежестью. Она запоздало вспомнила о том, что забыла наверху свой пиджак. Обхватив себя руками и поеживаясь от холода, она застыла на краю грузовой платформы, напряженно вглядываясь в окружавшую ее кромешную тьму. Откуда-то нестерпимо воняло помоями. Мэгги наугад сделала пару шагов влево и наткнулась на мусорные контейнеры. Господи, какая мерзость…

Спустя несколько минут она вдруг увидела, как впереди вспыхнули фары, а еще через минуту к грузовой платформе подкатил серебристый «мерседес». В свете его фар Мэгги различила узкую лесенку, которая вела с платформы вниз.

А вдруг это не Ури?..

Мэгги не могла заставить себя сдвинуться с места, но окно машины со стороны водительского сиденья уехало вниз и она услышала знакомый приглушенный голос:

— Ну, быстро! Что ты там застыла!

Облегченно выдохнув, Мэгги тут же сбежала вниз по ступенькам и заняла свое место в машине.

— Где ты раздобыл эту тачку?

— Я нашел на ресепшене ящик, на котором было написано «Парковка», и выбрал первый же попавшийся ключ.

— Ты прирожденный угонщик!

— Еще какой!

Мэгги будто в первый раз разглядывала человека, с которым познакомилась меньше недели назад и с которым с того момента практически не расставалась. Ури был уверен в себе и легко играл роль «босса» в их импровизированном дуэте.

— Куда желаете отправиться, мисс Костелло, на этом роскошном лимузине?

— Все равно куда, лишь бы там был компьютер. Нам кровь из носу необходимо получить доступ на тот остров. Те ребята не дали мне ни единого шанса. Мы просто обязаны сделать все, чтобы опередить их!

— Интересно, кто они все-таки…

— Эти заячьи головы? Да какая разница, они враги!

— Каким образом они сами планируют попасть на отцовский остров?

— Ури, не забывай, они обложили нас «жучками» с головы до ног, они слушали все наши разговоры, взломали все компьютеры, с которыми нам пришлось иметь дело, убили Кишона и Авейду, стоило нам только узнать о существовании этих людей… Не думаю, что виртуальный запор, сооруженный твоим отцом, их остановит или даже надолго задержит.

Мэгги вспомнила, что зайцеголовые сделали с Лолой, и невольно содрогнулась. Это был, конечно же, компьютерный вирус, с помощью которого они атаковали ее аватара. Но ведь это же надо было еще додуматься обставлять процесс так натуралистично… Ури был абсолютно прав, когда сказал, что эти люди больше в них не нуждаются. Мэгги привела их к самым вратам тайны и теперь лишь путалась под ногами.

— Я согласен, — проговорил Ури, все еще не трогаясь с места. — Но кто знает, что им откроется на этом острове? Возможно, они наткнутся на еще одну загадку, которую не смогут без нас разгадать. Ведь как сказал отец: «Табличку я спрятал. В надежном месте, о существовании которого, помимо меня, знают еще лишь двое — ты и мой брат…» Значит, без меня отыскать табличку будет невозможно… — Он вдруг треснул кулаком по «баранке». — Господи, ну зачем, зачем отцу понадобилось все так усложнять?!

— Вот тут ты не прав! Я лично восхищаюсь его изобретательностью! Как мы уже с тобой поняли, за этой табличкой охотятся серьезные ребята. И лишь благодаря хитрости твоего отца она пока не попала в чужие руки!

— В том-то и дело: не попала…

— От нас зависит, что с ней произойдет дальше. Ну поехали наконец!

Ури мягко тронул с места и стал выруливать на улицу. Шел легкий дождь, и по лобовому стеклу, мерно раскачиваясь, елозили «дворники».

— Куда мы сейчас?

— Ты удивишься, если узнаешь, как мало в Иерусалиме мест, двери которых открыты двадцать четыре часа в сутки. Мы направляемся в одно из них.

Через минут двадцать он припарковался у въезда на пешеходную улочку, которая, казалось, целиком состояла из одних кафе и ресторанчиков.

— Где мы?

— Улица бен-Иегуди, — ответил Ури, заглушая движок. — Днем здесь не протолкнуться, но Иерусалим — это тебе не Тель-Авив. Здесь ночью принято спать.

Они шли мимо витрин, забранных на ночь стальными жалюзи. Под одной из арок ночевали бомжи, завернувшись в груды старого тряпья. Мэгги машинально отметила, что даже здесь все строения были возведены из иерусалимского камня. Вдруг впереди послышались звуки танцевальной музыки.

— Клуб «У Майка», — сказал Ури. — Кстати, его пару раз взрывали, но это лишь прибавило ему популярности в глазах туристов.

Они миновали еще несколько арок, украшенных десятками вывесок, и наконец остановились напротив одной из них.

— Вот мы и на месте.

— Что это за заведение?

— «С кем бы побегать».

— Что-что?

— Так называется кабачок. В честь одного романа.

— Прямо про нас с тобой… — Мэгги усмехнулась.

Ури улыбнулся в ответ, и они зашли внутрь. Мэгги огляделась вокруг, и ей на память тут же пришла ее юность. В возрасте шестнадцати лет она дневала и ночевала в таких кабаках. Здесь не было столов и стульев — лишь подушки самых разных расцветок и форм, разбросанные прямо по полу или взгроможденные на подоконники. Воздух был напоен ароматами фруктового чая, табака и восточных курений. В левом углу неподвижной статуей застыл паренек, склонив голову над гитарой. Темные волосы почти полностью закрывали его лицо. Прямо напротив него — тоже с гитарой в руках — сидела бритая наголо девушка. На ней была бесформенная мужская футболка и белые шорты до колен, но даже такое одеяние и прическа не могли скрыть ее девичьей красоты. На подушках развалилось около двух десятков молодых людей, почти все в рваных или цветастых джинсах, с крашеными дредами… Мэгги скользила по ним рассеянным взглядом и вновь чувствовала себя чужой и старой, как в том клубе в Тель-Авиве. Боже, Боже, как быстро летят годы!.. А ведь у этих детей еще все впереди…

Еще хорошо, что она переоделась у Орли. Явись она сюда в своем костюме, эти подростки наверняка приняли бы ее за копа из отдела по борьбе с распространением наркотиков. А так на них с Ури даже не обратили внимания.

Ури взял ее под локоть и отвел в дальний конец зала, где отсвечивал монитором никем не занятый компьютер. Пока Мэгги устраивалась за ним, Ури сбегал к барной стойке и заказал у юной барменши с серьгой в носу два кофе.

Спустя минуту перед глазами Мэгги уже открывалась заставка «Второй жизни». В меню выбора персонажей она вбила имя «Лола Хеферн» и вдруг наткнулась на ответ программы: «Ни одного соответствия не найдено». Черт возьми, эти мерзавцы не только напугали ее до полусмерти в той виртуальной подворотне, но еще и начисто стерли аватара из памяти игры. Лиз не скажет ей за это спасибо… Но как же теперь быть?

И вдруг в ее голове вновь раздался спокойный голос Шимона Гутмана: «Если я уйду из этой жизни, ты найдешь меня в другой. Она есть. Удачи, сын!»

Господи, ну конечно! Ей с самого начала нужно было догадаться и входить в игру не под ником грудастой и легкомысленной Лолы Хеферн, а под именем самого Гутмана-старшего!

И что-то подсказывало ей, что в этом случае запретная красная ленточка больше не встретит ее на том острове в виртуальном Женевском озере.

В окне создания и загрузки персонажей Мэгги торопливо вбила «Шимон Гутман» и, прежде чем нажать на кнопку, коротко и почти всерьез помолилась.

«Вы ввели неверное имя или пароль. Попробуйте еще раз».

Черт, черт, черт!..

«ШимонГ»?..

Нет.

«ШГутман»?.. Мимо.

«Гутман Шимон»?.. Мимо.

К тому времени как вернулся Ури с двумя большими чашками дымящегося кофе, Мэгги уже надоело бессмысленно комбинировать эти два слова, и она просто тупо смотрела в монитор, постукивая по краю клавиатуры кончиками пальцев. Уловив аромат кофе, Мэгги едва не свалилась в обморок. Она внезапно поняла, что окончательно выбилась из сил. Напряжение, в котором она пребывала все последние дни, дало наконец о себе знать. Ей хотелось лечь и умереть. Или по крайней мере заснуть и ни о чем не думать. Вновь заныл затылок и вся шея…

Ури глянул на монитор и быстро оценил ситуацию.

— Почему бы тебе не попробовать ввести имя, которым отец пользовался при отправке электронных посланий тому арабу?

Это предложение вывело Мэгги из состояния тупого оцепенения. Она вбила имя «Саеб Настаиб» в окне загрузки персонажей, и игра мгновенно отыскала одно-единственное соответствие введенному имени. Мэгги настолько вымоталась, что даже не испытала радости. Она лишь еще больше нахмурилась и, помедлив, попробовала уже знакомый ей пароль: «Владимир67».

Спустя мгновение она увидела на экране смуглого худощавого мужчину, который замер в ожидании ее приказаний.

Мэгги и Ури молча переглянулись.

— Вперед… — одними губами произнес Гутман-младший.

Мэгги вызвала на экран «Карту», в строке пункта назначения указала «Женеву» и нажала на «Телепорт». Через несколько мгновений, которые ушли у компьютера на то, чтобы загрузить новый ландшафт, Саеб Настаиб уже парил в свободном полете над голубой простыней Женевского озера…

Через несколько минут Мэгги начала беспокоиться. Заветного острова нигде не было. Черт, надо было еще в первый раз запомнить, в какой части озера они его обнаружили!.. Ее вдруг посетила страшная мысль… Если заячьи головы избавились от Лолы сразу же после того, как та привела их к острову, они могли с тем же успехом избавиться от самого острова… И это даже было бы логично! Тем самым они добились бы гарантии, что никто не пошел бы по их следам…

Мэгги, закусив губу, обшаривала каждый сектор озера на бреющем полете и молила про себя Бога о том, чтобы остров нашелся. Соединение с Интернетом в этом заведении было не лучшего качества, и Саеб Настаиб временами «залипал» на экране. Каждая такая задержка повергала Мэгги в ужас. Но наконец — словно бы в награду за все ее мучения — впереди показались уже знакомые очертания небольшого клочка суши.

Мэгги быстро приближалась к острову, в любую минуту ожидая появления запретной красной ленточки. Но на сей раз она не появилась и Саеб Настаиб без всяких проблем выбрался из воды на сушу. Мэгги была настолько поражена этим, что заставила его замереть на месте у самой кромки пляжа. Она быстро глянула на экран — заячьих голов не было.

— Похоже, у нас все получилось… — не своим голосом проговорила она.

— И что теперь? — Ури резко подался вперед, едва не залив клавиатуру горячим кофе.

— А теперь… А теперь давай внимательно осматриваться.

Долго искать им не пришлось. На пустынном островке высилось лишь одно-единственное здание. Они вошли внутрь и оказались в комнате, где не было ничего, кроме стола, стула и виртуального компьютера. Мэгги заставила Саеба Настаиба сесть за компьютер. Виртуальный монитор мгновенно залился светом, и на нем высветилась надпись:

Иди на запад, юноша, к идеальному городу, что близ Мишкина. Ты отыщешь то, что я приберег для тебя, в древнем лабиринте.

— Итак, Ури, что бы это могло значить?

Мэгги обернулась и тут же поняла, что сидит за компьютером в полном одиночестве. Ури и след простыл.

ГЛАВА 49

Хан-Юнис, Сектор Газа, пятница, 02:40

Он не спал. Он даже не прилег ни разу. Вот уже несколько суток подряд он находился на ногах, и нынешняя ночь не была исключением. Мозг его напряженно работал, предлагая на рассмотрение и анализ все новые и новые повороты исходного сюжета. Их шаги, шаги оппонентов, изменившаяся под влиянием тех и других ситуация, новые шаги, новые контршаги… И так далее без конца. Ему не терпелось дождаться утра, когда можно будет вознести утреннюю молитву и наконец приступить к делу.

Сознание мгновенно переключилось с теории на практику, едва только он заслышал за дверью шаги. Не меняя позы и не поднимаясь с топчана, он лишь придвинул к себе пистолет и снял с предохранителя. В проеме открывшейся двери мелькнул огонь свечи и возник темный силуэт.

— Салим? Это я, Марван.

— Заходи, брат.

Тот на цыпочках вошел в комнату, которую Салим Назаль определил себе для ночлега. Марван скользнул взглядом по трем юношам, спавшим на матрасах, постеленных прямо на полу, и решил говорить шепотом. Кто его знает, что за люди предложили его командиру кров на эту ночь…

— Салим… У нас новости из Иерусалима…

— Нашли табличку?

— Нет, но зато нашли сына того старого еврея и его спутницу-американку.

Назаль вновь поставил оружие на предохранитель и нахмурился.

— Наши братья просят узнать, что им делать. Может, атаковать?

— Их не для того посылали.

— Но табличка уже может быть у них. Опасно медлить.

Один из юношей застонал во сне и пошевелился. Салим и Марван замерли и стали ждать, пока тот опять заснет.

— Хорошо, — шепотом ответил Салим. — Пусть действуют.

Марван кивнул и повернулся.

— Марван, стой! Иди сюда! Я им разрешаю действовать, но лишь в том случае, если они уверены, что в результате либо заполучат табличку, либо узнают ее точное местонахождение! Так и передай! Только в этом случае! Нет смысла убивать Гутмана и американку, если это ничего нам не даст. Ты понял меня?

— Понял, Салим.

— Иди, брат. — Он ткнул покачивающимся в руке стволом в сторону двери. — И не забудь передать им мои слова.

ГЛАВА 50

Иерусалим, пятница, 05:23

Мэгги в растерянности озиралась вокруг в надежде отыскать среди этих накурившихся и упившихся подростков с гитарами Ури, но тот как сквозь землю провалился. Мэгги вылезла из-за компьютера и торопливо направилась к выходу. Они столкнулись на пороге.

— Ури, куда ты провалился?!

— Я услышал, как проехала машина. Здесь ночью не ездят на машинах. Пошел проверить, но никого не увидел. Слушай — думаю, нам стоит убраться отсюда.

— Погоди, Ури, не будь параноиком. Я уверена, что…

— Мэгги! — нетерпеливо перебил он. — Неужели ты не понимаешь, что с тобой будет, если они нас найдут?

— Мы так близки к разгадке, Ури, я тебя умоляю…

— Нет времени.

— Ну хоть взгляни разок на экран!

Ури вернулся вместе с ней к компьютеру. Она видела, как шевелились его губы, когда он читал очередную отцовскую загадку, повторяя про себя: «Иди на запад, юноша, к идеальному городу, что близ Мишкана. Ты отыщешь то, что я приберег для тебя, в древнем лабиринте».

— Хорошо, — коротко бросил он и направился к бару.

Он о чем-то быстро переговорил с официанткой, и та показала рукой в противоположную от дверей сторону. Очевидно, там был пожарный выход из здания. От Мэгги не укрылось, что официантка при этом излишне нежно улыбалась Ури, но тот этого словно бы не видел и оставался все таким же хмурым и сосредоточенным. Поблагодарив девушку, он вернулся к Мэгги, схватил ее за руку и потащил в указанном направлении.

Они уже открыли дверь и ступили на каменную лесенку, как вдруг Мэгги вспомнила, что не выключила компьютер. Их преследователям всего-то и надо, что зайти в клуб и прочитать с экрана подсказку Гутмана-старшего, за которой они так долго гонялись.

Мэгги попыталась освободить свою руку.

— Ури, отпусти. Я забыла вырубить комп. Сейчас вернусь.

— Нет, ты туда уже не пойдешь.

— Но нельзя же оставлять его включенным! Ты что, не понимаешь? Отпусти!

— Нет.

— Отпусти меня, я сказала! Сейчас же!

Он по-прежнему тащил ее вверх, а Мэгги упиралась как ребенок, которого против его желания пытаются вытолкать на прогулку. Ури был сильнее и не оставил ее выбора. Мэгги наклонилась и укусила его за руку чуть повыше локтя. Ури взвыл, хватка на мгновение ослабла. Ей этого было вполне достаточно. Вырвавшись, она бросилась обратно в клуб. Глаза ее далеко не сразу отыскали включенный монитор, окрашивавший в футуристические цвета клубы сигаретного дыма, которые висели в воздухе плотной пеленой.

Вдруг она увидела, что за компьютер уже успела сесть официантка с серьгой в носу. Мэгги быстро подошла к ней и одним движением выдернула электрошнур из розетки. Экран мигнул и погас.

— Эй, вы что?..

Мэгги решила не утруждать себя ответом и поспешила обратно к пожарному выходу. Едва она ступила на лестницу, как сверху протянулась сильная рука и потащила ее вверх чуть не за шиворот. Они быстро вышли на улицу и зашагали к припаркованному «мерседесу».

— Если они тебя не убьют, это сделаю я… — сурово произнес Ури.

— Извини. Но я должна была выключить компьютер.

— Ты там кого-нибудь нового видела?

— Нет, все те же. По-моему… Там было темно.

Ури бросила на нее хмурый взгляд, говоривший: «Боже, с кем я связался…»

— Ну извини!

— Не извиняю.

— Куда мы теперь?

— Не знаю. Куда-нибудь. Подальше отсюда и вообще от Иерусалима.

— Но, Ури…

— Вернемся, когда все успокоится.

Они сели в машину, Ури тут же завел мотор, и они тронулись с места. Мэгги смотрела в окно на первые проблески утренней зари. Город все еще не проснулся. Кроме нищего бомжа, им никто до сих пор не встретился.

— Так что ты думаешь о той надписи, которую мы нашли на острове?

Ури в ответ вновь смерил ее суровым взглядом.

— Ты даже не представляешь себе, до какой степени я сейчас… ненавижу своего отца! Меня бесят его загадки, ты понимаешь, бесят! Сколько народу уже погибло, а он все никак не наиграется! Старый мерзавец!

— Ури…

— Перестань, Мэгги. Не пытайся его выгораживать. Из-за него убили маму, а теперь он подвел под монастырь и меня. Прекрасно! И все из-за чего, спрашивается? Из-за какой-то паршивой полусгнившей таблички, которая доказывает, что он и его друзья были правы насчет «священного Израиля»! Он был не в силах перетянуть меня на свою сторону, когда был жив, но ему удалось, черт возьми, заставить меня работать на эту бредовую идею уже после его смерти! Он превратил меня в какого-то адепта… послушника…

— Ты можешь по-человечески сказать, как ты понимаешь эту надпись?

Он вздохнул и стал смотреть на дорогу. Долго молчал, а потом буркнул:

— Тут и гадать нечего.

— Я вся внимание.

— Но я сомневаюсь, что мы там что-нибудь отыщем. С таким же успехом он мог положить свою табличку на оживленной улице.

— Ты скажи мне, а потом разберемся.

— А ты еще не догадалась?

— На Храмовой горе?

Ури лишь хмыкнул в ответ.

Господи, это же гениально! Где еще прятать завещание Авраама, как не там, в том самом месте, которому оно, собственно, и было посвящено?

— Что такое Мишкан?

— Храм, дворец. Мишкан — это все пространство, центром которого теперь принято считать Храмовую гору. Но на самой горе можно не искать. Евреи туда нынче не ходят. Во-первых, там только мусульманские мечети, а во-вторых, это слишком святое место. И потом, отец четко дал понять, что спрятал табличку не там, а в лабиринте.

— В каком лабиринте? Откуда ему там взяться?

— Несколько лет назад археологи раскопали туннели, которые тянутся вдоль Западной стены.

— Археологи?

— Отец и его друзья-товарищи. То, что тебе известно как Стена Плача, — лишь малый фрагмент. А они раскопали всю стену, которой был обнесен город. Раскопки, между прочим, велись прямо под мусульманским кварталом. Разумеется, это была и политическая акция, из-за которой все в Иерусалиме посходили с ума.

— В каком смысле?

— В прямом. Арабы заявили, что отец хочет сделать подкоп под Купол Скалы… Видела на Храмовой горе мечеть с золоченой маковкой?

— Видела.

— Мусульмане считают, что именно в том месте пророк Магомет вознесся к Аллаху на крылатом коне. Это священное для них место. И как еще они могли отнестись к раскопкам, начатым евреями? Но отцу этого показалось мало. Он решил позаботиться о туристах, видите ли. Мол, какой смысл гулять по туннелям и потом возвращаться к тому же самому месту, где ты спустился в них? И он устроил другой выход из лабиринта — в самом центре мусульманского квартала.

— Провокация?

— Именно.

— Зато теперь мы точно знаем, что он имел в виду под «древним лабиринтом». А его приказ «иди на запад», следует понимать как «иди к Западной стене». А Иерусалим, конечно, идеальный город. Самое священное место на Земле. Но…

— О черт! — вдруг в сердцах воскликнул Ури.

Мэгги увидела, что тот напряженно смотрит в зеркальце заднего вида. Она глянула через плечо и тоже заметила преследователей. К тому времени они уже успели выехать из города и теперь взбирались по горной дороге. По обеим сторонам ее тянулись острые скалы, в которых еще и сейчас время от времени можно было увидеть ржавые останки боевой техники — наследие войны 1948 года, когда евреи сражались за право основать Государство Израиль.

— Они приближаются, Ури!

— Вижу.

— Что будем делать?

— Понятия не имею. Дай подумать, не мешай.

Он смотрел на дорогу, но время от времени косился на зеркальце заднего вида. Их преследователи тем временем включили мощные фары. Они даже не пытались прятаться. Ури прибавил ходу, но те сделали то же самое и легко восстановили прежнюю дистанцию.

— Мы можем где-нибудь свернуть?

— В пропасть.

— Теперь я хорошо понимаю Кишона…

— Перестань валять дурака, Мэгги! Не до шуток!

— А я не шучу!

— Я что-нибудь придумаю…

Так прошло еще несколько минут.

— Слушай, — вдруг быстро заговорил Ури. — За следующим поворотом есть небольшая смотровая площадка для туристов. Я там приторможу, а ты вылезай из машины и беги к обрыву. Только пригибайся к земле, чтобы они тебя не заметили! Не жди, пока машина полностью остановится, — открывай дверцу и беги.

— А как же обрыв?

— В том месте пологий склон.

— Да, но…

— Обо мне не беспокойся. Я прыгну следом и догоню тебя. Поняла?

— Поняла.

— А теперь приготовься!

Через несколько секунд Ури резко ударил по тормозам. Мэгги одним движением отстегнула ремень безопасности и взялась за ручку дверцы. Ури стал поворачивать и одновременно крикнул:

— Пошла! Быстро!

Мэгги распахнула дверцу и вывалилась наружу на залитую асфальтом смотровую площадку. Прокатившись пару метров по земле, она вскочила на ноги и, низко пригибаясь к земле, бросилась в ту сторону, куда показывал Ури. Все вокруг было затянуто плотным туманом. Видимость не превышала пяти метров. А обрыв между тем все приближался. И Мэгги поняла, что в эти секунды для нее настал момент истины — либо поверить Ури, либо не поверить. Он сказал, что там пологий спуск, а если нет? А если там тридцать метров пустоты и потом острые скалы? Это смерть… В последние двое суток они не расставались почти ни на минуту. Она рассказала ему про Африку… Они занимались любовью, черт возьми…

Но кто он на самом деле? Офицер израильской военной разведки, который вырубил ее одним ударом, украл чужую одежду и угнал чужую машину. И будь она проклята, если она знает, на что еще он способен и чему еще его в свое время научили. Но размышлять поздно, теперь ему нужно либо довериться, либо нет. И на кону стояла ее жизнь. Или… немедленная смерть.

Все эти мысли за несколько мгновений пронеслись у нее в голове, и вместе с последней из них она шагнула за край обрыва.

Падение продолжалось недолго. Наверно, меньше секунды. Так бывает с человеком, который, задумавшись, шагнул мимо подножки автобуса. Мэгги оказалась на довольно широком уступчике, который тянулся вдоль края обрыва, примерно на метр ниже его. Она вжалась всем телом в камень и только сейчас поняла, что по спине ее струится холодный пот.

Мэгги осторожно выглянула наверх, но в тумане ничего не было видно. Она замерла, считая удары своего сердца, и не знала, что ей делать дальше, как вдруг… услышала выстрел. Совсем близко. Сразу за полосой тумана. Там, где был Ури.

И ей вдруг стало все ясно.

ГЛАВА 51

Иерусалим, пятница, 06:15

Мэгги почти не дышала, не в силах пошевелиться. Ее щека была прижата к грубому камню. Под блузку забирался прохладный утренний ветерок, а по лицу катились крупные слезы…

Она не знала, сколько прошло времени с момента выстрела, но вдруг услышала звук шагов на асфальтовой площадке, затем хлопнула дверца, взвизгнули колеса и через несколько секунд туман и утро поглотили шум удаляющейся машины.

И ее окружала полная тишина.

Мэгги вдруг поняла, что молится. Она молилась о том, чтобы вновь услышать звук шагов. И его голос, зовущий ее по имени. Ей всегда казалось, что она отреклась от веры в Господа еще раньше, чем сдала выпускные экзамены в монастырской школе, но сейчас вся вера вернулась и была сильна, как никогда.

«Господи, прошу тебя, Господи… Сделай так, чтобы все было хорошо с ним… Господи Всемогущий…» — беззвучно шевелились ее мокрые от слез губы.

Как она могла? Как она могла так легко согласиться на его план? Ведь фактически она думала лишь о том, как спасти свою драгоценную жизнь, и совершенно наплевала на его. Он сказал ей: «За меня не беспокойся». И она тут же забыла о нем и помчалась, как козочка, к спасительному обрыву… Теперь она поняла: Ури и не мечтал о том, чтобы уцелеть самому. У него не было шансов после того, как он затормозил. Он просто хотел ее спасти. Любой ценой. И заплатил за это своей жизнью.

Ей вдруг отчетливо представилось его тело, неподвижное, застывшее в неловкой позе в нескольких метрах от машины, в растекающейся луже темной крови…

И Мэгги зарыдала. Тихонько, но в голос. У нее не укладывалось в голове, что мужчины, которого всего несколько часов назад она держала в своих объятиях, живого и теплого… что его уже нет.

Мэгги по-прежнему не двигалась. Инстинкт самосохранения впечатал ее в холодный камень и не давал высунуть носа поверх края обрыва. Что, если она сейчас выберется обратно на дорогу, а их преследователи все еще там? Они вполне могли обмануть ее и никуда не уехать. Вот она сейчас поднимется в полный рост и первое, что увидит, будет дуло пистолета, направленное ей в голову. А второе — глумливая усмешка человека, который минуту назад застрелил Ури…

У нее затекла нога, и Мэгги чуть пошевелила ею, стараясь не производить шума. А еще спустя несколько минут у нее лопнуло терпение и она, приподняв голову, глянула на дорогу. Ничего. И никого. Мэгги не двигалась еще примерно с минуту, а потом решительно вылезла на край обрыва. Если кто-то и притаился вдали, теперь она была у них как на ладони. Но сама Мэгги по-прежнему ничего не видела. Смотровая площадка и дорога были пустынны.

Она нерешительно двинулась вперед, стараясь увидеть дальше, чем позволял ей клубящийся вокруг туман. Пусто. Не было даже «мерседеса», на котором они ехали с Ури. Слава Богу, не было и трупа. Может быть, Ури удалось скрыться? Может быть, тот визг колес принадлежал их машине, а вовсе не машине преследователей?

Но это как-то бессмысленно… Ури не уехал бы отсюда без нее, если бы понял, что опасность по какой-то причине миновала. Или вернулся бы за ней сразу же…

А может, убийцы забросили тело в багажник «мерседеса» и кто-то из них сел за руль?..

Мэгги тщательно исследовала смотровую площадку, но она не была полицейским детективом и не знала, как трактовать отпечатки автомобильной резины на холодном асфальте.

Небо с каждой минутой наливалось синевой, из-за уступчатых холмов выползло солнце и погнало туман прочь. Тут и там шевелились на ветру кроны оливковых деревьев.

— Я найду эту чертову табличку… — вдруг пробормотала она вслух. — Я найду ее, даже если мне придется угробить на поиски всю жизнь…

Она видела в этом свой долг перед Ури и месть тем, кто принес столько горя этой семье. Им тоже позарез нужна табличка, но будь она проклята, если они ее получат… Им будет невыносимо мучительно сознавать, что именно она ее отыскала. И Мэгги будет счастлива подарить им эту муку. Да, на кону по-прежнему были мирные переговоры между израильтянами и арабами. Да, на кону по-прежнему была ее профессиональная репутация — репутация дипломата, когда-то допустившего страшную ошибку, но получившего волшебный шанс реабилитироваться. Но в эту минуту Мэгги было плевать и на переговоры, и на собственную репутацию. Ей хотелось одного — отомстить за Ури.

И вдруг до ее слуха донеслись какие-то странные звуки — особенно неправдоподобные оттого, что она услышала их именно здесь и в столь ранний час. Песня. И не лишенная красоты. Мэгги сразу же поняла, что это не радио. Кто-то живой пел эту песню… И не один… Мэгги пошла на звук и вернулась к краю обрыва. Песня лилась откуда-то снизу. Ури был прав, сказав, что здесь пологий спуск. Она спокойно могла спуститься по нему, не рискуя сломать себе шею.

И она так и поступила. В туфлях, позаимствованных у Орли, идти было не очень удобно, но Мэгги сейчас не приходилось выбирать. Пару раз она оступилась и упала на колено, но это все были мелочи.

Вскоре она наткнулась на тянувшуюся вниз тропинку, и дело пошло быстрее. Минут через пять Мэгги уже спустилась на равнину и увидела тех, кто пел. Начиная с третьего куплета, ребята уже не особенно старались и пели вразнобой. Но для Мэгги это была поистине волшебная музыка.

* * *

Это были представители «Живого кольца», с которыми ей уже доводилось встречаться. Никогда в своей жизни Мэгги так не радовалась встрече с демонстрантами, как в ту минуту. И она отдала должное упорству и высокому моральному духу протестантов. «Живое кольцо» не являлось показушной акцией, организованной в первую очередь для телевизионщиков и газетчиков. Ребята действительно дневали и ночевали вокруг Иерусалима, не размыкая рук. Очевидно, именно здесь проходила граница священного города. Ну что ж, хоть в чем-то повезло…

— Журналистка? — окликнула ее молодая женщина в больших круглых очках, прижимавшая к себе девочку лет одиннадцати. Рядом с ней стоял мужчина, примерно ее лет, всем своим обликом напоминавший раввина, кутавшийся в белую молельную шаль.

— Вот уж нет! — Мэгги, сама на зная зачем, «включила» свой ирландский акцент на полную. — Я гостья!

— Гостья? Туристка, что ли?

— Ну прям туристка! Нет, милая, я паломница! — Мэгги говорила сейчас совсем так же, как монахини в дублинской школе для девочек, где она выросла. Она почему-то решила, что эта маска поможет ей сейчас лучше, чем какая бы то ни была другая. И уж во всяком случае, лучше, чем ее истинное лицо.

— Хотите присоединиться к нам? Мы протестуем против передачи города арабам.

— Ну нет, спасибо! Я не протестовать сюда приехала!

Раввин чуть вышел вперед и наконец решил поучаствовать в разговоре.

— Вам нужно в Иерусалим, да?

— Точно. И поскорее бы. Я тут влипла в переделку за свои грехи…

— В какую переделку?

— Таксист обманул, чтоб его… прости Господи… Повез в город, а сам высадил на пустой дороге… Вон там, наверху… Говорит, тут смотровая площадка, посмотри, полюбуйся, мол, на красоты… Ну я и стала любоваться, а он возьми да по газам! Так и уехал со всеми моими пожитками. Пальто увез… хорошее пальто… теплое…

— Таксист был еврей или араб?

Мэгги прикусила язычок. Важно было не ошибиться и дать правильный ответ. Но какой им больше понравится? Если она, допустим, скажет, что таксист был евреем, это может их обидеть, а если араб — тоже. Кто же по своей воле будет якшаться с арабами?..

— А я его не спрашивала. По мне, так хоть мавр, лишь бы «баранку» крутил, правда ведь? И уж никак я не ждала от него этого фокуса! Думала, на Святую землю приехала…

— Послушайте, — перебил ее раввин. — Куда вам сейчас?

— Да вы не беспокойтесь из-за меня. Я вижу, вы Богу служите. Я-то уж как-нибудь…

— Да нет, я буду рад помочь. У нас тут есть водитель и машина. — Он вдруг вынул откуда-то из-под шали обыкновенную армейскую рацию. — Абрам? Бо рега.

Он ободряюще улыбнулся Мэгги, давая понять, что сейчас все устроится как нельзя лучше.

Через пару минут действительно подъехал побелевший от дорожной пыли джип. Мэгги отметила про себя, что демонстранты весьма неплохо экипированы для своей миссии. Она не сомневалась, что у них тут хватает и раций и транспорта. В этом была одна из причин того, что противники политики Якова Ярива имели такую силу и влияние. Это вам не кучка бритых пацифистов, это мощная организация. И Мэгги готова была поклясться, что немалая часть денег поступает из Штатов — от «сочувствующих» фондов и комитетов. Ей даже приходилось слышать, что борьбу евреев с арабами на Ближнем Востоке материально поддерживают христианские организации.

Да, добиться примирения на этой земле ой как не просто…

Мэгги сердечно поблагодарила раввина и села в машину. За рулем сидел загорелый дочерна бородатый мужчина в шортах и рубашке с короткими рукавами. Мэгги бросились в глаза его длинные волосатые руки с огромными кистями. Он вопросительно глянул на нее.

— В Старый город, милок.

Через несколько минут они выбрались на шоссе, по которому час назад они ехали с Ури — только в обратную сторону. Водитель не задавал вопросов. Мэгги тоже помалкивала и лишь смотрела в окно. Когда они въехали в город, она обратила внимание на довольно плотное движение, которое, однако, не походило на обычный утренний час пик.

— Шаббат, — объяснил ей шофер.

Горожане стремились управиться со всеми делами до захода солнца, когда всякая работа прекращается на сутки.

Машина двигалась вверх по улице Хативат-Йерушалаим. И вскоре Мэгги увидела стену. Высокую и мощную, сложенную из огромных каменных плит. Стену, которой с запада был обнесен Старый город. Мэгги смотрела на нее, но ничего не видела. Все мысли ее были заняты Ури. Он нарочно подставил себя под пули, чтобы спасти ее. Он пожертвовал собой ради нее.

На душе Мэгги лежал камень. Еще одна неудача… Еще одно поражение… Конец карьере, конец всему… И только один достойный выход из сложившегося положения — отыскать табличку и тех, кто убил Ури.

Она вдруг почувствовала, что разгадка близка…

ГЛАВА 52

Иерусалим, пятница, 07:50

Они миновали Ворота Яффы и остановились на небольшой, мощенной булыжником площади, вокруг которой тянулись сувенирные лавки и ларьки с прохладительными напитками. Мэгги сказала, что дальше пойдет пешком, и начала осматриваться. Прямо напротив высился шведский христианский центр, рядом — христианский информационный центр, а по соседству с ним — гостиница «Церковь Христова». Мэгги вдруг тут же вспомнились уроки географии, которую преподавала им сестра Франциска. Она не раз рассказывала им об Иерусалиме и святых местах, которых не счесть в этом городе. И о Крестовых походах… И о мирных христианских миссиях, направлявшихся в святой город ради того, чтобы обратить в «истинную веру» заблудших иудеев и сарацин.

Взгляд Мэгги наткнулся на здание, весьма похожее на полицейский участок, и она нерешительно направилась к нему. Надо рассказать о том, что случилось с ними на горной дороге, и заявить о пропаже Ури… Она сама поедет с ними в патрульной машине…

И вдруг Мэгги замерла на месте как вкопанная. В таком случае ей придется рассказать и о прочих вещах — об угнанном ими «мерседесе», о причине их ночного бегства из гостиницы и о многом другом. Полиция тут же свяжется с американским консульством и сдаст ее с потрохами. Мэгги живо представила себе, какие будут лица у Дэвиса, Миллера и Санчеса, когда им сообщат о том, что Мэгги Костелло провела ночь с Ури Гутманом, а потом угодила в перестрелку и еле унесла ноги.

Если Ури жив, он нуждается в помощи. Но ей самой не к кому обратиться. Никто не поверит ей. Или не поймет. Единственная надежда — табличка. Если она найдет ее, мгновенно откроется все: и кто мешал переговорам, и кто стоит за всеми убийствами, и кто стрелял в Ури. Табличка — отличный козырь для торга. Необходимо заполучить ее, а там уж Мэгги сумеет ею правильно распорядиться.

Мэгги все стояла на одном месте и вертела головой по сторонам, пытаясь собраться с мыслями и прикинуть план дальнейших действий. Еще когда она только в первый раз попала в Иерусалим, она испытала легкое благоговение. Все-таки годы, проведенные в монастырской школе, не прошли для нее даром. Но здесь, в стенах Старого города, это чувство многократно усилилось. Камни буквально дышали седой историей, все здесь напоминало о Боге. Это каким же надо быть человеком, чтобы гулять по этим улицам и оставаться атеистом…

Она окликнула мужчину, который привлек ее внимание фотоаппаратом с огромным объективом, болтавшимся на груди, а также сандалиями, надетыми поверх… носков. Она спросила, как ей добраться до Западной стены. Он указал на арку, которая располагалась прямо против Ворот Яффы. Мэгги хорошо запомнила, что это была дорога к арабскому базару…

Мостовая вела под уклон. Мэгги шагала по ней, осознавая, что этот же путь до нее прошли бесчисленные представители рода человеческого и что дороге этой несколько сотен лет, если не вся тысяча. Было еще слишком рано, и почти все лавки на базаре были закрыты. Мэгги шла мимо забранных зелеными металлическими жалюзи витрин и на всякий случай не спускала глаз с одинокого мальчишки, который катил куда-то старую раздолбанную тачку. Место выглядело пустынным.

Днем рассмотреть названия лавок не представлялось возможным — торговцы завешивали все товаром. Теперь же ее глаза скользили по английским надписям, дублировавшим арабскую вязь: «Сади Баракарт и сыновья», «Магомед аль-Сафири. Все по лицензии», «Восточный музей»… Мэгги усмехнулась. «Восточных музеев» она насчитала примерно с десяток. Вот и Гутман-старший гулял по этим улицам неделю назад без всякой определенной цели, просто чтобы убить время. И надо же ему было заглянуть в лавку Афифа Авейды…

Из переулка вышел пожилой мужчина с окладистой бородой, одетый в черную хламиду до пят. Мэгги не очень-то разбиралась в церковных облачениях и даже не могла с ходу определить, кто это — раввин или православный священник… Из другого переулка вылетела стайка чумазых арабских ребятишек, позади которых степенно шла монашка с раскрытым Писанием в руках. Когда Мэгги проходила мимо нее, то услышала, как женщина что-то бормочет себе под нос. Читает вслух… Ни на минуту не может оторваться от Слова Божьего… А под ноги не смотрит. Так ведь и споткнуться недолго.

Наконец взгляд Мэгги выхватил в лабиринте надписей лаконичный указатель на английском со стрелкой, показывавшей направо: «К Западной стене». Она повернула и через несколько минут наткнулась на еще одно объявление: «Вы вступаете на площадь Западной стены. Руководители туристических групп и гиды должны уведомить представителей службы безопасности…»

Мэгги прошла под «подковой» металлодетектора — точно так же, как во всех аэропортах мира. По ту сторону ее поджидали двое полицейских — мужчина и женщина. Женщина, не прерывая веселого разговора с коллегой, быстро провела руками по бокам Мэгги и жестом разрешила пройти.

И Мэгги оказалась на площади, запруженной народом. В дальнем конце ее высились величественные плиты Стены Плача. Один вид ее производил неизгладимое впечатление. Она словно не принадлежала этому миру. Наверно, такие же чувства испытывает любой, кто выходит из туристского автобуса у подножия египетских пирамид. Каждая из каменных плит стены была почти в человеческий рост. И если в старых французских замках между камнями крепостных стен прорастает травка, то здесь прорастали целые деревца. Мэгги мгновенно поверила в то, что Западная стена является останками храма, построенного почти две с половиной тысячи лет назад.

Здесь нельзя было сделать и шагу, чтобы с кем-то не столкнуться. И каждый спешил, будто опаздывал на поезд. Почти все мужчины были бородатыми и носили кипы. Тут и там Мэгги попадались на глаза сборщики пожертвований, выхватывавшие в толпе очередную жертву своими цепкими взглядами. Мэгги намеренно избегала встречаться с ними глазами. Она усмехнулась, когда услышала, как один из таких хищников накинул аркан на шею лопоухого и восторженного американского подростка.

— Как тебя зовут, уважаемый?

— Э-э… Арон.

— Здравствуй, Арон. Меня зовут Деви. Ты уже знаешь, где проведешь этот Шаббат?

— Э-э… пока нет.

— А не хочешь ли ты провести Шаббат вместе с семьей, которая накормит тебя куриной лапшой? Настоящей, домашней! Это будет совсем недорого стоить, друг мой Арон. Я подойду к тебе еще. Сходи пока помолись. Котель ждет тебя…

Мэгги знала, что Западную стену евреи называют этим словом — Котель. Ей сказал об этом еще шофер, который вез ее из аэропорта. Ей вдруг бросился в глаза длинный ряд пластиковых стульев вдоль стены — точно как в летних кафе. Жизнь у самой Стены Плача била ключом. Трудно было поверить, что это место для духовного очищения и общения со Всевышним. Больше всего обстановка напоминала суматоху на железнодорожном вокзале.

Западная стена была разделена на два сектора. И слева народу было гораздо больше. Мэгги решила взглянуть на это поближе. Ага, так и есть — мужчины слева, женщины справа. Глаза ее поймали очередное объявление на английском, адресованное строго слабому полу и предъявлявшее весьма строгие требования в одежде к тем, кто хотел молиться у стены. Мэгги переместилась к тому сектору, где толпились мужчины. Большинство были одеты в черное, плечи их покрывали накидки, а некоторые набрасывали их на голову и походили на боксеров, которые выходят на ринг в халатах с капюшонами. Мужчины стояли вплотную друг к другу у самой стены и ритмично раскачивались взад-вперед. Глаза их при этом были закрыты. Они молились.

— Вы еврейка? — спросила ее улыбчивая пожилая матрона.

— Нет, но я хотела бы вознести молитву Богу вместе с этими добрыми людьми, — все еще играя роль паломницы, отозвалась Мэгги. Голос и манеры сестры Оливии накрепко впечатались в ее память.

Матрона кивнула Мэгги, улыбнулась и показала рукой на тот сектор стены, где молились женщины.

Черт возьми, куда же теперь идти?.. Мэгги продолжала бесцельно блуждать по площади до тех пор, пока не наткнулась на вооруженного автоматом полицейского. Она спросила у него, как попасть в туннели под стеной. Он кивнул ей на арку, вырубленную в гораздо более длинной, но низкой стене, которая тянулась перпендикулярно Котелю.

Перед аркой толпилось около тридцати туристов с фотоаппаратами и бутылками минералки. Прекрасно! То, что надо!

Мэгги пристроились к экскурсионной группе и вместе с ней вступила под арку. Маскировка у нее была очень проста — глаза вниз и телефон около уха.

— Итак, друзья, все зашли? Всем слышен мой голос? Прекрасно! — крикнул молодой гид с американским произношением, явно аспирант, решивший подзаработать. У него была жидкая бороденка и веселые глаза. Он трижды громко хлопнул в ладоши, призывая всех к тишине, и продолжил: — Давайте для начала познакомимся. Меня зовут Джош, и я проведу эту экскурсию по туннелям Иерусалима. Помните, что мы войдем сейчас не столько в древние подвалы, сколько в историю еврейского народа, которая насчитывает не одну тысячу лет. Пожалуйста, проходите вперед.

Через минуту туристы сгрудились в круглом подвальном помещении с потолком в виде купола. Камни здесь были темнее, чем снаружи, и от них веяло холодом. В помещении был и свой особый запах. Такой бывает в строящихся домах до того, как рабочие приступают к внутренней отделке.

— Все зашли? — снова услышала Мэгги голос экскурсовода, который эхом разнесся под высоким потолком. — Отлично! Мы находимся в комнате, которую британский археолог Чарлз Уоррен прозвал Ослиной конюшней. Вы спросите меня почему? Я могу лишь развести руками, друзья, и предположить, что, возможно, в древние времена это помещение действительно служило гостиницей для ишаков!

Туристы, стоявшие в первых рядах, вежливо загоготали и тут же защелкали своими камерами. Мэгги сосредоточенно вглядывалась в каменные стены, пытаясь понять, куда Шимон Гутман мог запрятать свое сокровище.

— Ну что ж, ребята, я, пожалуй, скажу вам пару слов о том месте, где мы с вами сейчас оказались. Мы находимся очень близко к тому, что принято называть Храмовой горой. Как вам известно, это едва ли не самое священное место на Земле. Именно на Храмовой горе, как полагают многие, расположен Камень Основания, из которого Господь сотворил весь наш мир примерно пять тысяч семьсот лет назад. Нам это место также известно как гора Мория. Сюда по настоянию Господа Авраам привел своего сына Исаака, чтобы принести его в жертву, и был остановлен ангелом, который отменил обряд в последнюю минуту по воле того же Господа. Здесь же Иаков преклонил свою голову для отдыха и, заснув, увидел ангелов, курсирующих между Небом и Землей. И он предсказал тогда, что на этом самом месте будет воздвигнут великий храм…

Спустя много лет пророчество сбылось, и храм был построен. Перед тем как спуститься сюда, мы вместе с вами смотрели на Котель, Западную стену храма, — единственное, что от него осталось и дожило до сегодняшнего дня. Вы спросите меня: какой именно храм я имею в виду? Действительно, их было два. Первый храм был построен царем Соломоном почти три тысячи лет назад. Второй — Эзрой спустя примерно пятьсот лет после этого, а позже был перестроен Иродом. Когда же и Второй храм был разрушен — а это произошло в семидесятом году, — евреи здесь уже ничего не строили. Так получилось. И теперь нам лишь остается любоваться Западной стеной.

Мэгги держалась в задних рядах и внимательно осматривала окружавшие ее камни. Шимон четко дал понять, что табличку стоит искать в древних лабиринтах под Иерусалимом, но не указал, где именно…

Мало кто знает, что Стена Плача, к которой паломники стекаются со всех концов мира, — это далеко не вся Западная стена. Она продолжается в северном направлении, и скрытая ее часть по своей длине в четыре раза — я обращаю ваше внимание на эту цифру! — в четыре раза превышает видимую часть. Столетиями люди строились здесь, и в конце концов поверхность земли сровнялась с частью стены. Теперь мы ее не видим, если гуляем по Старому городу, но увидим, если спустимся в эти самые туннели, которые были выкопаны специально для этой цели. Здесь нашим глазам откроется вся многовековая история великой цивилизации, которая прервалась не по вине ее представителей почти две тысячи лет назад и лишь в двадцатом столетии начала возрождаться.

Пока мужчины в шортах и женщины со свитерами, завязанными рукавами вокруг поясов, охали и ахали, Мэгги продолжала вглядываться в холодные равнодушные камни. Табличка Авраама совсем маленькая. В принципе ее можно было бы затолкать в какую-нибудь трещину между каменными плитами, но ведь так ее можно искать до конца жизни и все равно не найти… Ее взгляд переместился на каменный пол. Может быть, здесь есть тайный ход, лестница, ведущая вниз, к сокровищнице?..

— Видите вон там свет? Давайте потихоньку переместимся туда и начнем путешествие по тайным лабиринтам.

Какой-то подросток, стоявший рядом с Мэгги, завыл жутким голосом, пугая младшую сестренку. Та от неожиданности вздрогнула, обиделась и спряталась за маму.

Группа разбилась на пары и направилась вперед по коридору со сводчатым потолком. Сюда уже не проникал дневной свет, и путь туристам освещали оранжевые электрические фонари, развешанные по стенам. Мэгги поежилась — отчасти от усталости, отчасти от сквозняка.

Экскурсовод, двигавшийся в голове колонны, тем временем продолжил свой увлекательный рассказ. Мэгги шла в самом хвосте, и ей пришлось напрягать слух, чтобы услышать его.

— Легенда гласит, что в древности здесь существовал тайный проход, которым пользовался царь Давид, чтобы незамеченным покидать свой дворец и приходить на Храмовую гору…

Мэгги скользила взглядом по темным стенам. Где же, где, черт побери, может таиться эта табличка, будь она неладна? Здесь сотни и тысячи каменных плит, сотни и тысячи возможных мест для тайника… Если она начнет общупывать каждый камень, ей жизни не хватит, чтобы отыскать завещание Авраама…

Она вдруг испугалась, почувствовав, что столкнулась с неразрешимой проблемой.

— Вы знаете, что лично мне нравится здесь больше всего? — продолжал гид. — Я имею уникальную возможность касаться камней, которых касались древние. Дышать тем же воздухом, которым дышали и они. И чем дальше мы с вами продвигаемся, тем больше погружаемся в седую историю. — Глаза его блестели от возбуждения. — В этих чертогах сокрыты тайны еврейской души, и они открываются всем, кто вступает в них с открытым сердцем. — Он выдержал театральную паузу, любуясь эффектом, который произвели его слова, а затем буднично добавил: — Ладно, ребята, полный вперед!

Мэгги уже начала всерьез нервничать. Здесь было слишком мало света, чтобы что-то углядеть в этих стенах. Она поняла, что ей пора отделяться от остальной группы, если она хочет хоть что-то здесь отыскать. Мэгги вспомнила, как костерил Ури своего отца за то, что тот нагромоздил вокруг этой таблички столько головоломок. Тогда она не соглашалась с Гутманом-младшим, но сейчас, как никто, понимала его раздражение.

Мэгги вдруг поймала взгляд одного туриста, и мужчина тут же отвернулся. Господи, неужели она начала говорить вслух?.. С другой стороны, она настолько вымоталась за эти дни и столько всего пережила, что нисколько не удивилась бы, если бы начала озвучивать свои мысли. Мэгги смутилась и поспешила отойти в сторону от очередного электрического фонаря.

Экскурсовод тем временем провел всю группу по стеклянному полу, под которым темнела какая-то круглая дыра.

— Колодец, которому всего-навсего тринадцать веков, был вырыт мусульманами, но на месте гораздо более древнего колодца, вырытого, конечно же, евреями, а то и хананеями.

Они наконец миновали коридор и оказались в еще одном помещении с потолком в виде купола. Здесь уже совершенно отчетливо пахло сыростью. Экскурсовод объяснил, что это и другие помещения, до которых они еще не дошли, — своего рода резервуары для воды, чьи потолки служат фундаментом для жилых домов, построенных снаружи.

— Видите отверстия в потолке? — Все задрали головы. — Жители домов просто опускали в них кадки и набирали отсюда воду.

Мэгги едва слушала его, внимательно рассматривая подсвеченные бронзовые таблички, на которых были перечислены имена спонсоров раскопок — Шоттенштейн, Цукерман… Ни Гутмана, ни Ихуда Рамана, ни Владимира, ни Жаботинского тут не было. Мэгги вздохнула. Туннели огромны, а у нее нет никакой конкретной зацепки. Каким образом, интересно, она будет искать эту чертову табличку? Нет, Ури был прав, тысячу раз прав, когда возмущался «изобретательностью» своего отца…

Экскурсовод тем временем призвал к себе всех туристов, которые разбрелись было по огромному помещению, и повел показывать им то, что он назвал Аркой Вильсона. Он ткнул пальцем в небольшую дыру, заглянув в которую можно было увидеть все те же каменные плиты Западной стены, неотличимые от тех, что они видели снаружи. Но самое любопытное заключалось в том, что часть раскопанной стены вовсе не пустовала. Около нее располагалась «женская молельная зона», и там сейчас было довольно много народу, несмотря на ранний час.

«Так, ну хватит, — подумала Мэгги. — Если я и дальше буду тащиться со всей этой бойскаутской командой, мне ни за что не удастся как следует обыскать эти клятые подвалы».

Мэгги приметила в углу черный провал прохода, убедилась, что в ее сторону никто не смотрит, и прогулочной походкой направилась к нему.

Нырнув в проход, она сразу же наткнулась на новенькую металлическую лестницу, которая вела вниз. Мэгги ступала очень осторожно, чтобы каблуки туфель не гремели и не привлекали к себе лишнего внимания. Оказавшись внизу, она увидела гигантский прямоугольник, выбитый прямо в полу, который смахивал на пересохший плавательный бассейн-лягушатник.

«Иди на запад, юноша, к идеальному городу, что близ Мишкана. Ты отыщешь то, что я приберег для тебя, в древнем лабиринте».

До сих пор она не увидела ничего такого, что могло бы служить удобным местом для тайника. Точнее, ничто такое не бросилось ей в глаза. Мэгги прошла мимо нескольких мужчин в желтых касках, суетившихся около бассейна. Арабы, машинально отметила она про себя. Просто поразительно! Ей тут же вспомнилась одна запись из объемистой папки, которой снабдил ее перед вылетом в Иерусалим Бонхэм: по иронии судьбы, многие израильские поселения и даже стены, которыми евреи отгородились от своих врагов, были построены как раз арабами.

Она вновь прошла мимо куска раскопанной Западной стены. К одной из плит была привинчена бронзовая табличка, сообщавшая, что каждый каменный блок весит около пяти тонн, что ширина шва между соседними камнями не превышает таких-то — удивительных для древних строителей — значений, что в фундаменте этого сектора стены лежит камень длиной больше туристского автобуса и весом более пятисот семидесяти тонн.

Мэгги едва сдержалась, чтобы не выругаться вслух. Как, ну как тут можно что-то отыскать?!

Она прошла вперед и нырнула в очередной темневший впереди проход. Миновав не очень длинный узкий коридор, она вдруг оказалась перед гигантской аркой, выложенной из древнего кирпича. Музейного вида табличка гласила, что Мэгги очутилась перед Воротами Лабиринта.

— Повезло… в кои-то веки… — пробормотала она.

Гутман-старший все-таки был гений. Говоря о древних лабиринтах, он имел в виду не всю сеть туннелей, выкопанных под Старым городом, а конкретный участок, на который Мэгги наткнулась совершенно случайно. И слава тебе Господи, что наткнулась. Стало быть, завещание Авраама пряталось за Воротами Лабиринта…

А может быть, прямо где-то здесь? Мэгги внимательно осмотрела арку в слабой надежде, что взгляд ее за что-то зацепится… Этого не произошло. Кладка как кладка… И даже не сказать чтобы уж очень древняя на вид. Не желая сдаваться, она принялась выстукивать кирпичи, один за другим. Может быть, один из них легко вынимается, а за ним прячется заветный тайник?..

Через десять минут она начала выдыхаться. К тому времени Мэгги уже ползала у подножия арки на коленях и методично проверяла на прочность самые нижние кирпичи. Она уже ободрала ладони и сломала пару ногтей, безуспешно пытаясь выдернуть из кладки хоть один кирпичик.

Нет, все это бессмысленно. Арку строили на совесть. Если уж где Гутман и спрятал завещание Авраама, то уж точно не здесь. Ну что ж… С воротами разобрались, теперь пора заглянуть и в сам лабиринт.

И вдруг Мэгги почувствовала на себе чужой взгляд. Она поднялась с колен, стряхнула с одежды пыль и кирпичную крошку и медленно повернулась. За спиной у нее стоял какой-то мужчина, загораживая вход в помещение, где был бассейн и где она заметила строителей-арабов.

Он ничего не говорил и не двигался. Просто стоял и смотрел на нее.

В первую минуту Мэгги не испугалась. Ей лишь показалось это лицо знакомым. Где она могла его видеть? Где-то недавно… Она настолько вымоталась, что почти ничего уже не соображала и ей стоило трудов расшевелить свою память.

Может, в гостинице? Или в консульстве?

О Боже!

Она вспомнила!

Он видела его в ночном клубе в Тель-Авиве, куда они с Ури отправились на поиски сына Кишона. Мэгги заметила этого человека на входе в клуб. Он зашел туда уже после них. Она тогда еще отметила, что он смотрелся на танцполе такой же белой вороной, как и она сама, — в костюме и галстуке, бесконечно чуждый обстановке развлекательного заведения для молодежи.

Стало быть, он следил за ними тогда. Он следит за ней и сейчас. И все, что она отыщет в этих подвалах, будет принадлежать ему. Его послали сюда те же люди, которые убили мать Ури, Баруха Кишона и Афифа Авейду. Возможно, что они убили и самого Ури. И осталась только она одна. Что он собирается сделать с ней? Почему больше не таится?

ГЛАВА 53

Иерусалим, пятница, 08:21

Инстинкт самосохранения и рефлексы сработали раньше, чем мозг. Мэгги кинулась бежать по проходу, который открывался сразу за аркой. Вскоре она поравнялась с несколькими женщинами-христианками, молившимися со Святым Писанием в руках. Головы их были покрыты платками, на лицах написано благоговение, губы беззвучно шевелились. Каждая из них держалась одной рукой за стену, по которой сочилась влага. На некотором отдалении от них стояли еще две женщины. Туристки. В шортах и без платков. Пробегая мимо них, Мэгги даже услышала, как одна из них говорила своей подруге:

— Сразу за этой стеной лежит Камень Основания. Говорят, от него пошел весь наш мир. А эта вода на стене — слезы Бога.

Мэгги миновала эту часть коридора и быстро обернулась. Ее преследователь не отставал. Мало того: к нему теперь присоединился еще и второй — с фотокамерой на груди. Подстегиваемая паникой, Мэгги побежала быстрее.

Коридор был узкий и с низким потолком, который с каждым шагом становился все ниже. Мэгги уже не могла бежать здесь в полный рост, и ей приходилось чуть пригибаться. Те, кто гнался за ней, были выше ростом, и им приходилось еще труднее, но они не отставали. Больше того — Мэгги уже слышала за спиной их дыхание… В какой-то момент слева от нее открылся небольшой глухой альков, в центре которого стояла пожилая монахиня с Библией в руках…

Внезапно коридор кончился, и Мэгги, вылетев в очередную комнату-резервуар, наконец-то смогла выпрямиться. Она скользнула взглядом по противоположной стене. Боже, как ей хотелось, чтобы оттуда вело как минимум три разных прохода! Но он был один-единственный, и Мэгги устремилась в него. Запутать след она не сможет, остается лишь полагаться на то, что она раньше выберется из этих подвалов, чем преследователи настигнут ее. Но, черт возьми, когда эти туннели кончатся?..

Она уже задыхалась. Мимо нее, как видение, проплыло странное сооружение — две древние колонны, соединенные римским портиком… Очевидно, здесь когда-то был базар или колониальная управа, а это все, что от нее сохранилось… Слева от колонн одна на другой лежало несколько каменных плит. У нее появилось странное чувство, что она перенеслась во времени на две тысячи лет назад. Древние зодчие приостановили свою работу и ушли обедать, но скоро вернутся и вновь примутся ворочать эти тяжеленные каменные глыбы…

Коридор вновь начал сужаться и на девяносто градусов отвернул от Западной стены, которая до сих пор тянулась по правую руку от Мэгги. Каменный пол кончился, и теперь она бежала по какой-то вязкой земляной жиже, лишь слегка присыпанной каменной крошкой. Потолок коридора как-то внезапно исчез, и теперь Мэгги со всех сторон обступали высоченные стены, которые, как ей казалось, сжимали ее будто гигантские каменные челюсти. Они были влажные и противные на ощупь. Всякий раз, когда Мэгги случайно касалась их, ее охватывало отвращение. Но страх был сильнее…

— Стой! — услышала она за спиной повелительный окрик.

«Ага, как же…»

Обернувшись на секунду, она увидела, что один из преследователей выхватил пистолет. Мэгги припустила еще быстрее. Коридор тянулся вперед не очень ровно, что делало прицельную стрельбу невозможной. Главное сейчас — сохранять дистанцию хотя бы в десять метров…

Она добежала еще до одной металлической лесенки и, подпрыгнув, полезла наверх, помогая себе руками. Наверху был еще один узкий проход. Такой узкий, что Мэгги в него едва протиснулась. Он явно не предназначался для экскурсий, а выполнял какую-то техническую функцию. Внизу вдруг раздался женский визг. Очевидно, кто-то увидел вооруженных людей.

Мэгги пробежала еще шагов двадцать и оказалась в очередном помещении. Собственно, это был еще один бассейн, только не пересохший, а полный воды. Мэгги тяжело дышала, легкие, казалось, готовы были взорваться. Здесь остро ощущался недостаток кислорода и повышенная влажность. С противоположной стороны бассейна виднелся черный провал прохода. Может, стоит прыгнуть в воду и замереть? Здесь темно — возможно, эти мерзавцы не увидят ее и пробегут дальше?.. Мэгги замерла в нерешительности, вглядываясь в мертвую гладь воды.

Когда по лестнице загремели тяжелые башмаки, она поняла, что лишь даром потеряла драгоценные секунды, и бросилась к темному проходу по ту сторону бассейна. Влетев в него, она со всего маху ударилась лбом об очередную металлическую лестницу. У нее из глаз посыпались искры, но Мэгги на ощупь полезла вверх, не давая себе ни мгновения передышки.

И она была вознаграждена — когда лестница кончилась, в глаза Мэгги неожиданно брызнул солнечный свет. Она оказалась в небольшой каменной пещерке, которая выходила на узенькую, но довольно оживленную улочку. Прямо напротив выхода из пещеры, на той стороне улицы, размещалась католическая миссия. Мэгги, все еще щурясь после темноты, в изумлении смотрела на монаха в коричневой рясе, подпоясанного белой бечевкой, который вышел из дверей и как ни в чем не бывало, не обращая на нее никакого внимания, двинулся вдоль по улице.

«Господи, да ведь я никак очутилась на виа Долороза…» — мелькнуло у нее в голове.

Перед ней, насколько хватало глаз, тянулся знаменитый Скорбный путь — дорога, по которой Иисус нес свой крест на Голгофу…

Мэгги, шатаясь, вышла из пещеры и тяжело привалилась спиной к нагретому солнцем камню. На какое-то мгновение ей вновь вспомнились давнишние уроки по истории веры, преподававшиеся в дублинской монастырской школе для девочек…

Но миг снизошедшего на нее благоговения оказался слишком краток. Она вдруг почувствовала, как на ее руке повыше предплечья сомкнулись чьи-то сильные и грубые пальцы, и в следующую секунду ее резко дернули назад, во тьму.

ГЛАВА 54

Иерусалим, пятница, 08:32

Ее держали так крепко, что казалось, будто это не человеческие руки, а щупы робота, повинующиеся воле электрического привода. Она захотела крикнуть, но вместо этого поперхнулась, почувствовав, как ей в рот запихнули какую-то тряпку. При этом те, кто схватил ее, хранили полное молчание. Она лишь слышала, как преследователи тяжело дышат после погони.

Мэгги отчаянно мычала и лягалась, чувствуя, как ее тащат куда-то и как удаляется от нее шум улицы. Поначалу перед глазами у нее все плыло и она ничего не могла разглядеть, но потом увидела, как надвигается чья-то тень, и изо всех сил лягнула ее. Мимо…

Тем временем тот, что стоял сзади, скручивал ее руки за спиной упаковочным скотчем. Такой нечего и думать разорвать — его можно разрезать лишь остро заточенным ножом. Да и то не без труда. Мэгги вновь попыталась вытолкнуть изо рта кляп, но лишь подавилась им и еле сдержала сильнейший позыв к рвоте.

Сердце бешено колотилось в груди, лицо налилось кровью, ей было нечем дышать…

Тот, что находился у нее за спиной, закончил свою работу и вышел вперед. У обоих лица были закрыты масками, и Мэгги видела лишь глаза: у того, что повыше, темные и неподвижные, ничего не выражающие, словно ему смертельно надоело гоняться за жертвами, связывать. Мэгги перевела глаза на его сообщника и натолкнулась… на похотливый взгляд садиста.

Она узнала эти зеленые глаза, и ей стало плохо, когда она все поняла. Это был тот самый человек, который напал на нее в переулке у арабского базара. Сейчас он приблизился к ней, чтобы завязать глаза черной тряпкой, она почувствовала на своем лице его дыхание и… узнала даже его. Это он тогда дышал ей в ухо… Это его рука касалась ее тела…

Она попалась ему вторично. И теперь Мэгги поняла, что ей пришел конец.

Ей завязали глаза и тут же грубо толкнули в спину. Она, то и дело спотыкаясь, двинулась в ту сторону, куда ее повели. Спустя несколько минут она не увидела, но почувствовала, что каменные стены вокруг нее раздвинулись, а по лицу скользнул теплый луч солнца. Они вышли наружу, но не в том месте, где она выбежала из туннелей в первый раз.

Один из бандитов крепко взял ее за руку, давая знак остановиться. Где-то вдалеке она услышала голоса людей и детский смех. Ее тюремщики переговаривались шепотом. Мэгги изо всех сил напрягала слух, но не могла различить ни одного слова. Затем ее вновь толкнули в спину, вынуждая идти, а еще через минуту на Мэгги обрушился шум оживленной улицы — гудки машин, людской гомон, шарканье десятков ног.

Как странно… Неужели ее отпустили? Неужели не собирались топить в одной из тех туннельных луж? Но как же так… Это противоречило логике, согласно которой Мэгги уже давно надо было распрощаться с жизнью…

Та же грубая рука вновь схватила ее за руку, а другая вдруг начала давить на затылок. Мэгги вновь испугалась и растерялась. Чего они от нее хотят, черт возьми?.. Она уперлась, не желая падать, чего, очевидно, добивался от нее тот, что давил всей пятерней ей на голову. Наконец ему, видимо, надоело бороться, и она услышала, как он шепнул ей в самое ухо:

— В машину…

Ей все стало понятно. Ее хотят всего лишь посадить в машину и куда-то увезти. Мэгги перестала сопротивляться и поздравила себя с маленькой победой. Как ни крути, а она вынудила их заговорить. А это уже что-то! Ведь они до сих пор молчали и ничего ей не объясняли. Они не хотели с ней говорить, но она их заставила. Пусть это был всего лишь приказ — лиха беда начало! Им пришлось заговорить с ней, чтобы она добровольно села в машину. А это уже, как ни крути, называется переговорами. Ты мне — я тебе. Вы говорите со мной — я сажусь в машину. И пусть руки у нее связаны, во рту кляп, а на глазах повязка…

В машине, помимо нее, было еще как минимум четверо: водитель, еще один рядом с ним и двое по бокам от нее. Собственно, они втроем еле втиснулись на заднее сиденье. Их колени плотно соприкасались с ее коленями. И как только Мэгги подумала, что среди них есть тот, кто тогда лапал ее в подворотне, она почувствовала новый позыв к рвоте и едва справилась с собой.

Машина тронулась с места. Мэгги потеряла счет времени и не могла сказать, сколько они находились в пути. Лишь время от времени слышала, как шофер давил на гудок, призывая освободить ему дорогу.

Наконец машина замедлила ход и остановилась. Она услышала, как со стороны шофера открылось окошко и почти тут же закрылось. Очевидно, они проехали какой-то пропускной пункт, где ему пришлось показать свои права или удостоверение личности. Куда ее привезли?.. И кто эти люди?..

Машина вновь тронулась с места, и Мэгги почувствовала, что дорога пошла вниз под уклон, а через минуту шум улицы остался позади и они как будто оказались в закрытом помещении. Очевидно, это подземная автостоянка. У нее ни с того ни с сего вдруг разыгралось воображение и нарисовало страшную картину: полицейское оцепление и два окровавленных трупа: Ури и… ее.

Машина вновь остановилась, и шофер заглушил мотор. Задняя дверца открылась; тот, что был справа от нее, выбрался наружу, а тот, что слева, стал ее выталкивать. Мэгги на этот раз не артачилась. Она и рада была выбраться из тесного пространства машины, в которой давно уже нечем было дышать.

Ее ввели в какую-то дверь, потом помогли подняться по лестнице, втолкнули, очевидно, в какое-то помещение и отпустили.

— Отлично, начинайте.

Мэгги настолько не была готова услышать английскую речь, что даже не обратила внимания на сам голос, который произнес эти два слова. Кроме того, что это был мужской голос. Какое это произношение? Израильское? Арабское? Мэгги вдруг поняла, что так эти слова мог произнести любой: хоть еврей, хоть араб, хоть чистокровный американец…

А спустя несколько секунд она наконец поняла, что этот человек имел ввиду, когда сказал «начинайте». Ее принялись обыскивать. Чужие крепкие руки заскользили по ее одежде, не пропуская ни одной складочки. Кто-то присел и стал лапать ее за ноги. Мэгги вся напряглась, боясь пошевелиться, и лишь молила, чтобы это унижение побыстрее закончилось.

«Ищут табличку… вот идиоты».

Они вынули у нее из кармана мобильный телефон и кошелек…

В последний раз с ней происходило нечто подобное на блокпосту повстанцев в Конго. Тогда она страшно переживала — вдруг боевики узнают, что она американский дипломат, и арестуют ее. Но теперь-то совсем другой случай — эти люди точно знают, кто она такая…

Наконец обыск закончился, и Мэгги услышала, как находившиеся в комнате люди обменялись несколькими приглушенными репликами. Они поняли, что у нее при себе ничего нет, и теперь, очевидно, думали, что с ней делать дальше. Может, даже решали, стоит ли ее отпускать… А может…

Не прошло и минуты, как все началось заново. Но только на сей раз все было гораздо хуже…

Сначала ее разули, затем бесцеремонно стянули серые брюки, одолженные Орли. Мэгги отчаянно замычала и оказала очередную попытку сопротивления. Но ее держали слишком крепко. Когда похитители начали стягивать с нее свитер, они вспомнили, что у нее за спиной связаны руки. К ней подступили сразу двое. Один рассек чем-то острым скотч и тут же перехватил ее руки. Второй стащил через голову свитер и топик. После этого ей вновь связали руки.

Мэгги осталась в одном белье. Ее охватила паника. Большего всего на свете ей сейчас хотелось провалиться сквозь землю. Или умереть.

А обыск тем временем продолжался, только на сей раз руки шарили не по одежде, а по голому телу. После того как похитители убедились, что таблички действительно нет, возникла небольшая заминка. А затем Мэгги вновь услышала тот самый голос:

— Давайте-давайте…

Сначала с нее сдернули бюстгальтер. Она услышала, как его режут ножом, пытаясь что-то отыскать между слоями ткани, а затем к ней вновь кто-то подошел и лишил ее последнего, что на ней было. Мэгги дрожала, все ее тело свело невыносимой судорогой. Не будь черной, плотно прилегающей повязки на глазах, из них хлынули бы слезы. Против ее воли. Ибо она не хотела дарить им это удовольствие. Не расплакаться — это было все, что она сейчас могла противопоставить этим подонкам.

А потом Мэгги вдруг вновь почувствовала руку у себя на затылке. Тем же движением неизвестный опять пытался ее нагнуть. Зачем?.. Теперь ее хотят изнасиловать? Всей бандой? Не может быть… В это невозможно было поверить…

Стыд и горечь унижения мгновенно сменились в ней волей к сопротивлению и яростью дикой кошки. Она выгнулась всем телом и попыталась оттолкнуть от себя человека, стоявшего у нее за спиной…

У нее ничего не получилось.

В следующую секунду кто-то ткнул ее под колени, а тот — первый — все же заставил согнуться пополам, и она вдруг ударилась лицом о какую-то твердую поверхность. Кто-то держал ее за ноги, не давая свести их. Кто-то давил рукой на спину, не давая выпрямиться. А третий…

Руки третьего она почувствовала на своих бедрах, а затем на ягодицах.

Мэгги уже даже не всхлипывала и не мычала. От стыда и унижения у нее внутри все омертвело. Она лишь не могла сдержать дрожи во всем теле, чувствуя, как чужие пальцы с силой раздвигают ее ягодицы и с силой проникают в анус. Впрочем, она не была уверена в том, что это именно пальцы, а не какой-то инструмент. Ей было больно, но вовсе не физическая боль выворачивала наизнанку…

Ей все виделось будто со стороны. Будто душа уже покинула ее несчастное тело, над которым в эти минуты спокойно и деловито надругались. Мэгги видела себя обнаженной и распятой на каком-то столе… А вокруг нее несколько одетых и крепких мужчин… И один из них насилует ее своими погаными руками, а остальные держат за руки и за ноги… и смотрят… И кто-то ими всеми руководит… И этот руководитель тоже смотрит…

Мэгги вновь попыталась дернуться, но чья-то рука еще сильнее надавила на ее спину. Она была сейчас похожа на бабочку, которую прикололи иголками к картону.

Она не помнила, сколько все это продолжалось. Просто в какой-то момент ее вдруг на несколько секунд отпустили, а потом перевернули на спину и зафиксировали в той же раскоряченной позе. Сквозь черную повязку она уловила изменение освещения. Кто-то освещал ее ноги то ли настольной лампой, то ли сильным фонарем. А затем она вновь почувствовала на себе чужие руки и чужие пальцы, которые теперь по-хозяйски проникли в ее лоно… Мэгги вновь замычала, но выглядело это жалко. Теперь она уже и рада была залиться слезами, но глаза ее, стянутые повязкой, были сухи… Ужас, владевший ею, был слишком велик и давно перерос те рамки, в которых люди обычно реагируют на него слезами.

— Ну хватит, — произнес все тот же голос.

В висках у Мэгги стучала кровь, почти заглушая все внешние звуки. Она опять была не готова к тому, чтобы услышать голос. И вновь не успела понять, слышала ли она его где-то раньше или нет, чудится ли ей, что слышала, или нет… И тогда неизвестный, словно желая прийти ей на помощь, вновь заговорил:

— Оденьте ее.

И вот тут она узнала голос! Безошибочно! Она узнала этот голос и человека, которому он принадлежал…

ГЛАВА 55

Иерусалим, пятница, 09:21

— Что могу сказать, Мэгги… Жаль, что так все обернулось. Жаль.

Теперь те же самые люди, которые несколько минут назад сдирали с нее вещи, принялись столь же споро ее одевать. Со стороны это, наверно, смотрелось забавно… Наверно, точно так же одевают на прогулку парализованных инвалидов… Или театральных артистов за кулисами, которые должны вот-вот вновь выйти на сцену, но уже в другом наряде. Когда она почувствовала, как они натягивают на нее брюки и обувают ее, ей безумно захотелось хихикнуть. Но не получилось. Да и кляп во рту мешал.

Едва она только подумала о нем, как он исчез. Язык, будто чужой, едва не вывалился изо рта. Мэгги зашлась в надсадном, туберкулезном кашле. А когда она наконец отдышалась, с ее глаз сняли и повязку. После этого один из похитителей жестко взял ее за плечи и усадил на деревянный стул.

Люди в масках вышли из комнаты. Она вполне соответствовала только что произошедшему — маленькая, почти лишенная мебели, без окон, с грязными стенами и полом. Напротив того места, где сидела Мэгги, стоял деревянный письменный стол. Самый банальный на вид. Очевидно, именно на нем ее… разложили несколько минут назад.

А за столом сидел… он.

— Поверь, я приношу свои самые искренние извинения за случившееся. Мэгги, правда… Это было ужасно, я знаю. Знаешь, как такие штуки называют в тюрьмах? Шмоном. Ты только вообрази… И ведь какое поганое словечко… Так что извини за шмон и давай забудем о нем. Честно… врагу такого не пожелаешь.

Мэгги вглядывалась в его лицо и сама себе дивилась. Казалось бы, она должна сейчас наброситься на него, впиться ногтями в его рожу, засадить коленкой в пах, задушить, уничтожить… Казалось бы, один взгляд ее должен был сжечь его почище дьявольского огня… Но она сидела и не верила своим глазам. То, что происходило с ней в этой комнате, совершенно не вязалось с тем, что она видела сейчас. Казалось, столкнулись два параллельных мира… в самой неожиданной точке…

— А теперь, когда все позади, давай поговорим спокойно, Мэгги. Для начала скажи мне, куда ты спрятала табличку.

— Ты… ты…

— Давай рассуждать здраво. Мы обыскали тебя всю. Так сказать, с головы до ног. И ничего не нашли. Я присутствовал здесь с самого начала и все видел собственными глазами. Уж извини. Но раз мы не нашли ее при тебе… — Голос его стал чуть выше. — Значит, она где-то в другом месте. Скажи мне, девочка, где же?

— Не знаю…

— Да брось ты, ей-богу. Мне отлично известно, что ты расщелкала все головоломки, которые разделяли тебя и эту табличку. Расщелкала как орехи. И после этого ты хочешь, чтобы я поверил в то, что ты до нее не добралась?

— А ты хочешь, чтобы я разговаривала с тобой, обсуждала что-то, выдавала какие-то секреты после того… после того, что ты со мной сделал? Да я слова тебе больше не скажу, сволочь!

А потом произошло то, чего Мэгги сама от себя не ожидала. Не поднимаясь со стула, она вдруг плюнула в него и, как ни удивительно, попала.

— Мне это нравится, Мэгги, — спокойно, утеревшись платком, проговорил он. — И ты отлично это знаешь. Девочка с характером! Да еще и весьма соблазнительная… когда нагишом… Вот это я называю убийственным сочетанием!

Мэгги молчала. Ее тело отлично помнило унижение и пока не могло от него оправиться, но мозг уже перенес первоначальный шок. К Мэгги вернулась способность рассуждать. Перед ней сидел человек, которому она еще вчера доверяла. И он оказался ее злейшим врагом. И хотел заполучить то, что она искала.

— Значит, — медленно проговорила она, — ты стоишь за всем этим? Ты? За всеми этими убийствами?

— У меня правило, Мэгги: не распространяться о деталях тех операций, которые проводятся под моим руководством. Что ты, в самом деле… Уж кому и знать это, как не тебе.

И он улыбнулся. Это была улыбка всезнающего и всепонимающего циника. Когда политики разговаривают друг с другом в присутствии непосвященного, они часто обмениваются между собой подобными улыбочками.

А он был большой политик. Уж если кого и можно было назвать политиком, так это его — Брюса Миллера, личного советника президента Соединенных Штатов Америки.

ГЛАВА 56

Иерусалим, пятница, 09:34

— Так это вы следили за мной?

Ее вопрос прозвучал достаточно жалко.

— Мы. Мы не спускали с тебя глаз, и ты это чувствовала.

— Кто это «мы»? На кого вы вообще работаете-то, черт возьми? — Кровь ударила ей в голову. — Ты преступник, тебе это известно? Ты предатель и изменник! Ты предал свою страну! Ты предал своего ненаглядного президента!

— Мэгги… Давай поговорим без этой твоей ирландской паршивенькой философии… Оставим ее Боно,[17] который лично мне уже смертельно надоел. О, я знаю вас, ирландцев! Добренькими хотите быть? Меня уже тошнит от вашего акцента! Так что прошу тебя… по-хорошему прошу… обойдемся без этого. — Миллер откинулся на спинку стула и принялся жевать антиникотиновую жвачку. — И не забывай, что мы с тобой не на переговорах. Ты сейчас не американский дипломат, а я не какой-нибудь самозваный генералиссимус, главнокомандующий повстанческой армии банановой республики. У тебя есть то, что нужно мне. И при этом у тебя нет на руках козырей, Мэгги. Ни одного, даже самого завалящего. Скажи, куда ты припрятала табличку, и разойдемся, как друзья.

«Мы с тобой не на переговорах…» Стоило ему только заикнуться об этом — и Мэгги окончательно пришла в себя. Ей всегда легко давалось то, что не дается столь многим людям, — она умела расставлять приоритеты и безжалостно вытесняла из головы неактуальную информацию. То, что произошло с ней в этой комнате, было в данный момент уже не актуально. И Мэгги отодвинула мысли об этом на задний план. Ненависть к монстру, что сидел сейчас напротив, также утратила актуальность, и Мэгги выгнала ее из своего сердца. По крайней мере на время.

У нее сейчас были дела поважнее…

— Я не буду говорить с тобой до тех пор, пока ты не объяснишь мне, что происходит.

— Мэгги, не заставляй повторять. У тебя нет козырей. Ты не вправе диктовать условия. Если не расскажешь все добровольно, я вытряхну из тебя это силой.

— В самом деле? Доверенное лицо президента санкционирует насилие в отношении своей соотечественницы? Мало того, в отношении официального дипломатического лица? Это добавит твоему боссу немало очков в предвыборной борьбе, как думаешь?

— Никто тебе не поверит. Твои слова не стоят и гнутого пятицентовика. Ведь кто ты есть на самом деле, Мэгги? Всего лишь шлюха, которая до сих пор не научилась держать свои прелестные ножки вместе. То ты трахаешься с каким-то полоумным ниггером, возомнившим себя Наполеоном, то с евреем, который, между прочим, является офицером израильской армейской разведки. Как, по-твоему, все это будет смотреться на первой полосе «Вашингтон пост»?

Мэгги не выдержала и зажмурилась. Если бы она была кошкой, у нее сейчас вся шерсть встала бы дыбом. Миллер был прав. Та ее ошибка, допущенная в Африке, а теперь еще и отношения с Ури… После этого ей не на пенсии место, а на дне заброшенного лесного пруда. Как минимум. И она отлично понимала, что поверят Миллеру, а не ей.

— Неплохо, но не так впечатляюще, как моя история… — спокойно отозвалась она, взяв себя в руки. — Американские домохозяйки встанут в очередь, чтобы проголосовать еще разок за президента, чей ближайший советник лезет своими грязными пальцами во влагалище женщине, пока четверо громил держат ее. Ты, Миллер, сам не понимаешь того, что по уши увяз в дерьме. Давай не будем мериться членами, а поговорим по-человечески, раз уж ты так хочешь, чтобы я с тобой беседовала. Ты мне — я тебе.

Миллер усмехнулся, иронично поглядывая на Мэгги. Они были сейчас как два игрока в покер. Каждый из них блефовал и ждал, когда оппонент, не выдержав, откроет карты.

— Ты просто чудо, Костелло. Я тебя обожаю! Я бы многое отдал, чтобы ты работала со мной в одной упряжке. Но… не в этой жизни. Увы, Мэгги.

Мэгги продолжала буравить его взглядом. Она чувствовала, что тот колеблется, и терпеливо ждала, когда плотина даст первую трещину, чтобы тут же броситься вперед и добить, добить…

Улыбка потухла на его лице.

— Ну хорошо, черт с тобой… — проговорил он.

Она медленно выдохнула. Через нос. Стало быть, он все расскажет.

— Дальше, — сухо обронила она.

— Нам нужен мир, Мэгги. Ты понимаешь? Мир. И мы, дьявол его разбери, были так близки! А неделю назад до нас вдруг дошли слухи, что появилась какая-то там глиняная табличка, на которой записано завещание какого-то там, понимаешь ли, Авраама… Ну и все такое.

— Откуда взялись слухи?

— Да от Гутмана, откуда же еще! Он позвонил Баруху Кишону и все ему растрепал. Ну не все, но нам хватило. Сказал про табличку, про Ахмада Нури, про Афифа Авейду и так далее. Задал нам работенки, доложу я тебе.

— Вы прослушивали его телефон?

— Не его, а Кишона. И не первый год.

— Кишона?! На кой черт вам сдался Кишон?

— Ты с луны свалилась, Мэгги? Господи, да что ж такое-то… Вот как можно работать с такими дипломатами? Да ведь Кишон разворошил весь тот поганый улей, превратив рядовой процесс над тель-авивскими шпионами в главную проблему американо-израильских межгосударственных отношений!

Мэгги поморщилась. Она должна была спросить об этом Ури. Она обязана была навести справки о Барухе Кишоне. Действительно, история с тель-авивскими шпионами была камнем преткновения в отношениях между США и Израилем на протяжении многих лет. Трех агентов ЦРУ в свое время уличили в том, что они тайно работали на израильскую разведку. Тель-Авив до сих пор предпринимал отчаянные попытки вызволить своих шпионов из американской тюрьмы. И по сей день все, даже самые лояльные Израилю, президенты США неизменно отказывали в этом.

— Кишон развернул целую кампанию за их освобождение. Весьма истеричную, кстати. Поднял, понимаешь, такую бучу, что мы уже не знали, что с ним делать, с этим старым недоноском.

— Стало быть, как только вам удалось подслушать его телефонный разговор с Гутманом, вы тут же и приговорили обоих?

— Перестань проповедовать, Костелло! Ты отлично знаешь, как высоки ставки в этой игре. Арабы и евреи в кои-то веки перестали резать друг другу глотки и сели за стол переговоров! И уже почти договорились, черт возьми, о мирном разделе своих территорий, включая Иерусалим! И тут вдруг на горизонте появляется сам Всевышний, который устами Авраама возвестил, что, мол, Израиль принадлежит евреям! О каком дележе Иерусалима после этого может идти речь? Нет, ребята, давайте-ка дуйте обратно по казармам да заряжайте свои базуки — войнушка продолжается!

Мэгги стоило трудов, чтобы ничем не выдать охватившей ее паники. Значит, этот старый хрыч видел табличку и прочитал ее? А она гоняется за ней уже которые сутки!

— Правильно ли я тебя поняла — вы испугались, что израильтяне уйдут с переговоров, узнав о присуждении Авраамом Храмовой горы именно им?

— Или мусульманам, без разницы. От перемены мест слагаемых сумма не меняется. Не важно, кому именно он присудил Храмовую гору. Важно то, что, кому бы он ее ни отдал, закончится это все войной. И мы поставили перед собой задачу — не допустить, чтобы табличка попала в руки арабов и евреев.

Мэгги почувствовала облегчение. Значит, он все-таки не видел самой таблички и не знает, что именно в ней написано. Гадает на кофейной гуще. А следовательно, можно продолжать наступление…

— Но в любом случае все то, что случилось вокруг этой таблички, ваша работа? Убийство Кишона, Ахмада Нури, Афифа Авейды, Гутмана, его жены… — Она уже хотела произнести имя Ури, но осеклась. Мэгги не была суеверной, но ей не хотелось произносить вслух свои страшные догадки в отношении Ури, тем самым как бы подтверждая их.

— Не вешай на нас всех собак, Мэгги. Тебе отлично известно, что Гутмана застрелила охрана израильского премьера, когда он приперся на митинг и полез к президиуму, одновременно запустив руку во внутренний карман пиджака. Во всех странах мира такое поведение трактуется одинаково — попытка покушения. Охрана сработала четко. И никто не виноват, что у старика не оказалось при себе оружия.

— А нападение на кибуц на севере страны? Поджог? Ваших рук дело?

— Гутман руководил раскопками той синагоги. Мы логично предположили, что он мог спрятать табличку именно там.

Мэгги уставилась на свои руки и вдруг начала медленно качать головой. А начав, уже не могла остановиться…

— Ну что еще тебе не нравится? — раздраженно буркнул Миллер. Она не ответила. Тогда он вдруг грохнул кулаком по столу. — Какого хрена ты качаешь своей тупой башкой?!

Мэгги подняла на него глаза и улыбнулась. Ей было приятно, что она смогла вывести его из себя.

— Я просто не могу поверить… вы все… оказались такими безмозглыми…

— Что?!

— Вы пустились во все тяжкие ради того, чтобы довести дело до заключения мира. Вы ради этого даже начали убивать людей… И с той стороны, и с другой… — Она вдруг хохотнула. — Вдумайся только, Миллер! Ты убивал арабов и израильтян для того, чтобы помирить арабов с израильтянами! А тебе не приходило в голову — так, на секундочку, — что подобные действия, совершаемые на самой хрупкой стадии переговоров, скорее, чем что-либо другое, покончат с этими самыми переговорами? Да что с вами такое, с американцами? Решив, будто Ирак стал представлять для вас угрозу, вы долбите по нему из всех орудий и тем самым создаете в регионе новую, еще большую угрозу! И вот теперь Израиль… та же песня…

— Мне еще твоих лекций не хватало…

— А ты послушай, тебе будет полезно. Я ношусь по всей этой стране сломя голову, рискую жизнью, пытаюсь докопаться до истины, которая поможет нам удержать обе стороны от эскалации насилия, пытаюсь спасти мир, черт возьми… И когда разгадка в руках, я вдруг вижу, что причиной всему… не ХАМАС и не «Исламский джихад», не ФАТХ и не МОССАД… даже не ультраправые израильские поселенцы… А мое собственное начальство! Прелестно!

Миллер пожевал губами.

— Я всегда подозревал, что ты просто наивная дура, Мэгги. Дурочка. И в этом было все твое обаяние. Но всему свое время и место. Неужели ты сомневаешься, что арабы и евреи полезут друг на друга с ножами тотчас же после обнародования завещания Авраама? Гарантирую тебе — полезут! Вот ты говоришь: Кишон, Авейда, Гутман… Да разуй ты свои глаза, Мэгги! В этой стране убивают уже сто лет! За последние дни здесь погибло столько народу, что на этом фоне убийство Кишона и Авейды — так, плевочек! Калькилия, Газа, школьный автобус в Нетанье… Ты вообще читаешь газеты? Если бы мы ничего не предпринимали, а сидели сложа руки, хочешь сказать, что всего этого не было бы? Хочешь сказать, что «Хезболла» зачехлила бы все свои ракетные установки, а Иран заткнулся бы раз и навсегда и не лез со своими дурацкими угрозами? Мы живем в реальном мире, девочка, не в сказке! И когда ты видишь первые признаки эпидемии, ты сворачиваешь шеи двум-трем курам, чтобы те не успели заразить весь курятник!

Миллер вновь пустился в свои любимые «фермерские» аллегории, которые всегда имели успех у слушателей и сделали ему имя во всех вашингтонских телестудиях.

— Многие безумцы ставят перед собой цель сорвать мирные переговоры. А ты решил, выходит, клин клином выбить и сорвать их раньше всех?

— Я выбираю меньшее зло, Мэгги. В политике по-другому не получается. Да что я тебе объясняю, будто сама не знаешь.

— И все у вас вроде сработало… — продолжала она. — Но в самый последний момент на горизонте вдруг возникла дурочка Костелло, которая все испортила, так, да?

— О нет, Мэгги, как раз напротив!

— Как это нет? Ты вывел из игры всех, кто был в курсе существования этой таблички. Ты убедился в том, что про завещание Авраама теперь никто не узнает. Но тут вдруг появилась я и начала копать ту ямку, которую ты лично засыпал и плотно утрамбовал ногами, разве нет? Какая же я в самом деле дурочка!

— Ты так ничего и не поняла, Мэгги. А я тебе говорю: ты ни в чем перед нами не провинилась. Ты блестяще поработала и сделала именно то, чего мы от тебя и ждали. Умница!

ГЛАВА 57

Иерусалим, пятница, 09:41

Мэгги побледнела и, будучи не в силах больше смотреть на Миллера, опустила глаза в пол. А раз опустив, уже не могла себя заставить поднять их. Ее мучил жгучий стыд…

Слова Брюса Миллера перевернули все с ног на голову. Еще минуту назад Мэгги почти торжествовала — задавала вопросы, а Миллер вынужден был отвечать на них, инициатива была в ее руках. Но теперь… Все ее козыри мгновенно обратились в пыль. Если бы сейчас речь шла о территориальных границах, о доступе к источникам пресной воды, даже о том, к кому из супругов отойдет домик в Хэмптоне… она бы справилась. Но речь шла сейчас о ней самой. А это была ахиллесова пята любого, даже самого опытного переговорщика. В Вашингтоне до сих пор вспоминали трагикомический эпизод из жизни одного ее коллеги, который был гением в профессии и стал лауреатом Нобелевской премии мира, но потерпел позорное поражение, когда попытался попросить начальство о прибавке к жалованью.

— Я не понимаю… — глухо проговорила Мэгги. — Что ты хочешь этим сказать?

Миллер заглянул ей в глаза и улыбнулся. Он знал, что поймал ее. И знал, что ей не вырваться.

— Перестань, Мэгги, не строй из себя оскорбленную невинность. А впрочем, что толку говорить сейчас об этом? У нас есть дела поважнее, не так ли? Нам еще предстоит, между прочим, спасти мир.

— Можно подумать, тебе есть какое-то дело до мира…

— Шутишь? Нет, ты шутишь? — Улыбка исчезла без следа. — А чем мы, по-твоему, здесь занимаемся? Все, что делалось нами и делается, все направлено на достижение единственной цели — мира на Ближнем Востоке. Мы отлично знаем, что, как только эта чертова табличка всплывет на поверхность, вся рыба в пруду передохнет! — Губы его презрительно скривились. — Не понимаешь? А я не удивляюсь. Вы, европейцы, только шампанское на светских раутах хлестать горазды да языком молоть без толку. О, я-то знаю вашего брата! Повидал! Выводок либеральных засранцев! — Миллер перегнулся к ней через стол. — Вас хлебом не корми, дай только лишний раз полюбезничать за красивым круглым столом или на коктейлях, блеснуть умишком на закрытых консультациях и стратегических совещаниях, поучаствовать в составлении текста резолюций ООН, пообниматься друг с другом на лужайке перед Белым домом под вспышками фотокамер… Вы обожаете эстетическую сторону дела. Но почему бы вам всем хоть разочек не спросить самих себя, только честно: а кто на самом деле заключает мирные договора? Ты задумывалась о том, что заставило в свое время Слободана Милошевича добровольно явиться в Дейтон и сесть за стол переговоров, а? Задумывалась?..

Ну так я скажу тебе! Мир приносите не вы, чистоплюи и политические аристократы, а подонки и мерзавцы вроде меня. Милошевич поставил свою подпись под вашей бумажкой вовсе не за твои красивые глаза. Твои родственнички из ИРА регулярно идут на перемирие вовсе не благодаря вашим чистоплюйским увещеваниям. Нет! Они это делают только потому, что знают: в противном случае я обрушу им на головы мегатонны динамита. И они знают это наверняка, потому что бывали прецеденты…

А оды в прессе и премии за мир — это ваш хлеб. Мы вам его дарим. Пусть «Нью-Йорк таймс» тебя хоть всю оближет, мне плевать. Я всегда буду оставаться в стороне, мои рога и копыта не больно уж фотогеничны. Пусть газетчики думают, что им угодно. Но я хочу, чтобы ты знала! И не обманывала себя! Никогда и нигде не будет мира до тех пор, пока кто-то вроде меня не начнет угрожать этому миру войной!

— Стало быть, ты именно этим здесь и занимаешься? Организуешь небольшую войну во имя большого мира?

— Вот именно, черт возьми! Именно этим мы здесь и занимаемся! И у нас все идет хорошо! Переговоры пока продолжаются!

— Чисто номинально.

— Есть еще консультации, закрытые встречи. Они еще разговаривают между собой, поверь мне. Это лучше, чем ничего. Но все мгновенно полетит к чертям собачьим, как только всплывет эта проклятая табличка!

— А без этого, выходит, все на мази?

— Да, можешь себе представить! И я горжусь тем, что мы делаем!

— Кто еще знает то, что теперь знаю я?

Миллер несколько успокоился и принялся внимательно рассматривать свои ногти на руках.

— Небольшая группа профессионалов, которых наняли для этой работы. Ребята бывалые, все прошли в свое время через спецназ.

— Люди, которые схватили меня… Это они убивали?

— Слушай, я не вдаюсь в технические подробности операций. У меня других забот хватает.

— А остальные, выходит, не в курсе? Госсекретарь, Санчес?

— Не в курсе. Незачем.

— А мне ты рассказал.

— От тебя у меня секретов нет. Я вообще собираюсь вынести тебе благодарность.

— Что?

— Ты должна гордиться собой.

— Ты о чем вообще?..

— О твоей работе. Ты все сделала образцово. Да с тебя, девочка, надо учебники писать.

— Я не понимаю, Миллер…

— Будет тебе! Она, видите ли, не понимает! А зачем, скажи на милость, мы именно к тебе прислали на дом Бонхэма?

— Чтобы я помогла довести переговоры до логического завершения. До последнего времени все шло хорошо и требовалось лишь приложить последнее усилие. Я же «открывашка», ты это знаешь.

— Да при чем здесь это…

— Как это при чем? Это сказал мне сам Бонхэм!

— Ну естественно. Я бы дал ему по башке, если бы он сказал тебе что-нибудь другое. — Миллер вдруг устремил на нее тяжелый, неприятный взгляд. — Но ты ведь не вчера родилась, Мэгги. Неужели тебе не известно, что в Госдепе таких «открывашек»… как собак нерезаных? Думаешь, ты одна такая гениальная? Я могу отпускать таких, как ты, опытных дипломатов пачками в магазинах! Специалисты по проблемам Ближнего Востока? Целая рота таких! Пожалуйста. Мэгги! Не говори мне, что ты не догадывалась, почему мы выбрали именно тебя. Дипломатов много, но ты одна такая. У тебя есть один… скажем так, дар.

Мэгги начала краснеть.

— О чем ты, Миллер?

— Нам необходимо было приставить человека к Гутману-младшему. Мы понимали, что если кто-то и может отыскать табличку, так это он.

— Вы привезли меня сюда… — Она не сумела договорить.

— Да посмотри наконец правде в глаза, Мэгги. У тебя оказалась подходящая… специализация. Тебе однажды уже удалось приручить одну африканскую гориллу с ракетной установкой в лапах. И я знал, что у тебя это получится снова. И у тебя получилось. Гордись собой.

Мэгги тупо смотрела на него. У нее было такое ощущение, будто внутри ее сердца взорвалась граната. Так вот оно в чем дело… Стало быть, не на мирные переговоры ее изначально посылали… Ей отчетливо вспомнился разговор с Бонхэмом, как он уламывал ее, приводил аргументы… Говорил, что это шанс исправить когда-то допущенную ошибку, с триумфом вернуться в профессию, утереть всем скептикам носы… А все проще гораздо… Бонхэм говорил одно, а имел в виду прямо противоположное. Она отправилась в Иерусалим вовсе не затем, чтобы исправить ту ошибку, а чтобы… повторить ее. Миллер или кто там еще натравил на нее Бонхэма, рассчитывая вовсе не на то, что она опытнейший переговорщик. Им не нужны были эти ее таланты. Им от нее требовалось нечто совсем иное. Ее другая… специализация. А она уши развесила… Дура, какая же дура…

Разведка бывшей ГДР особенно славилась операциями «ловли на живца». И она, Мэгги, должна была провести именно такую операцию. Это самое дно шпионажа — подсылать к подозреваемому шлюху…

Она почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Голова кружилась… Она вдруг приподнялась со своего стула, быстро перегнулась через стол и залепила Брюсу Миллеру звонкую пощечину. Тот не долго думая ответил тем же, и Мэгги едва не покатилась по полу. А Миллер тем временем нажал кнопку у себя на столе, и в комнату тут же ввалились двое в масках…

— Мэгги, мы уже долго с тобой болтаем. Не могу сказать, что мне это не нравится, но я наконец хочу узнать, где табличка.

— Я не знаю, где она… — отозвалась она глухо.

— Это плохо, Мэгги. Очень плохо. Взгляни на этих ребят. Я вижу по их довольным рожам, что они рады знакомству с тобой. И очень хотят узнать тебя… поближе.

— Белый дом содержит профессиональных насильников?..

— Белый дом всегда стоял на страже безопасности американских граждан. Мы опубликуем официальный некролог, где про тебя будет сказано много хороших слов, Мэгги. Белый дом заклеймит негодяев, которые жестоко расправились с женщиной-дипломатом, и не успокоится до тех пор, пока все виновные не понесут достойное наказание…

Мэгги испугалась, ибо видела, что Миллер не шутит.

— Так мы будем говорить, мисс Костелло?

ГЛАВА 58

Иерусалим, пятница, 09:52

Мэгги всегда умела мобилизовать себя в минуту опасности. Плечи ее распрямились, дыхание выровнялось, голос стал совершенно спокойным.

— Я не знаю ничего сверх того, что уже сказала. Вы следили за мной с самого начала. При всем желании я не могла бы что-то скрыть от вас. Вы видели все то, что видела я. И знаете все то, что знаю я. Последняя записка Шимона Гутмана привела меня в туннели под Старым городом, где вы меня и повязали.

— Записка, которую он оставил в той компьютерной игре?

— Да. В ней он указывал на место, но не раскрывал деталей. В противном случае я не шаталась бы без толку и цели по этим вонючим подвалам. Впрочем, что я вам рассказываю? Вы же с меня глаз не спускали.

Миллер еле заметно кивнул, и двое в масках, подняв Мэгги со стула, принялись выворачивать ей руки. Медленно и синхронно. Боль пронзила ее, и с губ сорвался стон. Мэгги не сопротивлялась. У нее не было сил. Она лишь пыталась терпеть боль. Плечевые суставы напряглись и еле слышно хрустнули. Еще немного, и ей оторвут обе руки… Боль была почти непереносимой, перед глазами повисло кровавое озерцо, подернутое дымкой кровавого тумана. Еще немного, и конец…

А потом ее вдруг снова швырнули на стол как тряпичную куклу.

Миллер заговорил — все тем же спокойным тоном, словно не наблюдал только что за пыткой, а прервался лишь для того, чтобы налить себе воды из графина.

— Ты хочешь сказать, что ничего примечательного в тех туннелях не обнаружила?

Мэгги все еще ничего не видела перед собой. В глазах плавали красные круги. Руки висели как плети, и малейшее движение ими вызывало боль.

— Вы же знаете, что нет… — хрипло проговорила она. — И потом, неужели вам мало того обыска, который вы учинили?

Миллер перегнулся к ней через стол:

— Обыск? Черт с ним, с обыском. Мои люди обшарили все это подземелье. По камушку. Под светом фонарей. И ничего не нашли. А это значит…

— Что старик Гутман оказался хитрее нас.

— Или что Ури Гутман оказался хитрее тебя. Отправил тебя рыть носом землю в катакомбах, а сам преспокойно поехал за табличкой, полагая, что она принадлежит ему по праву.

— Возможно…

Мэгги и вправду на мгновение допустила такую возможность. Это было бы предательством с его стороны, но не большим, чем то, которое совершил в отношении ее Миллер, личный советник президента Соединенных Штатов. Ури вполне мог инсценировать перестрелку на горной дороге, а потом уехать за табличкой. Возможно, он раскусил Мэгги — узнал о ней то, что она о себе узнала только в этой комнате. В конце концов, Ури несколько лет отдал службе в разведке. Не исключено, что, еще когда он предложил ей бежать из гостиницы, он уже знал, где лежит табличка, и лишь искал способ избавиться от Мэгги.

Миллер пожирал ее глазами, пытаясь угадать ее мысли, а потом с сожалением в голосе произнес:

— Знаешь, Мэгги… Я тебе почти верю. Но не могу рисковать. Ты меня пойми и не обижайся. Я хочу быть уверенным на все сто процентов. Поэтому мои ребята, пожалуй, помогут тебе покопаться в твоей памяти получше. Извини.

Он снова кивнул людям в масках, и те вновь сдернули ее со стула. Только на сей раз швырнули на пол. Один из них склонился над ней и крепко сжат пальцами ее горло. Мэгги попыталась заглянуть ему в глаза, но ее взгляд оттолкнулся от них, будто резиновый мячик от стены. Уже чувствуя, как похититель начал сжимать ее горло, она, хрипя и задыхаясь, торопливо выкрикнула:

— А вдруг ничего и не было с самого начала?..

Миллер тут же дал знак своему громиле, и тот ослабил хватку.

— Что ты сказала?

Мэгги попыталась было повторить, но горло ее свело судорогой и она лишь судорожно закашлялась. Рука человека в маске по-прежнему лежала на ее шее, но уже не давила. Отдышавшись, она проговорила:

— Может, ничего и не было…

— Ты про что?

— Он ее и не прятал.

— Объясни.

Мэгги попыталась было подняться с пола, но человек в маске не дал ей этого сделать.

— Все эти послания, которые оставил нам Гутман… Тот диск, а потом еще надпись в игре… Все это было записано в ту субботу… И Кишону он звонил тогда же… — Она вновь закашлялась. — А вдруг он просто не успел сделать то, что собирался? Он хотел спрятать табличку, придумал, где заложить тайник, спланировал, как зашифровать его местонахождение… Гутман все сделал, кроме одного — так и не успел положить туда табличку. Вмешались обстоятельства: он пошел на митинг, где его застрелили. Он не рассчитывал на это. Возможно, он хотел спрятать табличку уже после митинга. Но… не вышло.

Миллер обдумывал сказанное ею.

— Ну и где она сейчас в таком случае?

— В этом все и дело. Я не знаю. Понятия не имею. А если я не знаю — принимая во внимание то, что разгадала все подсказки, — значит, никто не знает. И никогда не узнает.

— Другими словами… табличка утеряна?

— Да.

Миллер вновь задумался и даже подпер кулаком подбородок. Потом он вдруг вскочил из-за стола и принялся расхаживать перед Мэгги взад-вперед. Она любовалась носками его лакированных башмаков. Миллер остановился перед ней и вынес свой вердикт.

ГЛАВА 59

Иерусалим, пятница, 10:14

Таксист отвез ее прямиком в гостиницу, но она не пошла к себе в номер. Ей хотелось солнца и одиночества — то есть того, чего она была лишена с раннего утра. Мэгги вышла из машины в начале подъездной аллеи и огляделась.

У центрального входа было шумно. Стояло несколько машин такси, туда-сюда сновали туристы, волоча за собой огромные чемоданы. Она обратила внимание на то, что большинство из них покидало гостиницу. Это было объяснимо. В последние несколько дней Иерусалим стал небезопасным.

Позади нее послышался шум и чей-то голос, усиленный мегафоном. По улице медленно двигалась демонстрация, впереди которой ехал джип, выкрашенный в оранжевый цвет, с открытым верхом и с транспарантом на бортах. В машине стоял юноша и выкрикивал в мегафон хулу в адрес премьер-министра. С противоположной стороны улицы двигалась другая толпа. Пацифисты не шли, а танцевали под модную поп-музыку…

Мэгги бросила взгляд в сторону холма, где располагалось американское консульство. Ей вспомнилось, как ее встретил Дэвис, как они сидели с ним в саду и он рассказывал ей про соседний монастырь. Это было всего пять дней назад, а ей сейчас казалось, будто минуло не меньше пяти лет. Тогда она была уверена в том, что ее миссия состоит в заключении мирного соглашения. Она чувствовала огромную ответственность. И гордилась собой…

Мэгги повернула налево, в сторону от гостиницы. У нее ныло все тело, а на душе лежал камень. Ей страшно хотелось принять горячий душ и лечь в свежую постель, но она не могла себе этого сейчас позволить.

Парк был пуст, и в нем царила тишина. Лужайки, за которыми никто давно не ухаживал, поросли сорняком. Чугунные ограды клумб проржавели. Мэгги обратила внимание на то, что даже дорожки, проложенные в парке, были выложены все из того же иерусалимского камня, который ей уже смертельно надоел. Интересно, что о нем думают коренные жители города? Должно быть, видеть уже не могут. Так же, наверно, чувствуют себя работники шоколадной фабрики: новичков восхищают ее ароматы, а старожилов просто тошнит…

Она выбрала первую попавшуюся скамеечку и присела на самый краешек. Когда Миллер окончательно поверил ей и сказал, чтобы она убиралась ко всем чертям, Мэгги испытала облегчение, но вовсе не радость. Да, у нее болело все тело… Да, она пережила адское унижение… Да, Миллер раскрыл ей глаза на суть ее иерусалимской миссии… Но сейчас Мэгги беспокоило не это, а то, что Миллер отпустил ее. Мэгги ему не верила и теперь терзалась мыслями: почему он ее отпустил?

Снова и снова вспоминая свой разговор с ним, она вспомнила и слова, сказанные им на прощание. Миллер строго-настрого предупредил ее о том, чтобы она молчала.

— В противном случае, девочка, «Вашингтон пост» опубликует печальное известие о том, что мисс Костелло в очередной раз впуталась в любовную интрижку, а когда поняла, что тем самым опять подвела своих коллег, пережила нервное потрясение и слегка помешалась.

Миллер сказал, что лично даст интервью газете, в котором скажет, будто это он решил предоставить Мэгги шанс, поручил ей важную дипломатическую миссию, а она не справилась и подвела его. Не удержалась и прыгнула в койку к одному из участников переговорного процесса.

«А если я скажу, что это все вранье?»

«Тогда мне придется подкрепить свои слова фотографиями и видеопленкой, где вы с Ури… милуетесь».

Мэгги и сейчас содрогнулась, вспомнив об этом. Она, сама того не зная, сделала все, чего ждали от нее эти подонки. Мэгги не считала, что если Бог создал ее женщиной, то это как-то мешает ей в работе. Даже наоборот — она пользовалась этим в разумных пределах и никогда не злоупотребляла. И во всяком случае, гораздо больше всегда полагалась именно на свой профессионализм.

Миллер же выбил почву у нее из-под ног. После разговора с ним Мэгги уже не могла думать о своей работе, не испытывая при этом жгучего стыда. Он все перевернул с ног на голову. Он заставил Мэгги забыть о том, что она классный переговорщик, умный и тонкий дипломат, сильный аналитик… Он заставил ее на минуту поверить в то, что она просто шлюха. И что тот инцидент в Африке на самом деле не пятно в ее карьере, а единственное крупное достижение. Что никому не нужны ее мозги, а нужны только сиськи и задница. И что ее истинное призвание в мировой дипломатии — уметь вовремя раздвинуть ноги.

— Господи, да ведь меня просто изнасиловали, — пробормотала она, тупо глядя на свои туфли. — И началось это в тот момент, когда Бонхэм передал мне билеты на самолет…

Она вдруг вспомнила, каким взглядом провожал ее Миллер. Этот взгляд поразил ее. Он сидел за столом, чуть склонив голову набок и скривив губы в ухмылке… А в глазах его светилось сочувствие! Когда она уже была в дверях, он вдруг проговорил:

— Порой нам приходится совершать ужасные поступки, просто ужасные. Но нас утешает мысль, что мы движимы благими намерениями.

И вот это бесило ее сейчас больше всего. Ведь она была почти согласна с ним. Мэгги никогда не считала себя наивной пацифисткой и никогда не верила в то, что все люди хорошие и стоит им только напомнить об этом, как установится мир во всем мире. Она отлично знала, как вершится большая политика. И она полностью разделяла опасения Миллера в отношении того, что будет, если глиняная табличка с завещанием Авраама всплывет на свет божий. В конце концов Миллер поставил перед собой цель переизбрания президента на новый срок. А это случится, если арабы и израильтяне подпишут мирное соглашение. И кого волнует, корыстны или бескорыстны при этом были побуждения тех, кто этого добился… Главное, что будет положен конец извечной вражде между двумя народами, перестанет литься кровь, человеческая жизнь вновь начнет цениться…

Мэгги Костелло готова была подписаться под каждым пунктом этого плана. Она не первый год жила на свете и отлично знала, что дипломатические соглашения заключаются вовсе не благодаря любезности договаривающихся сторон, не благодаря усилиям ораторов с хорошо подвешенным языком, которые проповедуют мир, и даже не стараниями очаровательной «ирландской девушки», которая настолько мила, что участники переговоров просто не смеют ей ни в чем отказать. Дипломатические соглашения заключаются тогда, когда стороны вдруг начинают понимать, что это в их интересах. А чаще — когда это начинают понимать великие державы. Вот решили в один прекрасный день «большие парни», что им надоела война, — и война кончилась.

Так что Мэгги внутренне была согласна с Миллером. Если бы он, или Санчес, или Дэвис, или даже Бонхэм — ей не хотелось верить в то, что все они были заодно, — с самого начала рассказал ей обо всем, попросил о помощи, она, возможно, и не отказала бы. Она нашла бы способ сделать работу, но они ей не пожелали довериться. Ее использовали как инструмент в чужих хозяйских руках, как пешку на шахматной доске, чья роль состоит в том, чтобы быть… трахнутой одним из королей.

Ей стало зябко, и она обхватила плечи руками. А может, это всего лишь усталость. Сейчас она встанет, пойдет к себе, примет душ и заснет. А когда проснется, тут же отправится в аэропорт. «И куда же ты полетишь?» — спросила она себя. «Все равно куда», — ответил ее внутренний голос. Переступив порог вестибюля и сосредоточенно смотря себе под ноги, словно боясь споткнуться, Мэгги ускорила шаг. Глупо, конечно, но ей казалось в ту минуту, что все взоры обращены исключительно на нее.

— Мисс Костелло! Эй, мисс Костелло!

Это была девушка с ресепшена, изо всех сил размахивающая каким-то конвертом. А когда поняла, что ей не удалось привлечь внимание Мэгги, она выбежала из-за своей конторки и через весь вестибюль бодрой трусцой помчалась ей навстречу.

«Что ж так орать, идиотка?!» — подумала Мэгги, останавливаясь, но не поднимая глаз.

— Как хорошо, что я вас не пропустила, мисс Костелло! Он сказал, дело срочное. Вы буквально на несколько минут разминулись с ним. Он сидел вон там и ждал вас. Я сказала ему…

— Пожалуйста, не так быстро. Я очень устала и плохо соображаю. Кто меня ждал? Зачем?

— Он пришел сюда около часа назад. Я ему сказала, что он может оставить голосовое сообщение на ваш телефон, который стоит в номере. Но он отказался и просил передать вам вот это.

Она протянула Мэгги конверт.

Встретимся в забегаловке, которая когда-то была хорошей. Я знаю, что надо делать. Владимир-младший.

ГЛАВА 60

Иерусалим, пятница, двумя часами ранее

Боль, которая сначала затопила мозг обжигающей волной, теперь локализовалась в одном месте и чуть отступила. Во всяком случае, он к ней попривык. Ему было уже не так больно, как в тот момент, скажем, когда его тащили обратно к «мерседесу».

Ури пришел в себя всего несколько минут назад. А может, и час — он потерял счет времени. В первый момент ему показалось, что он лежит в какой-то комнате, в кромешной темноте, а потом память начала возвращаться, и он вспомнил, как пуля ударила в ногу. Может быть, он на самом деле валяется без сознания и то, что он очнулся, — всего лишь иллюзия. Одна из тех, о которых рассказывают люди, пережившие клиническую смерть.

Сначала Ури понял, что может открывать и закрывать глаза. Затем он почувствовал свои руки. Они были неподвижны. Может быть, парализованы?.. Ему стоило трудов не запаниковать. Такое с ним уже бывало однажды. На ливанской границе. В его танк ударила ракета, выпущенная боевиками «Хезболлы». Водитель и стрелок-радист были убиты наповал, а у него ни царапины, хотя он тогда наполовину высунулся из люка. После удара ракеты Ури нырнул в танк, и глазам его предстало ужасающее зрелище. Тошнотворный ужас подступил тогда к его горлу, но он смог не удариться в панику. Сердце билось ровно и даже медленнее обычного. Вот как сейчас…

Ури тут же вспомнил, что случилось с ними на иерусалимской дороге. Собственно, все произошло очень быстро, едва ли не в течение минуты. Они увидели, что за ними следят. Он затормозил на повороте, давая Мэгги возможность незамеченной покинуть машину. Он знал, что у него самого мало шансов, но не сомневался ни секунды, когда принимал решение. Им владело только одно стремление — помочь Мэгги спастись.

Он провожал ее глазами. Увидев, что она скрылась за краем обрыва, Ури выбежал из машины и попытался повторить ее маневр, но в другом месте. Впрочем, было уже слишком поздно. Не успел он отбежать от машины и на пять шагов, как в ногу ему ударила пуля и он мешком повалился на прохладный после ночи асфальт смотровой площадки.

Руки наконец стали оживать. Они сказали ему, что проблема не в параличе, а в крепкой веревке. Повязка на глазах и путы на руках — хороший знак. Значит, он еще не умер. Его просто взяли в плен. Осознав это, Ури почувствовал, как сердце забилось быстрее.

Ури попытался освободить руки, но очень скоро понял, что ему это не удастся. Он был привязан к стулу, на котором сидел. Сильно ли его ранило? Проверить это он тоже не мог. Все тело ныло, и он даже не уверен был, что знает, в какую именно ногу угодила пуля.

Кто его сюда притащил? Ури вдруг вспомнились крепкие мужчины в масках, но он не знал, видел ли он их на самом деле — там, на дороге, — или ему просто почудилось. Когда Ури запихнули в машину, он слышал, как разговаривали похитители. И в разговоре всплыло имя Дауд. И снова Ури не был готов поручиться за то, что точно слышал это. Все происходящее уж больно смахивало на американские фильмы. Да и люди, которые схватили его, переговаривались между собой по-арабски, но с явным американским акцентом.

Наверное, это все фокусы его богатого воображения…

Где Мэгги? Удалось ли ей вернуться в Иерусалим и попасть в туннели? А может, та последняя подсказка отца, которую они обнаружили в компьютерной игре, тоже всего лишь бред сумасшедшего? В том смысле, что не было никакой компьютерной игры и не было никакой подсказки, а все это ему лишь почудилось?

Ури вдруг вспомнил, что отец несколько раз приглашал его приехать и побывать в туннелях под Старым городом, которые он раскопал, но Ури отказывался, ссылаясь на важные дела в Нью-Йорке.

Он знал, что туннели огромны. Целый час уходит только на то, чтобы обойти их с обзорной экскурсией. Припрятанную отцом глиняную табличку там можно искать веками…

Ури сейчас находился в таком положении, что ему оставалось только размышлять и вспоминать. И он стал думать об отце, в чем отказывал себе все последние дни. Старик сумел удивить его после своей смерти больше, чем удивлял при жизни. Еще недавно Ури сказал бы, что Шимон Гутман банально предсказуем. Наверно, именно поэтому Ури никогда не разделял его политических взглядов. Они были просты, как корка апельсина. И навевали скуку.

Однако события последней недели заставили Ури изменить свое отношение к отцу. Как-никак, а старик стал обладателем величайшей из тайн… и это стоило ему жизни.

Впрочем, эта тайна была у отца не единственная. Ури вспомнил, как был шокирован, когда Мэгги сказала ему, что его отец сотрудничал с Ахмадом Нури, ученым-арабом, врагом. И даже придумал для него еврейский псевдоним — Ихуд Раман. Это отец-то, который на дух не выносил палестинцев и никогда не скрывал своих чувств по отношению к ним…

Он услышал, как щелкнул замок, дверь открылась и в комнату вошло несколько человек. Он догадывался о том, что его ждет, но сохранял спокойствие. Ури знал, что это главное — не терять головы и присутствия духа.

— Ну, за работу… — проговорил кто-то все с тем же американским произношением.

Он вдруг почувствовал, как у него с правой ноги снимают повязку. Может, его доставили в больницу и настало время перевязки? Но к чему тогда повязка на глазах?..

Ури уже хотел обратиться к этим людям, узнать у них, что с ним случилось, как вдруг по ноге прокатилась волна резкой боли. Как он ни скрежетал зубами, ему не удалось подавить стон.

— Я его только пальцем коснулся, а он уже орет! — весело воскликнул кто-то, находившийся совсем рядом.

Боль чуть поутихла, лишь эхо ее еще гуляло по всему телу Ури.

— Нет, я серьезно, дружок. Я всего лишь потрогал твою болячку пальцем. А представь, что будет, если мне захочется поковыряться внутри, а?

Он претворил свою угрозу в жизнь, и Ури, выгнувшись всем телом, зарычал от дикой боли. Он выдержит, выдержит эту пытку… Чего бы ему это ни стоило… Но молчать он был не в силах, ибо боль была такая, словно его ногу проткнули раскаленным вертелом.

— Не трогайте меня, не трогайте меня, скоты…

Красное пламя, танцевавшее перед глазами, вдруг погасло, боль исчезла, голову будто обернули ватой… Но отдых был недолог. Не прошло и нескольких секунд, как все ощущения вернулись с новой силой.

— …почему-то… — снова донесся до него тот же голос, надвигающийся скорым поездом. — А если надавить еще чуть-чуть, сдается мне, я смогу добраться и до кости.

— Что вам нужно? Я ничего не знаю!

Краткая вспышка боли — и вновь недолгий покой. Ури понял, что он от боли теряет сознание. Он молил Бога о том, чтобы отключиться совсем, ибо терпеть эту муку не было сил. Палач тем временем вновь запустил пальцы в его рану и провернул их там. Ури захлебнулся собственным криком.

— Чего именно ты не знаешь?

— Мне известно ровно столько, сколько и вам!

Пальцы провернулись снова, и он опять взвыл. И в этот момент, пробившись к нему сквозь шум в ушах и кровавый туман перед глазами, внутренний голос приказал: «Забудь о боли. Ее нет. Отключись от нее. Думай о другом».

И он начал вспоминать, о чем размышлял, пока эти мерзавцы не прервали его. Он думал об отце и о том, как тот, проявив изобретательность, придумал для своего коллеги еврейский псевдоним.

«Ихуд Раман, Ихуд Раман, Ихуд Раман…» — словно мантру повторял он про себя, пытаясь отрешиться от внешних ощущений.

И тут в нем вдруг ожили детские воспоминания. Он никогда не засыпал без отцовской сказки. И тот на протяжении нескольких лет рассказывал ему одну-единственную — про капризного мальчишку, который сначала ничего не хотел делать сам, а потом всему научился. Ури выучил ее назубок, но каждую ночь просил отца повторять только ее. Он даже вспомнил сейчас, как выглядела обложка той тонкой книжицы — зеленая, с цветами, и название: «Мой брат Ихуд».

Его вдруг будто током прошибло! Что отец говорил в своем прощальном послании, которые они просмотрели в конторе его адвоката?

«Табличку я спрятал. В надежном месте, о существовании которого, помимо меня, знают еще лишь двое — ты и мой брат…» Ну конечно!..

Ури сковало судорогой, но на этот раз не от боли, а от прозрения. Конечно же, черт возьми, конечно!.. У отца не было родных братьев. И когда он говорил о своем брате, он тем самым призывал Ури вспомнить детство и ту сказку, которую читал ему без конца. Это тоже была подсказка, умная, тонкая, которую мог воспринять только он, Ури… И эта подсказка однозначно должна была привести его к Ихуду Раману… к Ахмаду Нури.

Ури на краткое мгновение расслабился, и его внутренняя защита дала трещину. Он снова дико взвыл… На сей раз эти бандиты полезли к нему в рану не голыми руками, а каким-то медицинским инструментом. И все задавали свои вопросы: где табличка? куда ты дел табличку? где ты ее нашел? куда потом перепрятал?.. Собрав всю волю в кулак, Ури заставил себя вновь отрешиться от боли и внешнего мира.

Как это символично со стороны отца… Он завладел уникальным сокровищем, словом самого патриарха Авраама, сказанным на прощание своим сыновьям — Исааку, отцу иудеев, и Измаилу, прародителю правоверных арабов… И у Шимона Гутмана, еврея, появился брат среди мусульман… И это ли не было доказательством той родственной связи, что по сию пору должна объединять два народа…

И Ури вдруг поймал себя на мысли, что восхищается отцом. Тело его содрогалось от физической боли, душа его была измучена, но тем не менее Ури ликовал, ибо сумел раскрыть тайну, которую не под силу разгадать ни одному, даже самому маститому, шифровальщику в мире. Ну, в самом деле, кто бы мог подумать, что один из вожаков крайне правых Израиля и активный участник всех войн в регионе мог назвать своим братом палестинского коллегу, который всю жизнь положил на то, чтобы доказать миру — у арабов больше прав на эту землю, чем у проклятых иудеев…

ГЛАВА 61

Иерусалим, пятница, 11:50

Мэгги вновь и вновь перечитывала отданную ей записку. И не могла скрыть улыбки. Ей был известен лишь один Владимир — Владимир Жаботинский, перед которым преклонялся и которого считал своим кумиром Шимон Гутман. Если же речь шла о Владимире-младшем, то им мог быть лишь один человек.

Мэгги давно не испытывала такого облегчения. Ури жив, и он не сдается. Она ума не могла приложить, как ему удалось выбраться из той переделки на горной дороге, но он выбрался. И каким-то образом обманул прихвостней Миллера. И назначил ей место очередной конспиративной явки — забегаловка, которая когда-то была хорошей…

Едва переступив порог небольшого зала, она тут же увидела Ури — за тем же столиком, что и в первую их встречу в этом заведении. Мэгги сразу же поймала его взгляд. Очевидно, он не отрывал глаз от двери, ожидая ее появления.

— Знаешь, — проговорила она, приближаясь, — приличные кавалеры имеют обыкновение назначать свидания своим девушкам в разных местах, а не в одном и том же.

Он попытался улыбнуться, но у него это плохо получилось. Губы скривились в какой-то мученической гримасе. Мэгги поцеловала его в губы. Она страшно обрадовалась, когда получила от него записку и поняла, что он жив. Но это была бледная тень тех чувств, что она испытывала в эту минуту, видя его сидящим напротив нее. Не удержавшись, она прижалась к нему всем телом… Ури вдруг глухо застонал.

Виновато улыбнувшись, он показал на свою ногу — джинсы бугрились в том месте, где на рану была наложена повязка. Ури вкратце рассказал ей о том, что с ним случилось на горной дороге и потом, в комнате для допросов. По выражению его лица легко можно было судить о тех чувствах, которые нахлынули при воспоминании об этом. А потом он сказал, что в самом разгаре «пыточного действа» в комнате вдруг раздался телефонный звонок, который положил конец допросу. Его привели в порядок, отвезли на машине в город и выбросили на улицу в десяти минутах ходьбы от ее гостиницы. И предупредили на прощание: «Ты знаешь, что стало с твоими родителями. Держи рот на замке, иначе с тобой будет то же самое».

Вплоть до последнего мгновения с его глаз не снимали черную повязку.

— Ури, они сказали тебе, кто они такие?

— Нет.

— Ты сам догадался?

— Им даже незачем было говорить для этого по-английски. Собственно, они и не говорили. Но их арабский, доложу я тебе… Особенно у того, кого они называли Даудом… Он был неплох, но не намного лучше, чем у меня… Ты меня понимаешь? — Ури вновь попытался улыбнуться, но вновь вышла какая-то жалкая, страдальческая гримаса. — Я сразу чувствую, когда люди говорят на языке, который учили по учебнику. Я сам так выучил арабский. У нас был преподаватель-араб. Поначалу я решил, что они израильтяне. Я даже обращался к ним на иврите. — Он покачал головой. — Но они меня не понимали. Зато я про них все понял. А потом, когда они приступили к допросу… особенно и не таились уже. Вот это, помню, здорово меня напугало.

Мэгги вопросительно посмотрела на него.

— Ну, видишь ли… Когда люди, которые захватили тебя в плен, не пытаются скрывать свои тайны, это может означать лишь одно — они не собираются отпускать тебя живым.

Затем пришел черед Мэгги рассказывать. Она обошлась без подробностей. Но даже того, что она сказала, ему хватило. Ури потом долго молчал, пытаясь прочитать по глазам, как Мэгги пережила перенесенный шок. А потом тихо спросил:

— Ну как ты?

Мэгги тут же хотела ответить, что с ней все в порядке, но слова застряли в горле и она вдруг… расплакалась. Ури нежно обнял ее и прижал к себе. Он больше ничего не спрашивал и терпеливо ждал.

Прошло несколько минут, прежде чем она сумела взять себя в руки и продолжить.

— Ты теперь понимаешь, что за всем этим стоят самые большие боссы?

— Конечно. Иначе и быть не могло. Не каждый способен отдавать приказы спецназовцам.

И тут Мэгги вдруг вновь посетило то же нехорошее предчувствие, которое она испытала, узнав о том, что Миллер ее отпускает. Она вынула из кармана записку Ури и на обратной стороне быстро написала:

Почему они вернули тебе свободу? Когда прозвучал тот звонок? Сколько было времени?

Ури забрал у нее ручку, бумагу и написал ответ. Мэгги сверилась с часами, висевшими у барной стойки. Если Ури не ошибается, то его отпустили сразу после того, как Миллер отпустил ее.

— Слушай, Ури, я умираю от голода… — проговорила она. — Здесь есть что-нибудь съедобное помимо виски? Или по крайней мере горячее?

Говоря это, она одновременно строчила в блокноте.

Они нас отпустили, но по-прежнему следят за нами. Ребята решили верить в нас до последнего. Они все еще надеются, что мы приведем их к табличке.

Ури пробежал глазами записку и сказал:

— Здесь отличный омлет с помидорами. И конечно, кофе. Тут его подают в таких больших-больших чашках, почти кувшинах. Рекомендую.

Они продолжали вести разговор ни о чем. Вновь возвращались к тому, что случилось с обоими в этот день, — было бы странно, если бы они помалкивали об этом. Но о своих дальнейших действиях они вслух не распространялись.

Улицы были пустынны. А когда Мэгги поинтересовалась, в чем дело, Ури лишь коротко бросил:

— Шаббат.

Иерусалим буквально вымирал каждую неделю с вечера пятницы до захода солнца в субботу. До вечера было еще далеко, но израильтяне уже настроились на праздничный лад. Одно это могло довести западного человека, привыкшего не отрывать задницы от сиденья автомобиля, до «иерусалимского синдрома». Впрочем, прямого запрета на вождение во время Шаббата не было. Кому надо, тот ехал. Но смотрели на это неодобрительно.

Ури кликнул такси, переговорил о чем-то с шофером, и тот, хмыкнув, врубил на полную мощность свою магнитолу.

— Итак, Владимир-младший… — проговорила Мэгги, когда они тронулись с места. — Что происходит и что нам делать дальше?

Ури рассказал ей об откровении, снизошедшем на него в самом разгаре пытки. Когда боль стала нестерпимой, его посетила удивительная догадка. Те люди всячески пытались вырвать из него нужные им сведения. Но он ими, увы, не располагал. Зато в тот момент, когда они уже готовы были его отпустить, он мог бы при желании рассказать им кое-что интересное.

— Помнишь, отец упомянул в своем видеопослании брата? Меня это тогда еще взбесило?

— Разумеется, помню.

— Так вот…

…Едва оказавшись на свободе, Ури завернул в первое же попавшееся ему по пути интернет-кафе и открыл почтовый ящик отца, с которого он вел тайную переписку с Ахмадом Нури. Он быстро отыскал письмо, которое пришло Шимону уже после его смерти и было, очевидно, отправлено либо сыном, либо дочерью Нури: «Кто вы? Почему вы писали моему отцу?» Когда они с Мэгги в первый раз наткнулись на это послание, они не придали ему значения и даже не ответили на него, полагая, что отпрыск Нури знает о гибели Гутмана-старшего еще меньше, чем они знали на тот момент, и ничем не сможет им помочь.

Но на сей раз Ури написал ответ и довольно быстро получил отклик на него. Он не стал раскрывать никаких деталей и лишь сообщил сыну Ахмада Нури, что располагает некоей информацией о гибели его отца. Араб и израильтянин договорились встретиться в гостинице «Американская колония», которая одним своим крылом лежала в восточной, то есть арабской, части города.

Именно туда Ури и Мэгги сейчас и отправились.

Услышав название отеля, Мэгги улыбнулась. Она останавливалась в нем, когда была в Иерусалиме в самый первый раз — около десяти лет назад. Это было легендарное место, дававшее приют журналистам, дипломатам, неофициальным «миротворцам», а также — разумеется — разведчикам и шпионам. Ей запомнились вечера в «Американской колонии» — шумные споры в кафе, располагавшемся во внутреннем дворе, за чашкой мятного чая и сигарой. То и дело сюда вваливались репортеры, с ног до головы покрытые пылью дорог Сектора Газа. Досыта наевшись нищеты и убожества, царивших там, они рвались в «Американскую колонию» — обратно к цивилизации.

Они расплатились с таксистом и оказались на пороге отеля. Он выглядел все так же — холодный каменный пол вестибюля, старинные портреты и пейзажи на стенах, учтивый, вышколенный персонал. «Колония» смотрелась так, словно ее перенесли сюда на машине времени прямиком из двадцатых годов. Мэгги живо вспомнились те давние денечки, что она провела в этих стенах. В ее номере над письменным столом висела забранная в тяжелую рамку фотография британского генерала Элленби, вступающего в Иерусалим в 1917 году. За окнами гостиницы шумела современная жизнь, но внутри сохранилась обстановка времен старой Палестины.

Ури не стал задерживаться в холле и, тяжело припадая на правую ногу, захромал по лестнице вниз. Он прекрасно отдавал себе отчет в том, что за ними продолжают следить, но надо же было где-то встречаться с Нури-младшим, и Ури решил увидеться в том месте, которое обязательно будет пустовать. И если кто-то попытается подслушать их разговор, они обязательно будут знать об этом.

Через пару минут они с Мэгги вышли к бассейну. Лазурная вода, искрясь в свете яркого солнца, набегала на кафельный бордюр, за которым сиротливо приткнулось несколько кресел-качалок. Ури готов был биться об заклад, что, несмотря на хорошую погоду, здесь никого не бывает с утра до вечера. Иерусалим не то место, где хорошо загорать на солнышке, потягивая коктейль, и плескаться в воде.

Нури-младший уже поджидал их у кромки бассейна. Завидев Ури и следовавшую за ним по пятам Мэгги, он поднялся им навстречу. Они шли против солнца, поэтому поначалу Мэгги различила только силуэт. И лишь когда они поравнялись, она получила возможность как следует рассмотреть незнакомца в потертых джинсах и линялой футболке. Он был высок, худ, смугл и обрит наголо. На вид ему было чуть за тридцать.

Ури протянул ему руку, и палестинец, чуть поколебавшись, пожал ее. Мэгги тут же вспомнилось знаменитое рукопожатие Рабина и Арафата, запечатленное всеми мировыми телеканалами на лужайке перед Белым домом в 1993 году. Рабин был напряжен и, казалось, всеми фибрами души противился рукопожатиям с заклятым врагом израильских евреев. И все-таки протянул руку. Журналисты, конечно же, ничего такого не заметили, а вот от многих дипломатов — в том числе и от Мэгги — «язык тела» Рабина не укрылся.

— Странно, — проговорил Ури, — но я даже не знаю, как вас зовут.

— Мустафа. А вас?

— Ури Гутман.

Они говорили по-английски, сильно волнуясь и нервничая. «Просто удивительно, — думала про себя Мэгги. — Живут два народа бок о бок черт знает сколько лет, а даже общаться между собой толком не научились, уж не говоря обо всем остальном. М-да, тяжелый случай…»

Стремясь нарушить неловкую паузу, Ури торопливо полез в карман и достал портативное радио, которое и включил на полную громкость, одними губами прошептав:

— Нас, очевидно, прослушивают… — Затем он коротко представил Мэгги и сразу перешел к делу: — Спасибо вам, Мустафа, что согласились встретиться и поговорить. Я знаю, что это было нелегко.

— К счастью, у меня есть иерусалимская прописка. Без нее вряд ли бы я добрался сюда из Рамаллы.

— Как вам известно, наши отцы хорошо ладили друг с другом…

Ури рассказал ему о том, как они с Мэгги разгадали анаграмму и вскрыли тайный почтовый ящик Гутмана-старшего. Чуть поколебавшись, он рассказал и все остальное, начиная с того момента, как его отец вышел из лавки Афифа Авейды, сжимая в руках заветную глиняную табличку. Завершая свой монолог, Ури дал понять, что они близки к финальной разгадке, но им не хватает подсказок.

— Вы полагаете, что моему отцу было известно местонахождение таблички?

— Возможно. Не будем забывать, что вашего отца убили почти в то же время, что и моего. Кто-то был уверен, что он в курсе всего.

Мустафа Нури, который до этого не спускал внимательного взгляда с Ури, теперь перевел глаза на Мэгги, словно рассчитывая на то, что она возразит. Но Мэгги лишь кивнула.

— Знаете, — проговорил он, — я никогда не лез в политику. Это была отцовская мания.

— Как мне это знакомо, — немедленно отозвался Ури.

— Мы прочитали всю его электронную почту, перетрясли весь компьютер. И ничего такого не нашли. Автоответчик на его телефоне оказался защищен паролем, но ко всему остальному у нас был доступ. У меня и у его помощницы.

— Вы общались с ним в последние дни его жизни? Может, он намекал вам на какое-то важное открытие?

— Да нет вроде… Собственно, мы и не разговаривали почти — отец был очень занят.

Ури откинулся на спинку кресла-качалки и шумно выдохнул. Мэгги видела, что он уже начал терять надежду. Он слишком многого ждал от этой встречи. Видел в ней их последний шанс.

«Табличку я спрятал. В надежном месте, о существовании которого, помимо меня, знают еще лишь двое — ты и мой брат…»

Мэгги задумалась. До сих пор Шимон Гутман взывал к детской памяти своего сына — все подсказки крылись в прошлом. Ури вспомнил о своей поездке с отцом на Крит, и благодаря этому им удалось отыскать тот островок в виртуальном Женевском озере. Возможно, то же самое требовалось и для разгадки слов о «брате»? Возможно, Шимон Гутман рассчитывал на то, что Ахмад Нури также как следует пороется в своей памяти и отыщет там ключ к разгадке?

— Мустафа… — проговорила Мэгги, мягко накрыв ладонью кисть Ури, давая тем самым понять, что теперь настал ее черед говорить. — Вас не удивило, что ваш отец, как оказалось, тесно сотрудничал с израильтянином?

— И да, и нет, — ответил Нури-младший, хмуро глядя на Мэгги.

— Поясните.

— Видите ли… Разумеется, получив письмо от Ури, я очень удивился. Но потом подумал и понял: да, наши отцы водили знакомство, но в этом, в сущности, не было ничего такого. Скорее я должен был ждать чего-то такого. Отец был экспертом по истории Ближнего Востока. Он знал древние языки, умел читать клинопись. И разумеется, знал иврит. Вы бы поразились, Ури, как много он знает о вашей стране.

— Допускаю. Чтобы успешно бороться с врагом, его надо сначала хорошо изучить, — буркнул Ури, прежде чем Мэгги успела наступить ему на ногу.

— Мы поняли, что он был большим знатоком Израиля, — торопливо проговорила она, надеясь, что Мустафа не обидится на реплику Ури.

Тот не обиделся.

— И эти знания были слишком обширны и актуальны для книжных. Думаю, он много времени проводил в Иерусалиме. Гораздо больше, чем говорил мне. И кто-то должен был знакомить его с городом и историей евреев.

— Логично. Не припомните ли…

— Да, он бывал в туннелях под Харам аль-Шарифом. Мало кто из палестинцев спускался туда. Но отец посещал их, хотя и не афишировал это на каждом углу. Лишь утверждал, что «сионисты пытаются таким образом шпионить за мусульманским кварталом».

— И что он вам рассказывал о впечатлениях?

— Он был в восторге, конечно.

— Еще бы, ведь он прежде всего был ученым, — заметила Мэгги.

— Да, вы правы. Он мечтал побывать в этих туннелях, и когда представился шанс, исполнил свою мечту.

Мэгги вдруг живо представила эту картину: два старика, чьи политические убеждения не просто диаметрально противоположны, а открыто враждебны друг другу — активист сионистского движения и палестинский националист, — держась за руки, гуляют по древним катакомбам в составе туристской группы и видят все то же, что сегодняшним утром видела и она. Возможно ли, что этот парень прав и что Шимон Гутман был гидом Ахмада Нури в туннелях под Храмовой горой? Возможно ли, что Нури отвечал старому еврею тем же и знакомил его с мусульманскими святынями в восточной части города?

В этом случае нет ничего удивительного в том, что Шимон Гутман захотел рассказать о своей фантастической находке именно Ахмаду Нури. В конце концов, кроме них двоих, в этой стране никто не умел читать клинопись и никто не был способен оценить значение таблички по достоинству.

— Мустафа, я знаю, как вам тяжело, но все же попытайтесь покопаться в своей памяти. Было ли какое-то особенное место, о котором упоминал ваш отец? Возможно, о том же самом месте говорил с Ури и Шимон Гутман…

— Не знаю. Честно. Не имею ни малейшего представления.

Мэгги перехватила хмурый взгляд Ури.

Черт!.. Ничего не выходит, как назло!

— Так, давайте я тогда спрошу по-другому, — торопливо проговорила она. — Сейчас я прочитаю вам последнюю подсказку Гутмана-старшего, которую он оставил для своего сына в виртуальной Женеве. Дословно. А вы послушайте и подумайте, не цепляет ли ваш слух какое-нибудь конкретное слово, хорошо?

Мустафа кивнул и чуть наклонился к Мэгги.

Она повторила слово в слово ту надпись, которую они отыскали на острове: «Иди на запад, юноша, к идеальному городу, что близ Мишкана. Ты отыщешь то, что я приберег для тебя, в древнем лабиринте».

Мустафа попросил Мэгги повторить.

— Полагаю, он намекает тут на Харам аль-Шариф, — наконец проговорил он. — А под лабиринтами, конечно же, имел в, виду те туннели, в которых вы уже побывали. А что касается идеального города, то это, разумеется, Иерусалим. И мы, и израильтяне очень часто называем его так.

— Ну правильно! Но где именно искать? — чуть не крикнул Ури.

— Может быть, слова «иди на запад» являются определенной подсказкой? Может быть, именно в этом направлении нужно двигаться в туннелях?

— Там только одна дорога, и я прошла ее до конца, — вставила Мэгги.

Она также была на грани отчаяния.

— В таком случае не знаю. Извините.

— Да нет, вашей вины тут нет, — спохватилась она. — Мы просто очень рассчитывали, что вы что-то такое вспомните… Нетрудно вспомнить то, чего не было.

Они повернули обратно к гостинице. Мэгги и Ури намеренно смотрели в пол, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания. Только на автостоянке Мэгги вдруг вспомнила, что даже не выразила Нури-младшему своих соболезнований. Она поспешила исправиться и сказала ему пару ободряющих слов.

— Он работал или был уже на пенсии?

— Работал как проклятый, — ответил Нури. — На раскопках в Бейтине. Чуть не в одиночку там копался в земле. Но если сказать по правде, это его не слишком занимало. Его настоящая мечта так и не исполнилась. И теперь уже вряд ли исполнится.

— А что у него была за мечта, Мустафа? — из чистой вежливости спросила Мэгги.

— Он хотел создать Исламский музей в Палестине и собрать там все, что он когда-либо находил на раскопках.

— Исторический музей?

— Да, в стенах которого была бы сосредоточена вся великая история Палестины.

Ури вдруг поднял голову.

— А вы знаете, что у нас есть музей Израиля?

— Да, конечно. Собственно, отец всегда ставил его в пример и говорил, что придет день, когда и у палестинцев появится точно такой же. В нашей части города. Музей, который докажет всему миру, что мы не выскочки, а древний великий народ.

— Он прямо упоминал музей Израиля? — быстро спросил Ури. — Или вообще говорил об израильских музеях?

— Прямо упоминал. — Мустафа вдруг грустно улыбнулся. — Он часто говорил мне: «Настанет день, сынок, и музей Израиля будет посрамлен, ибо его славу и величие затмят слава и величие Исламского музея, в котором все наши притязания будут подкреплены вещественными доказательствами».

— Должно быть, он бывал в музее Израиля. И скорее всего его водил туда мой отец, — сказал Ури задумчиво.

— Ури?

Он вдруг улыбнулся.

— Все объясню по дороге. Мустафа, не хотите ли проехаться с нами?

Через пару минут они уже поймали такси и отправились в западную часть Иерусалима. С лица Ури не сходила улыбка. Время от времени он качал головой и что-то бормотал себе под нос. А когда вконец заинтригованная Мэгги не выдержала и спросила, что он задумал, Ури вдруг рассмеялся и объявил:

— Похоже, друзья, наши поиски подходят к концу!

ГЛАВА 62

Иерусалим, пятница, 13:11

Ури попросил шофера включить радио погромче и, обернувшись к спутникам, вкратце поделился своими догадками.

— Я понял ту последнюю записку отца слишком буквально. И в этом была моя ошибка. Слова «иди на запад, юноша» я расценил всего лишь как ссылку на Западную стену. Это выглядело очевидным. Но с другой стороны, стал бы отец так прятать эту подсказку, будь она столь очевидной? Я думаю, что «иди на запад» — это указание отправиться в западную часть города и побывать в месте, с которым был хорошо знаком он сам и его «брат» Ахмад Нури. Да, действительно, «мишкан» можно перевести как «храм». И мы с тобой, Мэгги, решили, что речь идет о Храмовой горе. Но Мишкан — это еще и Кнессет, здание парламента!

Они как раз проезжали его, и Ури ткнул в окно пальцем.

— А древний лабиринт?

— Не беспокойся, Мэгги, блуждать по катакомбам не придется. Вот увидишь!

Он обернулся к шоферу и вновь попросил у него телефон. В первый раз Ури сделал это, едва они отъехали от гостиницы. Он набрал чей-то номер и с кем-то весело поболтал. Не знавшая иврита Мэгги, хмуря брови, наблюдала за ним. Может быть, это он с Орли воркует? То-то у него поднялось настроение… Кто его знает, когда они расстались — год назад или месяц. А может, и вовсе не расставались, просто он не хотел огорчать ее, Мэгги…

Впрочем, чем дальше они ехали, тем пасмурнее становилось лицо Ури. Он нервно барабанил костяшками пальцев по шоферскому бардачку и то и дело просил таксиста ехать быстрее. Мэгги обеспокоилась и спросила его, что случилось.

— Шаббат… — вновь сказал он.

Они наконец добрались до места. Мэгги бросилось в глаза, что их машина была единственной на стоянке. Ури сорвался с места и — несмотря на свою хромоту — пулей метнулся к кассам. Те оказались закрыты. Когда Мэгги и Мустафа догнали его, он уже разговаривал на повышенных тонах с охранником, красноречиво тыча пальцем в свои часы.

Музей Израиля был закрыт.

Шаббат.

Наконец охранник, смилостивившись, допустил Ури к внутреннему телефону. Тот быстро набрал короткий номер и вновь заворковал с кем-то, весь расплываясь в улыбке. Мэгги это уже начинало слегка нервировать… Она точно знала, что он говорит с женщиной.

Закончив разговор, Ури вернулся к ним. Он ничего не объяснял, а Мэгги была слишком рассержена, чтобы унижать себя расспросами. Наконец спустя несколько минут дверь выходившего в вестибюль зала распахнулась и на пороге показалась молодая женщина с бейджем музейного работника, приколотым к блузке, и тяжелой рацией в руках. Ури приветливо улыбнулся ей и замахал рукой.

— Имейте в виду, что мы с вами съемочная группа Би-би-си, — тихо проговорил он. — Мэгги, ты корреспондент.

Женщина скользнула по Мэгги заинтересованным, но не неприязненным взглядом и подошла к Ури. Тот вел себя просто гениально. Склонялся к ней, небрежно и по-приятельски касался рукой плеча и все время улыбался. Черт возьми, он улыбался как влюбленный школьник!

Девушка была сражена его обаянием и даже заметно покраснела. Уже через пару минут охранник, скорчив недовольную физиономию, вынужден был допустить их в музей. Как заверил его Ури, «всего на пару-тройку минут».

Девушка шла впереди, а Ури, напротив, чуть приотстал и поравнялся с Мэгги и Мустафой.

— Это сотрудница отдела по связям с общественностью, — сказал он уже без улыбки. — Я сказал ей, что мы виделись с ней несколько лет назад здесь же. Очень переживал по поводу того, что она меня так быстро позабыла.

— А ты действительно виделся с ней?

— Нет, конечно.

Ури, войдя в привычный для себя образ телевизионного режиссера, объяснил наивной девочке, что они снимают документальный фильм и уже сегодня ночь пленку необходимо отправить в Лондон на монтаж. Они уже собрали было чемоданы, как вдруг вспомнили, что забыли сделать одну очень важную «подводку» из музея. Отсутствие камеры Ури объяснил тем, что им отнюдь не требуется крупный план, а важно лишь заснять Мэгги в музее, а потом «отъехать» на панораму города. Поэтому операторская группа расположилась во-он там… Ури ткнул пальцем в окно на далекие верхушки деревьев. В принципе, если необходимо, можно созвониться с оператором прямо сейчас. Им всего-то нужно сказать в музее на камеру пару слов, и уже через пять минут их тут не будет.

— И она купилась? — спросила Мэгги.

— Ей просто польстило, что я ее запомнил и все эти годы скучал по ней.

Мэгги хмыкнула.

Они вышли в просторный внутренний дворик и оказались в небольшом, но живописном саду. К каждому подстриженному кустику тянулся шланг для орошения. Между деревьями были выставлены образцы творчества современных скульпторов. Мэгги обратила внимание на одинокую чугунную колонну, выкрашенную в красное. «Неужели это тоже считается произведением искусства?..» — подивилась она про себя. Они шли по гравийной дорожке, которая то и дело разветвлялась. Знаки со стрелками, предназначавшиеся для посетителей, вели в разные выставочные галереи музея, в кафе и сувенирные лавочки. Она вдруг поняла чувства Ахмада Нури, обитавшего в пыли и голых песках Рамаллы и мечтавшего о сооружении там чего-то похожего на этот райский уголок.

Они миновали гигантское белоснежное сооружение, воздвигнутое прямо посредине мелкого квадратного бассейна. По форме оно напоминало налившуюся молоком женскую грудь с огромным соском, смотревшим в небо. Приглядевшись, Мэгги убедилась в том, что скульптура сделана не из камня или гипса, а выложена из огромного количества маленьких белых кирпичиков.

— Книжная гробница, — обронил на ходу Ури, перехватив ее взгляд. — Здесь хранятся Скрижали Мертвого моря. Их отыскали в тысяча девятьсот сорок седьмом году в специальной… черт, забыл, как это называется по-английски… урне? Ну, не важно. То, что ты видишь, — только крышка саркофага.

— А я решила было, что это женские буфера, — довольно натурально изобразив «американскую туристку», хмыкнула Мэгги.

Мустафа, следовавший за ними, улыбнулся.

— Здесь.

Ури повел их наверх, и через минуту они оказались на каменном возвышении — своеобразной смотровой площадке, откуда открывался удивительно живописный вид на Иерусалим. Справа кучковались правительственные здания, а слева зеленел то ли парк, то ли лес. Мэгги усмехнулась, снова вспомнив блеф Ури насчет операторской группы.

Но сам Ури смотрел в другую сторону. Он даже приложил ладонь козырьком к глазам и напоминал сейчас корабельного впередсмотрящего. Обернувшись к Мэгги и Мустафе, он дал им знак подойти и показал рукой, куда надо смотреть.

Они подошли к краю смотровой площадки.

Прямо перед их глазами раскинулся миниатюрный сказочный город, воссозданный в мельчайших подробностях — вместе с крепостными стенами, улицами, домами и зелеными насаждениями. Он был идеален, как победивший в конкурсе поваров юбилейный торт. Крошечные деревца и кустарниковые аллеи, крыши домов и колоннады, дворы и дворики, сторожевые вышки… Был здесь и колизей. Наткнувшись на него взглядом, Мэгги уже решила было, что перед ней модель Древнего Рима, но потом ее внимание привлекло огромное в сравнении с окружающим городским пейзажем мраморно-каменное сооружение, доминировавшее над всеми прочими. Главный вход в него был оформлен четырьмя коринфскими колоннами, увенчанными золотыми коронами, а крыша вся отливала золотом.

И тогда она поняла, на что смотрит. Это была модель древнего Иерусалима, а огромное сооружение — легендарный Иерусалимский храм, о котором человечеству поведала сама Библия. Именно так, должно быть, этот город выглядел две тысячи лет назад, во времена царя Ирода и в эпоху Христа. Немудрено, что Мэгги не сразу узнала в этой модели Иерусалим, ведь главной нынешней достопримечательности Храмовой горы — мечети Аль-Акса, или, как ее еще называют, Купола Скалы — здесь не было.

Ее построили лишь спустя двенадцать веков после разрушения великого иудейского храма.

У Мэгги разыгралось воображение. Она представила себя Богом, смотрящим с высоты птичьего полета на величественный город, в самом сердце которого высится красивейшее произведение древней архитектуры. Жителей Иерусалима этот храм, должно быть, приводил в состояние благоговейного трепета одним лишь своим видом… На его фоне все прочие городские постройки выглядели жалкими крестьянскими сарайчиками.

«Иди на запад, юноша, к идеальному городу, что близ Мишкана. Ты отыщешь то, что я приберег для тебя, в древнем лабиринте».

Мэгги едва не рассмеялась. Загадка Гутмана оказалась гениальной, а все гениальное просто. Особенно если знать, где искать разгадку. И одновременно хитрый старик не забыл подстраховаться. Разумеется, будь его «брат» Ахмад Нури жив, он, наверно, сразу же привел бы их сюда. Но и без него они смогли отыскать нужное место, пробравшись запасной дорогой — благодаря виртуальной «Второй жизни». Шимон Гутман хорошо понимал значение сделанного им открытия и оберегал его как зеницу ока.

Ури уже спустился со смотровой площадки вниз и приблизился к модели Иерусалима. Мэгги увидела, что город ему по колено. Если, конечно, не считать храма, который по высоте доходил Ури, наверно, до живота.

— Мэгги, иди сюда, — позвал он ее громко. — Выбирай место для съемки. Муста… — Он запнулся, но тут же нашелся: — Эй, Марк! Хватит лодырничать! Пора приниматься за работу!

Модель Иерусалима была окружена чугунной оградой, но довольно невысокой. Сразу за ней шел миниатюрный ров с водой, а за ним поднимались крепостные стены.

— Спускайтесь, спускайтесь, что вы там застыли? — вновь позвал Ури.

Он показал Мэгги на храмовое сооружение. Мэгги поняла, что смотрит как раз на Западную стену, возле которой она стояла сегодня утром, перед тем как спуститься в туннели. Впрочем, в реальности Стена Плача представляла собой лишь маленький фрагмент стены, которой двор храма был обнесен с западной стороны. А здесь она была представлена вся — в первозданном облике. Это напомнило ей загадку Гутмана про Женеву. Кишон отправился на самолете в Швейцарию, а на самом деле ему нужно было лишь включить компьютер и выйти в Интернет. Сегодня утром Мэгги облазила все катакомбы под Старым городом, а ей надо было всего лишь сообразить, что «идеальный город» Гутмана — это игрушечная модель.

— Возьми. — Ури протянул ей мобильный телефон. — Здесь уже включенный звонок. Это послужит тебе чем-то вроде рации, по которой я буду держать с тобой связь. На всякий случай…

— Ты о чем?

— Да так… Если вдруг что-то случится, ты услышишь в трубке мой голос. И тогда выполняй все, что я скажу. Поняла?

Мэгги удивленно посмотрела на него, но кивнула в знак согласия.

— Мэгги! Нельзя же быть такой наивной! Ты прекрасно понимаешь, что, как только они увидят, чем мы тут занимаемся, попытаются вмешаться. Ну иди. Вперед.

Она осторожно переступила через ограду и ров. Ее нога едва уместилась на одной из главных улиц миниатюрного Иерусалима. Мэгги почувствовала себя Гулливером, оказавшимся в городе лилипутов. Постояв немного на одной ноге и качаясь как цапля, она наконец отыскала глазами небольшой скверик и поставила туда вторую ногу. Господи, как же циркачи еще ходят по канатам… Да без страховки… В самый последний момент она чуть коснулась носком туфли римского портика на одном из зданий, и тот покосился. Черт, пустили слона в посудную лавку!..

Она оглянулась и увидела, что Ури указывает на определенный участок Западной стены. Там была каменная лестница, которая вела вверх, на небольшую площадку, а там виднелись деревянные ворота. Они находились на одном уровне с подножием храма, который был выстроен на Храмовой горе. Все подходы к ней, как знала Мэгги из уроков истории, были засыпаны по приказу царя Ирода землей во время перестройки храма.

И тут она все поняла.

Это были Ворота Лабиринта — одни из четырех ворот, врезанных в Западную стену. Именно перед ними она оказалась сегодня утром, блуждая по темным туннелям. Только до наших дней деревянные ворота не сохранились — на их месте осталась лишь арка. Там она заметила своего преследователя, а когда убегала от него, увидела молившихся женщин. И какая-то туристка, водя ладонью по сочившимся влагой стенам, говорила своей подруге, что это слезы Бога и что прямо за этой стенкой лежит Камень Основания, с которого Господь начал Сотворение мира.

«Иди на запад, юноша, к идеальному городу, что близ Мишкана. Ты отыщешь то, что я приберег для тебя, в древнем лабиринте».

Мэгги склонилась над лестницей и над площадкой. Она даже провела по ней ладонью, и та вся покрылась белой каменной крошкой. Даже об этой мелочи создатель миниатюрной версии Иерусалима не позабыл — все вокруг Храмовой горы засыпали этой крошкой. Мэгги была вся в пыли, когда те недоноски схватили ее у выхода из туннелей на виа Долороза.

И вдруг она нащупала какую-то трещинку. Смахнув пыль, Мэгги увидела небольшой проем между верхней ступенькой каменной лестницы и площадкой перед воротами, заполненный каким-то совпадающим по форме с шириной трещины предметом.

О Боже!

Наклонившись, она сдула остатки пыли и убедилась, что в трещине действительно что-то лежит. Какой-то узкий, небольшой предмет, словно дискета в компьютере. Мэгги аккуратно захватила его края ногтями и потянула на себя. Он не поддался, но, чуть расшатав «дискету», она все же вынула ее из тайника.

Выпрямившись, она принялась разглядывать лежавшую у нее на ладони табличку. Губы ее тронула улыбка…

Вдруг где-то совсем рядом пронзительно закричала женщина и по дорожкам музейного двора загрохотали подкованные башмаки. Мэгги успела только обернуться, как услышала громкий приказ:

— Стоять на месте! Не двигаться!

Ошарашенная Мэгги, сжимая в одной руке мобильный телефон, а в другой глиняную табличку, молча наблюдала, как модель Иерусалима окружают люди в черных костюмах и масках. И все стволы автоматов были направлены точно ей в лицо.

ГЛАВА 63

Иерусалим, пятница, 13:32

Она попыталась отыскать глазами Ури, но его нигде не было видно. Ни его, ни Мустафы.

— Подними руки над головой! Только медленно!

Мэгги сделала, как ей велели. Сердце бешено колотилось. Захват музейного двора вооруженными людьми был осуществлен воистину стремительно, и Мэгги даже подумала, что не успела испугаться. Видимо, сердце ее по инерции продолжало радоваться сделанному открытию…

— Спасибо, Мэгги, спасибо, девочка! Клянусь, ты превзошла саму себя! — раздался вдруг знакомый голос.

Он появился последним. Неторопливо спустился со смотровой площадки и присоединился к своим боевикам, оцепившим миниатюрный Иерусалим.

— Я этого не забуду, Мэгги! Вся страна этого не забудет! — добавил Брюс Миллер.

— Какой сюрприз… — пробормотала она.

— Осталось лишь закончить начатое, Мэгги. Давай сделаем это тихо и мирно. Ты стой там, где стоишь, а кто-нибудь из моих ребят сейчас подойдет к тебе и избавит от непосильной ноши. Сама понимаешь, милая: если дернешься — тебе тут же разнесут черепушку.

У Мэгги оглушительно стучало в висках. Ее загнали в угол — спорить с этим не приходилось. И оставалось лишь уступить… Уступить, черт возьми! Уступить после всего, что они пережили вместе с Ури… Признать свое поражение и отдаться на милость тем, кто еще пару часов назад издевался над ними…

И вдруг телефонная трубка в ее руке зашуршала, и Мэгги услышала голос. От неожиданности она едва не выронила мобильник.

— Мэгги, Мэгги, ты меня слышишь? Это я. — Она так сильно сжала в ладони телефон, что тот, казалось, сейчас разлетится на мелкие кусочки. — Это Ури! Слушай меня внимательно. Мэгги. Скажи этому уроду, что на него сейчас наставлена скрытая камера, которая транслирует все происходящее в Интернет в режиме реального времени. Говори!

Она вновь быстро скользнула глазами вокруг. Ури нигде не было видно. Должно быть, он раньше ее услышал шум вторжения и успел спрятаться. А что это он сказал только что про камеру?.. Что это за бред? Одно дело — слегка приврать застенчивой девчонке, чтобы обманом проникнуть в музей, и совсем другое — блефовать перед Брюсом Миллером. Это безнадежно, безнадежно…

И тут ей вдруг вспомнился момент истины, который она пережила там, на горной иерусалимской дороге. Тогда ей нужно было решить в одно мгновение — или поверить Ури и шагнуть с затянутого туманом обрыва, или не поверить… Она поверила — и не прогадала.

— Ну, будь же паинькой, Мэгги! Отдай нам эту чертову табличку. А если ты захочешь поиграть в догонялки, боюсь, я не смогу запретить моим ребятам продолжить то, что они начали было… и что им пришлось по вкусу. Ты знаешь, чего мне стоило удержать этих крепких парней в рамках приличий? Только представь, что будет испытывать мужчина, которому разрешили раздеть женщину, а потом вдруг приказали одеть и отпустить. Они объяснят тебе, как нелегко им пришлось…

И вновь в трубке раздался голос Ури:

— Скажи ему, чтобы позвонил в консульство: пусть они зайдут на сайт uriguttman.com. и передадут ему то, что видят на главной странице.

У Мэгги отлегло от сердца и в голове стал стремительно рождаться дерзкий план. Интернет — это все равно что прямой эфир в вечерних новостях по общенациональному телеканалу. Миллер не посмеет применить силу в этих обстоятельствах.

— Вы опять грозите мне расправой, господин какой-то там помощник президента Брюс Миллер, не так ли? — крикнула она.

— Не «какой-то там», а личный советник президента Соединенных Штатов по политическим вопросам! — тут же отозвался Миллер.

Мэгги усмехнулась. Как легко оказалось поймать его на крючок! Для бюрократа нет ничего важнее правильного указания собственной должности.

— Мэгги! — вновь послышался голос Ури. — Какого черта ты медлишь?! Скажи ему то, о чем я тебя попросил! Сейчас же! Пусть звонит в консульство!

«Еще рано…»

— Вы хотите, чтобы я отдала вам вот это? — Она чуть покачала табличкой, которую держала в высоко поднятой руке. — Что же такого ценного может быть сокрыто в этом небольшом кусочке глины, раз это заставило вас натравить на меня своих вооруженных песиков? На меня, ни в чем не провинившуюся перед законом гражданку США. И к тому же — по совместительству — официального представителя делегации Госдепартамента США в Иерусалиме?

— Мэгги, не будем возвращаться к тому, что мы с тобой уже обсуждали…

— Присмотритесь внимательно, господин Миллер! Это всего лишь кусок старой глины размером не больше банковской кредитной карточки. Что вы так вцепились в эту несчастную табличку?

— Мэгги, ты что творишь?! — заскрежетала трубка голосом Ури.

— Шутки шутишь со мной, Костелло? Хочешь выиграть время? А зачем? Сюда все равно никто не придет. У них сегодня Шаббат! Может, ты успела подменить табличку, а? В таком случае мы не станем с тобой больше миндальничать, дорогая, запомни это!

— Нет-нет, Брюс, табличка, что у меня в руке, подлинная. Можете мне поверить на слово. Завещание великого библейского патриарха Авраама, записанное им лично или с его слов. Вы ведь за этим охотитесь?

— Мэгги! Черт возьми! Сколько можно?! — завопил Ури из мобильника.

— И ради того, чтобы наложить свои лапы на эту табличку, вы пустились во все тяжкие. Угробили столько безвинных!.. Убили Рахель Гутман, Баруха Кишона, Афифа Авейду и еще бог знает сколько людей! Вы отнимали человеческие жизни лишь ради того, чтобы заполучить этот кусочек глины?

— Брось, Мэгги, не смешно. Я уже объяснял, почему нам пришлось убрать всех этих людей. И объяснял, зачем нам эта табличка. Она не должна попасть в чужие руки. Иначе погибнут тысячи и тысячи!

— Значит, вы не раскаиваетесь в убийстве тех, кого я назвала? Несмотря на то что за ними не было никакой вины и преступлений? Вы не раскаиваетесь в том, что отдали сегодня утром приказ своим людям схватить меня и Ури Гутмана и пытать нас? Скажите честно, Брюс, вы не раскаиваетесь в этом? Смотрите мне в глаза!

— Раскаиваюсь? Я горжусь этим, маленькая сучка!

— Прекрасно. В таком случае я отдам вам эту табличку…

Мэгги стоило трудов говорить спокойно. Она добилась от Миллера того, чего хотела.

— Рад, что ты все правильно поняла.

— Я лишь хотела обратить ваше внимание, господин Миллер, на одну небольшую деталь. Вы, сами того не подозревая, только что стали главной звездой своего самого феерического телевизионного шоу. Здесь установлена скрытая камера, которая фиксирует все происходящее и транслирует в прямом эфире на сайт uriguttman.com. Свяжитесь с вашими ребятами в консульстве. Пусть выйдут в Интернет и скажут вам, что они видят. Давайте, давайте, я подожду. А если тревога ложная — так и быть, делайте со мной что вашей душеньке угодно.

Миллер долго и молча смотрел на нее. Затем нехотя вынул из кармана мобильный и что-то шепнул в трубку. Тем временем Мэгги вновь услышала голос Ури:

— Попроси его помахать ручкой в камеру.

Мэгги едва не прыснула, несмотря на то что ее по-прежнему держали на мушке шесть боевиков.

— Поприветствуйте своих друзей, господин личный политический советник президента США Брюс Миллер! Они вас сейчас видят! Не хотите ли вы передать им привет? Ну же, взмахните рукой!

Миллер стоял неподвижно. Очевидно, ему что-то сказал тот, с кем он говорил по телефону, потому что он внезапно рубанул кулаком воздух и прошипел:

— Проклятие!

Этого Мэгги было достаточно. Ури не блефовал. Он действительно снимал сейчас Миллера и передавал картинку и звук в Интернет. А это было для Брюса приговором.

— Весьма умно, Мэгги Костелло. Ты чертовски хитра и изобретательна. Это комплимент, который тем ценнее, что прозвучал из моих уст. Но не радуйся раньше времени. Кому какое дело до этого паршивого сайта? Он никому не известен. Я польщен, что мне выпала честь выступить перед двумя-тремя приятелями твоего дружка Ури. Но это, боюсь, еще не всемирная слава. Мы сейчас быстренько уладим наши дела, и твой сенсационный прямой эфир кончится. А потом… потом мы с тобой поговорим по-настоящему. Как тебе мой план?

— Он хорош. Жаль только, что невыполним. Проблема в том, господин Миллер, что все это не только передается на сайт в режиме реального времени, но еще и пишется. Заинтересованные люди смогут потом еще не раз насладиться вашим выступлением.

Это крикнул Ури, внезапно показавшийся из кустов. Он медленно приближался к ним, держа в руках видеокамеру, направленную точно на Брюса Миллера. Следом за ним шел Мустафа.

— Вы спросите меня, что это за заинтересованные люди? Охотно отвечу! Редактор «Новостей» Второго канала жадно припал сейчас к своему компьютеру, настроенному на мой сайт, и ловит каждое ваше слово и жест. Мустафа, а кто второй?

— Директор корпункта телеканала «Аль-Джазира» в Рамалле.

— Как видите, у нас есть зрители. И, господин Миллер, прежде чем вы совершите глупость, хочу предупредить вас, что это запасная камера. Основная информация передается не с нее, а со стационарной машинки, надежно спрятанной вон в том лесу. Пусть вас не смущает расстояние — камера профессиональная и фиксирует все в мельчайших деталях.

Миллер был бледен. Он попытался нацепить на лицо одну из своих фирменных циничных ухмылочек, но у него вышла лишь кривая гримаса. Он захотел что-то сказать, но внезапно надсадно закашлялся.

— Кто поверит этой фальшивке? — наконец буркнул он, отдышавшись.

— Никто бы и не поверил, Брюс, — отозвалась от игрушечной Западной стены Мэгги, — если бы вы держали язык за зубами. Но вы все рассказали сами, за что я вам безмерно благодарна. Знаете, что случится, как только этот импровизированный фильм будет выложен на Ю-Туб,[18] показан по Си-эн-эн и Эй-би-си? Боюсь, даже вам с вашим опытом не удастся выйти сухим из воды.

У Миллера в руке вдруг запищал мобильный. Глянув на экранчик, он побледнел еще больше и медленно поднес телефон к уху.

— Да, господин президент. Да, я вас хорошо слышу, господин президент. Я понимаю… Да, я понимаю… Я совсем упустил из виду, что мы живем уже в двадцать первом веке… Да, это моя ошибка. — После этого Миллер замолчал и довольно долго слушал, что ему говорил абонент. — Хорошо, господин президент. Я с вами согласен. Я сам напишу заявление. Да, прямо сейчас. Скажу, что это была моя личная инициатива и что никто не был посвящен в детали операции. Да, я понимаю вас, господин президент. До свидания.

Положив телефон в карман, Миллер сделал быстрый знак своим людям и, повернувшись, зашагал к выходу. Люди в масках стали отступать за ним, но стволы их автоматов по-прежнему были нацелены на Мэгги, Ури и Мустафу.

Через минуту во дворе остались только они трое. Ури положил камеру на землю и бросился к Мэгги. Та вновь перелезла через чугунную ограду «идеального города» и бросилась ему навстречу. Они обнялись и долго молчали. Затем Ури кивнул в сторону деревьев:

— Там мой хороший приятель. Это я ему звонил из машины, а ты, наверно, думала, что девушке. Я видел в зеркальце, как ты надулась. Он оператор, мы с ним работали одно время вместе. А до этого служили в разведке. Он выбрал отличную позицию и запасся самой лучшей оптикой.

Мэгги вдруг отодвинулась от него.

— Погоди… А он по-прежнему продолжает снимать?

Ури кивнул.

И тут взгляд Мэгги вновь упал на табличку, которую она до сих пор так и не успела рассмотреть хорошенько. Ладонь, в которой она зажала ее, вспотела… Вот из-за этого небольшого куска глины погибло столько людей… Из-за него ей пришлось пережить столько унижений, а Ури — физических страданий.

— Ну-ка наведи на меня камеру, — сказала она. — Прямо сейчас!

Ури без слов выполнил ее просьбу.

— Мое имя — Мэгги Костелло. Я переговорщик, член официальной делегации Государственного департамента США, которая выступает в эти дни посредником на мирных переговорах в Иерусалиме. А это… — Она продемонстрировала табличку в камеру — точно так же как, это сделал Шимон Гутман, записывая на видео свое прощальное обращение к сыну. — Этой глиняной табличке почти четыре тысячи лет. И всю последнюю неделю за ней охотился советник президента США Брюс Миллер, привлекший для своей миссии вооруженных спецназовцев. В погоне за этой реликвией они убивали ни в чем не повинных людей, чем поставили под угрозу план восстановления мира на этой земле. Вы слышали, как сам Миллер признал это несколько минут назад, не подозревая о том, что его слова записываются. Разумеется, он хотел сохранить в тайне все, что связано с этой табличкой. И вот почему…

Наконец-то она впервые как следует разглядела небольшой предмет, покоившийся на ее влажной ладони. И, надо сказать, Мэгги испытала поначалу едва ли не разочарование. Табличка оказалась меньше пачки легких дамских сигарет. Символы, выбитые на ней, почти сливались перед глазами. И все же Брюс Миллер готов был убивать ради того, чтобы заполучить ее. И убивал. И — Мэгги была уверена в этом — фанатики с обеих сторон, израильской и арабской, также готовы были почти на все, чтобы завладеть ею. Слова, написанные на табличке и дошедшие до наших дней из глубины веков, способны были взорвать весь мир и положить начало кровавой бойне, которая почти наверняка охватила бы не только эту землю, но и другие страны. Что, если Авраам завещал Храмовую гору и всю Палестину сыну своему Измаилу? Мэгги не верилось, что у израильтян хватило бы духу добровольно смириться с этим. Весь арабский мир заговорил бы о том, что сам факт существования Израиля — гигантское предательство священной воли Ибрагима. А это породило бы такую рубку… Не приведи Бог! А если бы выяснилось, что Авраам завещал эту землю сыну своему Исааку? Оказались бы способны мусульмане уступить евреям священное место, с которого, по их преданиям, вознесся на небеса пророк Магомет? Вряд ли…

Что бы ни говорилось в этой табличке, какой бы смысл ни был заложен в этих странных, похожих на крючки значках, это означало бы триумф для одной стороны и катастрофу для другой.

Палец Мэгги вдруг прилип к краю таблички. Она поднесла ее ближе к лицу и увидела крошечный бумажный квадратик, почти закрывавший собой причудливую печать. Очевидно, с помощью этой клейкой бумаги Шимон Гутман и зафиксировал табличку в щели. Она чуть поскребла бумажку ногтем, та отстала от глины и осталась у Мэгги на пальце. И только тут она увидела, что это не просто клейкая лента, а маленькая, сложенная в несколько раз записка. Она аккуратно развернула ее и поднесла к самым глазам. Последнее послание Гутмана состояло всего из трех абзацев, написанных на трех языках: английском, иврите и арабском.

Мэгги, прищурившись, пробежала глазами английский текст, побледнела, быстро глянула на Ури и затем сказала на камеру:

— Эта табличка передает нам предсмертное послание великого патриарха Авраама, составленное с его собственных слов незадолго до того, как он преставился в Хевроне. Табличка написана клинописью, на старовавилонском языке. Но у меня перед глазами есть перевод ее и я сейчас его зачитаю:

«Я, Авраам, сын Тераха, пред лицами тех, кто собрался вокруг меня, свидетельствую. Земля, в которую я отводил сына своего для предания его в жертву Всевышнему, — гора Мория; эта гора стала причиной раздоров между двумя сыновьями моими, нареченными Исааком и Измаилом. Пред лицами тех, кто собрался вокруг меня, завешаю я, что гора Мория да будет отдана…»

Внезапно над их головами грохнул выстрел. Мэгги мешком повалилась на землю, не выпуская из рук таблички, отчаянно цепляясь за нее, будто за самое жизнь…

ГЛАВА 64

Иерусалим, пятница, 13:44

Камера выпала из рук, когда Ури в прыжке ринулся к Мэгги. Он упал на нее сверху и тут же попытался определить, куда ее ранило. В следующее мгновение над его головой просвистела еще одна пуля. Он замер, защищая Мэгги своим телом.

Через несколько секунд Ури перехватил взгляд Мустафы, залегшего в двух шагах от него. Тот показывал ему куда-то наверх. Ури поднял глаза и увидел несколько стволов, покачивающихся почти у них над самыми головами — на смотровой площадке. Может быть, люди Миллера решили все-таки вернуться и покончить с ними? Не считаясь с тем, что все происходящее снималось на видео и передавалось в Интернет?..

Кусты, в которых за несколько минут до того прятался сам Ури, зашуршали, и кто-то невидимый крикнул оттуда:

— Аль тира! Не стреляйте!

Над головой Ури почти сразу же раздался короткий приказ:

— Хадель эш! Прекратить огонь!

Ури, сам не зная зачем, сел на земле рядом с неподвижной Мэгги. К ним со смотровой площадки торопливо спускались вооруженные люди… Израильская полиция. Они будто не обращали на Ури и его друзей внимания. Стволы их полуавтоматических винтовок были направлены на двух мужчин, показавшихся из-за кустов.

— Кто вы? — крикнул им командир полицейского отряда.

Те ответили молчанием.

— Считаю до пяти и открываю огонь!

Может, это палестинцы, которым, как и Миллеру с его людьми, удалось проследить за Ури и Мэгги? И они пришли сюда, чтобы покарать неверных? Тот факт, что они знали иврит, еще ни о чем не говорил. Они могли выучить его в тюрьме, как это делали от скуки почти все арабские террористы. Ури понимал, что, если они сейчас не назовутся, полиция и в самом деле откроет огонь. Наученные горьким опытом израильтяне знали, что, если араб ведет себя подозрительно, его лучше сразу ликвидировать, иначе он успеет привести в действие адское взрывное устройство…

Впрочем, на тех двух мужчинах не было мешковатой одежды, характерной для шахидов. Собственно, они и не были похожи на палестинцев. Вот на израильтян — в самый раз.

— Мы «Защитники единого и неделимого Иерусалима»! — крикнул тот, что был постарше, на безукоризненном иврите.

Только сейчас Ури пригляделся к ним и увидел на затылках кипы — символический головной убор всех евреев.

— Стало быть, они тоже пришли сюда по нашу душу, — услышал Ури голос у себя за спиной.

Он быстро обернулся и увидел, что Мэгги сидит рядом и трет ладонью лоб.

— Мэгги! Ты жива!

— А что мне сделается… Стыдно. Господи, как же стыдно…

— Что?

— Я всегда считала себя сильной женщиной. Но не думала, что звук выстрела… всего лишь звук… способен напугать меня до потери сознания.

Следующие несколько часов они провели в полиции. Их допрашивали по отдельности и всех вместе. На каждом из допросов присутствовал адвокат — дальний родственник Ури, — который настоял, чтобы полиция вернула задержанным отнятые при первом обыске личные вещи. И полиция вернула все. В том числе и табличку. Что касается маленького клочка бумаги с переводом завещания Авраама, то его Мэгги прилепила к внутренней стороне блузки.

Когда их наконец отпустили и они показались на крыльце полицейского участка, глазам их предстало зрелище, не раз виденное ими в американских фильмах, но с которым они сами еще никогда не сталкивались, — к ним в едином порыве устремилось около сотни журналистов, десятки фотовспышек ударили по глазам, множество микрофонов потянулось к лицам. Вокруг поднялся невообразимый гвалт.

— Мэгги! Мэгги! Что он сказал? Что сказал Авраам? Что было в завещании?..

Ури и Мустафа встали по бокам Мэгги и стали протискиваться к уже ожидавшей их машине. Таксисту пришлось долго петлять по городу, прежде чем удалось избавиться от многочисленных преследователей-папарацци. К гостинице, где остановилась Мэгги, они подобрались с черного хода, но и там уже дежурили журналисты. Ей стоило немалых трудов прорваться сквозь их кордон и скрыться за дверью.

Оказавшись в своем номере, Мэгги без сил повалилась на постель и, нащупав пульт, включила телевизор. Она догадывалась, что там увидит. Первый симптом она почувствовала еще в машине, когда достала свой мобильный и увидела на экранчике мигающее системное сообщение: «Ящик для голосовых сообщений переполнен». Ей звонили буквально все. Представители Би-би-си, Эн-пи-ар, Си-эн-эн, Рейтер, Ассошиэйтед Пресс, «Нью-Йорк таймс»… И все просили об одном и том же — чтобы Мэгги дала им интервью, и как можно скорее. Генеральный директор лондонской «Дейли мейл» прямо предложил ей шестизначную сумму в обмен на эксклюзивный рассказ, как она отыскала завещание Авраама. Несколько сообщений, которые Мэгги не стала читать, поступило и из Белого дома…

Она переключала каналы, но везде видела одну и ту же картинку — как она стоит на фоне игрушечного Иерусалима и демонстрирует в камеру Ури глиняную табличку. «Фокс ньюс» для разнообразия вновь и вновь повторял запись откровений Брюса Миллера, заканчивавшихся словами: «Раскаиваюсь? Я горжусь этим, маленькая сучка!»

В конце концов Мэгги остановила свой выбор на «Би-би-си уорлд».

«— Приветствуем в нашей студии доктора Эрнеста Фронделя, научного сотрудника Британского музея в Лондоне и одного из очень немногих людей на Земле, способных расшифровать клинописное завещание патриарха Авраама, которое, как утверждается, записано на глиняной табличке, найденной в Иерусалиме Мэгги Костелло. Скажите, доктор Фрондель, можно ли верить этим утверждениям?

— Обычно, когда совершается очередное „великое открытие“, самое трезвое отношение к этому — скептицизм. Скептицизм и тщательная экспертиза. Но насколько мне известно, табличку эту нашел и прочитал профессор Шимон Гутман, а он был едва ли не самым авторитетным представителем так называемой библейской археологии. И если он утверждал, что табличка подлинная, я склонен ему верить.

— А как вы отнеслись к сообщению о том, что на этой табличке запечатлено не что иное, как предсмертное завещание самого Авраама?

— Разумеется, табличке придется претерпеть немало проверок. Но я опять же хочу подчеркнуть, что Гутман не был ни авантюристом, ни шарлатаном. Это серьезный ученый, который привык отвечать за свои слова. К тому же не будем забывать, что американцы натворили много разных дел, пытаясь добраться до нее. Одно это обстоятельство говорит в пользу того, что она подлинная и содержит нечто крайне любопытное.

— Вы испытываете эмоциональный подъем в связи с этим открытием? Я спрашиваю вас как ученого.

— Разумеется. Я отдал бы, наверно, все, чтобы увидеть табличку своими глазами, подержать ее в руках, прочитать запечатленный на ней текст… К сожалению, повезло не мне, а другим.

— Как вы оцените значение сделанного открытия?

— Это бесценная реликвия наряду с прочими великими библейскими артефактами. И единственная из найденных».

В комнате показался Ури с включенным ноутбуком. Он сел на краешек постели рядом с Мэгги и показал ей несколько сайтов: «Аль-Ахрам», «Вашингтон пост», «Гардиан», «Таймс оф Индия», «Чайна дейли». Все писали об одном и том же. Наконец Ури продемонстрировал ей главную страницу сайта «Хаареи» с аршинным заголовком: «Израильтяне и палестинцы затаили дыхание в ожидании слова Авраама».

Ниже была заметка, по минутам описывавшая недавние события в музее Израиля. В ней говорилось, что полиция арестовала активиста движения израильских поселенцев Акиву Шапиро, который скорее всего являлся организатором и идейным вдохновителем всех акций «Защитников единого и неделимого Иерусалима». Также в заметке приводились слова одного высокого полицейского чина, который утверждал, что, по имеющимся у него сведениям, за Ури Гутманом и Мэгги Костелло охотились не только американцы и евреи, но также члены радикальной исламистской группировки под началом объявленного в национальный розыск полевого командира Салима Назаля.

Мэгги переходила от сайта к сайту. Все уже вовсю обсуждали предполагаемое содержание завещания Авраама. Многие говорили, что это «величайшая подделка всех времен и народов».

«Особенно если выяснится, что Авраам отдал всю землю арабам», — писали в Интернете евреи. «Особенно если выяснится, что Ибрагим отдал всю землю сионистам», — не отставали от них арабы.

Приключения Мэгги были главной темой и в блогосфере. Здесь было особенно много тех, кто говорил, что табличка «всплыла» в самый драматичный момент — когда евреи и арабы уже почти свернули мирные переговоры, — и это скорее говорит в пользу того, что табличка является умело сфабрикованной фальшивкой. Мол, так не бывает, чтобы великие открытия совершались именно в тот момент, когда человечество особо остро в них нуждалось.

— Знаешь, Мэгги, по-моему, тебе пора наконец познакомить общественность с содержанием завещания. Ты же видишь, все ждут этого не дождутся.

Мэгги перевела взгляд с экрана ноутбука на Ури, а потом опять на телевизор. Шел репортаж из Лондона. Британский премьер, расположившись у стойки микрофона на Даунинг-стрит и глядя Мэгги прямо в глаза, сказал: «На эту женщину сейчас смотрит весь мир».

Она вздохнула:

— Я знаю, Ури, я знаю… Я пока лишь не придумала, кто именно должен познакомить общественность с содержанием завещания…

Ей вспомнился допрос у Миллера. Они много о чем болтали, но в памяти Мэгги накрепко застряла одна его фраза. Вроде бы проходная и ничего не значившая. «Есть еще консультации, закрытые встречи. Они еще разговаривают между собой, поверь мне. Это лучше, чем ничего…» Именно так он и сказал. Дословно. На ее месте никто бы не обратил внимания на эти слова или счел их пустой болтовней. Никто, кроме профессионального дипломата. А Мэгги как раз и была профессиональным дипломатом. И словосочетание «закрытые встречи» резануло ей слух словно бритвой. Перед этим ее чуть не изнасиловали, после этого над ее головой свистели пули, но ничто, ничто не могло заставить ее забыть об этих словах Брюса.

Она отлично знала, что даже самые заклятые враги обычно не порывают контактов друг с другом до конца и всегда сохраняют за собой возможность для общения — либо при посредничестве частных лиц, либо нейтральных государств. И она подозревала, что, помимо официальных мирных переговоров, израильтяне и палестинцы общаются между собой и на другом уровне.

Она лежала в постели, размышляя об этом, и изо всех сил старалась не заснуть, чтобы не потерять нить мысли, но все-таки заснула. Ей приснилось, что она парит над улицами Иерусалима — не в своем теле, а в теле компьютерного аватара, созданного ее сестрой Лиз. Она пролетела над Куполом Скалы и зависла над Западной стеной, разглядывая молящихся. А те — бородатые мужчины в широкополых шляпах и черных пальто, в белых молельных шалях, — все как один, задрав головы, пораженно следили за ее полетом…

Мэгги резко села на постели. Черт возьми, а вдруг?.. Господи, ну а вдруг?.. Она бросилась к компьютеру, вошла во «Вторую жизнь» под именем Саеба Настаиба и телепортировалась прямиком на факультет изучения Ближнего Востока Гарвардского университета. Она стрелой неслась в ту комнату, где проходил семинар — симулятор мирных переговоров, и молилась про себя, чтобы она не оказалась пустой.

Мэгги застала в комнате все тех же двух аватаров: Якова Ярива и Халиля аль-Шафи. Она приблизилась к круглому столу, нажала кнопку «Чат» и набрала на клавиатуре: «У меня есть информация, которую ждет весь мир».

Они отреагировали не сразу. Ей пришлось запастись терпением и подождать. Позже выяснилось, что представители израильских и палестинских властей держали этих аватаров в последние дни больше в «законсервированном» состоянии. На всякий пожарный. Это был всегда открытый канал переговоров. Двадцать четыре часа в сутки. Амир Таль, личный помощник израильского премьера, игравший за Ярива, заглядывал в эту комнату каждый час днем и пару раз за ночь. Его палестинский коллега поступал точно так же. Сама идея проведения этих «закрытых встреч» принадлежала Халилю аль-Шафи. Он увлекся компьютерными стратегиями, пока сидел в тюрьме, а когда узнал, что существует симулятор мирных переговоров на Ближнем Востоке при Гарвардском университете, стал его участником под собственным именем. После этого ему оставалось лишь отыскать партнера по переговорам с израильской стороны, что оказалось делом не таким сложным. И в итоге у них появился запасной канал для общения. И не надо было тайно летать в Осло или запираться в лесных избушках в шведских лесах. Достаточно, не сходя с места, зайти во «Вторую жизнь» — и тут же встретиться лицом к лицу с оппонентом. Никому даже в голову не приходило, что Яков Ярив и Халиль аль-Шафи вовсе не американские студенты, упражняющиеся в риторике перед экзаменационной сессией, а действительные политические противники.

Первым отозвался аль-Шафи. Она попросила набрать ее телефонный номер, чтобы удостовериться в том, что он действительно он… Уже через минуту она услышала на том конце провода знакомый голос. Точно таким же образом Мэгги проверила и Амира Таля. После этого они договорились встретиться очно.

Они увиделись на вилле одного американского бизнесмена. Мэгги решила не тратить время на любезности и сразу перешла к делу:

— Как вы знаете, табличка у меня. Сегодня я хотела донести ее содержание до всего мира. Я очень хотела это сделать и всерьез опасалась, что, если не успею, мне уже никогда не представится такая счастливая возможность. Табличку отнимут, упрячут в надежный сейф, и мир так и не услышит слова Авраама. Мне помешала полиция. Но теперь я даже благодарна им за это.

Мэгги подчеркнула, что саму табличку покажет только лидерам двух государств — израильского и палестинского, но содержание ее передаст уже сейчас. Она зачитала текст по-английски, а потом дала возможность каждому сверить переводы завещания на иврит и арабский. Оба сидели перед ней бледные и потрясенные…

— Разумеется, табличке еще предстоит пройти независимую экспертизу. Конечно, с участием обеих сторон. Но это будет потом. А пока необходимо сделать кое-что другое.

Мэгги взяла паузу, давая им возможность переварить услышанное.

— Что другое? — наконец спросил ее Халиль аль-Шафи.

— Завещание необходимо обнародовать. И сделать это должны представители обеих сторон. Было бы неправильно, если бы это сделала я. Ведь я по большому счету здесь чужая. Нужно завтра же созвать пресс-конференцию и озвучить то, что зафиксировано на табличке. Будут присутствовать Ури Гутман и Мустафа Нури.

Мэгги смотрела пресс-конференцию по телевизору, находясь в своем гостиничном номере. От идеи личного присутствия она отказалась сразу. Во-первых, ей не хотелось снова спасаться от журналистов. Во-вторых, сама ее профессия не предусматривала статуса «первой скрипки». Она всегда должна находиться за кулисами и делать все, чтобы представление шло своим чередом.

Ей было интересно, как именно все пройдет. Кто зачитает свой текст первым? Ярив или аль-Шафи?

Они ее удивили. Первым взял слово аль-Шафи и прочитал начало завещания по-английски:

— «Я, Авраам, сын Тераха, пред лицами тех, кто собрался вокруг меня, свидетельствую. Земля, в которую я отводил сына своего для предания его в жертву Всевышнему, — гора Мория…»

Затем он глянул на Якова Ярива, и тот продолжил читать вслух:

— «…эта гора стала причиной раздоров между двумя сыновьями моими, нареченными Исааком и Измаилом. Пред лицами тех, кто собрался вокруг меня, завещаю я, что гора Мория да будет отдана…»

Ярив и аль-Шафи вновь переглянулись, а потом продолжили в один голос:

— «…им обоим и потомкам их. Да узнают они и потомки их, что земля эта принадлежит не одному, но всем, отныне и во веки веков. Да будут они хранить и лелеять ее, и защищать во имя Всевышнего создателя, властителя над ними и нам всеми нами. Да будет так не по воле моей, Авраама, уроженца Ура, но по воле Всевышнего. Я, Авраам, сын Тераха, скрепляю свидетельство свое печатью своей, в Хевроне, сегодня, в присутствии обоих сыновей своих».

ЭПИЛОГ

Иерусалим, два дня спустя

Все необходимые документы лежали перед ней, собранные в тоненькой черной папке. На ключевых стадиях переговоров чем меньше бумаг, тем лучше. В сущности, достаточно одного-двух документов и блокнота в несколько страниц. И лишь после того как все обговорено и согласовано, на столе как по волшебству возникают кипы бумаг — в первую очередь политические карты. Но до этой стадии им еще предстояло добраться.

Мэгги окинула спокойным взором зал, в котором коротала свое одиночество. Огромный круглый стол, массивный и старый, как и все в этом доме. Дом напоминал своей винтажной обстановкой отель «Американская колония», он был свидетелем тех же былых времен и тех же имперских амбиций. Мэгги вновь сверилась с часами. Она пришла на двадцать минут раньше остальных. Что ж, ей недолго осталось ждать…

Совместная пресс-конференция двух лидеров имела еще более впечатляющий эффект, чем тот, на который она изначально рассчитывала. Телевидение — все-таки сентиментальная, почти женская игрушка. Один вид этих старых боевых слонов, зачитывавших в унисон слова, определившие судьбу их народов, наверно, выбил слезу у тысяч и тысяч зрителей. Средства массовой информации всего мира вновь и вновь смаковали подробности случившегося, а сенсационные признания Брюса Миллера как-то быстро отошли на задний план. Время обвинений ушло, наступило время согласия. Со всех сторон раздавались голоса, что война, которая велась в этом регионе на протяжении всех последних десятилетий, есть, в сущности, преступное отступление от судьбы, уготованной для этой земли самой историей. Свежий номер журнала «Тайм» вышел с изображением Авраама на обложке, взятого с какой-то древней литографии, и крупным заголовком: «Миротворец».

Всю ночь после пресс-конференции ей названивали на мобильный Амир Таль и Халиль аль-Шафи. Оба интересовались, что она хотела бы получить за удивительный, исторический шанс их народам, за политическое бессмертие им самим.

— Я хочу лишь одного: чтобы мирные переговоры немедленно возобновились, — сказала Мэгги не раздумывая. — И чтобы лидеры сторон говорили с глазу на глаз. В присутствии одного посредника.

Завещание Авраама не оставляло оппонентам выбора — они обязаны договориться о мире. Необходимо было согласовать кучу разных вопросов, восстановить то статус-кво, которое было нарушено неделю назад, и довести однажды начатое до логического конца. Мэгги отвела им на все про все несколько дней. Она четко дала понять, что на следующей неделе лидеры двух сторон непременно должны поставить свои подписи под финальным текстом мирного договора, ибо так завещал Авраам.

— И еще… — добавила она напоследок.

— Я слушаю вас, мисс Костелло, — кивнул Халиль аль-Шафи.

— Я весь внимание, мисс Костелло, — подбодрил ее Амир Таль.

— Я хочу, чтобы единственным посредником на переговорах была я сама.

Разговор этот состоялся два дня назад. В последние сорок восемь часов Мэгги тщательно готовилась к тому, что должно было начаться в этом зале с минуты на минуту. Она перелопатила тонны разных текстов. На нее работала целая армия переводчиков с иврита и арабского. Они валились с ног от усталости, но Мэгги ежечасно подбрасывала им все новые задания.

За все это время она лишь раз увиделась с Ури. Трогательной кульминацией той пресс-конференции стали сердечные объятия между ним и Мустафой, сопровождавшиеся вспышками десятков фотокамер и громовой овацией журналистов. Поздно вечером они встретились в ночном клубе «С кем бы побегать», где им открылась тайна виртуального Женевского озера.

— Мы тут по-прежнему самые старые… — с улыбкой проговорила Мэгги, наткнувшись при входе на обкуренного мажора в рваных джинсах и с «ирокезом» на голове.

Они обменялись впечатлениями от пресс-конференции и справились о ближайших планах друг друга. Ури сказал, что ему необходимо разобраться с родительским имуществом.

— Твой отец все-таки здорово удивил тебя, не так ли?

— Знаешь… Весь мир будто свихнулся из-за этой таблички. Отец все очень четко предвидел. И больше всего меня поражает тот факт, что он, правый радикал, прочитал текст завещания и не уничтожил его, а позаботился о том, чтобы мир узнал о нем.

— В конце концов, он был в первую очередь ученым.

— Да, но не только поэтому он так поступил. Помнишь, он все говорил о том, что эта табличка «способна изменить все, весь наш мир»? Так вот, Мэгги, я думаю, табличка начала свое триумфальное шествие по современной жизни с того, что изменила моего отца.

Чуть позже Мэгги аккуратно перевела разговор на Брюса Миллера и рассказала обо всем. Расчет Миллера строился на том, что Мэгги вступит с Ури в близкие отношения и тот приведет их всех к табличке. Фактически она выполнила роль «сексуальной приманки», и она до сих пор не могла примириться с этой мыслью — настолько она была унизительна.

Ури внимательно выслушал ее, а потом заметил:

— Но ты же не подозревала о той роли, которую для тебя приготовили. А значит, твоей вины ни в чем нет. И тем самым они не тебя, а себя самих обманули. Кстати, не будем забывать, что это ведь не ты на меня полезла, а я на тебя… — Он улыбнулся. — И наконец: «приманок» в мире много, а ты одна-единственная.

Они обнялись и долго не размыкали объятий, а потом, смущаясь как подростки, обменялись электронными адресами. О почтовых речи не шло, так как никто из них не знал, где окажется через неделю. А когда Мэгги стала прощаться, он приложил палец к ее губам:

— Скажи просто: «Л'хитраот», то есть «До свидания». Я уверен, что мы еще увидимся. Мы просто обязаны увидеться.

И Мэгги была с ним согласна.

…Старинные часы пробили десять, и она, вздрогнув, глянула на это монументальное произведение искусства, без сомнения относившееся к тем временам, когда в этом доме хозяйничали англичане, а Британская империя правила Палестиной. В следующее мгновение до Мэгги донесся шум подъезжающих кортежей.

По лестницам застучали каблуки десятков ног, защелкали затворы фотокамер, особенно нетерпеливые журналисты уже выкрикивали свои вопросы.

Мэгги смахнула пылинку с рукава блузки и поправила лежавшую перед ней папку…

Через минуту двери, расположенные в противоположных концах зала, одновременно распахнулись и на пороге показались лидеры Израиля и Палестины. Их никто не сопровождал. Когда они приблизились к столу, Мэгги пожала руку каждому и призвала их обменяться рукопожатиями.

— Благодарю вас, джентльмены, — с улыбкой сказала она и жестом пригласила их садиться.

«Черт возьми, мне все-таки удалось с триумфом вернуться в профессию…» — пронеслось у нее в голове. Негромко кашлянув, она предложила:

— Итак, начнем?

ОТ АВТОРА

Говорят, что писательский труд требует одиночества. Это не совсем так. Не будь вокруг нас людей, которые готовы в любую минуту уделить нам свое время и поделиться мудростью, не было бы и литературы. Пользуясь случаем, я хотел бы выразить свою самую сердечную признательность тем, кто помогал мне.

Джон Кертис, директор отдела Древнего Востока Британского музея, одним из первых ученых в мире забил тревогу, после того как вторжение США в Ирак в 2003 году привело к разграблению исторического и культурного наследия этой страны. Его коллега по музею Ирвинг Финкель познакомил меня с эпохой Авраама и открыл передо мной мир старовавилонской клинописи, в которой является, пожалуй, самым авторитетным в мире экспертом. Отчасти образ Шимона Гутмана был списан мною с Ирвинга. Я преклоняюсь перед его ученостью и благодарен ему за ту поддержку, которую он мне оказывал.

О «кухне» мировой контрабандной торговли предметами старины мне поведали Кэрен Заниг из лондонской адвокатской конторы «Мишконде Рейя» и инспектор полиции в отставке Ричард Эллис, отец-основатель специального отдела Скотленд-Ярда, занимающегося раскрытием преступлений, связанных с хищением культурных ценностей и произведений искусства. Оба ведут настоящий крестовый поход против контрабандистов, уничтожающих историю человеческой цивилизации, и я преклоняюсь перед Кэрен и Ричардом за это.

Я также хотел бы выразить свою признательность доктору Руперту Л. Чепмену-третьему, бывшему секретарю фонда «Исследования Палестины», равно как и Эдварду Фоксу, автору книги «Сумерки Палестины», которая вскрывает теснейшую связь между археологией и современной политикой на Ближнем Востоке. Я также благодарен таможенникам и сотрудникам службы грузовых перевозок международного аэропорта Хитроу в Лондоне.

О существовании компьютерной игры «Вторая жизнь» я узнал от своих коллег по «Гардиан» Алекса Кротоски и Виктора Кигана. Вик провел меня под руку по всему этому прекрасному виртуальному миру и раскрыл все его тайны. Я также снимаю шляпу перед Томом Кординером и Стивеном Тэргудом, которые просвещали меня в «компьютерных» вопросах всякий раз, когда я обращался к ним за помощью.

Не могу не поблагодарить десятки и сотни палестинцев и израильтян, с которыми мне довелось встречаться и общаться в те последние двадцать лет, что я проработал в этом регионе. Многие из историй, рассказанных когда-то ими, я включил в эту книгу. Отдельное «спасибо» доктору Мерону Медзини, Ариеху Баннеру из фонда «Наследие Западной стены», Крису Стивенсу из американского Госдепартамента, Дугу Криклеру и моему старому приятелю Маршаллу Йему, которые надавали мне кучу полезных советов, когда я только приступал к разработке замысла книги.

Низко кланяюсь родителям, Майклу и Саре Фридланд, а также тестю Майклу Питерсу, которые безропотно и скрупулезно вычитывали мои самые первые наброски, указывая неточности и слабые места.

Не могу не сказать несколько добрых слов о Джейн Джонсон из издательства «Харпер-Коллинз» — о таком литературном редакторе мечтал бы любой мой собрат по перу. У нее зоркий глаз, она не пропускает ни одной мелочи, бесконечно требовательна к авторам и обладает еще одной уникальной способностью: если она делает замечание, то впоследствии всегда — без всяких исключений — выясняется, что она была права. Она и Сара Ходжсон — блестящий редакторский дуэт.

Отдельного упоминания заслуживают еще три человека. Во-первых, это Джонатан Каммингс, который в мгновение ока способен распутать самые поразительные загадки истории. Он стал моим настоящим другом и соратником. Во-вторых, это Джонни Геллер, которого я считаю крестным отцом этой книги, ибо он поверил в нее с самого начала и регулярно помогал мне своими мудрыми советами. Я говорил это раньше, могу повторить и сейчас: он абсолютно лучший литературный агент всех времен и народов, и не будь его, не было бы и этой книги.

И наконец, я встаю на колени перед моей женой Сарой. Она поддерживала меня на всех этапах работы над книгой и не роптала, когда я сутки напролет просиживал за письменным столом. Вычитывая рукопись, она предложила целый ворох уточнений и замечаний. Она неиссякаемый источник моего вдохновения. Как в этом романе есть главная героиня, так есть она и в моей жизни — это Сара.

Примечания

1

«Шир л'шалом» — «Песнь мира».

2

Ицхак Рабин (1922–1995) — израильский политик и генерал, пятый и одиннадцатый премьер-министр Израиля, лауреат Нобелевской премии мира (1994); был убит ультраправым активистом Игалем Амиром.

3

Лазаристы — католическая мужская монашеская конгрегация, основанная св. Винсентом де Полем в XVII в.

4

Иешуа — имеется в виду Иисус Навин, библейский персонаж, преемник Моисея в деле управления еврейским народом.

5

Сон Иакова — «…Иаков же вышел из Вирсавии и пошел в Харран, И пришел на (одно) место, и (остался) там ночевать, потому что зашло солнце. И взял (один) из камней того места, и положил себе изголовьем, и лег на том месте. И увидел во сне: вот, лестница стоит на земле, а верх ее касается неба, и вот, Ангелы Божии восходят и нисходят по ней…» (Бытие, 28:10–12).

6

Интифада — (с араб.) народное восстание; в настоящее время — вооруженная борьба палестинцев против Государства Израиль, один из наиболее существенных аспектов израильско-палестинского конфликта в последние два десятилетия. Первая интифада: 1987–1991 гг., вторая — с 2000 г. и по сей день.

7

ФАТХ — Движение за национальное освобождение Палестины; основано в 1956 г.; исторические лидеры: Ясир Арафат, Садах Халаф, Халиль аль-Вазир, Фарук Каддуми, Махмуд Аббас.

8

Баас — Партия арабского социалистического возрождения. Правящая партия в Ираке при Саддаме Хусейне, который с конца 70-х являлся ее генеральным секретарем.

9

Коран; сура 9 «Покаяние».

10

Рош-Хашан — еврейский Новый год.

11

«Хезболла» — «Партия Бога» (выражение взято из Корана (5:56): «Ведь партия Аллаха — они победят») — ливанское шиитское движение, выступающее за создание в Ливане исламского государства по образцу Ирана. Пользуется финансовой и военной поддержкой Ирана и Сирии.

12

«Белый» — героин (сленг).

13

Пэтээска (ПТС) — переносная телестанция; оборудование для ведения репортажей вне студии.

14

Гильгамеш — легендарный царь шумерского города Урук, правивший в XXVII в. до н. э., представитель 1-й династии Урука — один из самых любимых героев шумерских мифов («Эпос о Гильгамеше»), что не мешает, однако, большинству ученых считать его реально существовавшей личностью.

15

В христианской традиции отца Авраама принято называть Фарра, в иудейской — Терах.

16

«Джихад» — имеется в виду политическое движение «Исламский джихад», основанное группой радикально настроенных исламистов, которые в начале 1960-х гг. вышли из весьма влиятельной в Египте нелегальной мусульманской организации «Братья-мусульмане».

17

Боно — вокалист музыкальной рок-группы «Ю-ту» и «посол доброй воли» ООН.

18

Ю-Туб — веб-сайт Y-Tube.com, хранилище видеороликов, выложенных на него рядовыми пользователями Интернета со всего мира.

Content

Сэм Борн
«Последний завет»

ПРОЛОГ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ГЛАВА 25

ГЛАВА 26

ГЛАВА 27

ГЛАВА 28

ГЛАВА 29

ГЛАВА 30

ГЛАВА 31

ГЛАВА 32

ГЛАВА 33

ГЛАВА 34

ГЛАВА 35

ГЛАВА 36

ГЛАВА 37

ГЛАВА 38

ГЛАВА 39

ГЛАВА 40

ГЛАВА 41

ГЛАВА 42

ГЛАВА 43

ГЛАВА 44

ГЛАВА 45

ГЛАВА 46

ГЛАВА 47

ГЛАВА 48

ГЛАВА 49

ГЛАВА 50

ГЛАВА 51

ГЛАВА 52

ГЛАВА 53

ГЛАВА 54

ГЛАВА 55

ГЛАВА 56

ГЛАВА 57

ГЛАВА 58

ГЛАВА 59

ГЛАВА 60

ГЛАВА 61

ГЛАВА 62

ГЛАВА 63

ГЛАВА 64

ЭПИЛОГ

ОТ АВТОРА

Примечания