Владимир ДРЫЖАК

КЕСАРЕВО СЕЧЕНИЕ

Предуведомление автора.

Данный опус является самостоятельным произведением, тем не менее, он продолжает тему романа "Точка бифуркация", сохраняя преемственость в части основной фабулы, главных героев и некоторых весьма сомнительных идей.

Текст эссе о "системе модульного бессмертия" из главы 15 не принадлежит перу автора, но "как есть" изъят с какой-то интернет-страницы приблизительно в 2002 году. Хотя сама по себе эта идея не оригинальна (см., например сказку Волкова "Волшебник Изумрудного города", в части, касающейся Страшилы Мудрого и Железного Дровосека), автор считает своим долгом выразить признательность неведомому соавтору хотя бы за то, что он не побоялся вынести на суд интернет-сообщества свои пока еще фантастические идеи, изложив их достаточно связно и последовательно.

Из всех идей в упомянутом эссе автору наиболее близка идея "тактирования времени", обозначенная в самом конце.

Что же касается самой концепции "переносимости сознания", то прежде чем говорить об этом всерьез, необходимо хотя бы приблизительно выяснить, что, собственно, такое сознание. По этой теме ничего, кроме околонаучных рассуждений психологов и философов, в доступных ему источниках автору обнаружить не удалось. В отношении сознания, пожалуй, единственным научно установленным фактом является то, что оно, будучи с позиции материалистов объектом (или явлением) идеальным, существует объективно и является атрибутом головного мозга человека. Знакомство с математической дисциплиной, называемой "Нейросети", дало автору возможность предположить, что сознание является сравнительно автономным процессом в некоторой подсети полной нейросети мозга. Эта последняя, кроме подсети "сознания", включает также и иные подсети, в частности, подсеть "внешний мир", содержащую замкнутую динамическую модель внешнего мира, способную функционировать автономно (например в мозгу наркомана, или, скажем, широкого мыслителя).

В заключение хочется отметить следующее. Относя самого себя к "законченным материалистам", уже в процессе написания данного произведения автор с изумлением обнаружил в себе подспудную тягу к вульгарному идеализму, но преодолеть эту порочную склонность так и не сумел, за что, вероятно, должен быть порицаем, и не удостоится снисхождения на Страшном Суде, буде оный когда-либо состоится.

Глава 1

В сейфе у Гири хранится ятаган.

Так утверждают осведомленные молодые коллеги, и я им склонен верить. Самого ятагана я не видел, но почти у каждого из них на носу имеются зарубки, а на ушах – завязочки.

Поэтому, когда Гиря встал и открыл сейф, я напрягся. Но вместо ятагана Петр Янович достал из сейфа папку.

– Значит, говоришь, работы у тебя мало, скучаешь и томишься бездельем, – завел он свою обычную волынку. – Рутина, говоришь, заела…

Я бодро ответил ему в тон:

– Напротив, Петр Янович, творчески пашу как вол, вкалываю день и ночь без продыху.

– Это хорошо! – он искоса взглянул на папку. – Вот смотри – папка. Видишь? Это хорошая папка. В ней много чего есть. Я эту папку завел, когда умер Спиридонов. Сейчас я тебе ее не дам. Но с кое-какими материалами ты ознакомишься.

Папка была из пластика под картон. С моей позиции она выглядела очень старой. Можно было предположить, что в этой папке Гиря собирает древние папирусы, манускрипты и прочие раритеты, добытые при проведении следственных действий по "эпизодам", уходящим своими корнями в далекое прошлое. В принципе, я не исключал, что Петр Янович умеет путешествовать во времени. От него всегда исходит запах Древних и Средних веков. Особенно Средних, где были в ходу ятаганы.

Между тем, Гиря развязал тесемки, раскрыл папку и начал листать.

– Многое здесь представляет чисто этнографический интерес, – сказал он, – кое-что – юридический, но есть вещи, совершенно непостижимые моему разуму. Где оно?.. А, вот!.. Ознакомься-ка вот с этим материалом.

Гиря выудил из папки несколько листков, исписанных от руки, и протянул мне. Я встал, подошел к столу и протянул руку.

– Читай не торопясь, вникай в суть.

Я взял страницы, и повертел их в руках. Обычная бумага. Текст рукописный. Почерк беглый, уверенный. Я отметил, что начало текста отсутствует и начал читать.

Сначала я вообще не понял, о чем идет речь. Дочитав до конца и обнаружив, что он отсутствует, я вернулся к началу и принялся читать более основательно. Вот что я прочитал дословно:

"… Образом, мы приходим к следующим выводам.

Господь нематериален, потому что он суть не объект, а процесс. Но не просто процесс, а процесс, организующий бытие, в противоположность сатане, который, по сути, есть процесс хаотизации всего сущего. Господь ни добр, ни зол – он справедлив.

Высшая справедливость состоит в сохранении сложности и упорядоченности мира. Чудеса, являемые Господом редки, потому что Он играет с нами в игру, называемую жизнь, по правилам. И он не может (и/или не желает) менять правила по ходу игры в силу именно своей справедливости.

Господь сущий, то есть он существует реально, иначе говоря, вне реальности он осуществиться не может. Как процесс упорядочения Господь действует только в одну сторону – в сторону усложнения реальности. Усложнение суть возрастание связности мира, то есть взаимозависимости и взаимопроникновения его частей.

Неисповедимость помыслов Господних означает то, что конечная цель его деяний неизвестна (и не может быть известна никому). Возможно, таковая и вовсе отсутствует, но это не означает, что сам процесс, именуемый Господом, статичен, то есть, эквивалентен себе во времени. Вероятно, существуют какие-то стадии его развития, причем, стремление к завершению определенной стадии может рассматриваться в контексте сознательного движения к некоей цели, подобно тому, как человек намечает определенную точку вблизи горизонта видимого и стремится к ней, полагая, что там его взору предъявятся новые точки, из которых и будет сделан выбор.

Является ли Господь личностью в каком-либо смысле? На первый взгляд кажется, что нет, ибо процесс – суть взаимоувязанное изменение каких-либо сущностей, а личность – есть мировоззрение плюс система мотивов к бытию. Однако человек – тоже некоторый процесс, вовлекающий в свою сферу какую-то часть предметного мира, например собственное тело, но, в то же время, и личность в упомянутом смысле.

Непостижимость Господа выражает тот факт, что Он – целое, а любое целое непостижимо до конца своей частью, ибо понятие части предполагает разграничение ее с целым. Мы – суть части божественного промысла, подпроцессы главного процесса, конечные в пространстве и времени.

Таким образом, чтобы понять Господа, надо стать им самим, и мы постигаем его ровно в той степени, в какой включены в процесс его бытия, как его части.

Интересно, что Господь самопротиворечив. Увеличивая связность мира, он с неизбежностью уничтожает автономию своих частей. Упорядочение невозможно без унификации частей, и более того, полное упорядочение суть эквивалент полной хаотизации. Но, к примеру, чистый кристалл, упорядоченность которого близка к предельной, ничуть не более сложен, нежели идеальный газ, если понимать сложность, как возможность описания. Всякое же иное определение сложности вряд ли состоятельно и тавтологично самому определяемому понятию.

Непостижимость Господа связана с его предельной сложностью. Можно предположить существование в мире объектов, описание которых невозможно по той простой причине, что оно окажется сложнее самого объекта. Таким образом, выгоднее предъявить сам объект, нежели составить его описание. Кроме того, вероятно, объект (или субъект), взявшийся сделать таковое, должен быть сложнее описываемого объекта. Но тогда следует предложить ему описать самого себя (а заодно и тех, кому предназначено описание).

Понятие сложности – вообще ключевое понятие для возможного описания мироздания, как целого. Подходы теории информации, в этом плане достаточно продуктивны, но не могут быть признаны исчерпывающими, поскольку содержательная сторона информации не рассматривается данной теорией.

Другим ключевым понятием является понятие развития. Чем развитие отличается от видоизменения или модификации? Очевидно, в первую очередь тем, что состояния развивающегося объекта не равновероятны и имеют выраженную тенденцию. Но кто-то должен задавать эту тенденцию для мироздания как целого. Каким образом? Трудно предположить, что у Господа имеется какой-либо "план" развития мира. Но этого, впрочем, и не требуется. Достаточно задать некие "правила игры" в развитие и корректировать их в зависимости от успехов или неуспехов на этой стезе. Именно с тем, что мы не знаем (и вряд ли способны понять, даже если узнаем, в силу нашей "простоты"), какими критериями руководствуется Господь, связано то, что обозначается термином "непостижимость".

И наконец, главный вопрос: обладает ли Господь сознанием? И если да, то как это проявляется для стороннего наблюдателя (и кто может выступить в качестве такового)? Ответ на первый вопрос может быть только положительным. Как известно, сознание есть способность выделять себя из окружающей среды и организовывать свое поведение соответственно тому, как реагирует среда на твои воздействия. Но главная отличительная черта индивидуума, обладающего сознанием – способность к принятию решения способом, отличным от случайного выбора или полного перебора вариантов. Тогда принятие решения – суть волеизлияние, и притом внутренне обоснованное.

Таким образом, Господь не просто глобальный процесс (таковым, например, является расширение вселенной), но такой, который обладает функцией самоконтроля и оценки самого себя, то есть самосознанием. Этот процесс самосогласован таким образом, что его стадии сменяют друг друга бесконфликтно и безинерционно…".

Здесь текст обрывался. Пока я читал, Гиря терпеливо ждал.

– Ну, хватит, – произнес он строго, когда заметил, что я пытаюсь читать текст в третий раз. – Хорошего помаленьку. Суть уловил?

Я пожал плечами.

– Нет желания сразу в чем-нибудь сознаться? Стиль незнаком? Почерк? Вообще, есть какие-нибудь ассоциации относительно автора.

– Абсолютно никаких, – признался я.

– Угу… Это хорошо. Тогда я поставлю ряд вопросов, а ты, соответственно, будешь отвечать. Вопрос первый: кто, с твоей точки зрения мог это написать? Что за человек?

– Трудно сказать.., – начал было я, но Гиря меня перебил.

– Давай без вводных предложений. Напрягись, попытайся вообразить этого человека. Типаж, характер, профессия? Создай образ. Меня интересует твое независимое суждение, потому что я-то этого человека знаю, и не собираюсь играть в викторину. Я понятно изъясняюсь?

– Вполне, и даже более того, – сказал я.

– Вот именно, – Гиря ухмыльнулся. – Итак?

– Автор – технарь, возможно математик.

– Но не богослов?

– Нет… Богослов?.. Да нет, он… Вряд ли.

– Ты смотри.., – пробормотал Гиря. А почему математик?

– Подход к изложению – аксиоматический.

– Что еще можешь сказать?

– Стиль мышления – логический.

– Скорее уж мистический. Где ты тут усмотрел логику?

– Автор строит концепцию Бога, стараясь избавить ее от противоречий и согласуя с тем, что мы наблюдаем в реальности.

– Но в реальности мы никакого Бога не наблюдаем.

– Это – как посмотреть, – сказал я многозначительно. – Вам же русским языком сказано, что Господь – это процесс. А в реальности мы всякие процесы наблюдаем. Выбирайте.

– Ну, хорошо, – покладисто согласился Гиря. – А что-нибудь относительно характера, личности и темперамента автора?

– Склонен к самоанализу. Не импульсивен. Не самолюбив.

– А это еще почему?

– Самолюбивые, обычно, ставят себя в центр любых рассуждений.

– Хм… Пожалуй. Что еще?

– Пол, безусловно, мужской. И почерк, и стиль изложения. Отсутствие эмоций. Вообще, человек, много переживший. Знаете, к размышлениям о Боге обычно приступают после тщательного изучения действительности. Это мне говорили специалисты.

– Что, есть такие?

– Да, когда учился, мне попадались.

– Ну-ну… Что-нибудь еще?

– Все, пожалуй. Вообще, материал слишком ограничен, чтобы делать далеко идущие выводы относительно личности автора.

– Но кое-что есть, – произнес Гиря удовлетворенно. – Теперь такой вопрос. Как ты думаешь, что было вначале, и чем все закончилось? Вообще, что это такое?

– Эссе, – сказал я.

– А зачем? Для чего? Вот если бы ты взялся за такое дело, что бы тебя на это могло подвигнуть?

– Меня? – Я пожал плечами. – Я вообще с трудом могу представить себя всерьез рассуждающим о Боге.

– Но ведь ты по образованию математик. И его в этом подозреваешь. Он же – может.

– Вероятно, приспичило.

Гиря испытующе на меня посмотрел.

– Но это всерьез?

– Думаю, да, – сказал я твердо. – На шутку не тянет.

– И все-таки, зачем? Напрягись. Какую цель ставил автор? Хоть что-нибудь.

– Ну-у.., – я задумался. – Если хоть что-нибудь, тогда вот. Автор пытался придумать Бога. Например, изобретал новую религию. Пойдет?

– Придумать? – Гиря посмотрел на меня уважительно. – Да, Глеб, а ведь котел у тебя варит лучше моего. Масштабно мыслишь (это была любимая его похвала). Я, например, решил, что… Впрочем, не важно.

– Благодарю за комплимент, Петр Янович, но все же?

– Я думал, что он излагает воззрения какого-нибудь, – он покрутил пальцами, – какого-нибудь Фомы Аквинского.

– Нет, – я пожал плечами. – Если речь идет о классических религиях, то все написанное им в корне противоречит. У классиков бог всегда персонифицирован и антропоморфен. Ибо "по образу и подобию"…

– А у не очень классиков как на этот счет?

– У этих – тоже противоречит. Разве что в индуизме или у китайцев… Нет, не то.

– То-то и оно, что не то. Я, правда, не знаток, но и мне показалось, что этот его Бог слишком уж… Хоть сейчас бери и пользуйся. Стало быть так, заголовок: "Конструкция Бога всемогущего и всеведущего для реконструкции бытия, с целью его упорядочения и придания большего смысла". И далее – по тексту. Или, скажем: "Бог. Технические условия на разработку". А в конце следует: "Принципы, положенные в основу данной разработки позволят усилить мотивацию бытия молекулярных комплексов типа Homo Sapiens, и увеличить коэффициент полезного действия указанных комплексов в…надцать раз". Так, примерно.

– Ну, это, наверное, перебор, – сказал я неуверенно.

– Перебор… А писать трактаты про бога – не перебор? – пробурчал Гиря, и принялся листать папку дальше. – Тогда вот еще один текст. Ознакомься на тех же условиях.

Я взял листы. Почерк был тот же, и снова ни начала, ни конца. Вот что там было написано:

"…глобальных перспектив развития цивилизации.

Следует выделить два аспекта. Первый: принципиальная ограниченность ресурсов сырья и энергии, которыми располагает земная цивилизация. И второй: теперь уже доказанная возможность и неизбежность интеллектуальной и физиологической дифференциации вида Homo Sapiens на подвиды.

Последнее, фактически, означает появление в пределах Солнечной системы новых видов разумных существ, значительно отличающихся от уже существующего вида по разным параметрам. Возникающая ситуация чрезвычайно опасна с точки зрения перспектив развития разумной жизни, как таковой, из-за возможной конфронтации видов, поскольку жизненное пространство и ресурсы принципиально ограничены. Единственный путь если не избежать этого, то хотя бы смягчить назревающий конфликт, – поиск возможностей разомкнуть Солнечную систему, то есть, обеспечение экспансии разумной жизни за ее пределы".

– Обалдеть, – невольно пробормотал я, прочитав данный пассаж.

– Ты читай, читай! – возбудился Гиря. – В конце еще не так обалдеешь.

Я продолжил чтение.

"Следует отметить, что речь идет именно об экспансии, ставящей своей целью не просто достижение близлежащих звездных систем, исследование планет и пр., но заселение этих систем разумными существами антропоидного типа…".

– Добрался до антропоидного типа? – осведомился Гиря.

От нетерпения он даже начал барабанить пальцами по столу, что для Петра Яновича было нетипично. В нашей компании обязанность барабанить пальцами была возложена на Валерия Алексеевича Сюняева, ближайшего, как выражался Гиря, "сподвижника по должности". Петр же Янович обычно исполнял обязанности сфинкса.

– Ну, – подтвердил я. – Еле добрался.

– И как, впечатляет?

– Нет. Записки из дурдома. Это же фантастика в чистом виде!

– Вот именно! – почему-то возрадовался Гиря. – Читай дальше, читай!

"Таким образом, человечество должно начать подготовку технических средств для отправки достаточно больших групп своих представителей в межзвездные экспедиции. При отправке каждой такой экспедиции необходимо исходить из того, что в Солнечную систему она не возвратится, полет продлится неопределенно долго, ей, возможно, потребуется обследовать несколько сотен звездных систем, пока не будет обнаружена планета с приемлемыми для выживания параметрами. Высадившись на нее, экспедиция должна основать колонию и положить начало дочерней цивилизации".

– Он это что, серьезно? – пробормотал я невольно.

– Что? – Гиря вытянул шею, как бы пытаясь заглянуть в текст через стол. – Где ты там застрял?

– В дочерней цивилизации.

– А! Ты дальше читай – это мелочи. Это и я напишу – недорого возьму.

"С экспедициями может поддерживаться связь, однако технические средства должны обеспечить в том числе и абсолютно автономное существование при параметрах межзвездной среды сколь угодно длительное время".

Последние слова были подчеркнуты. Я выпятил челюсть, недоуменно посмотрел на Гирю и спросил.

– Дальше читать?

– А что там?

– "Сколь угодно длительное время".

– И что тебя смущает?

– "Сколь угодно".

– Ну.., – Гиря сморщился. – Какая тебе разница? Сколь угодно, и сколь угодно. Отринь свой скепсис! Дальше читай.

"Существуют ли уже теперь предпосылки для постановки задачи в изложенном виде?

Анализ различных аспектов проблемы приводит к следующему.

Осуществлению проекта препятствует ряд объективных факторов.

1. Конечность жизненного цикла человеческого существа обычного типа.

2. Психологический дискомфорт, связанный с крайней ограниченностью доступного пространства и длительностью полета, значительно превышающей время жизни человеческого существа.

3. Отсутствие достаточно мощных и стабильных источников энергии для обеспечения приемлемых условий существования микроцивилизации в условиях экспедиции.

4. Утвердившееся в общественном сознании, стереотипное мнение о том, что межзвездные перелеты невозможны в обозримом будущем, и любые попытки их осуществления попросту бессмысленны по многим причинам.

Последний фактор является решающим при выборе стратегии. Достаточно очевидно, что в ближайшее время не удастся переломить негатив в общественном сознании, посему любые попытки легальной подготовки к межзвездной экспедиции обречены на провал. Вместе с тем, прогнозируемый срок развития кризисных явлений в сфере земной цивилизации оценивается в двести лет. Нарушение коммуникационных связей, обусловленное этими явлениями будет все более затруднять реализацию проекта, если вообще не сделает ее невозможной. Последствия этого для развития разумной жизни в нашей части Галактики (а возможно и во всей Галактике, если наша цивилизация уникальна) могут быть оценены как катастрофические.

Вывод: необходимо начать подготовку межзвездной экспедиции немедленно, используя все легальные возможности, и любые нелегальные в рамках общепринятых норм морали.

Прежде всего, следует очертить нравственные границы, ограничивающие возможности подготовки экспедиции, и выяснить, удастся ли ее осуществить не преступая упомянутые барьеры в разумные сроки. Исследование данного аспекта проблемы осложняется тем, что сфера морально-этических отношений описывается расплывчатыми (в математическом смысле) понятиями и практически не поддается количественному анализу. Но, не определив границы допустимого, бессмысленно говорить о границах возможного. Пренебрежение же этическими нормами в процессе подготовки полета приведет к тому, что во время полета произойдет разрушение даже того неустойчивого баланса отношений, который будет унаследован от материнской цивилизации, наступит коллапс взаимной толерантности, последствия которого непредсказуемы.

Следует иметь в виду, что никакая новая устойчивая мораль не может сформироваться на пустом месте. Постоянная времени, характеризующая стабильность этики, вообще достаточно велика, ибо в основании этики лежат традиции, последние же аккумулируют опыт жизни людей в социуме. Будучи заложены однажды, традиции определяют характер этических норм на сроки, заведомо большие жизни одного поколения. Следовательно, этические нормы при подготовке и в процессе полета останутся приблизительно теми же, что и на Земле, но условия жизни в экспедиции будут принципиально отличными. Как разрешится это противоречие, прогнозировать невозможно.

Переходя к анализу возможности разрешения технических проблем, следует прежде всего решить вопрос о выборе оптимального носителя экспедиции, а именно, будет ли это искусственный объект, либо объект…".

Здесь текст обрывался. Я машинально перевернул страницу и не обнаружил под ней ничего. Потом тряхнул головой, избавляясь от ощущения, что меня бессовестно надули.

– Прочитал? – осведомился Гиря. – Верни документ.

Я исполнил указание. Петр Янович аккуратно вложил листы в свою синюю папку, щелкнул застежками и направился к сейфу.

– И это все? – обиделся я.

– Пока – все. А там посмотрим, – сказал он, закрывая сейф и возвращаясь к месту постоянной дислокации.

– Куда посмотрим?

– На твое поведение.

– А у меня всегда примерное. И впредь таким останется.

– Вот когда оно останется, тогда и посмотрим, – подытожил Гиря. – А тем временем продолжим. Вопрос первый: что скажешь?

– Да что тут скажешь.., – я выдержал паузу, понимая, что говорить придется, и не понимая, что именно придется сказать.

– Ну, так, вообще… Как тебе показался автор?

– Автор – человек широких взглядов. Для него, судя по всему, заглянуть в будущее на пару тысячелетий – раз плюнуть. Но, однако, на сумасшедшего он не тянет. Да и вообще, создается какое-то ощущение безличности… Меморандум, или нечто в этом роде. Протокол о намерениях, или отчет по результатам осмысления. Короче, деловая бумага.

– А! Вот! – Гиря ткнул в меня пальцем. – Ты посмотри, что он здесь предсказывает, этот Нострадамус. И какова степень уверенности. Просто жуть берет! Мы тут, понимаешь, сидим, развиваемся как умеем, и знать ничего не желаем. Но вот наступает светлое будущее, и что же мы видим? Марс объявляет войну Земле, а Луна сохраняет нейтралитет. Это что – порядок?!

Гиря для пущего блеска выпучил глаза и продолжил:

– Ну, ладно, я-то помру, а ты-то – останешься. С тебя и спросят потомки. Где, спросят, ты был, сукин сын, куда смотрел?.. Так что, давай, брат, шевели спином.

Последнюю часть своей речи Гиря произнес с особым пафосом. Я, со своей стороны, втянул живот и соответствовал моменту всеми прочими частями тела.

– Ладно, – сказал он, оценив мои старания на "удовлетворительно, хотя и весьма посредственно", – повеселились мы всласть. Теперь по существу момента. К этим бумажкам можно относиться двояко. С одной стороны, мало ли кто и что напишет. Но это, так сказать, с лицевой стороны. А вот с изнанки все выглядит совершенно иначе. Например, он, этот писатель, абсолютно уверен в своей правоте. Из каких, спрашивается, источников он черпает свою уверенность? А степень уверенности такова, что впору караул кричать. Другое то, что у меня лично возникает ощущение, сходное с ощущениями тех самых поляков, которых Ванька Сусанин завел невесть куда, да и бросил на съедение волкам. Данный документ я воспринимаю как некое руководство к действию. Кто-то должен что-то начать делать. Кто и что? Ясно, что именно: готовить межзвездный перелет. Вопрос: он его уже готовит? Если нет, то почему? А если да, то почему мы с тобой об этом ничего не знаем? Это плохо. Но много хуже, если мы об этом знаем, но не догадываемся. Я понятно излагаю?

– Вполне, – сказал я озадаченно, – и даже несколько более того.

– Более чего? – язвительно осведомился Гиря.

– Более того, что вполне, – ответил я напропалую, совершенно не понимая, к чему он клонит.

– Надо понимать так, что вполне у тебя наполнено весьма слабо. И это очень плохо, – Гиря погрозил мне пальцем. – Выражаю тебе свое административное неудовольствие. Смотри, например, что он пишет: "искусственный объект, либо объект…".. Искусственный объект – это мне понятно, и тебе, надеюсь, тоже. А что означает запятая и далее по тексту? А – я спрашиваю?

– Вероятно, естественный, – я пожал плечами.

– Возможно. И где он, этот объект?

– А, этот-то? Ну, скажем, это какой-нибудь астероид.

– Понятно. Они в него залезут, и полетят в "неопределенно длительный" полет. Хорошая мысль! Просто на удивление свежая…

– Издеваетесь, Петр Янович, – обиделся я. – Режете на корню ростки мыслей.

– Да не режу я их, не режу! – Гиря махнул рукой. – Ведь если они собрались лететь, то нам следует выяснить, как там у них насчет безопасности. Мы ведь отдел безопасности?

– Ну, вообще-то, да…

– Не вообще-то, а да. Разболтался ты… Так вот, я тебе официально сообщаю, что автором сих документов является Сомов Владимир Корнеевич, ранее упоминавшийся, и, если можно так выразиться, означенный.

– Отец вашей снохи?

– Именно.

– А чем отец вашей снохи отличается от всех иных?

– Ну, это длинная история. Как-нибудь расскажу. Да ты ее, в основных чертах, знаешь, только не догадываешься… Будь это любой другой индивидуум, я бы даже не чихнул. А так – извини-подвинься. Скажу больше, оба документа датируются прошлым десятилетием, и воды с тех пор утекло вполне достаточно, чтобы снарядить какой-нибудь астероид. С Сомовым я беседовал неоднократно, и всякий раз он подозрительно часто пожимал плечами и на что-то намекал. И подозрительно часто куда-то пропадал. Вот я и нервничаю насчет его безопасности. Теперь более понятно?

Я уклонился от заверений и пожал плечами.

– Вот! – сказал Гиря. – И ты туда же. И Сюняев. И Кикнадзе. И еще кое-кто. И я тоже могу пожать плечами. Но я этого не делаю, а беру тебя за хобот и даю боевое задание. А сам буду каяться, что не дал его гораздо раньше.

– А именно?

– А именно. Ты у нас статистик и считать умеешь. Я полагаю, что со временем именно ты начнешь методично изучать все наши материалы за последние лет двадцать, а точнее, все, начиная с материалов по аварии на "Вавилове". Ты попытаешься установить следующее. Допустим, кто-то затеял куда-то лететь. Как бы он мог это сделать, не вызывая моего неудовольствия? И с кем в сотоварищах? Это в идеале. Это, так сказать, твоя сверхзадача. А вообще хотелось бы выловить все загадочные явления на космических трассах. Например: кто-то куда-то летел, а прилетел совсем в другое место, где его вовсе не ждали, но решили: черт с ним, пусть тут сидит раз уж прилетел. Или: что-то бесследно исчезло, но выяснилось, что и без него всем неплохо. Или: что-то объявилось там, где его не ждали, но не отправлять же назад, пусть пока тут полежит. Вообще, все мало-мальски подозрительное в контексте наших рассуждений. Ты меня понял?

– Вполне, – подтвердил я, хотя, как принято говорить, в моей душе шевельнулись сомнения. Но сомнения эти были столь глубоки, что я не решился доверить их шефу. Ибо Петр Янович никогда не разделял чужих сомнений по той простой причине, что всегда имел наготове свои собственные. Двойной же запас сомнений, часть из которых неразделенные, сейчас мне был ни к чему.

– Ага! – произнес Гиря, и прищурил глаз. – Это хорошо. Были бы сомнения, пришлось бы их разделять, а так сиди себе, листай бумажки. – Он выдержал паузу, переменился в лице и вдруг поинтересовался: – Ты, Глеб, что-нибудь слыхал об астральных телах?

– О чем?

Петр Янович сморщился как от зубной боли:

– Похоже, у меня плохо с дикцией. Надо поработать. Я сказал: об аст-раль-ных.

– Вообще-то да. Но это же оккультизм, нам он ни к чему.

– Полагаешь? – в его голосе мне послышались нотки застарелых неразделенных сомнений. – Тут вот какое дело: одному моему хорошему приятелю явился дух. И все бы ничего, да только фамилия у него неподходящая.

– У духа?

– Нет, – он задумчиво посмотрел в окно. – У знакомого.

Я посмотрел туда же. Ничего. Небо, облака.

– А какая у него фамилия?

– Шатилов. Вот такая у него смешная фамилия… Ладно, об этих всяких астральных телах и духах поговорим в следующий раз. Все, конец уединенции!

Разговор этот никаких видимых последствий не имел. В тот момент я действительно маялся от безделья завершив монументальный отчет по эпизоду под вызывающим названием "Метеорная эпидемия".

К делу эта "эпидемия" отношения не имеет, хотя, разумеется, сам по себе эпизод представляет интерес, как, цитирую, "яркий пример вопиющей расхлябанности и просто-таки фантастической безответственности". Именно так его охарактеризовал Гиря, подводя итоги расследования. После этого эпизода что-то там прорвало, как из рога изобилия посыпались другие эпизоды, меня спешно бросили на Третью Лунную базу Космофлота, я замотался и почти забыл о синей папке.

Но Гиря, как мне теперь понятно, не забывал о ней ни на минуту. И в нужный момент напомнил…

Вообще, конечно, наш шеф – личность почти мифическая. По роду своей деятельности я вынужден был знакомиться с очень многими людьми, которых судьба выбросила за пределы земной атмосферы, и примерно каждый второй так или иначе сталкивался с Гирей, а примерно каждый пятый имел после этого вмятину на репутации. Каждый третий, узнав, что я представляю наш славный сектор, немедленно интересовался, как там поживает шеф, воюет ли еще, мылит ли холки? Получив заверение в том, что воюет и мылит, многие, ни с того ни с сего, впадали в ностальгию и начинали вспоминать, как тогда-то и тогда-то случилось то-то и то-то, но, несмотря на то, что когда появился Гиря, уже успели размести мусор по сусекам, Петр Янович таки дознался, и кое-кому пришлось получить дыню, а кое-кому вставили фитиль. Причем, уж не знаю почему, все это вспоминалось с удовольствием, особенно "указующий перст" Петра Яновича.

Я тоже вспоминаю о нем с удовольствием. Когда семь лет назад я, тогда студент-дипломник, впервые пришел в его кабинет, он сказал так:

"Юноша!.. Нет, не то… О, юноша!.. Вот это правильнее… Вы даже не представляете, насколько важной и ответственной работой мы здесь занимаемся".

Я сказал, что нет, не представляю, но надеюсь, что с помощью старших товарищей сумею восполнить этот пробел. Он заявил, что мои намерения совпадают с его устремлениями целиком и полностью, но… И впервые воздвиг перед моим носом свой указующий перст.

За пять лет работы в нашем славном отделе указующий перст Гири я наблюдал несчетное число раз, и отбросив ложную скромность, могу смело утверждать, что изучил его, как свои пять пальцев. Среди всех прочих особенностей упомянутого перста я выделяю одну: если перст пришел в движение, это значит, что Гиря готов принять решение. Какое именно – зависит от обстоятельств, но без окончательного решения указательный палец Петра Яновича вертикального положения не достигнет. Опытные коллеги – Штокман, например – зная градус отклонения оси пальца, могут довольно точно определить стадию принятия решения. Я пока не могу – это очень сложная функция.

Кто-то, кажется Кикнадзе, рассказал мне, что привычка воздвигать перст возникла у Петра Яновича с момента вступления в должность. До него начальником отдела безопасности одноименного сектора ГУК был некто Спиридонов – личность совсем уж выдающаяся и легендарная. И, якобы, когда он умирал, а Гиря стоял у одра, тот поведал ему некую страшную тайну администрирования, существенным элементом которой и являлся означенный перст, воздвигаемый перед носом подчиненных всякий раз, когда требовалось возвести их энтузиазм и усердие в "квадратную степень".

Что касается термина "квадратная степень" – это любимое выражение Валерия Алексеевича Сюняева – главного специалиста нашего отдела. Мои отношения с ним складывались долго, и чем больше я его узнавал, тем больше удивлялся, пока не удивился окончательно.

Коллега Сюняев, как я теперь понимаю, был последним романтиком, оставшимся от эпохи расцвета секретных служб. Кстати, "коллега" – его любимое обращение. Используя его, он, в зависимости от настроения, варьировал произношение буквы "О" и буквы "Г", так что акустический эквивалент, порой, достигал значения слова "калека", и полностью уничтожала оппонента.

Валерий Алексеевич пользовался благорасположением начальства вообще, и непосредственного – в частности. Правда, иногда между ним и Гирей возникало недопонимание, и тон беседы становился возвышенным. Кончалось это всегда одинаково. В последний момент Гиря как-то по-особенному выпучивал глаза, после чего Сюняев шипел, и вылетал за дверь, сметая по дороге деловые бумаги со столов "коллег". Но, однако же, на время прекращал "самодеятельность", "самоуправство" и "игры в конспирацию с криминальным уклоном". А вообще-то, Валерий Алексеевич был действительно корифей. Он обладал редкой способностью охватывать умственным взором всю информацию по конкретному происшествию и немедленно выдавать несколько версий. Ошибался он редко – я помню только один случай, когда действительная причина не попала в его перечень.

Что до Гири, то в минуты расслабления он становился прекраснодушным либералом – в такие моменты Петр Янович делился со мной своим знанием жизни и "тайнами мадридского двора", касающимися функционирования верхних эшелонов ГУКа.

"Сюняев – подлец! – говорил он мне. – Бери с него пример. Я его знаю, как облупленного – он кого хочешь вокруг пальца обведет!"

И поднимал вверх свой перст, после чего у меня возникало ощущение, что именно вокруг этого пальца и водит своих клиентов уважаемый Валерий Алексеевич.

"А почему же подлец?" – вопрошал я самым невинным голосом.

"А подлец он потому, что рушит мне всю внутриведомственную политику. Я, понимаешь, стараюсь везде навести мосты, действовать ласковым словом и немым укором, работать, как говорят, в духе сотрудничества и взаимопонимания, а он, Сюняев то есть, криминализирует любую ситуацию, пугает всех до полусмерти и, чуть что, немедленно требует расстрела на месте всех поименованных. Всюду, ты понимаешь, ищет подвох и злой умысел"

"А надо, Петр Янович?.."

"А надо, Глеб, искать головотяпство", – отвечал Гиря, и делал скорбное лицо. – Заклинаю тебя всеми святыми и приснопамятными мучениками космоса: в любом деле прежде всего шерше дурака. Шерше его, родимого, выявляй, и выставляй на всеобщее обозрение мне. Ибо дурак – и только он один – способен теперь нарушить плавное движение нашей цивилизации к светлому будущему! Вот когда ты еще не существовал как личность, а я работал на подхвате, нами руководил некто Спиридонов Василий Васильевич. Он был гением в нашем деле, и тень его гениальности пала на мою голову. "Петя, – говорил мне Спиридонов, – вся история цивилизации зиждется на глупостях, творимых идиотами, и пока мы не придумаем надежный способ борьбы с ними, все усилия по наведению элементарного порядка в Солнечной системе обречены на провал с треском". И ты, Глеб, должен проникнуться пониманием того простого факта, имеющего силу закона природы в разумной ее части, что даже подлость выводится из глупости, не говоря уже о других, сравнительно безобидных пороках. Но не наоборот. Нет, Глеб, не наоборот…".

Из своего скромного опыта работы на ниве космической безопасности я, пожалуй, не смогу привести ни одного примера, который бы поставил под сомнение закон Спиридонова-Гири. Думаю, этот закон выполняется с абсолютной точностью, и простирает свое действие в самые отдаленные уголки вселенной, включая экзопланеты и черные дыры.

Еще шеф утверждает, что космическая безопасность начинается здесь, на Земле. С этим можно поспорить, ибо дураки попадаются и на космических трассах. Но там их концентрация значительно меньше.

В принципе, конечно, название "отдел безопасности" не вполне отвечает сути той деятельности, которой мы занимаемся. Наше подразделение представляет собой нечто вроде информационной сточной канавы, куда стекаются все сведения о безобразиях, сопутствующих функционированию такого международного монстра, как Главное Управление Космонавигации – ГУК. Аббревиатура не чрезмерно благозвучная, но мы привыкли. Интересно то, что слово "управление" – женского рода, а "ГУК" склоняется исключительно как мужской, разумеется, на тех языках, где этот род имеется. Очевидно, потому, что у нас работают люди мужественных профессий.

ГУК был сформирован под эгидой Всемирной Ассамблеи, подчинялся только Исполнительному Комитету Ассамблеи, и призван был обеспечить связность коммуникаций в Солнечной системе. Фактически, связность более или менее обеспечивается только в пределах Приземелья. Внеземелье, то есть все, что лежит за границей Пояса астероидов – это сфера, куда ГУК еще только пытается запустить свои щупальца, и, судя по всему, не скоро запустит. Существуют, правда, несколько сравнительно мощных стационарных баз на орбитах вокруг Юпитера, Сатурна и Урана, но вся остальная кипучая деятельность ограничивается рейдами для сброса автоматических исследовательских лабораторий, и научными экспедициями, безопасностью которых мы можем заниматься только до, или после факта ее нарушения, то есть именно тогда, когда никакой опасности еще, или уже нет. Таким образом, предвидеть опасности затруднительно, ввиду их отсутствия на момент акта предвидения, а расследовать что-либо задним числом, без вылета на "место происшествия" можно только по бумажкам и со слов участников происшествия, которые дружно молчат в тряпочку, опасаясь, что их откровенность повлияет на решимость начальников организовывать следующие экспедиции.

"Внеземельщики" делятся на две основные категории: "летный состав" и "персонал". Летный состав – пилоты, навигаторы, двигателисты. "Персонал" – связисты, прибористы, такелажники, ремонтники и прочая "обслуга". Здесь разброс типажей просто феерический! Летный состав более дисциплинирован, но менее склонен к откровенности. Взаимоотношения между категориями несколько натянутые, поэтому любые попытки объективного расследования вязнут во взаимных претензиях. Есть еще "наука". Это, обычно, прикомандированные, хотя в составе ГУКа имеется специальный научный сектор. Чем они конкретно занимаются, я не знаю. Вероятно, изучают космос во всех его аспектах. Про этих и говорить нечего – контингент тот еще! Есть еще "управленцы" – начальники всех уровней. О них разговор особый. Народ весьма амбициозный, ушлый и дошлый. Класть им палец в рот Гиря не рекомендует "чрезвычайно настойчиво и очень регулярно", как однажды выразился Сюняев.

Обычно, при расследовании бесспорные факты никто не отрицает, но их интерпретация разными сторонами может свести с ума кого угодно. При том, что мы не проводим уголовные расследования, наша задача – выяснить, по возможности, объективные причины катастрофы, аварии или происшествия, и предложить конкретные меры к их недопущению впредь. В рамках сектора безопасности существуют еще ряд подразделений: спасатели, оперативники, прогнозисты, ликвидаторы и еще одна команда, в задачу которой входит тотальная плановая проверка всех технических средств на предмет их безопасности. Этим вообще не позавидуешь. Вот, скажем, есть обычная лопата. Формально, без заключения специалистов упомянутой команды, лопата не может быть выброшена за пределы земной атмосферы…

Размышляя как-то о высоких материях, я пришел к выводу, что состояния полной безопасности можно достигнуть только одним способом: умереть. Покойники обладают, с точки зрения безопасности, идеальными свойствами. И главное их свойство: они ничего не хотят. Все опасности возникают в тот момент, когда кто-нибудь начинает чего-нибудь хотеть. Максимум опасности наступит в тот момент, когда кто-то другой захочет прямо противоположного. Природа не может терпеть такого положения вещей, и начинает подвергать всех опасности. Пример? Ну.., допустим, я хочу открыть вакуум-створ, а вы, наоборот, хотите снять скафандр. Это, разумеется, только схема. Если мы с вами интеллигентные люди, то можем успеть договориться. Но я знал таких, которые не успели. Знакомство с некоторыми из них, увы, состоялось уже после того, как они утратили способность что-либо хотеть…

Говоря языком математики, сумма всех хотений в любой момент противоречива настолько, что не может быть отражена на реальность без ущерба для последней.

Красиво, не правда ли? Но, ей богу, это мне ничего не стоило. Дело в том, что по образованию я именно математик. Специальность – теория вероятности и математическая статистика. То есть, всякие, там, распределения, предельные теоремы, сходимости по вероятности и прочие занимательные вещи. Остается только удивляться, почему я занимаюсь тем, чем я сейчас занимаюсь, и какая нелегкая занесла меня в отдел безопасности ГУК. Я и сам до сих пор удивляюсь.

Случилось это так.

В качестве дипломной работы мой руководитель предложил расклассифицировать происшествия на космических трассах. Для сбора материала я был направлен в отдел анализа и прогнозов сектора безопасности ГУКа, в архиве которого и приступил к просмотру огромного количества отчетов по происшествиям. Примерно через месяц я понял, что эти отчеты не поддаются никакой классификации, и никогда не поддадутся вообще. После того, как я доложил этот вывод руководителю, он связался с каким-то начальством и получил рекомендацию переправить меня в отдел безопасности, где меня примут, как родного, потому что именно там сосредоточены основные следственные силы, и именно они пишут те самые отчеты. Там я и встретился с Гирей. Но не сразу, а только через две недели, после того, как прибыл к месту постоянной дислокации отдела. Сам Гиря отсутствовал, его замещал Сюняев, а Кикнадзе писал отчет. Оба они отнеслись к моим трудностям с пониманием и сочувствием, особенно Валерий Алексеевич, изнывавший под тяжестью служебных обязанностей. Тема его вдохновила. Он решил, что для начала я должен изучить специфику обстановки, в которой рождаются отчеты и отослал к Зурабу Шалвовичу. Зураб Шалвович изнывал под тяжестью необходимости сочинить хоть что-то по расследуемому эпизоду, из чего не следовало бы с очевидностью, что его (эпизода) творцы – лица с аномальной психикой. Он заявил, что данный эпизод не типичный и отослал меня к Сюняеву за типичными эпизодами. Валерий Алексеевич взбодрился, вспомнил целую кучу таковых, рассказал пару забавных историй, скоренько их обобщил и принялся разглагольствовать обо всем на свете. В промежутках он "оперативно реагировал" на поступающую информацию и раздавал инструкции выходящим на связь коллегам. Иногда к нему подключался Зураб Шалвович, и оба они превратили мое существование в райское блаженство. Потом Кикнадзе исчез, но появился Карпентер, зато пропал Сюняев, но уже через два дня я предстал пред ясны очи самого Гири.

Когда Петр Янович обнаружил меня в помещении, его первой фразой была: "Он кто?". Карпентер сказал, что не знает, но, вероятно, это боевое пополнение рядов, ибо многие пали на полях сражений, и отряд нуждается в доукомплектовании живой силой и техникой.

"А-а.., – сказал Гиря. – Это хорошо. Вам, молодой человек, надлежит завтра вылететь на… и прояснить там обстановку".

Самое интересное, что я вылетел, и уж совсем интересно то, что (это выяснилось, когда я через неделю вернулся) вполне прояснил. И только после этого Гиря соизволил выяснить, кто, собственно, я такой.

Именно тогда он и произнес свой монолог: "Юноша!..".

Далее разговор протекал так:

"Вас зовут Глеб, а фамилия ваша Кукса, не так ли? Нам такие люди очень нужны. То есть люди, лишенные способности задавать глупые вопросы, на которые у меня нет возможности ответить, поскольку я ни черта не знаю о том, что произошло, и сам желаю задать кому-либо эти самые вопросы. У вас есть хватка и способность видеть то, что другие не замечают. Можете и дальше заниматься статистикой, но я вам не советую. Окунитесь в кипение жизни, соберите крупицы опыта, а уж потом осмысляйте и охватывайте умственным взором. Ну, как, согласны?"

Я сказал, что должен подумать. Мне ведь необходимо написать и защитить дипломную работу.

"Правильно, – сказал Петр Янович, благосклонно кивнув. – Но это пустяки. Явится Сюняев – он вам все расклассифицирует в два счета. Я дам поручение. У него не голова, а банка данных. Два дня – не больше. А формулы вы подберете из учебников. И вообще, научная работа только тогда плодотворна, когда делается на досуге. Я понятно излагаю?"

Именно тогда я впервые применил формулировку ответа, за которую Сюняев обещал поставить мне памятник на самом видном месте. Я ответил:

"Вполне, и даже более того".

"Это радует и вдохновляет, – заметил Гиря. – У нас, таким образом, намечается удивительно полное взаимопонимание. Так вы согласны?"

На другой день я дал согласие, о чем жалею очень редко. В основном, когда нет работы.

Сначала я написал дипломную работу и, защитив ее на "хорошо", был зачислен в штат. Примерно год у меня ушел на стажировку, в процессе которой я сопровождал старших и более опытных коллег. Какое-то время я совершенно не понимал, зачем они мотаются по Системе и лезут в чужие дела. Но постепенно понимание наступило. Выражается оно примерно в следующем. Когда на место происшествия прибывает человек, побывавший в других местах, где случились другие происшествия, он видит многое из того, что никто из участников данного происшествия не замечал, и никогда бы не заметил. На самом деле, уже одного этого достаточно, чтобы оправдать деятельность нашего отдела. Другая сторона состоит в том, что после происшествия, и особенно если были жертвы, все, включая начальников всех уровней, находятся в состоянии перманентного стресса, и катастрофически возрастает вероятность совершения новых глупостей при инстинктивных попытках смачивания концов. Третья же сторона состоит в том, что на месте происшествия кто-то должен представлять закон и власть. Почему – не знаю, но каждый человек в этом остро нуждается.

В процессе стажировки я старался быть полезным, и мои старания были замечены. Первой похвалы от Валерия Алексеевича я удостоился через полгода, от Зураба Шалвовича – через год, а от Петра Яновича аж через два с половиной. В конце третьего года я приступил к самостоятельной работе в качестве дознавателя. С этого момента я вошел, как выразился Сюняев, "в нашу тесную семью" на равных, то есть получил право самостоятельно принимать решения, имеющие юридическую силу. Еще через год я с некоторым удивлением обнаружил, что с моим мнением не только считаются, но его начинают требовать даже в тех случаях, когда непосредственного участия в расследовании я не принимал. Чаще всего это делал сам Гиря. Давал отчет и просил сформулировать точку зрения. Я, разумеется, был горд и полон самоудовлетворения, но вовремя осознал, что здесь что-то не то. В конце-концов, я понял, что именно. Гиря меня воспитывал по специальной программе.

"Вот что, Глеб, – сказал он однажды, – то, что я тебе сейчас скажу, может показаться неожиданным, но настал момент принятия решения. Решение это я согласовал с некоторыми коллегами и получил их одобрение. Но, – тут он обнажил указующий перст, – решение принял я. Парень ты сообразительный, и темнить я не буду. Ты мне нужен. Я надеюсь, что однажды именно ты сядешь на мой стул. А поскольку сейчас еще не ясно, когда это потребуется, надо сделать так, чтобы твой зад в любой момент был готов к мягкой посадке. Ты, в свою очередь, должен решить для себя, подходит ли для тебя этот стул. И если решишь, что нет, немедленно сообщи мне об этом, потому что я должен буду начать кадровую работу заново. Скажу прямо, мне бы этого не хотелось, но в любом случае по этому поводу у нас не должно быть никаких недомолвок. Это первое. Теперь второе. Видишь ли, у меня в сейфе лежат кое-какие факты, выводы по которым я не могу доверить кому попало… Нет, не то… Я хочу, чтобы, если со мной что-то случится, существовал некто, кто по данным фактам сделает точно такие же выводы. Ты можешь спросить, почему я не изложу эти выводы? Потому, что у тебя после этого исчезнет возможность сделать их самостоятельно. Давай попробуем работать в таком режиме, а там жизнь покажет… Короче: я отныне считаю тебя своим дублером, или, если угодно, очередным воплощением. Этот факт, однако, никоим образом не должен отразиться на наших профессиональных отношениях. Он и не отразится. Я понятно излагаю?"

"Вполне", – сказал я ошарашенно.

"Но, надеюсь, не более того?" – усмехнулся Петр Янович.

"Скорее, даже менее", – признался я.

"Ну и ладненько", – закруглил разговор он.

Примерно через три месяца после этого разговора состоялся другой разговор, в процессе которого Гиря и достал из сейфа ту самую синюю папку. А еще через пару недель я почти официально получил в проработку свой первый "момент".

Глава 2

Случилось это так.

Я вернулся с Третьей Лунной, где проторчал полторы недели, и имел неудовольствие провести дознание по факту хотя и банальному, но повлекшему за собой… В общем, там были жертвы, и самое неприятное, что среди этих жертв оказалась беременная женщина. И это при том, что беременность на пятом месяце на Луне запрещается безусловно всеми правилами, инструкциями и уложениями. Руководитель любого ранга, обнаружив факт беременности (каким образом – не имеет значения) обязан немедленно поставить в известность соответствующие инстанции и в недельный срок обеспечить отправку беременного лица (так в тексте) на Землю. То есть, в административном плане, не существует каких-либо проблем, а для продолжения рода человеческого не существует никаких препятствий, поскольку зачатие никакими документами не регламентируется. Однако, сами "беременные лица" отнюдь не желают понимать, что гравитационное поле Луны их будущим чадам противопоказано категорически еще в утробе. Ну, вот не хотят, и все тут! Вероятно, это следствие того, что зачатие – процесс вероятностный и не в полном объеме планируемый. И многих застает врасплох. Более того, мне известны факты тайных родов на Луне.

Мне вообще, по роду деятельности, становятся известными такие факты, от которых волосы на голове становятся дыбом. Например, как можно, находясь в здравом уме и рассудке, отправиться в трехсуточный переход на селекаре, имея на борту запас кислорода на двое суток, и не имея в запасе никакой атмосферы? Какая любовь это выдержит? Когда я смотрел в карие очи деятеля, которого лишь чудом удалось найти среди лунных пейзажей, в моей голове вертелся только один вопрос: какой идиот выпустил этого идиота с Земли?! К слову сказать, он проработал на Луне три года и уже являлся отцом двух детей, которых только благодаря титаническим усилиям спасателей не оставил сиротами…

Кстати, уж не знаю почему, но именно на Луне, а еще точнее, на ее поверхности, чаще всего возникают ситуации типа "два любящих сердца в разлуке", или "третий лишний". Вероятно потому, что Луна – спутник влюбленных, а именно там проходят обкатку будущие покорители вселенной, сердца которых горят неугасимым пламенем.

Но это так, к слову…

Вернулся я, стало быть, с Луны, обремененный упомянутыми соображениями, и доложил начальству, что так, мол, и так, два трупа, плюс ребенок, которому уже не суждено появиться на свет. Петр Янович рассвирепел и принялся по видеофону крыть всех подряд лунных начальников. Говорилось многое, но основная суть сводилась к тому, что если дело обстоит именно так, как ему доложено (а он уверен, что именно так оно и обстоит), и не будут приняты меры к неукоснительному соблюдению, то он, Гиря, своей властью закроет к чертовой матери все лунные базы, и никакой Исполком Ассамблеи ему не помешает.

После всех этих бесед Петр Янович сильно расстроился и проявил склонность к философским обобщениям.

"Знаешь, Глеб, если эти недоумки мужского пола хотят гробить свои молодые и не очень молодые жизни – это, в конце концов, их личное дело. Но если при этом гибнут беременные женщины – это просто свинство! И грош цена такому освоению космоса. Пусть сначала ликвидируют все метеоритные лавины, создадут приличную атмосферу, насадят, где надо, сады и все такое прочее, как в свое время это сделал Господь, а потом уже вызывают своих любимых и занимаются продолжением рода. Надеюсь, я понятно излагаю?"

Я сказал, что вполне, усмехнулся наивности шефа, а потом имел глупость добавить сакраментальное "и более того".

Гире моя усмешка не понравилась. Он уставился на меня, выпучив глаза, и поинтересовался, что я имел в виду в придаточном предложении? Я сказал, что ничего особенного, и более того, я целиком и полностью поддерживаю любые усилия по насаждению садов везде, где это сочтут целесообразным. Петр Янович набычился и заявил, что иронизировать по поводу гибели людей – это свинство в квадратной степени, и терпеть это в своем присутствии он не намерен. Я, в ответ, заявил, что… В общем, сморозил глупость. Петр Янович, не будь дурак, ответил примерно тем же, но тоном выше. В общем, слово за слово, мы крепко повздорили, и он меня выпер словами: "пошел вон отсюда!"

Естественно, я хлопнул дверью. Немедленно за этим я ощутил себя полным мерзавцем. Что же касается Гири, то его я причислил к славному племени самодуров. Остальное человечество, в моих глазах, понизило свой статус до стада баранов. Настроение было испорчено на два дня вперед, и с этим настроением я отправился писать отчет по эпизоду.

Понятно, что ничего путного я в тот день не написал, а в конце дня Гиря через Сюняева вызвал меня в свой кабинет. Валерий Алексеевич сообщил, что Петр Янович полон решимости принести мне свои извинения "за свое э-э… неадекватное поведение", и поинтересовался, какова будет реакция? Я заверил, что вполне адекватная. Мы зашли в кабинет, где, в присутствии третьего лица в лице Валерия Алексеевича, Петр Янович извинился за свое глупое поведение во время предыдущего разговора, добавив, что впредь ничего подобного он не допустит ни в коем случае и ни при каких обстоятельствах. Извинения я отверг, заявив, что извиняться следует мне, потому что он был прав на все сто, а я просто дубина. Случай действительно трагический, смешного в нем ничего нет, но мой характер таков, что я все воспринимаю под ироническим углом, к месту и не к месту.. А смеяться над людским горем – свойство подонков, каковым я и являюсь де-факто.

– Ага! – сказал Петр Янович и подмигнул Валерию Алексеевичу. – Это симптом!.. Ну и ладненько.

Валерий Алексеевич тактично удалился.

– Садись, Глеб, покалякаем, – сказал Гиря. – Я, конечно, был не прав, просто зло сорвал на тебе. Ты уж прости старика… Ну, что же это такое, в самом деле, ведь знали паскудники, что она беременна, не могли они ее как-нибудь.., куда-нибудь под землю засунуть, если уж выпроводить не удосужились. Ну, я этим говнюкам покажу!.. Извини… А ты молодец, растешь прямо на глазах. Оно конечно, почва хорошая, но и ты недурен. Угрожаешь вырасти во второго Сюняева, но пока тебе до него далеко. И вот, чтобы ты скорее рос и тянулся к солнцу, я решил помозговать с тобой в неофициальной обстановке. Формальный повод имеется. У меня тут Вовка прибыл из колец Сатурна, нужно отметить встречу, то есть, я имею в виду, обмыть. А у господина Кикнадзе – весьма кстати – появилось кахетинское. Где он его тут берет, я не знаю, но надо снять пробу. Возможно, где-то в окрестностях бьет источник, а мы опять не в курсе. Надо выяснить. Я понятно излагаю?

– Вполне, – сказал я.

Потом выдержал паузу и отчетливо добавил:

– И даже более того!

Петр Янович ухмыльнулся и буркнул себе под нос что-то вроде "хоть кол на голове теши".

– А господин Сюняев приглашен? – осведомился я.

– И даже более того. Штокмана и Карпентера, к сожалению, в городе нет, зато Валерий Алексеевич будут с супругой. Супруга у Сюняева – пальчики оближешь! Сказочной красоты женщина… Э-эх, если бы… Но это же надо разводиться с женой, потом вызывать Валеру на дуэль, и только потом… Нет, годы не те… Так как насчет картошки, дров поджарить? – Гиря заговорщицки подмигнул. – У Сюняева дочь – ах, какая дочь, клянусь моей мамой!

Последнюю фразу он произнес, копируя Кикнадзе, с грузинским акцентом.

Я сказал, что непременно буду, но надо одеть смокинг.

– А зачем смокинг? Все будут по-домашнему. Давай, вываливай, закрываю кабинет! Сейчас отправляемся в дальний поход, будем добывать вершки и корешки…

Смысл похода заключался в том, что мы через спецотдел Службы Доставки чуть ли не из самого Тбилиси добыли специи, то есть какую-то спецтравку и какие-то спецкоренья. "Зураб будэт мясо жарить!" – пояснил Гиря и подмигнул так, словно нам еще предстояло украсть барана. После этого мы пешком двинулись к его дому, но по дороге обнаружилась скамеечка, и Петр Янович предложил присесть, чтобы впоследствии явиться в самый разгар приготовления мяса, когда еще не поздно, но Зураб Шалвович уже закипает из-за отсутствия травки и корешков. Как дал понять Гиря, это положительно скажется на его кулинарных способностях, и, в целом, на желудке, обеспечивая выделение желчи, столь необходимой для правильного пищеварения и последующего усвоения. Чей желудок имелся в виду – Зураба Шалвовича, или самого шефа, осталось загадкой. Равно как и то, какое отношение желчь имеет к желудку.

На скамеечке Гиря немного посидел, молча щурясь на солнце, а потом спросил:

– Ты, Глеб, еще что-нибудь помнишь из этой науки?

Я не понял, о чем идет речь, и пожал плечами.

– Ты ведь математик и изучал всякие там статистики. Что-то тут осталось? – он дотронулся до головы. – Не все вылетело?

– Что-то, наверное, осталось. А что именно надо вспомнить?

– Черт его знает… Может надо, а может и нет. Смотря как повернуть. Вот вы, математики, умеете решать такие, например, задачки. Скажем, есть куча дерьма, а в ней крупица истины, старательно замаскированная под это дерьмо. И надо ее извлечь. Что ты скажешь, как эксперт?

– А свойства известны?

– Чего свойства? Дерьма? Конечно известны. Дерьмо – оно и есть дерьмо. Не тонет и пахнет.

– Да нет, истины. Свойства дерьма мы проходили.

– Истины? Истины – нет. В том и состоит задачка, что сначала надо отделить большую часть заведомого дерьма по признаку всплывания и навязчивого запаха, а уже потом…

– Тогда проще пустить на самотек. Дерьмо уплывет, а крупицы осядут.

– Не-ет, на самотек нельзя, – твердо сказал Гиря. – Мы ведь не знаем свойств истины. Может, она тоже плавает, и уйдет сквозь пальцы. Нужно с гарантией.

– Тогда изложите детали.

Он поерзал на скамеечке и сказал:

– Видишь ли, Глеб, какая штука. Мы тут бегаем, потом сидим и пишем отчеты. Написал, положил и забыл. У прогнозистов, конечно, есть аналитики, но то, что они делают, меня не интересует. Вычисляют какие-то тенденции, выдают прогнозы. Все эти тенденции я и без них знаю – они лежат на поверхности. Ну, скажем… Скажем, участились аварии по причине выхода из строя реакторов. Что это значит? А то и значит, что хреновые реакторы. И ничего более. И прогноз ясен. Возьмутся, и сделают хорошие. Я понятно излагаю?

– Ближе к сути, если можно.

– Это рутина. Она важна и ею нужно заниматься. И есть кому, то есть, понятно с кого спрашивать. А вот тебе аспект. Смотри – отчеты. Десятки тысяч! Каждый содержит сведения о происшествии. Показания, причины, последствия, выводы. Но есть такие, где причины не установлены. Или выводы сделать не удалось. Или виновники отсутствуют. Или, там.., ну, я не знаю… Это одна категория. А есть другая категория. Все в наличие. Причины, виновники, выводы – все. Единственное, что остается непонятным, как такое могло случиться? И еще конкретнее, где ясно: произошло событие ничтожной вероятности!

– Ага! – догадался я. – Вас интересуют чудеса.

– Именно! Но только такие, про которые можно с определенностью сказать: да, это чудо чудное и диво дивное. И доказать это!

– Хорошенькое дело. Может таких эпизодов и нет вовсе?

– Они есть, Глеб, – заверил Гиря безапелляционно. – Вот это мне известно совершенно достоверно. Я с ними сталкивался и могу привести примеры. В отношении этих эпизодов меня интересует все. И главное: не связаны ли они часом? Раз. Не превышает ли их количество какой-нибудь среднестатистический уровень? Два. Ведь чудеса возможны – это все знают. Наверное, статистика допускает сколько-то там чудес на тысячу случаев. А? А если их больше? И что это значит?

– Скорее всего это значит, что мы неправильно оцениваем вероятности.

– А? – Гиря резко повернулся и уставился на меня. – Неправильно, говоришь? А вдруг есть кто-то, кто умеет из невероятностей делать вероятности.

– Кто?

– Откуда я знаю? Я даже не знаю, существует ли он. Но нутром чувствую, что существует. Он, она, или оно. Но что я могу поделать, если этих отчетов десятки тысяч. А может и сотни – кто их считал? Вот если бы на досуге ты взялся за это дело – было бы недурно. Подумай, как к этому можно подступиться. Это тебе момент в проработку. Может подключить каких-нибудь знакомых… Есть светлые головы на примете? Школьные приятели?

– Да, вообще-то, есть…

– Ладно, подумай, после еще поговорим.

Зураб Шалвович дозрел. Он очень натурально изрыгал проклятия на русском с грузинским акцентом, и с применением английских прилагательных. Травка, однако, поспела вовремя и немедленно пошла в дело. Кахетинское отпотевало на подносе. Мясо шипело. Обещанный Вовка (сын Петра Яновича "из колец Сатурна") бродил по гостиной, изредка подступаясь к кахетинскому, но все его попытки снять сливки немедленно пресекались женой Мариной Евгеньевной – очень миловидной и приятной женщиной средних лет.

Что касается жены самого Петра Яновича – Татьяны Николаевны, то она произвела на меня совершенно неизгладимое впечатление. На вид ей – клянусь! – можно было дать лет двадцать-двадцать пять, хотя мне было точно известно, что ей пятьдесят четыре! Маленькая и хрупкая, она все время как-то очень забавно округляла глаза, и делала вид, что удивляется любой перемене обстоятельств, будь то приход любимого мужа, или сообщение о том, что настоящий шашлык делается из настоящего барана. Но присмотревшись, можно было заметить, что в ее глазах непрерывно прыгают бесенята, и сделать вывод о том, что во времена своей первой молодости она представляла страшную угрозу для мужчин. Уж не знаю, как Петру Яновичу, имевшему, с моей точки зрения, довольно заурядную внешность, удалось покорить такую женщину и привязать к семейному очагу. Впрочем, за неказистой внешностью Петр Янович скрывал матерую личность, а, как мне говорили опытные в таких делах люди, умные женщины клюют именно на внутреннюю сущность, но отнюдь не на внешнее оформление этой сущности.

Так или иначе, но плодом союза двух сердец явился Владимир Петрович Гиря – личность известная в известных кругах. Он, как мне говорили, обшарил все Приземелье, и ни у кого не возникало сомнений, что в самое ближайшее время обшарит и Внеземелье, после чего отправится к дальним мирам. "Планетолог божьей милостью – таких у нас единицы", – как-то сказал мне один подследственный на Марсе. Ходили слухи, что он участвовал почти во всех сомнительных мероприятиях небезызвестной "Межпланетной лиги", пока эту лавочку не прикрыли. Его папа, будто бы, дал страшную клятву на Уставе Космофлота, что лишит своего отпрыска права на выход из зоны Приземелья при первом же удобном случае. Пока этого не случилось, но ожидалось вот-вот, и все планетологическое сообщество затаило дыхание, наблюдая за битвой титанов. Я был чрезвычайно польщен тем, что оказался в числе приглашенных по поводу прибытия Владимира Петровича из дальних странствий.

К слову сказать, он был всего на шесть лет меня старше, а мне уже двадцать семь. Он добился всемирной славы, а я… Но я тоже чего-нибудь добьюсь при первом же удобном случае.

Размышляя таким легким образом, я слонялся по дому, изучая нравы, царившие в столь славном семействе. Все были слегка взволнованы. С минуты на минуту ожидалось прибытие господина Сюняева с супругой и дочерью. Петр Янович ловил меня в темных углах, и, прижимая плечом к стенке, заговорщицки подмигивал.

"Это твой шанс, понял? – шептал он. – Ты сразу входишь в избранный круг.., то есть в круг избранных! Зять Сюняева – самого Сюняева! Да любой другой на твоем месте… А она сама плывет в руки, при полной естественности обстановки! Я понятно излагаю?"

"И даже куда более того!" – отвечал я так же шепотом.

"Смотри, я в тебя верю", – шептал Гиря и выпускал из западни.

Зураб Шалвович на кухне исполнял классическую роль настоящего грузина – дитя гор. Он готовил пищу, громогласно объявляя: "А тэперь лук!.. Тэперь хмели-сунели!.. Пэрец, и добавить огня!" После каждой команды все вздрагивали, Татьяна Николаевна делала круглые глаза и опрометью исполняла нужную операцию. После выполнения она опять делала круглые глаза и вопрошала: "А когда же лить вино?". "Еще нэ скоро", – бархатным голосом сообщал Зураб Шалвович, и дело спорилось дальше.

Время от времени на кухне появлялся Вовка из колец и в категоричной форме требовал снять пробу. Будучи изгнанным с позором, он издавал вопль отчаяния, и горько жаловался на судьбу своей супруге. Супруга ласково улыбалась и гладила его по голове. Чего-то я не улавливал в этом процессе, но, по-моему, они так были рады встрече, что даже не скрывали этого, и использовали каждый удобный повод, чтобы просто прикоснуться друг к другу.

Да-а… А в моей жизни еще даже не намечалось ни одной приличной разлуки. Я прикидывал так и этак, но шести лет разницы явно не хватало, чтобы наверстать упущенное.

Наконец, в прихожей послышалась возня, и возникший ниоткуда Петр Янович громко провозгласил: "Сэр Сюняев с супругой!" Следом за ним появился сам Валерий Алексеевич, только что произведенный из господ в сэры. Я обомлел. Сюняев был в смокинге и с розой в петлице, при том, что сам цвел, как майская роза. Следом за ним появилась супруга, и уже никакой смокинг не мог спасти реноме сэра Сюняева. В моих глазах он упал до эсквайра, и даже еще ниже. Нет, ей богу, Наталья Олеговна была ослепительна. Такой красивой женщины я еще не встречал. Если бы я не знал, что она работает преподавателем в старших классах лицея, я бы решил, что это прима-балерина. И позади этой женщины маячило нечто… Н-да, игра природы… Дочь пошла в отца.

Тем не менее, я был представлен, и пришлось взять на себя роль кавалера. При повторном рассмотрении дочь эсквайра Сюняева оказалась не таким уж серым существом, а, напротив, девицей живой и общительной. Пока я искал тему для беседы, она следила за эволюциями Владимира Петровича, который под шумок дегустировал кахетинское, а потом повернулась ко мне и заявила:

– Я вас сразу узнала. Вы Глеб – восходящая звезда сыска. Папа настоятельно рекомендовал мне обратить на вас внимание.

Я был польщен и сбит с толку. Потребовалось целых две минуты, чтобы подобрать необходимый тон.

– Да, – сказал я небрежно. – Он, видимо, иронизировал. Увы, ваш отец чрезвычайно ревниво относится к успехам молодых коллег и всячески их затирает.

Она хихикнула, взглянула на Валерия Алексеевича и пожала плечами.

– Папа не доверяет молодости. Он сказал, что выдаст меня замуж за первого встречного солидного мужчину, невзирая на сексуальную совместимость.

– Да?.. Хм… Но ведь.., хм, – я несколько растерялся. – Мне остается надеяться, что в этом плане…

– Может быть перейдем на "ты"? И давай не так помпезно. Все равно ведь придется сидеть и трепаться весь вечер. Ищем точки соприкосновения?

– Понял, – сказал я. – Ты как относишься к математике?

– Да никак. Я вся в поиске. А причем тут математика?

– Так, к слову пришлась. Давай, для затравки, обсудим конфликт поколений.

– Давай. Тебе сколько?

– Двадцать семь.

– Увы, конфликта не получится – мне двадцать три. Ты в этой конторе добровольно?

– В какой конторе?

– Ну, в вашей. Я с детства пытаюсь понять, чем занимается отец, и с детства не могу этого сделать.

– Он.., хм.., ловит всяких нарушителей. И бьет их по шее.

Я жестом руки обозначил, как это делается.

– Вот это и непонятно. Сколько их ни ловят, а меньше не становится.

– Это просто следствие закона больших чисел, – я сделал многозначительное лицо, полагая, что Валентина понятия не имеет, в какой сфере действует закон больших чисел. – Эмпирически число нарушителей растет примерно пропорционально степени три вторых от числа возможностей что-либо нарушить, а последнее пропорционально количеству правил, установленных для нарушителей. Кроме того, оно пропорционально объему космического пространства, в котором действуют нарушители, которое, в свою очередь пропорционально кубу расстояния от Солнца, до места куда имеет возможность добраться среднестатистический нарушитель… То есть, все дело в неудержимой экспансии нашей цивилизации, и тут уже ничего не поделаешь.

– Мама утверждает, что папа болезненно самолюбив, но безынициативен. Он – чиновник по натуре, поэтому и пытается заставить всех жить по правилам. А чем больше правил, тем больше нарушителей. Это – закон больших чисел… Вообще-то, я думаю, каждый мужчина в душе чиновник. Тебе не кажется?

Я был несколько озадачен резким поворотом темы, но не мог не отметить, что мне вернули долг той же монетой. Ясно было, что мне уготована скромная роль мальчика для битья, в то время, как я рассчитывал покорить сердце дамы эрудицией и интеллектом. Было задето мое профессиональное самолюбие, и я принял вызов.

– Иногда, – сказал я. – Но не все. Я, например, в душе романтик. Что ты скажешь, если я начну всерьез за тобой ухаживать? Серенады, цветы, ночные бдения под окном.

Она смерила меня оценивающим взглядом и пожала плечами.

– Какие проблемы. Было бы на пользу…

– Но я могу взлелеять далеко идущие планы. И попутно внесу посильный вклад в дело борьбы с нарушениями.

– Как? – удивилась Валентина.

– Твой папа наверняка обеспокоен судьбой дочери. Увидев, что тылы защищены, дочь в надежных руках, Валерий Алексеевич обретет покой и силу духа, после чего переловит всех нарушителей.

– Это называется щелкнуть по носу.

– У нас, профессионалов, это называется перехватить инициативу, – заметил я напыщенно.

В этот момент к нам присоединился Валерий Алексеевич. Он уже успел насладиться произведенным эффектом, снял смокинг, и, засучив рукава сорочки, находился в самом благожелательном расположении духа, несмотря на то, что его выгнали из кухни, где он пытался внести свежую струю в процесс приготовления мяса. Женщины накрывали стол, и Валерий Алексеевич решил одарить своим вниманием младшее поколение.

– Ну, что, молодые люди, – сказал он, вольно располагаясь на диване, – как у нас идут дела? Точки соприкосновения найдены? Надеюсь, Валентина, ты еще не успела нахамить юноше?

– Нет, папа, – Валентина ослепительно улыбнулась, и на мгновение сделалась точной копией своей матери. – Но и замуж за него я пока не пойду. Для первого встречного он слишком эрудирован и хорошо воспитан.

– Не вижу связи, – рассеянно произнес Сюняев, шевеля ноздрями.

Судя по всему, на кухне раскладывали по тарелкам грузинское блюдо – Валерий Алексеевич заблаговременно готовил вкусовые сосочки и выделял желудочный сок.

– Но ведь ты приготовил мне страшную кару, а молодой человек – просто подарок судьбы.

Сказав это, Валентина положила руку папе на плечо, и одарила меня таким взглядом, после которого я, как честный человек, должен был немедленно пасть на колени и просить у родного отца руки его единственной дочери.

Я, в ответ, сделался неприступным, как скала. Валентина фыркнула, убрала руку с плеча, села прямо и потупила взор.

– Видишь ли, дщерь моя, – произнес Валерий Алексеевич отеческим тоном, – я полагаю, что внушил тебе достаточное отвращение к представителям э-э… нашего цеха, поэтому в дальнейшем буду настаивать на неукоснительном соблюдении своего установления. В воспитательных, так сказать… Надеюсь, Глеб Сергеевич не будет.., хм.., в претензии…

– Почту, хм.., за честь, – ответил я ему в тон.

– Не обращайте внимания, Глеб, – сказала Валентина. – Просто у папочки идея-фикс. Он хочет поскорее сбыть меня с рук, сняв с себя груз отеческих забот о любимом чаде. Но у нас с вами будет нежная дружба, правда? Вы станете моим названным братом, и в трудную минуту придете на помощь. Мы ведь договорились, да?

– Конечно, сестричка, – произнес я с нежностью и теплотой в голосе.

– Ого! – возбудился Сюняев. – Тонкий ход! Вы что же, решили обвести меня вокруг пальца? Что еще за братские чувства? Не было уговору! Глеб, ты должен иметь в виду, что я желаю быть э-э… свирепым папашей, всячески препятствующим союзу двух любящих сердец, и на меньшее не согласен. Я, если хотите, мечтал об этом еще в период внутриутробного зачатия.., – он поймал на себе взгляд супруги, оказавшейся рядом с блюдом салата в руках, и осекся. – А что я такого сказал?

– Глупость.

– Ничего подобного я не говорил! Это нонсенс в мой огород. Я плету интригу, а меня опять бьют по рукам.

– Валерий, освободи место для салата, – внушительно сказала Наталья Олеговна, поставила блюдо, и удалилась на кухню.

– Между прочим, оно у меня уже почти с самого обеда свободно, – пробурчал Сюняев ей вслед и подмигнул мне.

Я счел вполне пристойным подмигнуть в ответ.

– Констатирую, – сказал он, – Мы, столь успешно одолевая нарушителей в космическом пространстве, бессильны в наведении порядка здесь, на Земле.

– Возможно, им тут, на Земле, порядок не очень-то и нужен, – заметил я, как бы размышляя вслух.

– Порядок нужен везде, – строго сказал Валерий Алексеевич.

– А что есть порядок? – напористо вмешалась Валентина. – Это стремление к соблюдению глупых правил, сочиненных неизвестно кем с целью, о которой никто уже не помнит, и возведенное в степень самоуправства.

Петр Янович, находившийся поблизости, навострил уши и приблизился.

– О чем идет разговор? – поинтересовался он.

– О порядке, – сказал Сюняев, и сморщился, как будто в рот ему заложили горсть брусники. – Меня критикуют, а я отстаиваю свои принципы.

– Вовка! – гаркнул Гиря. – Живо сюда – Сюняева критикуют.

– За что? – послышался голос из кухни.

Судя по всему, Владимир Петрович времени не терял, и, под шумок, снимал пробы со всего подряд.

– За распущенность. Не хочет соблюдать порядок.

– Душой я с ним! Пусть держится – я мигом.

Последняя фраза была произнесена с набитым ртом. Через полминуты сын с Сатурна появился из кухни, и с ходу кинулся в драку.

– А судьи кто! – возопил он. – Что это за порядки? Стоит только проявить самостоятельность, трезвый расчет и стремление к оправданному риску, как тебя немедленно вяжут по рукам всякими правилами и установлениями. "Не бери руками", "не суй в рот", "не нюхай под крышкой", "не пей, пока не дали команду", не женись, не крестись, не лезь, не суйся… Человечество обречено!

– Осади назад! – приказал Гиря, – Валерий Алексеевич как раз безответственно утверждает, что все распустились до предела, и не хотят знать никаких правил, забывая попутно вековые традиции и славные родословные.

– И он трижды прав! – ни секунды не колеблясь, воскликнул Вовка. – Вот и я говорю: что это, извините, за порядок?! Каждый делает, что хочет. Лезут куда попало сломя голову, нарушая элементарные правила. Полная безалаберность и безответственность, а кто-то за это отвечай… Нет, человечество обречено!

Стол, между тем, был накрыт, все принялись рассаживаться, разливать и раскладывать. На какое-то время разговоры прекратились, сменившись комплиментами в адрес шеф-повара. Зураб Шалвович сиял и произносил тосты. Я изучал букет кахетинского, Петр Янович и Валерий Алексеевич налегали на коньячок, Владимир злоупотреблял и тем и другим, между тем как Зураб Шалвович переключился на женщин, и даже рискнул флиртовать с женой Петра Яновича и Валерия Алексеевича по очереди. Дамы к нему благоволили. Через какое-то время мы с Валентиной и Мариной бросили стол на произвол судьбы и отправились на кухню готовить кофе.

Вернувшись, мы обнаружили мужчин ведущими степенную беседу. Стол пребывал в запустении, все были сыты, пьяны, а у Зураба Шалвовича и нос был в табаке.

– Девочки, – сказал он, – вы мне тут разрешите курить, или прогоните?

Девочки дружно разрешили и удалились во внутренние апартаменты по каким-то своим секретным делам, а я присоединился к беседе.

– …И вот, вообрази, на седьмые сутки полета у них выходит из строя маршевый двигатель, – рассказывал Сюняев. – То есть, в самом конце разгона. Скорость порядка пятидесяти. Впереди месяц полета, а чем тормозить в конце, они и понятия не имеют. Почти как тогда у Асеева…

Про Асеева я кое-что слышал, но не очень внятное. Было это давно, и с тех пор быльем поросло. Но какой-то особый флер таинственности и без того прикрывал эту загадочную историю от любопытных взоров.

– Кстати, а где сейчас Сомов? – перебил Гиря.

– А ты у Вовки спроси – ему лучше знать. Как-никак коллеги.., – ответил Сюняев.

– Вовка, ты где? – крикнул Гиря.

– На кухне я, – послышалось из кухни.

– Что творишь?

– Чай шаманю.

– А-а… Сомов сейчас где?

– Откуда ж мне знать. Надо у Марины спросить. А что?

– Так, к слову вспомнил… А где мой внук?

– Твой внук на соревнованиях по скалолазанию. Где-то в Греции.

– Там что, разве скалы есть?

– В Греции все есть. Передавал приветы.

– Ну-ну.., – буркнул Гиря. – Только и знаю, что приветы получать.

– А вообще-то, – сказал Сюняев, – не нравится мне нынешняя ситуация. Какая-то ерунда происходит. И вот еще что. Люди начали исчезать. Ты заметил?

– Я? – Гиря мельком глянул на Сюняева, а потом на Кикнадзе. – Я заметил. Я, как ты знаешь, по роду службы просто обязан все замечать. Как где что не замечу, так оно там тут же и происходит. Так что, я заметил.

– Надо бы проработать.

– Надо бы. Особенно то, что исчезают они в одном месте, а появляются в прямо противоположном. Вот ты этим и займись.

– На мне три эпизода, – Сюняев для верности показал три пальца. – Тебе мало?

У нас в отделе существовало негласное правило: больше трех эпизодов на одного дознавателя не вешать.

– Я тебе не эпизод сую. Я даю момент в проработку.

"Моментами" у нас назывались общие вопросы, а "эпизодами" – конкретные происшествия.

– А почему бы этот момент не пихнуть Глебу? Он дозрел – пора давать серьезные вопросы.

– Я тоже так считаю. Но я ему уже поручил другой момент. А вот исчезновениями и возникновениями займись лично. Надо… Впрочем, что это мы все о делах, да о делах, – произнес он, напустив на лицо беззаботную улыбку.

Явились дамы, а я даже и не заметил, когда. Должно быть, чересчур расслабился.

Были предложены танцы, я встал и подтянулся. Но Валентину уже перехватил Вовка, поэтому я собрался пригласить Марину, однако меня перехватил Зураб Шалвович, взял за локоток и повлек в темный угол с намерением мирно побеседовать. Валентина посмотрела нам вслед и ослепительно улыбнулась. Зураб Шалвович сделал ей ручкой в знак того, что клиент будет обслужен по первому разряду. Улыбка тотчас погасла. Жаль, конечно, но Зураб Шалвович был тоже неплохим собеседником. Я решил, что наверстаю упущенное, если навяжусь Валентине в провожатые. Если, конечно, мама не будет против. Что касается папы, то с его стороны возражений как будто не намечалось.

– Вот что я тебе скажу, Глеб, – заговорщицким шепотом начал Зураб Шалвович, – женщину надо приручать, пока она еще молода и не заражена кокетством. Уж поверь мне – я знаю, что говорю.

– Абсолютно с вами согласен. Так я пошел?

– Погоди, дорогой. Торопиться не надо. Женщина – загадка. Не спеши ее разгадывать… Ты уже имел беседу с Петром Яновичем? Он тебя сориентировал?

– По поводу Валентины?

– А по ее поводу он тоже сориентировал?

– Ну, да.

– И правильно сделал. Но я не о том. Я хочу внести свою лепту. Поверь, Глеб, что-то там варится. Какой-то переход количества в качество. И надо бы к этому подготовиться. Что я хочу сказать… В общем, это длинный разговор, но вкратце. У меня создается впечатление, что на границе Приземелья существует какой-то пояс невероятности – я так его называю. Все время там всякие чудеса происходят. Какие-то очень глупые происшествия, но!.. Но без особых последствий. Если ты будешь перелопачивать все наши отчеты – жизни не хватит! Сделай сначала отбор по признаку места. Вот пока и все. Иди, пляши дорогой!

Я не совсем понял, почему Зураб Шалвович именно здесь, в столь приятном месте, и именно теперь решил изложить свои соображения. Но какие-то направляющие косинусы появились.

Я вернулся к Валентине, начавшей уже скучать, потому что Вовка из колец бросил ее на произвол судьбы, и теперь увивался вокруг собственной жены. Мы немножко потанцевали, потом выпили чаю, еще потанцевали и успели обсудить ряд вопросов, не имевших к нам никакого отношения.

Коллективные танцы, наконец, всем надоели, видя это, Валерий Алексеевич продемонстрировал присутствующим исполнение старинных танцев "твист" и "шейк". Как выяснилось, он коллекционировал телодвижения прабабушек и прадедушек. Валентина настоятельно рекомендовала просмотреть также "шимми" и "тустеп", но для первого отсутствовало музыкальное сопровождение, а для последнего нужна была еще и партнерша, так что просмотр решили не проводить. Зураб Шалвович исполнил классический грузинский танец, причем, в процессе исполнения, за отсутствием кинжала, держал в зубах столовый нож. Все остальное было натуральное. Я показал танец на руках – утверждали, что смотрелось очень эффектно. Сюняев заявил, что обратится за консультацией для пополнения коллекции, на что Наталья Олеговна заметила, что он переоценивает свои возможности.

Всех переплюнул сын из колец Сатурна. Он выдал на гора последний визг моды – танец умирающего космопроходца под шокирующим названием "асфикс". Нужно было обладать недюжинными способностями, чтобы не угадать во всех этих па и коленцах поиски утечки в распределительной системе скафандра, либо места, где располагался перекрывший кислород вентиль. Петр Янович сардонически улыбался, а в точке контрапункта, когда Владимир таки заткнул дыру в несуществующей кислородной системе, заявил, что это – апофеоз. Он видел многое, но такого и помыслить не мог. Хотя, с другой стороны, как утверждают эксперты, танец всегда копирует движения реальной трудовой деятельности. Судя по всему, основным занятием космопроходцев в последнее время стало затыкание дыр в скафандрах, что и нашло свое отражение в фольклоре.

В общем, вечер удался, все веселились до упаду, и разъехались далеко заполночь. Валерий Алексеевич заявил, что доверяет мне свою дочь безоговорочно, целиком и полностью, после чего надел смокинг, поправил цветочек в петлице, и гордо удалился в сопровождении супруги. Наталья Олеговна, напоследок, подарила всем присутствующим ослепительную улыбку, и точно такую же – Зурабу Шалвовичу, персонально.

Мы с Валентиной решили прогуляться пешком, чтобы слегка протряхнуть от кахетинского. По дороге разговаривали обо всем понемногу. В частности, о том, что чем старше человек, тем капризнее. Выяснилось, что "папуля" страшно завидует Петру Яновичу в части наследников, спит и видит, как подвергнет будущего своего внука воспитанию, и "сделает из него человека". Поэтому к подбору кандидатов на должность зятя подходит весьма щепетильно. "В нашем роду достаточно и одного недоумка" – это его слова. Я поинтересовался, кто же этот недоумок? Валентина ответила, что, надо полагать, папа считает таковым себя. Я выразил удивление. Она согласилась, что, вообще говоря, папа – вполне здравомыслящий индивидуум, быть может, только с несколько заниженной самооценкой.

Не желая углубляться в семейные проблемы, я счел за благо переменить тему и поинтересовался дальнейшими планами. "Планы обширные, но туманные, – сказала Валентина. – Закончу юридический, а там видно будет. Скорее всего, пойду по стопам отца". "В каком смысле? – опешил я. "Например, пойду работать в ваш сектор, – был ответ. – Как думаешь, возьмут?"

Мне было известно, что во всем секторе безопасности ГУК работают ровно три женщины. А за всю историю – не более двух десятков. Ни в оперативном отделе, ни, тем более, в следственном их не было никогда. А корпеть над бумагами – это вряд ли могло устроить такую боевую девицу. Но вслух я ничего не сказал, и был понят правильно. "Что ж, если у вас там сложилась нехорошая традиция, будем ее ломать, – заявила Валентина. "Вероятно, придется, – согласился я. – Почему бы и нет, в конце концов".

В общем, я проводил ее до дому, а на обратном пути взялся анализировать свои ощущения. Девушка мне определенно понравилась. Я попытался понять, чем именно. За пять лет работы в отделе я этому научился. Специфика такова, что все время приходится иметь дело с людьми, которым до тебя нет дела. Но они, эти люди, являются носителями информации, и нужно искать подходы. Поэтому, после каждой встречи с новым человеком, я уже почти автоматически начинаю его классифицировать. Это просто необходимо, с точки зрения достоверности получаемой информации, а последняя непосредственно связана с общей оценкой личности.

Я поймал себя на том, что и в этом нестандартном случае поступаю аналогичным образом.

Подкупало то, что девушка вела себя абсолютно естественно. Немного кокетства, легкое стремление пустить пыль в глаза, вполне объяснимое и допустимое при первом знакомстве в ее возрасте. Иронична, но без злости. Умна. Знает себе цену. Если и переоценивает, то, быть может, лишь слегка. Все же возраст…

С точки зрения женской привлекательности вполне соответствует моим вкусам. Особенно веснушки и глаза. И еще вот эти мгновенные вспышки, делающие ее похожей на мать. Но мать ослепляет постоянно, и к этому быстро привыкаешь…

Я вообще не люблю людей однообразных. Их очень трудно на что-то раскачивать. Нет, вспышки – это лучше. Интересно, это в ней проявляется спонтанно, или она сознательно выбирает момент?..

Что еще? А, ну, разумеется, девушка из хорошей семьи. Это существенно. Традиции, и все такое…

Нет, просто отличная девчонка! Зря папа Сюняев на нее накатывается… А, кстати, что это они так дружно меня к ней подпихивали? Х-ха… Вот деятели! Особенно Зураб Шалвович. Да и Петр Янович хорош. Они что, женить меня решили? Или это коллективный розыгрыш? Надо будет как-нибудь с Валентиной сговориться, да и устроить этим старым пердунам ответную акцию. Явимся, мол, любовь до гроба, свадьба завтра, приглашаем всех! Интересно, как она к этому отнесется? Да наверняка поддержит!

Ладно, надо проработать и согласовать…

Глава 3

Я ожидал, что уже на следующий день Петр Янович со свойственным ему напором возьмет меня в оборот и отправит в архив на поиск чудесных явлений. Перспектива не особенно вдохновляла, но я поймал себя на том, что не прочь на какое-то время уйти от этой текучки и толкотни в межпланетном пространстве. Все же иногда полезно спокойно посидеть, осмыслить пройденный путь, подвести итоги и попытаться понять, в чем смысл твоей деятельности, и есть ли таковой вообще. Хорошо при этом что-нибудь уловить, извлечь и обобщить. Вообще, размышлять полезно. И я, грешен, делаю это с удовольствием, если обстановка позволяет. А позволяет она редко, и это чревато зарастанием извилин. Тогда начинаешь мыслить ногами.

Шеф этого не любит. "Не мельтеши, а лучше сядь и подумай. Вдруг ты и впрямь способен это делать, но как я об этом узнаю, если ты сам не имеешь об этом ни малейшего понятия. Обрати свой взор внутрь – возможно, то, что ты ищешь, уже имеется в твоей голове". Другой тезис гласит: "Господь нам дал мозги не для того, чтобы забивать голову глупыми мыслями". Тезисы, с виду, противоречат друг другу, но это только на первый взгляд.

Петр Янович – большой любитель мыслить парадоксами…

Мой прогноз не оправдался. Утром следующего дня с лунной орбитальной базы Космофлота, обслуживающей крупнотоннажные КК, поступило сообщение о том, что при выполнении причальных операций в акватории порта Луна Полярная столкнулись лайнер "Челленджер" и маневровый туер. Судя по первому сообщению, лайнер получил незначительные повреждения внешних конструкций – прочный корпус не пострадал, жертв среди экипажа нет. А вот что касается туера, он полностью выведен из строя, два человека из состава экипажа погибли, четверо госпитализированы, а один бесследно исчез.

"Ни фига себе!" – сказал Гиря, получив такое сообщение. Уже по одной этой фразе можно было судить, насколько он был ошарашен. Столкновения в космосе – в смысле физического соприкосновения – большая редкость. Как правило, они бывают при неудачных стыковках. Сначала я так и подумал, но выяснилось, что до стыковки дело не дошло.

Гиря срочно собрал совещание ведущих, и они вчетвером (Карпентер по-прежнему отсутствовал, а Штокман уже прибыл) что-то долго обсуждали. После совещания Петр Янович вызвал меня и дал указание немедленно, вместе с технической комиссией ГУК, спецрейсом вылететь на место происшествия, выяснить ситуацию и доложить, после чего начать предварительное дознание и ожидать дальнейших указаний. Особое внимание было предложено уделить факту таинственного исчезновения члена экипажа туера, если, конечно, он к тому времени не объявится в том или ином виде. Необычным было то, что Петр Янович наделил меня полномочиями действовать от его имени, и, если будут попытки оказать давление, немедленно докладывать.

Вообще говоря, любой дознаватель всегда действует, в том числе, и от имени всех своих начальников. Но в данном случае это было подчеркнуто особо. Предполагалось, видимо, что я, при необходимости, имею право выпучить глаза и воздвигнуть перст. С другой стороны, особого давления на свою персону я еще никогда не испытывал, и было бы очень полезно выяснить, какие при этом возникают ощущения. Поэтому вопросов я задавать не стал, и, собрав походный несессер, отбыл в региональный стратопорт.

Мои функции, как лица, уполномоченного вести предварительное расследование по факту происшествия, заключались в следующем.

Я обязан собрать как можно более полную информацию о причинах происшествия, как объективных, так и субъективных. При этом, я имею право участвовать в работе любых технических и экспертных комиссий, но не могу влиять на принятие решений.

Я обязан сформулировать перечень всех обнаруженных нарушений по комплексу нормативных актов, регламентирующих безопасность операций в космическом пространстве, безотносительно к тому, имеют ли они отношение к происшествию, или нет.

Я обязан составить список лиц, действия или бездействие которых прямо или косвенно повлияли на создание ситуации, повлекшей за собой расследуемый эпизод, с указанием того, кто, когда и какие именно решения принимал.

Я обязан первым официально допросить всех лиц, причастных к происшествию. До меня никто не имеет права официально допрашивать упомянутых лиц, а последние, если они относятся к летному составу или персоналу обеспечения баз Космофлота, до этого не имеют права давать официальные показания кому бы то ни было. Исключение составляют происшествия чисто уголовные. Хотя это достаточно скользкий момент, прецедентов конкуренции между нашим ведомством и департаментом прокурорского надзора вне пределов земной юрисдикции я не помню.

Далее, я обязан совместно с комиссаром по безопасности зоны, в которой имело место происшествие, и, если необходимо, во взаимодействии с другими заинтересованными лицами утвердить перечень мер, локализующих и устраняющих негативные последствия. Если я нахожусь в зоне досягаемости, то любое действие, даже самое неотложное, должно быть со мной согласовано. Если нет – то же самое должно быть исполнено в отношении комиссара по безопасности зоны.

Наконец, последнее и самое печальное. Я обязан лично засвидетельствовать смерть любого человека, если она явилась прямым следствием происшествия. В момент освидетельствования мне должны быть предъявлены документы, удостоверяющие личность погибшего, либо, при отсутствии таковых, все имеющиеся в наличие материалы и доказательства, на основании которых я принимаю решение о признании факта смерти данного конкретного лица. Если мне они покажутся неубедительными, я должен потребовать отправки останков на Землю для экспертизы с целью установления личности. Разумеется, фиксирование самого факта смерти – прерогатива медицины. Моя задача – установить, кто именно скончался. Иногда, увы, сделать это не удается…

Единственными лицами, которые могут освободить меня от этих обязанностей являются: а) мой непосредственный начальник, то есть Гиря Петр Янович; б) его непосредственный начальник (а таковой имеется – это начальник сектора безопасности ГУК); в) лицо, специально на это уполномоченное Исполкомом Ассамблеи (и никак не меньше!). Кроме этих троих, отстранить меня от исполнения обязанностей может Господь Бог, но обычно он очень редко вмешивается в ход дознания, хотя бывают случаи, когда приходится на него уповать и даже положиться…

Я столь сухо перечислил свои обязанности только для того, чтобы стало понятно, что процедура предварительного расследования четко формализована – в ней очень мало места для самодеятельности и полета мысли. Вместе с тем, предварительное расследование требует серьезной квалификации, и главная задача дознавателя на этой стадии: собрать факты по горячим следам. Они эти факты, очень хорошо растворяются в космической среде, и фильтруются бумажными фильтрами. Спустя какое-то время, часть фактов исчезает бесследно, оставляя только бледные отпечатки в виде канцелярских оттисков. И уже никакие усилия не помогут выстроить их в стройную логическую цепочку. Сложные мозговые пируэты начинаются позже, когда необходимо установить, что же все-таки произошло, а, главное, почему?

Таким образом, должностное лицо, ведущее предварительное расследование – очень важная персона. Все причастные к происшествию обязаны обо всем его информировать, хотя формально никто ему не подотчетен и не подчинен. Оно абсолютно независимо, и, теоретически, в административном плане, по совместительству исполняет роль кары небесной до тех пор, пока не явится официальный представитель дисциплинарной комиссии ГУК (по мелким фактам представителем впоследствии обычно назначают самого дознавателя, и тогда он бьет по шеям уже наотмашь, то есть, отстраняет от должностей и лишает аккредитации в зоне), либо не явится специально уполномоченный прокурор, если к тому были веские причины. Пока всего этого не произойдет, дознаватель совместно с комиссаром зоны творят произвол и беззаконие в отношении всех наличных разгильдяев и ротозеев. Комиссар, по требованию дознавателя, может временно отстранить от выполнения обязанностей почти любого начальника, препятствующего действием или бездействием выяснению истины. То есть, опять же, теоретически, могут быть устранены почти все препятствия на пути к ней. А вот что касается самой истины – тут вопрос сложнее.

Проблема в том, что ее очень трудно отделить от всего остального, поскольку непонятно, что есть истина? Помнится, еще Понтий Пилат спросил об этом Христа, и тот не нашел ничего лучшего, как заявить, что он лишь свидетельствует о ее существовании. А кто в этом сомневается? Я – нет. Но где именно оная базируется?

Скажем, Омар Хайям настаивал, что истина в вине. Я пробовал, но вкуса истины не ощутил ни разу. Возможно, ее тонкий аромат как-то теряется в благоухании всего букета. С другой стороны, никто не сказал, что истину следует обонять. Возможно, ее нужно просто осязать, или, скажем, втирать. Или, например, размазать тонким слоем, хорошо просушить, свернуть в трубочку, и через эту трубочку проникать в суть вещей умственным взором. Можно предложить и иные варианты, но я склоняюсь к описанному выше. Как утверждает Гиря, следуя по стопам восточных мудрецов, мало найти истину, нужно еще найти ей применение. Но на стадии предварительного дознания этого не требуется. На этой стадии требуется сама истина и, желательно, без примесей.

Понятно, что спецрейс к Луне Полярной был организован отнюдь не для того, чтобы доставить мой стартовый вес к месту происшествия, а для того, чтобы доставить туда стартовый вес технической комиссии ГУК. Судя по разговорам, авария вызвала серьезный резонанс в высших сферах. С одной стороны – два покойника, а с другой – "Челленджер", все же, не бумажный кораблик, а один из флагманов дальнорейсовой флотилии. Выход его из строя наверняка разрушил массу планов, и разборка предстояла серьезная. Вызывало удивление, почему для расследования Петр Янович избрал именно меня, а не одного из многоопытных ведущих дознавателей отдела. Надо было уточнить, но я поскромничал. Теперь же, участвуя в трассовых беседах, я пришел к выводу, что шеф сделал это намеренно, и намеренно же не поставил меня в известность о своих намерениях.

"Действуй серьезно, скрупулезно и напористо, – напутствовал он, давая инструкции. – На рожон не лезь, но и не скромничай. Будут проблемы – радируй немедленно. Обрати внимание на следующие обстоятельства: во первых, "Челленджер" готовился к чартерному рейду по планетам Внеземелья с весьма обширной программой полета. Планировалась высадка десантно-исследовательской группы на Япет и ряд транспортных операций в поясе Урана, и еще что-то там глубоко научное. Расположение планет по трассе весьма благоприятное – такого еще долго ждать придется. Теперь рейс должен быть отложен и перепланирован. Вопрос: случайность, или злой умысел?"

"Вы это серьезно?" – изумился я.

"Вполне допускаю, и имею к тому основания, – отрезал он. – Но пока умолчу – мне нужна непредвзятая картина. Вернешься – другое дело. У меня от коллег тайн нет".

После этого Гиря широко и простодушно поулыбался, а потом хихикнул:

"Когда-то Сюняев за такие штучки обещал набить морду Спиридонову. Не успел..".

Хороший у меня шеф. Демократичный, простой и абсолютно лишенный чувства дистанции с подчиненными. А если даже и всыплит, тут же посочувствует и даже похлопает по плечу. Но что я заметил, он всегда говорит ровно столько, сколько нужно ему. Его любимое слово: "дозировка". И "точность". Но "дозировка" – главнее. Этому я у него учусь непрерывно.

"Второе, – сказал Петр Янович, убедившись в том, что первое я проглотил. – У меня есть подозрения, что на борту "Челленджера" находится несанкционированный груз. Возможно его и нет, но… Возможно, его успели снять, но, возможно, остались следы. Возможно, кто-то что-то знает, или просто догадывается. Не мне тебя учить – не маленький уже. Важен не сам по себе груз, важен отправитель. Я понятно излагаю?"

"Не вполне, но, в принципе, достаточно"

"Ты дурочку-то не ломай! Не вполне… Вполне, и много более того! Не хватает только, чтобы у нас по космическим трассам за казенный счет возили контрабанду".

"Ага!" – подумал я, но виду не подал.

"Ду-ура! – сказал Гиря укоризненно. – Мы ведь не в бирюльки играем. Небось, про алкоголь мысли? Нет, это они насобачились прямо там гнать, из местных материалов. Мне привозили – пробовал. Хорошая штука! Лимонный ликер, а говорят, что из водорослей… Врут?"

"Конечно. Рабочая схема, видимо, такая: туда – лимоны, обратно – ликер из водорослей".

"Ну, не знаю… Это – ладно. Нас это не касается. Пусть начальники думают, что там гонит личный состав, и из чего… Твоя задача: честно расследовать эпизод. Политиками мы потом займемся. Всем хороша молодежь, вот только не понимает, что политику нельзя строить на ровном месте, – пожаловался он. – Нужны эпизоды в качестве подпорок – работа нудная, но у нас аристократов нет. Я и Сюняева запрягу, хоть он великий мыслитель и крупный философ. Ему подавай заговор в межпланетном масштабе, а шпигаты пусть работяги прочищают".

Между прочим, шпигаты – это трубы судовой канализации. Так, к слову…

"И последнее, чтобы взбодрить твое самолюбие. Вот этот исчезнувший – я хочу знать про него максимум. Их у меня уже целая коллекция, и очень занятная набирается компания. С такой компанией можно далеко улететь. Ты меня понял?"

Я ответил, что понял. Исчез человек, надо искать и найти. А что тут еще понимать?

"Ты меня понял очень плохо, – констатировал Гиря. – Но ничего. Потом лучше поймешь. Думаю, у нас еще есть время для понимания. Сюняев – тот сразу понял лучше, но ты не какой-то там Сюняев. Вот тебе и карты в руки. Привет Луне!"

То, что я понял шефа очень плохо, выяснилось уже в полете. Дело в том, что на борту люггера, среди прочих лиц, я обнаружил… Кого бы вы думали? Так вот, это был сэр Сюняев, старательно замаскированный под младшего помощника старшего повара в составе экипажа. Причем, он тщательно скрывался от посторонних взоров, и сделал вид, что не догадался о том, что я догадался, кто он такой.

Если это была конспирация, то уж очень глупая и неуклюжая. Я бы понял, если бы Валерия Алексеевича упаковали в грузовом отсеке и держали на хлебе и воде. Тогда, возможно, кто-нибудь и принял бы его за лунную собаку-ищейку. Но так-то зачем?! Ведь портрет Сюняева чуть ли не вклеивают в каждый судовой журнал для острастки.

Вся эта конспирация больше походила на демонстрацию. Чего? Демонстрация конспирации? А для чего?

Я еще раз прокрутил в голове разговор с шефом, и окончательно ничего не понял.

Технические подробности столкновения туера с лайнером в акватории лунного порта можно было бы и опустить, если бы не кое-какие интересные детали, уяснив которые я был слегка шокирован.

Общая картина была следующая. Космическое судно класса лайнер – это колоссальное сооружение, состоящее из нескольких герметичных корпусов, соединенных герметичными переходами и негерметичными перемычками, одни из которых выполняют роль связующих отсеков, другие – силовых элементов. Обычно, лайнер имеет несколько открытых палуб, на которых размещено различное оборудование: навигационное, системы противометеоритной защиты, исследовательские телескопы и прочее. В кормовой части лайнера располагаются два или больше двигательных отсека с полностью автономными реакторными установками. Двигательные отсеки изолированы от жилых отсеков и грузовых палуб.

Каждый лайнер имеет несколько открытых ангаров, где швартуются вспомогательные суда: космодесантные драккары и спасательные гулеты, а кроме того, не менее трех герметичных вакуум створа, где располагается часть спасательных гулетов и дежурные драккары. Замечу, что Устав Космофлота категорически запрещает использовать спасательные гулеты в ином качестве. В крейсерском полете и при маневрах в акваториях портов Устав запрещает использование всех вспомогательных судов. В штатных ситуациях их вообще нельзя трогать. Пульты управления должны быть опечатаны личной печатью капитана, и разрешение на использование может дать только он, либо первый помощник, если капитан не в состоянии управлять действиями экипажа.

Ясно, что такое огромное сооружение не может самостоятельно маневрировать в акваториях космических баз и портов. Для выполнения причальных маневров используются маневровые туеры. Существуют также разгонные туеры с мощными двигательными установками. В определенных ситуациях они могут использоваться как навесные двигательные установки для задания лайнеру необходимого крейсерского импульса.

В общем, космическая навигация – сложная инженерная дисциплина, и дознавателям редко приходится вдаваться в детали. При необходимости, всегда можно обратиться к специалистам и экспертам. Одной из главных заслуг Гири, по мнению Кикнадзе, является то, что по любому техническому вопросу наших дознавателей консультируют без всяких проволочек, и подписанные акты экспертиз поступают в их распоряжение в течение суток. В свое время на этой почве были крупные столкновения, нас даже пытались дурачить, но в решающем сражении Петр Янович на коне бледном въехал в помещение, где располагалась Коллегия ГУК, вынул свой булатный меч и так им ловко махал, что Коллегия сдалась, и со страху наделила его всеми необходимыми полномочиями. Позже уже через Исполком вопрос был вынесен на Ассамблею, и теперь любой эксперт несет уголовную ответственность за намеренное искажение действительности. Да и то сказать, как можно вести дознание, если причина происшествия техническая, а ты ни черта в этой технике не понимаешь?

Да, крутые были времена, но я их не застал…

Тем не менее, некоторые технические разделы мы должны знать, а именно те, которые трактуют системы обеспечения безопасности. Сюда относятся конструкции стыковочных узлов, вакуум створов, оборудование кессонов, индивидуальные спасательные средства и противопожарное оборудование. Кстати, пожары – второй по значимости источник опасности. Пожар в отсеках КК – страшная вещь. Бывали случаи, когда судно выгорало изнутри полностью, спасались единицы и чудом. Во время стажировки мне пришлось присутствовать при вскрытии выгоревшего отсека – до сих пор как вспомню, пот прошибает!

Первый же источник повышенной опасности в отсеках КК – люди. Их конструкцию, характеристики и методы работы с ними дознаватель должен знать в совершенстве.

Homo Spaсe – особая порода вида Homo Sapiens, выведенная в процессе освоения космического пространства. Она делится на виды и подвиды, как то: навигаторы (пилоты и штурманы), диспетчеры, двигателисты, радисты, космодесантники, специалисты по такелажным операциям, ремонтники, бытовой персонал, и так далее. Ну и, опять-таки космические начальники.

Что же произошло с "Челленджером". Лайнер должен был пришвартоваться к одному из причалов порта Луна Полярная для мелкого ремонта и погрузки. Прибыл он с базы Марс Экваториальный-4. Очень точно завершил торможение в зоне безопасности, синхронизировал скорость в нескольких сотнях миль от портовых сооружений, и лег в дреф на синхронной орбите, ожидая подхода портовых туеров. Туеры выслали, и один из них начал причальный маневр, но закончить ему не пришлось. Второй туер, шедший следом, неожиданно начал менять траекторию и, кувыркаясь, понесся к "Челленджеру". Второй помощник капитана, стоявший вахту, понял, что туер неуправляем, и возможно столкновение. Он объявил тревогу, связался с штурманской рубкой и дал команду вычислить траекторию аварийного туера. В оставшиеся восемь минут он обливался холодным потом, наблюдая приближающуюся "железяку" и понимая, что он бессилен что-либо предпринять. Чтобы запустить маршевые двигатели, требовалось не менее двух часов, а двигателями ориентации можно было максимум развернуть эту махину на несколько градусов. Но для этого следовало знать траекторию аварийного туера, а последний словно взбесился, меняя вектор скорости рывками в узком телесном конусе. Минуты за три до столкновения стало ясно, что его не избежать. Экипаж действовал штатно. Меры безопасности были приняты. Дежурная вахта надела скафандры и фиксировалась на постах, остальная часть команды согнала ничего не понимающих пассажиров в центральный корпус, прикрытый боковыми, и оставалась там. Была выполнена команда на аварийную герметизацию отсеков.

В принципе, "Челленджер" имел мощное противометеоритное вооружение, способное превратить в пыль большой метеорит. Помощник капитана мог отдать команду на применение, и, думаю, мало кто его бы осудил. На борту "Челленджера" находилось около двухсот человек экипажа и примерно пятьдесят членов экспедиции. Но он не принял такого решения, и я его понимаю, хотя, чисто профессионально, не одобряю. Как бы я сам поступил, находясь на его месте, не знаю. Наверное, так же. На борту аварийного туера тоже находились люди, и сколько их, он не знал. Да это и не важно. Палить в живых людей из лазерных пушек решится не каждый.

За две минуты до столкновения в главную рубку ворвался сам капитан. Еще не поздно было отдать приказ, но и он этого не сделал. Таким образом, активные средства обеспечения безопасности судна задействованы не были.

А за полторы минуты до столкновения произошло следующее. Из носовых аппарелей левого корпуса "Челленджера" выпрыгнули два драккара и, набирая скорость, по дуге рванули в направлении туера. За двадцать секунд до столкновения оба драккара совершили синхронный маневр и сбоку на полной скорости врезались в туер. Удар пришелся почти точно в центр масс, в силовые элементы крепления двигательного отсека. Туер развалился на две половины, причем носовая часть с экипажем изменила направление полета и прошла в нескольких сотнях метров от "Челленджера". Более тяжелая кормовая часть продолжила движение почти в прежнем направлении, но этого "почти" оказалось достаточно. Она лишь слегка задела верхний корпус, прошла над палубой, снесла несколько ферм и силовых перемычек, и должна была врезаться в Луну. Ее успели перехватить и перевести на круговую орбиту. Что касается пилотов драккаров, они даже успели катапультироваться, но было слишком поздно…

Таким образом, первоначальное сообщение не подтвердилось. Погибли два пилота десантной группы в составе экипажа "Челленджера", а экипаж злополучного туера отделался ушибами и сотрясениями. Носовой отсек туера даже не разгерметизировался. В результате столкновения нарушилась центровка лайнера. Его предстояло увести в док для ремонта, балансировки тяги и юстировки отражателей. В итоге, как и предсказывал шеф, рейс "Челленджера" был отменен.

Эта история внешне очень напоминала добрый старый космический боевик. За одним малым исключением: все происходило отнюдь не на экране, и погибли два человека.

Комиссар по безопасности Лунной зоны Приземелья встретил меня сухо. Это был уже немолодой, лысеющий, но еще крепкий мужчина, судя по произношению, скандинав. По всем признакам, бывший космический волк – таких много в нашем секторе. Меня он знал, хотя я его видел впервые. Вероятно, он полагал, что ради такого случая могли бы прислать дознавателя и поопытней. Случившееся, разумеется, не могло быть поставлено ему в вину, но, однако же, и чести не делало.

Предполагается, что комиссар – он на то и комиссар, чтобы в его зоне ничего не могло произойти без его ведома. Он должен всегда находиться именно там, где безопасность не гарантирована, и пресекать все безобразия немедленно. Ибо ясно, что если нет безобразий, то нет и происшествий, а если имеет место происшествие, то раньше на этом месте происходили безобразия. Кстати, идеологом такого подхода является все тот же Сюняев, а вот позиция Гири двусмысленна. Как-то в приватной беседе он выразил такую мысль: "всякая ситуация складывается из комического фактора с примесью головотяпства, так что мы не можем расслабляться ни на минуту". А потом добавил, что оговорился, и что имелся в виду, конечно, пресловутый космический фактор.

Я воспроизвел этот пассаж комиссару, и заявил, что отнюдь не собираюсь расслабляться и делать поспешные выводы, надеясь на взаимопонимание. Он рассмеялся, проявил интерес к тому, как поживает Петр Янович, и в порядке ли его указательный палец. Я заверил, что вполне, и даже более того. Тогда он тяжело вздохнул. "Знаешь, – сказал он, – все же происшествие из ряда вон. Испытываю комплекс вины. Если бы прибыл Кикнадзе, а еще лучше, Сюняев, и устроил выволочку, на душе стало бы легче. А от тебя, в данном случае, толку мало. Нет отпущения грехов".

Я, разумеется, обиделся, мы посмеялись и приступили к делу.

Осмотр места происшествия не дал никаких результатов, могущих пролить свет на причины аварии. Мы, при участии экспертов и капитана, старательно обследовали поврежденные конструкции на "Челленджере" и установили, что при касательном столкновении с кормовой частью злополучного туера повреждения и должны быть приблизительно такими, какими они оказались на самом деле. Более подробную информацию должна была дать баллистическая экспертиза. Посовещавшись, мы решили ограничить доступ лиц, не имеющих отношения к расследованию, в помещения поврежденного отсека и на верхнюю палубу, чем и ограничились в части драконовских мер. Капитан принял наше предписание без особого энтузиазма (его волновали ремонтные дела), но и без комментариев. Осмотр поврежденной кормовой части туера, выловленной и доставленной в док, показал, что удар был не слишком силен, и соответствовал изменению баллистических параметров траектории. Носовой отсек вообще оказался в превосходном состоянии. Мы санкционировали доступ туда экспертной группы, на предмет выявления неисправностей навигационного оборудования и агрегатов управления, после чего приступили к основной части предварительного расследования: допросу всех лиц, имевших прямое или косвенное отношение. Таковых оказалось примерно полсотни, и к концу процедуры я одурел совершенно.

Главное, что удалось установить: никто толком не мог сказать, в силу каких причин туер, вместо того, чтобы плавно причалить к "Челленджеру", решил идти на таран. Четыре члена экипажа туера находились в здравом уме и рассудке, были достаточно опытны в своем деле, и в один голос утверждали, что абсолютно никаких аномалий в показаниях приборов вплоть до момента потери управления не заметили. Капитан туера – довольно нахальный парень моего возраста – заявил, что лично выполнял обязанности первого пилота, занимая его кресло и держа руки на пульте управления. Туер вдруг, без всяких видимых причин, отказался слушаться, и перешел в режим самостоятельного полета, не реагируя на действия первого пилота. Второй пилот – как мне показалось, более опытный, – подтвердил показания своего капитана. Он заявил, что отродясь ни о чем подобном не слышал, потому что судно вообще не реагировало на действия экипажа. Самое загадочное, с его точки зрения, было то, что у туера в распоряжении был довольно приличный телесный угол для выбора произвольного направления полета, но, немного порыскав, он почему-то выбрал именно то, которое вело к столкновению. Пусть даже вся система управления вышла из строя, как ему удалось столь точно прицелиться? Я поинтересовался, засекли ли они приближение драккаров? Все четверо ответили, что да, и более того, они даже успели понять, что затевают пилоты драккаров, но надеялись, что те успеют катапультироваться. Второй пилот заявил, что операция по разделке туера является вершиной пилотажного искусства, и он склоняет голову перед памятью погибших ребят. Если бы драккары врезались в двигательный отсек – возможен был взрыв, и часть фрагментов туера непременно столкнулась бы с лайнером. О последствиях он может только догадываться. Я спросил, могли ли пилоты катапультироваться раньше, и означают ли их действия, что они сознательно жертвовали собой. Он ответил, что могли, но драккары бы тогда изменили траекторию, а рассчитать заранее, как именно, не было времени. Пилоты, катапультируясь, просто использовали все шансы в момент, когда результат атаки стал гарантированным. Вероятность того, что кому-то из них удалось бы спастись, ничтожна, но она была.

Больше от него ничего существенного добиться не удалось.

Что касается драккаров, то подвергнуть их осмотру не удалось по той простой причине, что они превратились в груду космического хлама, разлетевшегося с места события во все стороны. Останки пилотов, хотя и были обнаружены, но… По существу, это были обугленные фрагменты. Личности пилотов могли быть идентифицированы только после анализа генетического материала. Что это означает – понятно без слов.

В промежутках между допросами мы с комиссаром участвовали в заседаниях различных экспертных комиссий и групп, подписали целую гору бумаг, и присутствовали при следственном эксперименте, имитирующем аварию. Условия были сносные, потому что авария моделировалась на компьютере. Туер налетал на рейдер под различными прицельными углами, и выяснилось, что последствия для рейдера могли быть катастрофическими. Реальный исход был просто подарком судьбы, и всех, кроме меня и комиссара, это чрезвычайно вдохновило. С моей точки зрения, результатом этой титанической деятельности был абсолютный ноль.

Расшифровка показаний черных ящиков туера подтвердила показания экипажа, но ни на йоту не приблизила нас к пониманию столь странного поведения туера. То есть, до критического момента приборы регистрировали все параметры в пределах нормы, а в самый критический момент дружно зашкалили, и пребывали в таком состоянии до момента столкновения с драккарами.

К концу расследования комиссар даже похудел от отчаяния и сделался каким-то серым. Я ему искренне сочувствовал, но утешить было нечем. Эпизод удручал своей очевидностью в отношении следствий, и полной, я бы сказал, безысходной неопределенностью в отношении причин.

Я связался с Гирей и доложил ему основные итоги. Видеосвязь была отвратительная, так что никаких особых выражений на лице шефа я не отметил. Он сидел за своим рабочим столом и изредка бросал взгляд куда-то в сторону. Видимо, в кабинете был кто-то еще.

– М-мда.., – произнес Петр Янович, выслушав доклад и резюме, – результатов не густо. Еще соображения есть?

– Нет. Собственно, есть, но отвлеченного характера.

– А именно?

– Изложу по возвращении.

– Слыхал? – обратился Гиря к неведомому собеседнику. – "Отвлеченного". Это теперь так принято начальству докладывать. Нет, чтобы изложить суть, указать причину, следствия, виновников, и предложить конкретные меры, он там сидит и выдумывает соображения. Да не какие-то там, а отвлеченные. И делиться не хочет.

Он сделал скорбное лицо, но тут же изменил выражение на деловое, и, прищурив один глаз, добавил:

– А вот Сюняев говорит, что работать не умеем. И что я ему должен отвечать взамен?

– Откуда говорит? – поинтересовался я, вспомнив встречу на борту люггера. – Он ведь в отъезде?

– В каком таком отъезде? Кто его туда посылал?

– Ну, не знаю.., – сказал я. – Может быть я ошибаюсь, и вы его туда не посылали.

– А куда я его не посылал?

– Очевидно, туда, где его не было.

Гиря понял, что со мной ему не совладать, и изменил тактику:

– Ладно, разберемся… Что там за соображения?

– Да вот такое соображение. А точнее, ощущение. Слишком все театрально. Как в кино.

– А-а, хорошее соображение. У меня бы и самого оно появилось, если бы не два покойника. А вот такое кино нам не нужно… Ну, успехов тебе. Закругляйся там, подписывай бумажки и возвращайся. Дел по горло. Кстати, привет тебе от одной нашей общей знакомой.

– От кого именно?

– Ты мне голову не морочь! Сам со своими знакомыми разбирайся.

И Петр Янович отключился.

Мне показалось, что он свернул деловой разговор как-то уж очень поспешно. Словно бы опасался, что беседа выйдет за рамки, очерченные им для деловых бесед по каналу общего пользования. А причин для выхода на связь по закрытому каналу ни у него, ни у меня не было.

Потребовалось еще четверо суток для того, чтобы завершить все формальности, и я отбыл восвояси, сопровождаемый напутственным словом комиссара лунной зоны. Слово было такое.

"Однако же… Честно говоря, не ожидал, что ты так быстро освоишься. Профессионально работаешь – теперь, в случае чего, будем знать. Гире – привет. А Сюняеву – не надо, – он подмигнул. – А Гире передай, что мне вся эта история не нравится. Если бы не два тела, которые мы, кстати, не идентифицировали, я бы счел всю историю попыткой сбить с нас спесь. Не могу отделаться от ощущения, что в этом сценарии присутствует чья-то направляющая воля… То есть, что я несу!.. В общем, это не случайность. Слишком уж хорошо все концы упрятались в воду. Тебе не показалось?"

"Показалось", – сказал я.

"Это прецедент! Нас как бы предупредили: не дергайтесь. Вы можете отнюдь не все, поэтому и особенно усердствовать не надо – вот что мне мерещится"

"Послушайте, – сказал я, – откуда прошла информация, что на "Челленджере" кто-то бесследно исчез?"

"А что, была такая информация? – удивился он. – Да, припоминаю, ты что-то мне говорил… Но мы же сличали списки!.. Не знаю… Но постараюсь узнать".

"Очень бы хотелось!" – горячо поддержал я.

С тем и убыл.

Глава 4

Примерно с тем же я и прибыл в славный город Караганду, в котором базировался административный центр и часть наземных служб ГУК.

"Ах, Караганда, ах, Караганда,

Ты угольком даешь на гора года..".

Хорошее место. Весной здесь просто здорово. Летом – жара. А зимой – ой-ей-ей!.. Зато степной простор и синева небес. Что еще человеку надо?

Увы, многое. В системе Солнца есть достаточно мест, где гораздо хуже, нежели зимой в Караганде. И все они, оказывается, нужны человеку. Ему, например, нужен Марс, но это бы еще ладно. Это я понимаю. Но я не очень понимаю, зачем человеку понадобился Юпитер? Там, конечно, гигантские запасы водорода и метана, но спросите себя: мне нужен водород и метан? Я, лично, не знаю ни одного человека, нуждающегося в водороде, а между тем, человечество в целом прямо-таки дрожит от желания овладеть его запасами.

Мне вообще многое непонятно в этой жизни. Человечество могло бы, например, интеллигентно ограничить рождаемость, и превратить Землю в рай (а именно это, в свое время, замыслил Господь, и насчет рождаемости, кстати, он тоже предупреждал, а потом плюнул и сказал: черт с вами, плодитесь, как хотите). Можно было, рационально используя недра и ресурс солнечной энергии, спокойно наслаждаться бытием до скончания века. Но нет! Какая-то неуемная сила толкает человека в космос все дальше и дальше.

Вообразите себе, что только на станции Юпитер Экваториальный постоянно работают полторы тысячи человек – целая колония. Чуть меньше исследуют Сатурн и его кольца на двух постоянно действующих станциях, и целых сто пятьдесят человек постоянно (я подчеркиваю: постоянно!) околачиваются вокруг Урана. Нептун тоже посещают регулярно. Но если первые три группы я отношу к когорте тронутых, то последняя, с моей точки зрения, на сто процентов состоит из умалишенных. А какие ресурсы тратятся на то, чтобы удовлетворить воспаленное любопытство ученых мужей, желающих проникнуть в тайны строения спутников и планет Внеземелья! Последняя цитадель – Плутон. Туда они добрались, но окопаться не смогли. Жизни не хватает.

Нет, человечество определенно деградирует. Пик его развития пройден бесповоротно где-то на грани двадцать первого века.

Однажды, как сейчас помню, я поделился своими сомнениями с шефом. Петр Янович скорбно поджал губы и заявил, что мои оценки не точны. Пик нашей цивилизации пройден гораздо раньше, а именно, в тот момент, когда был изобретен административный способ организации общественного бытия. Это была роковая ошибка, и теперь человечество катится в пропасть административного восторга, ибо начальники имеют свойство плодиться в геометрической прогрессии. На дне пропасти все поголовно станут начальниками и прекратят всякую рациональную деятельность.

Я возразил, что без начальников тоже плохо – каждый творит, что захочет. Гиря тотчас со мной согласился, и сообщил, что он уже предлагал Коллегии ГУК ввести в штатное расписание должность начальника Солнца и директора Галактики. Но нашлись головотяпы, с порога отвергнувшие предложение, и главный аргумент был тот, что прежде нужно создать коммуникации, обеспечить кабинеты, сейфы и надлежащую связь с местами.

"Ну, ничего! Как только изобретут нуль-транспортировку, я тотчас войду с аналогичными предложениями, – заявил Гиря, фанатически блеснув взором, – а пока в моем распоряжении есть один подчиненный, который вместо того, чтобы исполнять указания, предается философствованию и глупой созерцательности. Я выражаю ему свое неудовольствие, и предупреждаю о неполном служебном соответствии!"

Итак, я прибыл в Караганду. Сначала я связался с Валентиной и поинтересовался, не от нее ли я получил привет через посредство Петра Яновича. Она фыркнула, и поинтересовалась в ответ, много ли у меня было кандидатур на приветы, и какой по счету была она в череде моих звонков? Я сказал, что она первая и последняя в череде моих ошибок. Тогда Валентина мне улыбнулась улыбкой своей матери, после чего мы немного потрепались, причем я исподволь пытался выяснить, как долго отсутствовал дома Валерий Алексеевич. Валентина это ущучила мгновенно, воспроизвела улыбку, а потом сказала, что две недели, и что это мне обойдется примерно в две с половиной серенады под балконом. Я сделался суров, как лунные пейзажи, и заявил, что серенад не пою, зато сочиняю мадригалы, но предпочитаю метод, рекомендованный классиками. Она потупила взор и сказала, что никаких таких методов не знает, но хочет узнать какой-нибудь. Тогда я ей порекомендовал открыть "Евгения Онегина" на соответствующей странице, а именно: там где написано: "…а после ей наедине давать уроки в тишине", и пошарить в окрестностях указанной строфы. "Ну ты и нахал! – воскликнула Валентина. – Я ведь в трактовках запутаюсь, а кто меня будет распутывать?" Я обещал содействие, мы еще немного потрепались и расстались друзьями.

После этого я связался с Гирей, и доложил о своем наличии. Он порекомендовал мне как следует отоспаться, поскольку из гуманистических соображений не способен устраивать выволочку невыспавшемуся коллеге. Я исполнил указание буквально, то есть проспал одиннадцать часов и утром явился в отдел как будто заново родившимся. Гиря встретил меня восклицанием:

– А, это ты! Ты-то нам и нужен.

Я скромно присел на стул в углу кабинета (кресел Гиря не держал из принципиальных соображений, которые почему-то называл эстетическими). В кабинете кроме шефа присутствовали "г-н" Кикнадзе и "сэр" Сюняев. Оба благосклонно кивнули и многозначительно переглянулись.

– Раз так, объявляю летучку, – сказал Петр Янович и занял свое место.

– Знаешь, Петя, когда ты садишься в свое крэсло, я всегда вздрагиваю, – кисло произнес Сюняев.

– Да? – Гиря растерянно поморгал и посмотрел на Кикнадзе. Он был сосредоточен на своих мыслях. – Что так?

– Не могу отделаться от ощущения, что за столом оказываешься не ты, а.., – Сюняев многозначительно посмотрел на Кикнадзе. – У тебя не возникает?

– Еще бы не возникало! Я даже задом начинаю ерзать, хоть он моложе меня.

– Кто моложе?! Я на год старше! – возмутился Гиря.

– А кто, собственно, мерещится? – поинтересовался я.

– А Спиридонов – вот кто, – Сюняев погрозил Гире пальцем. И выражения те же, и подходцы. Ты, кстати… У вас там со Спиридоновым ничего не было? Никакого мозгосмешения? Вы ведь вдвоем Калуцу обрабатывали?

– Вы это прекратите! – рявкнул Гиря, делая административное лицо и выпучивая глаза. – Строят намеки, а работать не хотят. Будет продолжаться – всех прижму! Я понятно излагаю?

– Вполне, и даже более того, – констатировал Сюняев и подмигнул мне.

– То-то же… Ну, ладно, повеселились, и хватит, – Гиря нахмурился, и перешел в обычную фазу. – Что там у нас? Ага… Как самочувствие? Отоспался?

Вопрос был адресован мне. Сюняев и Кикнадзе синхронно повернулись и с интересом рассмотрели мою физиономию на предмет, видимо, обнаружения признаков сонливости и переутомления.

Я подобрался и сделал энергичное лицо. Разминка закончилось.

– Значит так, Глеб, информацию я переварил, отчет с подробностями на твоей совести. Эпизод неприятный. И что-то в нем есть закулисное. Элементарная орбитальная операция заканчивается таким позором! Это уже не бардак, а бардак в степени эн. Вот эту самую степень нам и следует изучить… К чему бы прицепиться? У тебя, помнится, были соображения.

– Но вы их проигнорировали, – заметил я мстительно.

– Тогда они нам были не нужны. А теперь пригодятся. Излагай. И без всех этих эмоциональных всплесков. В деловом ключе.

– Первое. В сигнальной информации содержался пункт о бесследном исчезновении кого-то из членов экипажа "Челленджера". Информация не подтвердилась. Автор неизвестен.

– Ну, это… Хм.., – Гиря нахмурился, – Скорее всего, недоразумение. Хотя… А что скажет Сюняев?

– Что я могу сказать, – Сюняев горестно вздохнул. – Если бы я передавал информацию, то, конечно же, не допустил бы ничего подобного. Но ее передавал не я.

– А кто? Или это теперь уже невозможно выяснить?

– Кто передавал – выяснить можно. Но вот кто ее породил – это вряд ли. Хотя меня больше всего интересует, для чего?

– Началось! – Гиря в досаде стукнул ладонью по столу. – "Отчего, да почему, да по какому случаю, одного я люблю, а десяток мучаю..". Дураку понятно, что наши враги строят козни и планы. Но меня в данном случае интересуют, всего-навсего, факты. Кто стоял у истоков? А кто держал свечку, и кто принес спички – мне плевать!

– Хорошо, – согласился Сюняев. – Кто составлял донесение, я знаю. Но он составлял его на основе сведений, полученных от многих лиц. А в условиях бардака, воцарившегося в тот момент в акватории порта Луна Полярная, выяснить, кто дал ту или иную информацию, не представлялось возможным.

– То есть, можно констатировать, что в критических ситуациях Устав Космофлота прекращает свое действие. В нем ведь недвусмысленно сказано, что любое сообщение подписывается тем лицом, которое впоследствии несет всю полноту ответственности за ее достоверность. А? – Гиря выпучил глаза.

"Стало быть, сэр Сюняев был на Луне Полярной", – в свою очередь констатировал я.

– Чушь! – с отвращением произнес Сюняев. – Написать подобное мог только человек, рассматривающий реальность из окон своего кабинета. С этой позиции все просто.

Гиря хотел было возразить, но почему-то не сделал этого, а, наоборот, подмигнул мне. Дескать мол, видал, какой у меня храбрый заместитель! И сказал примирительно:

– Ладно. Что там еще?

– Еще? Еще вот что.., – начал я.

Но Гиря не дал мне договорить:

– Ты, Зураб, по-моему, спишь. Не слышу реплик.

– Почему сплю? Я не сплю. Слушаю вот Сюняева, тебя тоже слушаю. Думаю тоже.

– Ага. Это хорошо! Тут ты молодец. Так что, не спи.

– Да не сплю я, что ты привязался!

– Вижу, что засыпаешь, вот и привязался.

– Ну, хорошо, считай, что ты меня разбудил. Курить хочу!

– Черт с тобой, кури. Только не спи… Глеб, вперед! – Гиря подпер голову руками и уставился на меня.

Подобные препирательства в данном кабинете я слышал уже двести раз. Хотя примерно столько же раз видел Гирю абсолютно серьезным и совершенно официальным. Это не сильно зависело от состава, но если собирались вместе ведущие, то есть, Сюняев, Кикнадзе, Карпентер и Штокман, то вероятность эстрадного представления в разговорном жанре возрастала многократно. Заводилой всегда был сам Гиря, Сюняев же подхватывал инициативу и подливал масла в огонь. Оба испытывали райское блаженство. Сначала я решил, что это и есть цель. Но позже установил, что цель иная. Другой вопрос, что я не могу ее четко сформулировать. Но примерно так: Гиря, как главный дирижер, давал возможность музыкантам в оркестре настроить инструменты.

– Второе, – сказал я, и сделал паузу, во время которой Валерий Алексеевич отвлекся от созерцания физиономии Зураба Шалвовича. – И, пожалуй, главное. Вы, наверное, в курсе, что любое тело, в том числе и портовый туер, отличающийся от других КК прекрасной маневренностью, будучи предоставлен самому себе, начнет двигаться равномерно и прямолинейно.

– О, юноша! – воскликнул Зураб Шалвович, – свет очей моих и средоточие мудрости…

Закончить фразу ему не пришлось.

– Стоп! – рыкнул Гиря и стукнул ладонью по столу. – Я же сказал, закругляемся. Продолжай.

– Так вот, – продолжил я, – установлено, что в момент потери управления вектор скорости туера был направлен отнюдь не на "Челленджер". Угол прицеливания составлял примерно семь градусов. А сам лайнер был виден под углом ноль-три градуса.

Кикнадзе даже присвистнул:

– Но ведь туер таки попал в лайнер? Или я что-то не понимаю?

– Попал, попал, – заверил Сюняев. – Еще как попал…

– Куда же они делись, эти семь градусов?

– Это и есть самое интересное. Баллистическая экспертиза установила, что еще в течении девяти секунд после того, как приборы зашкалили, двигатели коррекции туера продолжали работать, и в результате семь градусов превратились в ноль.

– А, пардон, расстояние и скорость были достаточными, чтобы с семью градусами туер проскочил мимо? – осведомился Сюняев.

– При наличии семи градусов туер проскочил бы мимо примерно в двадцати милях от рейдера.

– Интересно, – пробормотал Гиря. – И что, все эти обстоятельства не отражены в бумажках?

– Отражены. Но, видите ли, Петр Янович, они не выпячиваются, и в этом все дело.

– Что значит, не выпячиваются, – вмешался Сюняев. – Почему их нужно выпячивать?

– Сделано максимум, чтобы начальство считало, что произошла нелепая случайность.

– А это была вовсе не случайность! – догадался Гиря. – Что же это было?

– Я, Петр Янович, специализировался по матстатистике и вероятности считать умею. Тут все просто. Делим один телесный угол на другой, и так далее… Возможно, это и была случайность, но только такая, вероятность которой ничтожна.

– А именно?

– Вас интересуют численные оценки?

– Не тяни кота за хвост!

– Грубая оценка: одна двухсотая. Это при условии, что…

– Условия потом. Так-так.., – Гиря обвел присутствующих отсутствующим взором. – Выходит, маленькая вероятность, да? Ма-аленькая такая…

– Дело не в самой вероятности, – осторожно заметил я. – Дело в том, что она утонула в прочих выводах технической комиссии. Не я один такой умный. Про вероятность, например, упоминал второй пилот туера. Но на это все посмотрели как бы сквозь пальцы. Похоже, сработал инстинкт. Всем выгодно, чтобы случившееся оказалось случайностью.

– А нам выгодно? – спросил Кикнадзе, и сам же ответил: – Конечно выгодно! Голова не болит.

– Всем выгодно, – подтвердил Гиря. – Всем вам выгодно – работать не хотите. А вот мне – невыгодно!

– Это потому, что ты хочешь работать, – нудным и сварливым голосом сказал Сюняев. – Если бы не хотел – тоже стало бы выгодно.

– Не в этом дело, – ласково ответил Гиря, и на его губах появилась знаменитая улыбка. Примерно так улыбается Джоконда. – Дело не в том, хочу или нет я работать. Конечно же, не хочу, но.., – и он сначала воздвиг указующий перст, выдержал паузу, а потом ткнул им в Сюняева. – Но если так и дальше пойдет, то работы у нас станет просто невпроворот. Тут надо крепко подумать. Может, стоит сейчас немножко поработать, чем потом вкалывать день и ночь?.. Ты – как?

Сюняев пожал плечами, а Гиря продолжал:

– Есть мнение, Валерий Алексеевич, что ты этот момент ушами прохлопал.

– А?

– Похоже на то, – согласился Сюняев. – Образования не хватает.

– Это хорошо! Стало быть, смена у нас растет. И когда она окончательно вырастет, мы будем на печи лежать, да калачи жевать. А пока придется поработать… Я тут недавно решил заняться всякими этими чудесами. Скучно жить! – пояснил Гиря. – А ты, Глеб, молодец. Мы тут, понимаешь, в психологию ударились, а он взял, углы перемножил, и на тебе – готово дело! И правильно. Начальство надо ублажать. Если начальник хочет увидеть чудо, надо помочь, а уж он в долгу не останется.

– Сказал бы мне, я бы фокус показал, – откликнулся Кикнадзе.

– Не-ет! – Гиря продолжал улыбаться. – Нет, Зурабчик, фокусов мне не надо. Фокусы я и сам умею показывать. Мне нужны чудеса натуральные, без дураков. Зачем? – он обвел присутствующих взглядом. – Я вам скажу, зачем. Я собираюсь их использовать как наживку.

– А кого ловить будем, Петр Янович? – поинтересовался я.

– Кого ловить?.. – Он непонимающе на меня уставился. – А! Ну, как обычно… Человеков, кого же еще… Смотри-ка ты, что получается… И, главное, не прикопаешься. Кто-то ведь нацелил этот туер. А кто? Да никто! Просто чудо, и все. Нет, это хорошо! – забормотал он.

Сюняев тоже что-то сообразил, и тоже стал улыбаться.

– Э-э, – произнес он с укоризной и снисхождением в голосе. – И не стыдно тебе? Ведь старый уже, внука имеешь, а все как дитя малое.

– Р-разговорчики! – прикрикнул на него Гиря. – Зависть гложет? Сам-то опростоволосился, а молодежь обходит. Боишься, что сдвинут с монумента?

– Откуда меня сдвинут? Ну-ка, ну-ка… Воспроизведи еще раз!

– Откуда надо, оттуда и сдвинут. Сам старый хрыч! Раньше была хватка, а теперь где она? Нету! Внука, и того не мог спланировать. Вон Зураб – шестеро уже!

– Пятеро, – буркнул Зураб Шалвович.

– Я сказал шестеро, значит шестеро. Ты просто не в курсе…

– Что ты мне голову морочишь!.. Где шестеро?

– Где надо, там и шестеро…

Невооруженным глазом было заметно, что шеф остался доволен моими наблюдениями. Сюняев тоже пребывал в хорошем настроении, и они занимались теперь подспудным осмыслением нового ракурса событий, попутно упражняясь в разговорном жанре. Через некоторое время они натешутся, после чего начнут делать выводы и изобретать планы мероприятий. Во мне теперь необходимость отпала, и я счел возможным как бы обидеться.

– Петр Янович, – сказал я, – имеется еще одно тонкое наблюдение.

– А? – Гиря встрепенулся. – Воспроизводи!

– Кто-то нас водит за нос.

– Да ну? – изумился он. – И кто же это такой смельчак?

– Вообразите, лечу я к Луне, и на борту обнаруживаю Валерия Алексеевича инкогнито. Хотелось бы понять, что он там делал?

– А, он-то… Он просто так, прогуляться летал. Отдохнуть, а заодно и тебя подстраховать.

– Обидно! Не доверяете?

– А как же. Доверяй, но проверяй!.. Нет, Глеб, кроме шуток. Все же, случай серьезный. Я ведь тебя нарочно послал. Надеялся, что ОНИ увидят, какой ты у нас молодой и начнут давить.

– Кто – они?

– Ну-у.., всякие, там, негодяи. И прочие. Давить не пытались?

– Нет. Я, во всяком случае, не заметил.

– Жаль. Я все же надеялся… А комиссар зоны тобой не манкировал?

– Нет. Мы с ним отлично поладили. Вам привет передавал. А Валерию Алексеевичу – нет.

– Йенсен? – Гиря пожал плечами. – Что это он так, Валера? Должно быть, не любит тебя.

– Еще бы ему меня любить! Мы с ним вместе целые сутки шарахались по разгерметезированному ангару… Дураков нет давить! Они похлеще штуку придумали, эти самые негодяи и мерзавцы. Вместо того, чтобы давить на тебя, Глеб, они меня перехватили и заставили заниматься какой-то ерундой. Колпак там у них прорвало, кратер десять метров, и прочее. Я брыкался, а куда денешься? Пришлось лететь, шеи мылить, а потом уже поздно было соваться.

– А почему не доложил? – сказал Гиря.

– А что докладывать? Я уже всем намылил.

– То есть, можно не беспокоиться?

– Можно. – Сюняев повернулся ко мне. – Понимаешь, Глеб, рассчет был на внезапность. Они могли, конечно давануть, но только сдуру, в самом начале. А когда ты уже в курс вошел – вряд ли. Понимаешь?

– Не очень.

– Эх ты, – Сюняев вздохнул. – Штатная единица… Вот смотри: у нас в штате около пятидесяти дознавателей, да пять стажеров. А стариков, которые умеют бровь супить – человек десять. Их знают, уважают и побаиваются. Они себя в обиду не дадут, и никому ничего не спустят. С молодыми сложнее. У разных космических боссов появляется соблазн начать воспитывать наших дознавателей в нужном ключе. Мол, в космосе всякие факторы, всего не предусмотришь и не учтешь… Люди, мол, и так из сил выбиваются, проявляя героизм, а тут вы со своей безопасностью. Петр Янович этого допустить не может ни в коем случае, и я с ним полностью солидарен. Проводится соответствующая политика воспитания как самих дознавателей, так и всех космических начальников… Примерно понятно?

– Тут, Глеб, есть и еще один момент, – вмешался Кикнадзе. – Петр Янович почему-то решил, что при расследовании данного эпизода последует реакция на его демарш более раннего периода. Он ее, собственно, провоцировал. Ведь одно дело, когда прибывает сам Сюняев, способный любую фронду подавить в зародыше, а другое дело – ты. С тобой какой-нибудь начальничек мог себе позволить некое, м-м.., некое высокомерие, такую, знаешь ли, брезгливую усмешку. Пренебрежение саном и прерогативами. А тут появляется Валера во всей красе, и наотмашь бьет по загривку. В общем, это довольно тонкая внутриведомственная политическая возня, связанная с тем, что кое у кого и кое-где появляется желание начать нас игнорировать. Между тем, в космическом пространстве наши дознаватели наделяются исключительными полномочиями в юридическом плане. Допустить их девальвацию мы не имеем права ни при каких обстоятельствах. А прецеденты были. Петр Янович имел ряд бесед, во время которых недвусмысленно предупредил этих кое-ктокеров, что любые попытки подменить юридический контроль административным кончатся разнообразными плачевными исходами. Ему было заявлено, что жизнь покажет. Кроме того, предпринимаются попытки игнорировать комиссаров по безопасности зон. Это, конечно, смежники, но тоже наши люди. Им не позавидуешь. Один комиссар на зону! На весь Марс – шесть человек. Их очень легко замотать мелочами, а в это время… И вот мы тут однажды собрались, и решили, что надо дать повод. Но ясно, что, скажем, с Сюняевым или, там, с Карпентером, этот номер не пройдет. Не рискнут связываться. А у тебя, вроде как, категория пожиже. И сам ты, с виду, психологически беззащитен. То есть, бровь не супишь, брюшка нет…

Зураб Шалвович выразительно пошевелил пальцами и усмехнулся.

– Я должен это воспринять как намек? – тотчас же возбудился Сюняев.

– Какой там намек! Я же видел, как ты поглощал мясо на встрече Вовки.

– И как же я его поглощал?

– Неумеренно.

– Да? А кто в это время флиртовал с моей супругой? И с супругой уважаемого начальника? Ты думаешь, что я ничего не заметил? И чем я должен был это компенсировать? А кто не знает даже, сколько у него внуков?

– Валера, Валера-а.., – укоризненно произнес Гиря. – Факт брюшка имеет место.

– А флирт имел место?

– Имел. Будем бороться и с тем, и с другим. Но давай, все же продолжим. Надо смену готовить, а мы веселимся… Все, кончай!.. Глеб, теперь я уже серьезно. То, что изложил Зураб, – само собой. Реноме надо поддерживать, психологическую инициативу – наращивать. Но у меня были и другие резоны послать именно тебя. Мы этого однажды касались, а теперь продолжим. Так вот, ты работаешь с нами уже шестой год, и теперь очевидно, что ты наш человек. Не в том смысле, что наш, а в другом. Это твоя стезя, ты не ошибся в выборе, а мы, смею надеяться, не ошиблись в тебе. В чисто профессиональном плане ты уже готовый дознаватель, и в опеке не нуждаешься. Но кое-чего тебе не хватает.., – Гиря помолчал. – В свое время все мы работали со Спиридоновым. Он был очень интересный человек, нестандартный. Именно он сделал наш отдел тем, чем он является и теперь. Именно он назначил меня начальником этого отдела еще задолго до того, как сам перестал им быть. У руководства ГУК даже мысли не возникло, что на этом стуле может сидеть кто-то другой. Как? Это другой вопрос. Предположим, что я в отношении тебя поступлю также. Как – это другой вопрос. Ты сейчас готов занять мое место?

Гиря говорил монотонно и в такт постукивал по столу кончиками пальцев. Я понял, что в отношении меня он перешел какую-то черту, и отныне… Что?

– Нет, – сказал я твердо.

– Совершенно справедливо. И вот тебе вопрос: почему? Это очень интересный вопрос, и я хотел бы услышать ответ профессионала. Здесь много аспектов, но есть главный. – Гиря подался вперед. – Укажи его.

– Не тот вес, – сказал я.

Петр Янович расслабился и откинулся в кресле.

– Нет, – сказал он. – Это – следствие.

Меня смутил тон и напор. А, в самом деле, почему я не готов? Посади меня сейчас на место Гири, что я буду делать?

– Не знаю, – честно признался я. – Не могу вообразить, как я буду взаимодействовать со всей этой массой… Огромное количество людей, занятых не пустяками… Нет, не знаю.

– Не знаешь, – констатировал Гиря. – И не можешь знать. Ты вообще сейчас подозреваешь подвох. А, допустим, я обращаю все в шутку. Но ведь ты не готов, и это ощущение в тебе останется. Так?

– Да, – согласился я.

– А это плохо. Каждый профессионал должен смотреть вверх, пока не улетит вниз. Тогда слушай. Спроси Сюняева и Кикнадзе, почему они не сидят на моем месте? Любой из них может, я знаю. Но любой скажет, что на этом месте должен сидеть я. Почему?

Я глянул на Валерия Алексеевича – он сидел с деревянным лицом. Зураб Шалвович отвернулся. Впервые на моих глазах Гиря унижал их, и они молчали. Я растерялся. Зачем он это делает? Оставалась надежда, что это очередная постановка. Я – зритель. Меня воспитывают.

И тут Сюняев ожил.

– Ты конечно же решил, что это психологический мастер класс, – произнес он и презрительно усмехнулся. – Увы, юноша, увы… Однажды я решил, что способен лучше делать дело, которое делается в этом крэсле…

Гиря предостерегающе поднял руку.

– Это, Валера, наши личные дела, его они не касаются.

– Но, милый друг, мы опустились на такую глубину, что теперь надо выпускать все пузыри. Иначе молодой человек решит, что… Что, в тайниках своей души я… Нет уж, извини! Так вот, Глеб, однажды я его возненавидел. Он мне мешал. Я был умнее его, тоньше и… Мне казалось это несправедливым. Почему я должен быть на вторых ролях?! Так вот, этот мерзавец произвел надо мной такую штуку, что я его возлюбил всей душой. И Кикнадзе его возлюбил, и даже Штокман, хотя у Штокмана голова варит в три раза лучше. И теперь – парадокс! – я ему не завидую, и готов даже за него умереть при случае. А что такой случай он мне предоставит, я не сомневаюсь.

– А ты, Зурабчик, что скажешь? Может тоже охота излить душу на мою подкорку? – произнес Гиря елейным голосом.

Зураб Шалвович только вздохнул и махнул рукой.

– Тогда продолжим. В тебе, Глеб, отсутствует стержень. Пока. Сейчас я его вставлю, а потом, постепенно, мы будем навешивать на него разные штуки. Пока ты не сделаешься на манер новогодней елки. И в таком разукрашенном виде будешь существовать уже до самой смерти. Назад хода не будет, разве что ты – уж совсем бессовестный человек. Но я тебя изучил – ты не такой. Итак, первый элемент, так сказать, ствол. Ты должен быть абсолютно уверен, что вот этот стул, на котором я сижу, нужен. Отнюдь не о всяком стуле можно это сказать с уверенностью, но вот об этом, где покоится мой зад, – да. Почему это так, словами объяснить нельзя. Это надо понять и прочувствовать. Со временем мы это сделаем. Теперь обо мне. Секрет моего личного превосходства над этими господами заключается отнюдь не в том, что я умнее, красивее и приятней в выражениях. По всем этим параметрам они меня бьют, как ребенка, особенно Валерий Алексеевич, и особенно в части ума. Здесь у меня слабина. Ведь так, Валерий Алексеевич?

– Не прибедняйся. А, впрочем, разумеется, – Сюняев желчно улыбнулся.

– Вот. Мое преимущество над ними в том, что я терпелив. Я БЕСКОНЕЧНО терпелив. Однажды – был повод – Сюняев обозвал меня сволочью, сказал, что убьет, и подал прошение об отставке. И что ты думаешь, я сделал? Я три месяца каждый день ходил к нему с бутылкой водки, и он меня гнал взашей. Даже его супруга меня пожалела, а отсюда, совсем недалеко до более сложных отношений. Валера оставался неумолим. Но через три месяца мы эту бутылку таки выпили, еще через два он взял свои слова назад, а еще через полгода он у меня тут сидел, распустив сопли, плакался в жилетку и утверждал без всяких на то оснований, что это он сволочь, а я – святой. И всего этого я добился только одним – тер-пе-ни-ем. Но ты, Глеб, не думай, что я такой терпеливый от рождения. Отнюдь. Просто я понял однажды, что если не готов терпеть, мне в этом крэсле делать нечего. Вон видишь сейф? Это хороший сейф. В нем, например, лежат вопросы, которые еще Спиридонов поставил. Но они лежат, потому что не пришло время их ставить на ребро. И если жизнь кончится, а оно так и не придет, мне необходимо иметь в запасе человечка, который в нужное время их поставит, а до тех пор будет терпеть. Сюняев их давно бы уже поставил, они бы упали, и его прихлопнули. Кикнадзе – тот вообще бы их выбросил из сейфа, и о них спотыкались бы на каждом углу. А я – терплю. Политика, Глеб, не любит нетерпеливых. Ее приходится формировать долго и нудно. И на успех надеяться не приходится. Успех в ней всегда достается преемникам.

Гиря опять помолчал. Потом тряхнул головой и продолжил:

– Но терпеть, Глеб, нужно не все подряд. Что именно нельзя терпеть, я скажу позже. Они, – Гиря ткнул пальцем в Сюняева, – знают много больше твоего, но отнюдь не все. У меня же редкий дар – игра природы. Я чувствую, когда надо терпеть, и если черта в бесконечности, буду терпеть до бесконечности. Но если черта подо мной, не буду терпеть ни секунды!.. Для тебя это – слова. Пока. Но пока от тебя требуется только одно: запомнить их, и зарубить себе на носу. Переходим к следующему пункту. Я воспроизведу его без комментариев, и гласит он следующее. Запомни: лучшее оружие против дураков – терпение. Запомни: против умных вообще нет иного оружия, кроме терпения.

Последние две фразы интонационно отличались от предыдущих на существенную величину. Как будто мы тут калякали о разных текущих делишках, и вдруг перешли к еще более разным. При этом Гиря осклабился и уставился на Сюняева.

– Вот подлец! – бросил Сюняев восхищенно, и стукнул кулаком по колену. Ты, Глеб, теперь точно наш человек. С посторонними он так не разговаривает.

– А что? – Петр Янович разулыбался. – Вполне?

– Весьма удовлетворительно, – подтвердил Зураб Шалвович. – Но ты, Глеб, не думай, что все сказанное выше не соответствует действительности. Оно соответствует, можешь быть вполне уверен. Просто мы знаем друг друга уже лет тридцать, и у нас сложились интересные взаимоотношения. Стареем. Нужно время от времени взбадривать друг друга эмоционально. Вот Петя этим попутно и занимается. А теперь и мне захотелось. У меня с ним, знаешь ли, тоже был случай…

– Зураб! – Гиря нахмурился. – Перебор. Он уже и так проникся. Потом как-нибудь расскажешь, в следующий раз.

– Надо, Петя, надо. У тебя вон даже лысина вспотела…

– Нет у меня никакой лысины!

– Я фигурально. Лысина вспотела, а коллега еще не уверен в искренности чувств.

– Ну, черт с тобой! – Гиря поискал место, куда плюнуть, и еще что-то прошипел невнятное.

– Итак, – продолжил Зураб Шалвович, – однажды я пришел к выводу, что Петр Янович ведет какую-то грязную закулисную игру. И накатал на него донос. Да не куда-нибудь, а в секретариат Исполкома Ассамблеи. А потом выяснилось, что именно этого он и добивался, а донос являлся главной деталью плана приведения в чувство Коллегии ГУК, закусившей удила. Все прошло, как по нотам, и я, как истинный кавказец, должен был застрелиться. Или застрелить его, что практически одно и то же. Пистолет у меня был, и лежал в личном сейфе. Так вот, Гиря два месяца сидел возле него и объяснял мне, что я совершенно героическая личность, обремененная выдающимися качествами, и человечеству без меня просто гроб! И таки объяснил, да так, что я верю в это аж до сих пор.

– Неужели два месяца? – усомнился я.

– Ну! Ухожу – сидит. Прихожу – сидит. Работать не давал – все время нахваливал.

– Может закончим выворачивание душ наизнанку, – сухо предложил Сюняев. – Что там в следующем пункте? Промывание мозгов?

– Оно самое, – Гиря нахмурился. – Пункт третий, Глеб. Это важный пункт. Слушай старательно. Наше учреждение, я имею в виду сектор, а не весь ГУК, есть орган сугубо административный и сугубо официальный. И не напрасно. Более того, я, например, в некоторых случаях, могу не подчиниться решению Коллегии, а начальники из всех прочих секторов этого права не имеют. Почему? Потому что под моим началом работают представители. Чего? Неизвестно чего! А я тебе скажу, чего. Человечества, как такового, и никак не меньше. Лично я на том стою, и стоять буду. Но сами-то мы – обычные люди с всякими слабостями и страстишками. А, Валерий Алексеевич, со страстишками?

– А как же, Петр Янович, обязательно со страстишками! – в тон ему ответил Сюняев.

– Наш статус, Глеб, особый потому, что именно мы, в силу специфики выполняемой работы, переводим всевозможные человеческие слабости, страстишки, мелкие грешки и глупости из сферы человеческих отношений в сферу отношений сугубо административно-правовых. Да, здесь, на Земле, тоже есть юридические органы, которые занимаются тем же самым. Но! – Гиря поднял указательный палец. – Здесь, на Земле, мораль устоялась, равно как и нравственность. Потому что действует века в более или менее одинаковых условиях, и непрерывно совершенствуется. В космосе морали нет. Слишком резко отличаются условия. Возникают ситуации, когда неизбежно приходится делать противоестественный выбор. Например, бросить раненого и спасать десять беременных…

– А-а, вон ты о чем? – многозначительно протянул Сюняев, – а я думал…

– Индюк думал… Не слушай его, Глеб, он хочет опять все превратить в кашу, и поместить в твою голову…

– С чего ты взял? – возмутился Валерий Алексеевич.

– Сиди тихо, и не встревай! Потом тебе дадим слово специально… Я, Глеб, могу рассказать о таких случаях, что у тебя волосы на голове встанут дыбом. Вон, Сюняев не даст соврать: два мужика съели третьего, потому что кислорода было в обрез, и воды ни грамма, а предстояло добраться до места и починить трубопровод, по которому вода закачивалась в кислородно-генераторный контур марсианской станции, от которого питалась целая деревня. Воды было море, но, понимашь, она не текла – вентиль где-то на трассе заморозило… И знаешь, какие вопросы мы решали? А вот какие. Первый вопрос: какой осел придумал этот вентиль? И другой: этого мужика съели с его согласия, или без? При том, что свидетелей не было – один из оставшихся после ремонта покончил жизнь самоубийством. А второй не мог, потому что должен был вернуться по трассе и убедиться, течет ли эта проклятая вода! Так вот, Сюняев установил достоверно, что они бросали жребий, и договорились, что оставшиеся умрут после ремонта. Чтобы не обидно было, понимаешь? Парни молодые… Романтики хреновы, идиоты!

У меня даже ладони вспотели от этого рассказа.

– Почему же идиоты? – немедленно вмешался Сюняев.

– А ты не знаешь? – холодно поинтересовался Гиря. – Потому что один труп меньше трех – вот поэтому. И пока я сижу в этом крэсле, один будет лучше трех, два – лучше четырех, а ноль будет лучше всех. А вот слезу – там посмотрим… Но все эти страсти, Глеб, я рассказываю тебе не для того, чтобы поразить твое воображение. Ты должен понять, что мы, действуя в космосе и других местах, должны формировать мораль в той ее части, которая еще не изобретена человечеством. В наших руках клеймо, которое мы ставим на человека. И он с этим клеймом будет ходить всю оставшуюся жизнь. Не спеши его ставить. Терпи, пока есть возможность. И потом терпи еще столько, сколько потребуется.

– Ты закончил? – осведомился Сюняев.

– Нет еще. Пункт четвертый.

– А сколько всего?

– Последний.

– Тогда я выйду ненадолго. Но больше на меня не ссылайся. У меня от твоих ссылок муторно на душе.

– Постараюсь.

Сюняев встал и удалился, а Кикнадзе с интересом посматривал на Гирю. Вероятно, он пытался угадать, в чем будет заключаться суть четвертого пункта. Я, впрочем, тоже.

– Надоел он мне, – пожаловался Гиря. – Сидит тут, рожи корчит… Девственник! Он мне на нервы действует!

– Куда действует? – Зураб Шалвович прищурился.

– Тоже хочешь выйти?!

– Да я-то выйду, но ты-то останешься наедине со своим четвертым пунктом.

– Тьфу!.. Глеб, слушай сюда. Пункт такой. Мы работаем в административной структуре, но обязаны оставаться людьми. Ибо только так мы можем защитить человека от суммы всех остальных человеков. Обращаю твое внимание на то, что у каждой административной единицы, будь то экипаж, или просто контора, есть свои интересы. И интересы эти отнюдь не составляются из интересов составляющих личностей, то есть, опять-таки, человеков. И более того, зачастую им противоречат. Открыл этот парадокс Спиридонов, я же придал ему совершенную форму. А именно: как правило, интересы личности и интересы любой формальной общности личностей находятся во взаимном противоречии.

– Прямо-таки во взаимном? – переспросил вернувшийся Сюняев.

– Именно. – Гиря выпучил глаза. – Ты за язык не хватай – он у меня скользкий… То, что я говорю, Глеб, очень важно. Принципиально. Отдельный человек или группа редко осознают свои интересы. Ведомство всегда знает свой интерес, и всегда его отстаивает до конца. Игнорировать его нельзя, но Боже тебя упаси идти на поводу! Главная задача, которую мы должны решать – создать такие условия, при которых ведомство, охраняя свои интересы, вынуждено защищать интересы людей. Ради этого можно совершить любую подлость в отношении любого ведомства, но не в отношении человека. Зашита интересов любой личности всегда имеет приоритет перед защитой интересов коллектива личностей. Этот закон незыблем. Тот, кому удавалось внушить обществу, что это не так, превращал, в конечном итоге, упомянутое общество в стадо скотов. Тогда люди начинали давить себе подобных, оправдывая это некими всеобщими интересами. Если ты можешь защитить интересы личности, не ущемляя интересов других личностей, делай это неуклонно и безоглядно!.. Вопросы есть?

– Есть, – сказал я.

– Плохо. Должно быть все ясно.

– Ясно почти все. Но я хотел бы узнать, что стало с третьим?

– С каким еще третьим?

– Второй покончил самоубийством. А третий?

Сюняев как-то странно мотнул головой, а Гиря… Он сгорбился и уставился в одну точку.

– Зря я, наверное, расказал про это, – пробормотал он. – Ты… не понял.

– Он еще не может, – сказал Кикнадзе тихо. Потом встал, подошел ко мне и заглянул в глаза. – Третий… Он сошел с ума. Не смог… Мальчик мой, ты пока не знаешь, что это такое… Валерий Алексеевич приложил все усилия, чтобы доказать ему его право считаться человеком. Не дай Бог тебе когда-нибудь доказывать что-либо подобное. Но избави тебя Бог когда-либо доказывать противоположное. Ибо это недоказуемо…

– Кстати, – мрачно сообщил Сюняев, – этот человек жив до сих пор, если тебе интересно. У него очень странное психическое расстройство. Он регулярно просит, чтобы его кровь перелили кому-то другому. Утверждает, что это надо делать обязательно, иначе кровь начинает проступать через ладони и он ею мажет все вокруг…

Мне стало не по себе. Я понял, что сунулся в такую сферу, где с моим опытом делать нечего. Надо было просто слушать и мотать на ус. Теперь я знаю, что бывает и так. Но я даже примерно не представляю, что пережили те трое, и что пережил Сюняев, разбираясь с ними… Глупо!

Мне повезло. В этот момент дверь с треском распахнулась, и на пороге появился Эндрю Джонович Карпентер. Эндрю Джонович всегда появлялся неожиданно, с треском, и немедленно занимал своей особой все помещение. Он вел свое происхождение от американских негров, но намешано в нем было столько кровей, что дотошный Сюняев, как мне рассказывали, однажды сбился со счета. Карпентер утверждал, что в его жилах, среди прочих, течет кровь Александра Македонского. А на вопрос, как оная туда попала, отвечал без тени смущения, что кровь эту ему перелили, и он сам видел бирку на бутылке, где черным по белому значилось: "кровь Александра Македонского, стерильно". Отчество Джонович ему присвоил все тот же Сюняев, и оно прилипло, появляясь время от времени в официальных документах. Эндрю Джонович специализировался на эпизодах с криминальной подоплекой, и все время собачился с прокурорскими работниками. "Возиться с бумажками" не любил – почти все отчеты за него писал Штокман, за что оба бывали порицаемы Гирей. Росту в нем было метра два, а из деталей чисто внешних можно отметить улыбку, занимавшую половину лица и открывавшую для обозрения почти все зубы. Надо отметить, что это был человек редкой доброты и большой души, каковая и должна содержаться в телах подобного размера.

"Вот, Глеб, смотри, – говорил он, показывая свои ладони. – Я негр, а ладони белые. Почему? Не знаешь? А я тебе скажу. В этом проявилась мудрость Господа. Если бы и ладони у меня были черные, то как бы я выяснил чистоту своих помыслов?"

"Каким же образом по ладоням можно определить их чистоту?" – вопрошал я простодушно.

"Очень просто. У кого помыслы нечисты, у того и руки грязные. Это еще Понтий Пилат доказал", – ответствовал Эндрю Джонович, и ослепительно улыбался, хлопая меня по плечу.

Когда Карпентер ворвался в кабинет, Гиря вскочил и уставился на него.

– Что? Что случилось?! – воскликнул побледневший Сюняев, тоже вскакивая.

– Заговор! – сказал Эндрю Джонович хрипло. – Меня информировали, что здесь зреет заговор. И я явился его пресечь. И я его пресекаю!

– Тьфу на тебя! – буркнул Гиря и уселся на место.

Теперь из-за спины Карпентера выступил Штокман. А точнее, сначала появилась его лысина, потом очки, а уже в самом конце можно было обнаружить его тощую фигуру.

– Нам доложили, что вы тут совещаетесь, – заявил он желчно. – Мы не могли упустить такой случай, и мы его не упустили. И что же в результате? Мы обнаруживаем здесь нашего молодого перспективного коллегу с кислой физиономией, из чего делаем вывод, что его пытали с целью выудить информацию, и не поставив нас в известность. Констатируем закулисные игры! Выражаем протест и берем подзащитного под защиту. Я правильно изложил суть, Эндрю?

– O, yes! – сказал Карпентер, усаживаясь на стул и вытягивая ноги. – Жара! В штате Луизиана свежее.

– На Южном полюсе совсем прохладно, – буркнул Сюняев, – но зачем же двери ломать?.. Что стоишь? Садись, – предложил он Штокману.

Штокман тоже уселся и принялся сканировать взором физиономии присутствующих.

– Чем вы тут фактически занимаетесь? – осведомился он наконец.

– Да так, печки-лавочки, – сказал Гиря. – Летучка вот. Заговор планируем.

– А почему смурные? Опять разговоры разговаривали?

– Было дело, – признался тот. – Сначала вот Глеб про лунные дела рассказывал, потом обсуждали, обсуждали, а я и думаю, дай, думаю, внесу воспитательный момент. Начал, а тут вон Сюняев влез, и, как обычно, все испортил. А Кикнадзе – подстрекал!

– Ябедничаешь?

Гиря беспомощно развел руками:

– Вот, Глеб, и работай в таких условиях… Видишь, какая обстановка? Что толку, что я начальник? Абсолютно!.. Уйду на пенсию. А начальником – тебя. Будешь их разгонять.

– Правильно, – поддержал Карпентер. – Надо омолаживать руководство… Так вы уже все вопросы обсудили? А то у нас еще есть.

– Все.., – махнул рукой Гиря. – Разве их все обсудишь! Просто решили закругляться на сегодня. Ибо уже обед – время святое.

Гиря было поднялся, давая понять, что летучка закончилась, но Штокман предупреждающе поднял руку.

– Момент, – сказал он. – Есть небольшое сообщение. А точнее – два.

Гиря плюхнулся на стул и сделал мученическое лицо:

– Ну, что там еще?

– Первое. Опять исчез Сомов.

– Ну и что? Он постоянно куда-то девается.

– Да, но на этот раз Эндрю его засечь не смог.

– Андрей? – Гиря уставился на Карпентера.

– O, yes, – сказал тот. – Не смог. Исчез бесследно. Такое впечатление, что на Земле его нет. Но пока это впечатление.

– Но это еще не все, – сказал Карпентер. – Сегодня мне сообщили, что позавчера умер Калуца.

Сюняева подбросило вверх, а его стул с грохотом полетел в сторону.

– Кто умер?.. Калуца?.. Как это он умер?! А почему мы не…

В этот момент Гиря трахнул кулаком по столу и медленно поднялся. Его лицо утратило всякое выражение.

Глава 5

– Все свободны, – произнес Гиря. – Даю два часа на обдумывание ситуации. Желудки не перегружать. После обеда назначаю коллегию в расширенном составе. Присутствуют все наличествующие ведущие дознаватели и коллега Кукса с правом совещательного голоса. У меня – все. Вопросы?

Сюняев хотел что-то спросить, но махнул рукой.

– Я – в "Харчевню", – сказал он. – Кто со мной?

Поднялись и остальные.

– Ты, Сюняев, банду не собирай, – буркнул Гиря. – Обсудим, потом будешь собирать. Я дал время на обдумывание, а не для того, чтобы воду мутить. А ты, Глеб, пойдешь обедать со мной. Я тебя введу в курс дела.

Эндрю Джонович подошел ко мне, похлопал по плечу и подмигнул.

– Растешь! – сказал он многозначительно. – Будешь работать под личным руководством. Вырастешь в ба-альшого начальника – это как пить дать. Меня потом не забудь – я ведь тебя холил и пестовал. А Сюняева зажми – он плохой. Старого, больного, глупого негра обижает, проходу не дает.

Я пообещал, что все исполню, как велено.

На том мы и расстались. "Банда" во главе с Сюняевым убыла в "Харчевню" – это питательный пункт в главном корпусе ГУК – у Валерия Алексеевича там имелись связи и подходы. Мы же с Гирей, отправились, как выяснилось, к нему домой. Петр Янович вел машину сам – мне не доверил. Дома у него никого не оказалось, пришлось самим добывать ингридиенты из продуктового контейнера.

– А, кстати, Глеб, ты знаешь, откуда взялась идея универсального продконтейнера? – спросил Гиря.

– Нет, – признался я.

– Это очень забавно, но у него два предка: мусорный контейнер, сиречь помойное ведро, и домашний холодильник. Какая-то умная голова подумала, что если можно унифицировать процесс сбора мусора, то отчего бы ни унифицировать обратный процесс. Просто ведь! Стандартный набор полуфабрикатов, ходит транспорт по кругу и пополняет изъятое. Вот бы нам так устроиться!

– В каком смысле?

– Ну, не знаю… Как-нибудь. Ставишь контейнер, все своих негодяев туда спихивают, а мы его забираем и разбираемся с каждым персонально. Как?

– Идея довольно примитивная. Так можно все на свете унифицировать.

– Тоже верно, – пробормотал Гиря и надел фартук. – Ты что-нибудь умеешь делать? Лук, например, резать?

– Могу.

– А чего сидишь? Приступай!

Назревали спагетти.

Я выразил сомнение относительно того, что мы изготовим нечто съедобное, между тем как в "Харчевне" ингредиенты те же, а исполнение профессиональное.

– Еда должна иметь индивидуальность, – сказал Гиря, подчеркивая свою мысль ножом. – Может быть, моему внутреннему состоянию сегодня больше соответствует подгоревшее мясо – откуда я знаю. Так я его и… подгорю. Мы вообще унифицировали все подряд без разбору. Спим – одинаково, едим одинаково, а значит и думаем – что?

– Одинаково, – догадался я.

– Да нет, думаем-то мы все по-разному, а вот выдумываем одно и то же. В общем, я с этим борюсь, поелику это возможно, – резюмировал он.

Перед началом приема пищи Петр Янович выудил из шкафа бутылку коньяка, и предложил, как он выразился, приватно выпить.

– А повод? – спросил я.

– Повод есть. Надо Калуцу помянуть. Да и вообще стресс снять. Второе то, что без бутылки хорошего разговора не получится. Если бы мы пошли со всеми в "Харчевню" – вышла бы попойка, а с этим я борюсь, равно как и с тем, что Сюняев обвиняет меня в пристрастии к коньячку. Он хочет меня унифицировать и заставить пить какую-то дрянь, вроде ликера… Ну, давай, царствие ему небесное, и будем здоровы!

Мы выпили, закусили спагетти, добавили для верности по соленому огурчику, но дальше разошлись во мнениях. Я предпочел кофе, а Гиря – чай с вареньем.

– Так, – сказал Гиря, – у нас в запасе примерно час – засекай время. Что тебе известно о Калуце и истории с "Вавиловым"?

– Вообще? – я отхлебнул из чашки. – Это какой-то важный чин в области психологии и информатики. Специалист по мозгам. Когда-то у него была крупная стычка с ГУКом на почве аварии с рейдером "Вавилов". Но потом все утряслось и пошло как по маслу.

– Не то слово! – воскликнул Гиря. – Наступила такая тишь и Божья благодать, что муха не летит!.. Тебе не мешает, что я так эмоционально? Это коньяк действует – сейчас пройдет. – он тряхнул головой. – Дело в том, что дознание по факту катастрофы проводил я. Именно тогда умер Спиридонов, и мне пришлось заниматься большой политикой. ГУК и Калуцу мирил я. Собственно, на этом я и вырос до своего нынешнего размера.

– А что, в этом деле есть какие-то подводные камни?

Гиря искоса взглянул на меня, как бы оценивая, действительно ли я совершенно не в курсе. А потом очень серьезно сказал:

– Не камни, Глеб, – Кордильеры и Гималаи. – Сделаем так: сейчас – краткий экскурс. Потом ты выберешь время и тщательно ознакомишься с официальным отчетом под нужным углом зрения. Потом доложишь мне свое непредвзятое мнение. Потом я ознакомлю тебя с дополнительными материалами из моей синей папки. А потом доложу все что знаю и думаю. Начну с того, что, по моему мнению, Калуца не умер. Он только закончил свой земной путь. Дело в том, что он бессмертен.

– В каком смысле?

– Он умер, но дело его живет. И даже, как мне кажется, несколько более того… Суть происшествия с "Вавиловым" такова. Примерно лет двадцать тому назад некто Калуца, работая над проблемой мышления, личности, индивидуальности, и тэ пе, то есть, всего того, что выделяет человека, как существо разумное, из ряда прочих Божьих тварей, обнаружил возможность передачи информации из подкорки в подкорку напрямую… Я понятно излагаю?

– Не вполне.

– И даже более того, – Гиря потыкал вилкой в пустую тарелку. – Технические подробности я опускаю, тем более, что толком они мне и не известны. Звучит так: "перекрестное резонансное транслирование поля биопотенциалов в режиме усиления". Спустя какое-то время, для того, чтобы избавиться от помех и земного электромагнитного биофона, Калуца решил провести эксперименты в космосе. У него был друг – лицо весьма в то время авторитетное в околокосмических кругах. Он сумел как-то встроить замыслы Калуци в планы полета "Вавилова", легализовал того на борту в качестве кока, загрузил необходимую аппаратуру, и они полетели. По ходу дела выяснилось, что в результате экспериментов личности членов экипажа перемешались.

– То есть?! – изумился я.

– То есть в некоторых телах их оказалось две, а кое в каких даже три… Не перебивай!.. Сейчас я и сам сомневаюсь, но тогда это было мне очевидно. Хотя… Ведь в подкорку к каждому не залезешь… Так, или иначе, но до места они не долетели. По дороге они столкнулись с бел-горюч камнем, причем в таком месте, где их не было и быть не могло. Из всего экипажа в живых остались трое. Один впоследствии погиб, остались Сомов и Калуца. Причем Калуца – комплексная личность типа "гений", а вот Сомов – комплексная личность типа "мудрец". Нынешний Сомов – бывший Владимир Сомов, но там был еще один Сомов – Евгений. Он погиб. Дочь этого последнего Сомова считает нынешнего своим отцом, хотя биологически он таковым не является. А эта дочь, между прочим, моя сноха.

– Марина?

– Да. Всего этого в отчете нет и быть не может. Но мы в своих выводах будем исходит из того, что все мной сказанное – твердо установленные факты. Ты меня понял? Отныне и впредь. Если окажется, что это не так, то в мире окажется на два дурака больше, и с него не убудет. А вот если нет… Итак, что мы имеем в осадке. Первое: несколько сознаний или личностей можно разместить в одном мозге. Насколько это будут полноценные личности – вопрос другой. Еще один вопрос: можно ли считать полученное образование человеком? Опасно ли оно для всех прочих людей? И еще сотня других. И второе: по ходу выяснилось, что мозги нескольких людей можно временно объединить в единый сверхмозг, возможности которого просто неописуемы. Так утверждал Калуца, и Господь ему судия.

Гиря замолчал. Я пытался осмыслить сказанное. Кофе в моей чашке остывал. Время шло.

Наконец, Гиря нарушил молчание.

– По поводу соответствия действительности. С отцом моей невестки, или снохи – как правильно? – я много общался. И в наших беседах мы частенько пользовались откровенностью. С его позиции все сказанное – факт. Он утверждал, что в его голове граница между двумя личностями полностью исчезла. Еще Сомов однажды мне сказал, что ничто человеческое ему не чуждо, но, скорее всего, он уже не вполне человек. Трактовать этот посыл я не берусь. Что ты на это скажешь?

Я пожал плечами.

– Вполне естественно, что ты ничего и сказать не можешь. Ты видел хотя бы одного нечеловека в человеческом обличии? И что есть человек, в конце концов?!

– Это понятие интуитивно ясное, но неопределимое, – заметил я философски.

– Разумеется, – согласился Гиря, – но в том-то и дело, что наше ведомство не может оперировать смутными понятиями. Мы должны обеспечивать безопасность людей. Я повторяю – людей. Но что есть человек – неясно. Так чью же безопасность мы должны обеспечивать? И от чего защищать?

– От всего.

– Годится только в качестве лозунга. Завтра прилетят пришельцы – наши действия? В свое время белых защищали от индейцев и негров, а христиан от магометан. Потом выяснилось, что все они – люди, но защищать все равно было надо, иначе они истребили бы друг друга. Теперь легче, но проблем у нас не убавляется. Я пытался беседовать с философами, но их построения малопродуктивны.

– И что утверждают философы? – заинтересовался я.

– Они склоняются к мысли, что надо защищать всякую жизнь, а разумную – в особенности, от нее самой. – Петр Янович хмыкнул. – Лично я считаю, что надо защищать разумную жизнь от неразумной. Однажды на Коллегии я так и предложил записать в Перечень обязанностей нашего ударного сектора.

– А они?

– Они сказали, что надо конкретизировать понятия. Тогда я предложил Сюняеву все конкретизировать, на что он предложил мне не валять дурака. На том мы и порешили, но вопрос остался нерешенным… Час прошел?

– Нет. У нас осталось десять минут.

– Времени – вагон! Попробую сделать выводы, и вывести мораль. Выводы примерно такие. – Гиря задумался. – Конечно, не бог весть что, но все-таки… Началось расслоение человечества. По многим параметрам. Имеет место дифференциация по психотипам, по физиологическим типам, и еще Бог знает по каким типам. Что это? Появляется новая нация – марсиане? А летный состав ГУК? А внеземельщики – это же, с точки зрения нормального человека, орден сумасшедших! Что со всем этим делать? Вот яркий пример – те два пилота, предотвратившие лобовое столкновение "Челленджера" с туером. Они кто? Герои? Да. Но, видишь ли, самопожертвование среди летного состава – вещь почти заурядная. Они настолько привыкли к нештатным ситуациям, что действуют почти автоматически. Времени на размышления нет. Альтернатива бывает простая: погибнешь ты, либо погибнут все, и ты в том числе. И они к этому приспособились. Но мы-то их поведение оцениваем нашими мерками, и мерки эти закреплены официально. Мы можем, например, поставить вопрос о том, чтобы запретить героизм к чертовой матери! Я, собственно, к этому склоняюсь… Думаешь, летный состав нас поймет? Нет. Они будут считать, что мы умалишенные, и окажутся правы со своей точки зрения. Мы же, со своей стороны, еще правее, и что прикажешь делать?

– Сложно, – сказал я.

Гиря вздохнул.

– И вот теперь Калуца умер. А это еще какой-то новый тип личности. Между прочим, Калуца мне сказал когда-то, что не имеет права жить, и умрет, как только выполнит свою миссию. Стало быть, теперь выполнил? Как будем трактовать? Чем занимался Калуца? Изучал себя и Сомова. Результаты неизвестны. Ну.., скажем, нам неизвестны. Я пытался за ним присматривать, но Земля – не наша юрисдикция. А теперь и Сомов исчез в очередной раз. Должен я реагировать? Должен. А как?… Что там со временем?

– Две минуты.

– Едем! За две минуты мы тему не исчерпаем, но у нас в запасе вечность. Конец света ведь еще не назначен?

– Вроде бы еще нет, – сказал я не очень уверенно.

– Да, – произнес Петр Янович с сожалением. – Насвинячили мы тут прилично, и вечером меня настигнет кара. Взамен я всыплю Вовке, а за что – не скажу. То есть, жизнь и дальше будет кипеть. Поехали!

Когда мы явились, все уже были в сборе, вольно расссредоточившись по всему кабинету Гири. Сюняев сидел на его месте, и что-то втолковывал Кикнадзе. Карпентер сидел на подоконнике и смотрел в потолок. Штокман стоял у стола и поочередно смотрел то на Сюняева, то на Кикнадзе. Создавалось впечатление, что они тоже сняли стресс.

Когда мы вошли, все замолчали и подозрительно уставились на нас. Сюняев встал.

– А что ты вскочил? – поинтересовался Гиря. – Сиди, если удобно.

– Нет уж, – Валерий Алексеевич хмыкнул, – сам тут сиди.

– Если я сяду – будет совещание. А так – обмен мнениями.

– Хрен редьки не слаще!

– Ну, смотрите, вам видней. – Гиря занял свое место и хлопнул ладонью по столу. – Так, сказал он деловито. – Начинаем без разгона. Совещание объявляется секретным, протокол не ведем с целью дальнейшего засекречивания. В повестке дня уже принятой единогласно при одном воздержавшемся, значится ряд вопросов…

– А кто воздержался? – перебил Сюняев.

– Ты, – ответил Гиря невозмутимо. – Мне потребуется оппозиция. Вопрос первый: как случилось, что весь ареопаг собрался нынче в полном составе без всякого моего указания. Вам что, делать нечего?

– Видимо, это случайность, – предположил Кикнадзе.

– Очень может быть, – согласился Гиря. – Но согласитесь, это крайне маловероятное событие.

Действительно, за последние полгода такое случилось впервые. После краткого обсуждения все пришли к выводу, что да, событие маловероятное, но у каждого были причины именно сегодня находиться именно здесь.

– Я бы не обратил на это внимания, если бы именно сегодня до меня не дошла весть о кончине Калуци, – пояснил Гиря. – Подумайте, не имели ли сегодня место еще какие-либо чудеса и невероятные события.

– Да, – вдруг сказал Сюняев. Он был весьма озадачен, что случается крайне редко. – Сегодня утром я поздоровался с господином Таккакацу.

– И он тебя укусил? – ядовито осведомился Штокман.

– Нет. Но последний раз мы с ним здоровались… Не помню даже когда! Он ведь… Ну, вы же знаете, он вообще уже еле ходит, и безвылазно сидит на месте.

– Знаем, – сказал Гиря. – Где это случилось?

– На выходе из Канцелярии.

– И что дальше?

– И ничего. Мы раскланялись, а он вдруг и говорит, что хотел бы обсудить ряд вопросов с господином Гирей лично.

– Вот как? – Гиря недоверчиво покачал головой. – Ты предложил связаться по видеофону?

– Да. Он проигнорировал, как будто и не слышал. И попросил передать его просьбу.

– Ага… Придется встретиться. Он ведь ветеран? Больше ста, а все сидит?

– Сто два года. Из них тридцать бессменно руководил прогнозистами, – сказал Кикнадзе, – теперь в ранге советника.

– Зураб, а может быть ты с ним встретишься, да все и разузнаешь. Мне бы не хотелось, в силу ряда причин.

– А субординация?

– Я тебя наделяю самыми могучими полномочиями. Могу титул дать. Граф устроит?

– Герцог будет лучше, но боюсь Сюняеву на мозоль наступить.

– Мне что – давай хоть маркиза. Я за дело болею, – буркнул Сюняев.

– Тогда герцог, и в течение трех дней, – подвел черту Гиря. – Так… От антидепрессанта протряхли? Тогда все, приступаем к делу. Вопрос: смерть Калуци достоверна?

– И даже более того, – сказал Штокман.

– Что значит, более того?

– Сегодня утром тело кремировали.

– Как это кремировали?! В каком смысле?

– Петя, ты как вроде нервничаешь… Вчера утром он умер, а сегодня утром тело кремировали.

– Быстро, однако… А кто-нибудь вообще это тело видел? Кого, собственно кремировали?

– Петя, ты в своем уме? – вмешался Сюняев. – Ты что же, думаешь… Это же невозможно!

– Да, – Гиря махнул рукой. – Ты прав. У меня на Калуцу уже стойка, как у собаки… Все же, думал, не чужой человек. Должна же быть какая-то панихида, прощание с телом. Надо было лично сходить – я ведь и с женой знаком, и с дочерью…

– Была панихида, была, – ворчливо сказал Штокман. – И тело было Калуцы. Все, как положено.

– А что же они не сообщили?

– Кому надо – сообщили. А тебя упустили из виду, в виду отдаленности места пребывания.

– Жаль.., – Гиря помолчал, потом поднял голову обвел присутствующих взглядом и сказал: – Надеюсь, всем понятно, что начинается новый этап?

– Понятнее некуда, – пробормотал себе под нос Сюняев. – Опять начнем кругами бегать…

Гиря его проигнорировал.

– Какие будут соображения? Штокман? – сказал он с напором.

– Надо подвести черту.

– Верно. Надо. Еще. Сюняев, что молчишь? Где хваленый интеллект?

– Надо бы отследить реакцию верхов, – задумчиво произнес Зураб Шалвович. – И кроме тебя это сделать некому.

– Ну уж!

– Не "ну уж", а некому! – вмешался Сюняев. – Командовать и я могу. А кто политиковать будет? Начальник. Это и ежу понятно. Я с Шатиловым брудершафт не пил.

Услышав эту фамилию, я навострил уши. Шатилов был очень важной персоной, а именно, председателем Коллегии ГУК. Каким образом он мог быть замешан в этой истории, я не знал, знал только, что двадцать лет назад именно он руководил сектором безопасности, а потом пошел на повышение. Ясно, что с таким значительным лицом в официальный контакт мог войти только сам Гиря.

– А что Шатилов? – произнес Петр Янович и скривил губы. – Шатилов на мне, как и вся прочая братия. Речь не об этом. Кто займется оценкой текущей ситуации и сусеками ГУКа?

– Ну, не я же, – произнес Карпентер.

– Стало быть, Кикнадзе, – подвел итог Гиря.

– А почему не Сюняев? – Зураб Шалвович гордо задрал подбородок.

– У тебя, Зураб, проницаемость выше. А у Валерия Алексеевича репутация подмочена.

– Да? – изумился Зураб Шалвович. – И где это ты, Валера, умудрился?

Сюняев блеснул на него взором и изобразил шипение кобры.

– Он не далее как три дня назад устроил очередной скандал с руководством диспетчерской службы. Мне донесли, что он утверждал отсутствие вообще какой-либо методики в планировании полетов, – пояснил Гиря.

– Еще бы я не утверждал, если по их данным одно и то же судно находится одновременно в трех местах. Ну, в двух – я понимаю, но не в трех же! С ума все посходили! – прорычал Сюняев.

– Это факт? – Гиря нахмурился.

– И, притом, данный мне в ощущениях. Вообрази ощущения!

– Ставь птицу – обсудим отдельно… А кроме того, Зураб, я берегу Валеру, как зеницу ока, для другой работы. Он мне понадобится как запал, а точнее, как пистон, когда надо будет вставить и взрывать. – Гиря подмигнул Кикнадзе. – Итак, Зураб, ты щупаешь смежничков, выявляешь настроения, пасешь Таккакацу, и прочее в этом роде… Еще соображения?

– Надо поработать с научным наследием, потолкаться в академических кругах на предмет уточнения тематики исследований и полученных результатов. Это я беру на себя, – заявил Штокман.

– Берите пример. – Гиря открыл ящик стола и достал пустую папку. – Пишу: "Калуца". Все добытое – сюда. Еще соображения!

– Думаю, неплохо было бы озадачить кого-то из молодых – пусть сядет, ознакомится со всеми материалами и подготовит нечто вроде доклада. Нужен свежий взгляд. Может быть мы все тут рехнулись, и делаем из мухи слона, – предложил Сюняев.

– Вот! – сказал Гиря. – Учитесь! Именно эту работу я и вознамерился поручить Глебу. Есть отводы по кандидатуре?

Отводов не последовало. Я отметил, что значительно вырос в собственных глазах, и продолжаю расти прямо на глазах. Складывалось впечатление, что мне оказано особое доверие.

Я не ошибся.

– Но пусть он даст страшную клятву, что не будет хохотать до упаду, когда узнает страшную тайну, – зловещим шепотом произнес Сюняев. – Пусть кровью распишется!

– М-да. – Гиря почесал за ухом. – Где бы Библию взять? Или Коран?.. Оно бы хорошо, если из мухи – слона. Хуже, если из слона – муху. Так что, Глеб, придется поработать.

Я кивнул.

– Еще соображения? – сказал Гиря.

– Надо бы кому-то Сомовым заняться, – сказал Карпентер.

– Это как раз последний вопрос повестки. Займешься им ты, Эндрю. Проследишь все связи, составишь краткую биографию, но сначала его нужно найти. Куда это он мог опять подеваться?! Выйди на оперативников, подбери парня потолковей, и вперед! С Тараном я работу проведу.

Это было интересно. В секторе Таран заведовал оперативным отделом и приданными подразделениями. В их задачу входило все, начиная от спасательных работ, и кончая поиском лиц, укрывающихся от официальных контактов с органами дознания. Ребята там были подобраны – нам не чета! Если бы Марс, к примеру, захватили террористы, они в течение двух недель обеспечили бы его возврат под юрисдикцию. То есть, массовая высадка на планету с захватом центров жизнеобеспечения, коммуникаций и связи была для них задачей совершенно плевой. Это единственное подразделение ГУК, которому по штату положено иметь оружие. А какие у них бицепсы! А какие нашивки на бицепсах!.. В общем, парни хоть куда. Этого загадочного Сомова, по моим расчетам, они должны были вычислить в течение трех суток, и взять тепленьким, если, конечно, он не удрал за Юпитер.

– Если вопросов нет, тогда все, – объявил Гиря. – Напоминаю, тема секретная и факультативная. Никаких поблажек по основной работе не будет… Все свободны.

Все поднялись и начали топтаться на месте. Гиря выдержал паузу, дождался, пока я тоже встану, потом ухмыльнулся и многозначительно произнес:

– А вас, коллега Сюняев, и вас, коллега Кукса, я попрошу остаться.

"Свобода – штука относительная", – подумал я философски.

Карпентер задержался в дверях, подмигнул мне, а Сюняеву сделал многозначительное лицо. Валерий Алексеевич в ответ сморщился и махнул рукой, мол, что с него взять! Потом хмуро уставился на Гирю. Гиря какое-то время в задумчивости смотрел прямо перед собой, потом встал, подошел к двери и выглянул, словно бы хотел убедиться, что снаружи нет соглядатая. После этого захлопнул дверь поплотнее, приблизился к Сюняеву, встал против него, уперся взглядом, скрестил руки на груди и начал покачиваться с каблука на носок. Покачавшись заметное время, он осклабился и пропел ангельским голосом:

– Ну, что, допрыгался?

Сюняев, в ответ, пожал плечами, как бы утверждая тем самым, что уж он-то, во всяком случае, тут совершенно непричем.

– Конечно, ты – ангел во плоти! – продолжил Гиря свой монолог, засовывая руки в карманы, и не прекращая покачиваться.

В этот момент он напомнил мне вождя мировой революции с картинки из учебника истории.

– Что же, я должен был, по-твоему, молчать? – вдруг взорвался Сюняев. – Это ведь не первый случай!

– Но и орать на весь ГУК тебя никто не просил, – произнес Гиря ласково. – Я, во всяком случае, на этом не настаивал. Эпизод действительно не первый, и каждый раз ты устраиваешь склоку. – Теперь Гиря лучезарно улыбался. – Поведай мне тайну, скажи, зачем ты это делаешь? Ну, каков результат твоей кипучей деятельности? Ты выпятил грудь, покрасовался перед Астором, доказал ему, что, хотя он и потомок английских лордов, но рыльце имеет в пуху, и что дальше? Астор мобилизует личный состав, нарисует миллион графиков полетов, переставит флажочки на своей знаменитой звездной карте, и все. И все-е!

– Но ведь надо же что-то делать, в конце концов! Не сидеть же вот так. Ведь диспетчерская служба хронически не выполняет своих функций.

– Да, не выполняет. И всем это известно не хуже тебя. Это типичный секрет Полишинеля. Но причем тут скандалы? Зачем ты настраиваешь против нас технарей. Худо ли бедно, но они летают, возят людей и грузы. И дураку понятно, что сосредоточение диспетчерской службы здесь, на Земле, – анахронизм. Зачем же орать? Или ты точно знаешь, как надо устроить, чтобы в любой момент относительно любого судна можно было точно сказать, где оно находится, кого и куда везет, кто отправитель груза, кто получатель, какова сумма страховки, и в каком секторе Луны проживает обожаемая супруга капитана?

– Конечно знаю! – запальчиво произнес Сюняев. – Нужно децентрализовать диспетчерскую службу, и создать орбитальные центры по радиальному принципу.

– Ага! – произнес Гиря. – Поясни.

– Разбить Систему на сферические зоны. В каждой зоне – своя диспетчерская служба, а здесь – только координационная. Основной грузопоток идет по радиусам. Служба зоны принимает КК, пропускает через зону и передает следующей. А сведения – координаторам. Они сами будут друг друга контролировать! А мы, по крайней мере, будем точно знать, между какими зонами потерялся тот или иной объект. А если кто-то лег в дрейф на эллипсе – его тут же вычисляют, и спрашивают, какого черта он изображает из себя астероид? Простои уменьшим…

– Свежо! – пробормотал Гиря. – Давно сварил?

– Это не я сварил, – сказал Сюняев задиристо. – Это придумали еще двести лет назад, когда плавали по морям-окиянам и бороздили воздушный.

– Возможно и так, – Гиря повернулся ко мне. – Вот, Глеб, смотри на него – он весь тут. Он думает, что меня можно обвести вокруг пальца, но я знаю его как облупленного. Основная особенность стиля Валерия Алексеевича заключается в том, что он начинает думать, когда нашкодит. И сейчас, он сначала устроил скандал, а потом сообразил, что надо же что-то предложить взамен того, что он покрыл матом. Тут у него мозги и заработали!

Мне показалось, что Валерий Алексеевич сейчас вскочит, начнет рвать рубаху на груди и стучать в нее, выкрикивая: "Кто? Я?! Да ни в жисть!", и тому подобное. Но Сюняев только молчал и сопел, как мальчишка, вызванный к доске и уличенный в халатном отношении к творчеству Лермонтова.

Я, собственно, только теперь понял, к чему клонится разговор. Суть проблемы состояла в том, что все попытки контролировать правильность использования судов Космофлота с позиций безопасности сводились на нет двумя службами ГУК – диспетчерско-навигационной и эксплуатационной. Противоречия носили объективный характер. Суда выходят из строя, а людей, сырье и грузы надо доставлять по утвержденным планам. Все суда делятся на классы, в соответствии с предназначением. На лайнерах, скажем, нельзя возить некоторые грузы, а на балкерах – пассажиров. На рейдерах все это можно, но рейдеры не ходят по маршрутам. Причем, запреты, налагаемые Уставом, категоричны, а обстоятельства – какие угодно. Компромиссы и обходные пути, которые находят эксплуатационники, нас не всегда устраивают, потому что усугубляют последствия аварий.

Но именно Валерий Алексеевич курировал это направление и занимался всеми безобразиями в отсеках КК. То есть, практически все серьезные аварии расследовал он. Кикнадзе занимался стационарными объектами и службами, Карпентер – "человеческим фактором", а Штокман был универсал и мыслитель. Он анализировал, делал выводы, и предлагал кары.

Планеты, спутники и астероиды двигались строго по своим орбитам, а вот КК перемещались по трассам в виде замысловатых траекторий, усугубляя задачу Сюняева. Помимо собственно расследований, он должен был, заботиться о предотвращении происшествий, и "профилактика" была его любимым словом. А любимым занятием – инспекторские налеты на космопорты и орбитальные базы Космофлота. У него даже были специальные титулы: "главный советник Коллегии ГУК по вопросам безопасности" и "главный инспектор". Вообще говоря, последний должен был носить Гиря по должности, но он очень ловко из-под него вывернулся, мотивируя тем, что является членом Коллегии, руководителем отдела безопасности и одновременно ВРИО руководителя сектора безопасности. Почему он уже пять лет был ВРИО, я не знаю, но думаю, что такое его позиционирование было частью какой-то хитрой политики.

Что касается Сюняева, то он одним своим видом приводил в состояние трепета бывалых капитанов, даже при отсутствии нарушений на борту, а уж если таковые имели место, и, упаси Бог, приводили к последствиям… Видели бы они, как он сейчас отбивался от Гири, то-то бы вскипела желчь! Какими тонкими язвительными улыбками покрылись бы физиономии космических волков и прожженных орбитальных администраторов.

– Но нет худа без добра, – констатировал Гиря, направляясь в свой закуток между сейфом и столом.

Валерий Алексеевич испустил шумный вздох. Первый, самый драматический акт пьесы был сыгран, начинался второй.

– Обмозгуем, разработаем, предложим, – сказал Гиря. – Но это когда еще будет, и будет ли вообще. Страсти будут кипеть вокруг затрат и кресел. Но нам на это начхать. Хотите безопасность – делайте по-человечески, не хотите – делайте что хотите, но потом не обижайтесь. Правильно я говорю? – Гиря прочно уселся на место. – И что, действительно одно судно в трех местах?

– Именно, Петя, именно!

– А где оно фактически?

– Вопрос на редкость глупый, и совершенно бестактный.

Можно было только удивляться, с какой скоростью Валерий Алексеевич перешел из состояния распекаемого школяра, в фазу самоуверенного и знающего себе цену заместителя начальника отдела, выполняющего боевую задачу на посту. Вообще-то за время работы в отделе я имел возможность изучить характеры старших коллег. Но впервые оказался свидетелем того, как в среде этих характеров зарождается новое направление в деятельности отдела. Ибо, как я понял, теперь Гиря начнет строить политику. Это такое многоэтажное здание с запутанной системой коридоров, куда он загонит всех смежников, и где последние будут шарахаться, пока не соберутся в одной комнате, из которой не обнаружат никакого выхода. Там уже будет сидеть Петр Янович. Он воздвигнет свой перст и укажет правильное направление.

Автор идеи, несомненно, Сюняев, но Гире на это плевать. Чужие идеи он схватывает мгновенно, и никогда не пытается сделать вид, что он – соавтор. Напротив, предъявив саму идею коллегам, он тут же называет автора, и предлагает всем брать пример, мотать на ус, учиться мыслить столь же четко и масштабно, а также гордиться тем, что в их рядах работает человек практически гениальный, если абстрагироваться от его наследственной лени или патологической вспыльчивости.

Что касается Сюняева, то однажды, в приватном разговоре, Кикнадзе мне сказал доверительно, что Валерию Алексеевичу цены нет.

"Видишь ли, Глеб, Сюняев обладает таким редким качеством, как полное, абсолютное бесстыдство. Но не в том смысле, что он человек бессовестный или непорядочный. Вовсе нет. Но про таких людей, извини, говорят: "ты ему плюй в глаза, а ему все – Божья роса". Просто удивительно, с какой скоростью Валера оправляется после любой конфузии. Вот он разбит, уязвлен и повержен. Враг торжествует, теряет бдительность, и с изумлением обнаруживает, что его берут за глотку. Я это наблюдал сто раз, и сам подвергался неоднократно. Поэтому меня Гиря не трогает, а Сюняев у него – штатный мальчик для битья. Просто он поддерживает необходимый уровень адреналина в крови Валерия Алексеевича".

Я отметил, что данный эпизод как нельзя лучше иллюстрирует мнение мудрого Зураба Шалвовича.

– Глупый? – переспросил Гиря, и задрал брови. – И еще, вдобавок, бестактный… Ай да я! Надо же было так опростоволоситься. В самом деле, какая разница, где находится данный КК, если он и без того не может находиться в трех местах разом.

– Вот именно! – поддержал Сюняев, не чувствуя подвоха.

– Совсем старый стал, – признался Гиря Сюняеву. – Задаю глупые и неуместные вопросы старшим подчиненным в присутствии младших. Гнать меня надо в три шеи! Но все же, где именно он находится, этот несчастный КК, ты поинтересоваться не изволил?

– Изволил. Он стоит в лунном доке на ремонте.

– Х-ха! – Гиря стукнул кулаком по столу. – Так я и знал. Он себе стоит, подвергаясь ремонту, а тем временем два остальных перемещаются в разных направлениях, перевозя живую силу и технику.

Сюняев забеспокоился и занервничал:

– Поясни. К чему ты клонишь?

– А вот к чему. Одно дело, если судно неизвестно где. Просто не всем известно, или кому-то неизвестно. Но другое дело, если где оно – известно, а что-то – неизвестно что – якобы, перевозит какой-то груз, или, упаси Боже, каких-то сомнительных личностей, что подтверждается накладными, либо иным документальным образом. Что же мы получим в результате? По документам значится, что этот груз, или личности где-то там, скажем возле Сатурна, куда мы дотянемся не скоро. А на самом деле, они неизвестно где, творят безобразия и угрожают безопасности. Самое неприятное, что мы не знаем, где именно, а значит, не можем принять адекватные меры.

– Кто это тебе доложил?

– Никто. Я и не утверждаю, что все обстоит именно так. А вот ты можешь утверждать, что все обстоит совершенно по-другому?

– Нет. Но я тоже, извини, не дурак, и сделал запрос. И ты, догадываясь об этом, мог бы не делать из меня дурака в присутствии.., – Сюняев показал большим пальцем руки на меня.

– Я ему преподал урок, – самодовольно заявил Гиря. – Это мы с тобой учимся на своих ошибках, а ему нет нужды. Все равно мы, в смысле ошибок, люди конченные. Пусть учится на наших, пока есть возможность… Короче, вместо того, чтобы устраивать скандал, ты должен был все аккуратненько выяснить, и докладную – на стол. Вот тогда был бы вежливый разговор. А так пришлось кричать, но Астор и сам покричать не дурак.

Сюняев подумал немного, прищурил один глаз и воскликнул:

– Ч-черт! Ты полагаешь?..

– А кто ж их знает, негодяев…

– У тебя есть что-то еще?

– Угу.

– Предупредил бы.

– Нельзя. Надо независимо. Что ищешь, то всегда найдешь.

– Верно.., – Сюняев еще больше озаботился. – Я исходил из того, что это просто бардак.

– Так надо было и убедиться, что это – просто бардак.

Теперь они понимали друг друга с полуслова, а я – не вполне. Поймав на себе мой взгляд, Гиря кивнул.

– Сейчас, Глеб, все прояснится… Меня, Валера, интересует психологическая ситуация во время твоего демарша. Они перепугались, или разозлились? Или просто растерялись? Попробуй вспомнить, кто как себя вел?

– А кто на тебя вышел?

– Нет! Ты.

– Понял. Та-ак… Даунинг – главный диспетчер – тот просто ошалел. Атаманов вообще не отреагировал. Махнул рукой, мол, не до тебя – видишь сколько всего. А вот Дю Шале – тот буквально взорвался. Посоветовал не совать нос туда, где мы ничего не смыслим… Он?

– Нет, не он, а кое-кто повыше. Аж Бадалян – вот кто. Член Коллегии, куратор навигационных и технических служб. Похоже, ты их таки достал, – Гиря потер руки. – Извини, Валера, но с паршивой овцы хоть шерсти клок…

– Свинья ты все же, – обиделся Сюняев.

– Есть немного… Но факты, Валера, факты! Так что мы оба – животные.

Я вспомнил, что согласно Священному Писанию овца – чистое животное, а свинья – нечистое. И внутренне похихикал.

– То есть что, открыли новое направление? – уточнил Сюняев.

– Новое? Новое – это хорошо забытое старое. – Гиря задумался. – Есть у меня ощущение или предчувствие, что оно не очень то и новое… Какое-то мельтешение наблюдается. Рябь на поверхности… Меня начинают пасти.

Сюняев усмехнулся:

– Вот это они напрасно. Лучшего способа тебя взбодрить нет. Ты ведь отъешься и обнаглеешь… Надо бы выдумать рабочую гипотезу.

Это – стиль Валерия Алексеевича. Он не терпит расследовать факты. Если расследование ведет он, ему обязательно нужно искать доказательства или опровержения какой-нибудь версии, пусть даже самой дикой и фантастической. А вот в других он этого терпеть не может. Сразу плюется и шипит, как чайник.

– Вот тебе версия: я предполагаю, что кто-то, куда-то, чего-то возит.

– Это ты уже говорил, – нетерпеливо перебил Сюняев.

– Да, но я предполагаю наличие центров притяжения. Все стекается в одно-два места. Надо установить факт, а потом установить цель. Этим ты и займись на досуге. И прошу: не форсируй, запасись улыбками, действуй ласковым словом. У меня есть еще зацепки, но пока я их тебе не дам. Может быть ты на них с другой стороны выйдешь.

– Спиридоновщина, – произнес Сюняев брезгливо. – Таинственщина и многозначительщина!

– Зато приятно, – невозмутимо заметил Гиря, утыкаясь в какие-то бумажки. – Держишь все нити в руках, чувствуешь себя спасителем человечества.

– У меня дочь на выданье, а ты гоняешь как лошадь. Я, наконец, мемуары хочу писать!

– Затем и гоняю, чтобы было о чем.

– Чувствую, сдохну где-нибудь на Марсе, и внук даже не узнает, какой орел был дед.

– Был бы внук, а уж мы тебя запишем на скрижали – будь покоен. Жениться надо было вовремя, – буркнул Гиря.

– Без внука работать как вол не желаю! – сварливо заявил Валерий Алексеевич. – Ты начальник – должен обеспечить все условия для нормальной работы.

Гиря поднял голову от бумаг:

– Послушай, Валера, ты хоть думай, что говоришь. Сына – еще туда-сюда, но внука-то как я тебе обеспечу?

– Не знаю – это твои проблемы… И еще, у меня подозрения, что моя жена мне изменяет. Прими меры.

– Кого подозреваешь?

– Кикнадзе.

– Чушь. Меня бы заподозрил – я бы понял… И на кой бес тебе жена? Жена внука не родит.

Разговор угас. Сюняев поднялся.

– Ты все мне сказал? – поинтересовался он. – Может еще какую пакость припас? Тогда давай сразу.

– Все.

– Тогда я пошел. Дочь буду воспитывать.

– А! – Гиря встрепенулся. – У меня идея. Давай-ка мы Глеба к твоей Валентине пристроим. Ты его пригласи в гости, приласкай.

– Не знаю, не знаю.., – Валерий Алексеевич бросил задумчивый взгляд в мою сторону. – Мы-то с Глебом общий язык найдем, а вот Валентина… Совершенно неуправляемое существо! Нет, женщины для меня непостижимы…

– Ты только санкционируй, а дальше тебя уже не касается, – напористо сказал Гиря.

– Ну, допустим, санкционирую. И что?

– И все. И будь здоров. А мы тут с Глебом еще пошепчемся. – Гиря повернулся к сейфу.

– Между прочим, Глеб, дочь истребовала твой видеокод, – сказал Сюняев, проходя мимо и делая мне ручкой в знак сочувствия. – Так что жди звонка…

И вышел за дверь. Пока я размышлял над этим фактом, Гиря извлек из сейфа свою синюю папку и водрузил на стол, пробормотав:

– Э-эх, грехи наши тяжкие… Бумажки, бумажки, бумажечки!.. Где оно тут?.. Обрати внимание, сегодня за весь день ни одного звонка. Как думаешь, это неспроста?

– Нет, скорее случайность.

– Случайность, как говаривал покойный Спиридонов, это плохо осознанная необходимость. Видеофон я отключил к чертовой матери, а по селектору фигурирует мое доверенное лицо в лице Василия Куропаткина. А меня после обеда нет. Ибо… – Гиря махнул рукой. – Короче, надоели все. Хочется сесть и поразмышлять. Вообще осмыслить ситуацию.

– В связи с Калуцей?

– И с ним тоже. Посажу тебя в крэсло, а сам уйду в отпуск. То-то Сюняев взбесится!

Обычно в отсутствие Петра Яновича, его замещал Валерий Алексеевич. В эти редкие дни никто нас не беспокоил, и существенно уменьшался поток бумаг, требующих нашей согласующей подписи. Ибо все знали, в чьих руках полномочия и бразды правления. Количество фиксируемых происшествий уменьшалась в три раза. Гиря однажды даже предложил снять себя с должности и посадить Сюняева навечно с целью улучшения показателя безаварийности втрое. Как сказал Гиря, предложение было отклонено с формулировкой: "не сочли целесообразным". "Все так перепугались, что даже формулировку не сумели подобрать", – раскрыл тайну Петр Янович.

– Он мне этого по гроб жизни не простит! – буркнул я.

– Заблуждаешься, – сказал Гиря рассеянно. – Валера не любит нести бремя ответственности, и будет резвиться, как ребенок. Все получат массу удовольствия…

Он выудил из кипы в папке какой-то документ, прочитал и удовлетворенно щелкнул по нему пальцем.

– Вот, Глеб, зачем я тебя тормознул. Ты будешь изучать отчет по "Вавилову". Это официальный документ, и многое там осталось за кадром. В связи с разными, мягко говоря, обстоятельствами. Сначала я хотел, чтобы ты сам откопал там несуразности. А я знаю, что они там есть, потому что именно я их там разместил. Но теперь я это целесообразным не считаю, потому что ситуация не та. Я как-то подспудно исходил из идеи тебя поднатаскать, а ведь теперь, по сути, мы начинаем это дело доследовать. Неофициально, разумеется. Поэтому некоторые дополнительные факты ты должен знать априори.

Гиря выдержал паузу.

– А именно. В деле фигурирует "Заключение экспертной комиссии..".. Так вот, тогда никакой комиссии на борту "Вавилова" не было, да и быть не могло. И это заключение – липа от начала до конца. Фактическая сторона происшествия в нем трактуется верно, но, в целом, это вода. Калуца производил на борту эксперименты. Собранная информация фиксировалась на магнитных носителях. После аварии носители осталась на борту – их, в силу некоторых причин, не изъяли. И "Вавилов" с этой информацией улетел. Кроме того, на борту должен был остаться бортовой журнал. Калуца сшибся с ГУКом вот в какой точке. После возвращения на Землю, Калуца страстно захотел получить в свои руки эти самые носители. Для этого нужно было перехватить "Вавилов", а перехват на такой орбите – это… Все перепугались до смерти и начали городить одну глупость на другую. Когда ты прочтешь отчет и овладеешь деталями, ты многое поймешь. А после мы еще поговорим, и я дам свою трактовку. Так вот, Спиридонов, перед тем как умереть, вздрючил Шатилова до такой степени, что тот землю рыл рогом, и заставил таки, уже задним числом, обследовать "Вавилов". И его обследовали. Но фактического заключения реальной технической комиссии в деле нет. И вот почему. Аппаратура Калуци была в наличии, магнитные носители изъяли и проверили. И выяснилось, что никакой информации на них нет. Ни байта! Ни-че-го. И даже более того. Носители и аппаратуру изъяли, а вот бортовой журнал сколько не искали – найти не могли. Между тем, Калуца и Сомов в один голос утверждали, что журнал был спрятан где-то на борту Свеаборгом, впоследствии трагически погибшим на Марсе. Причем, сколько я не пытал Сомова, он от этого не отрекся. Журнал, таким образом, исчез бесследно. А ведь он был! И Сомов лично видел, как Свеаборг, исполнявший после аварии обязанности капитана, вносил в него последние записи. Лично я убежден, что Свеаборг не уничтожил бортовой журнал. В этом не было никакой необходимости. Абсолютно! Я уже пятнадцать лет ломаю голову над этой загадкой. Но это пустяк, по сравнению с тем, что случилось с носителями. Их доставили на Землю, подергались и, в конце концов, передали таки Калуце. Когда он узнал, что информации нет, он настолько взбеленился, что и передать невозможно. Знал бы ты, что он мне тут орал… Мы ведь со Спиридоновым с ним договорились и обещали, что головы положим, а больше ему от ГУКа ничего, кроме этой информации, и не было нужно. Так вот, Калуца взбесился и потребовал независимой экспертизы. Таковую произвели в Департаменте Общественной Безопасности, и дали заключение, что на эти носители никто никогда никакой информации не писал вообще! Понимаешь? Никто, никогда, никакой! И акт этой экспертизы – вот он, у меня в руке! – Гиря показал мне издали свой листок. – Тут уж я взялся трясти Калуцу и Сомова, а они отбивались и стучали себя в грудь…

Гиря сунул листок в папку и захлопнул ее.

– Вот и все. В такой позиции это дело зависло, и висит уже пятнадцать лет. Теперь Калуца умер, Сомов исчез, и что прикажешь думать?

– Петр Янович, а с чем столкнулся "Вавилов"? Это-то, по крайней мере, установлено?

– Нет. Это третья загадка. И у меня порой возникает ощущение, что он столкнулся с нашей глупостью. Что-то мы тогда, пятнадцать лет назад, не доделали и не домыслили… Как думаешь, орбита глупости человеческой лежит в плоскости эклиптики?

– Не знаю, – признался я.

– Тогда иди домой, поужинай, и подумай над этим.

Так я и поступил. Но, увы, человек предполагает, а Бог – располагает все в нужном ему порядке…

Глава 6

Как известно Господь располагает нужными ему средствами, чтобы выжать из наших душ все, на что они способны…

Вечером того же дня я пребывал в некотором расслаблении после душа, находясь в своей холостяцкой квартире. Ужином я пренебрег (спагетти Гири еще ощущались и даже свисали с ушей). Я уже совсем было решил предпочесть кофе чаю, ибо изрядно устал от разговоров, да и в голове образовалась каша. Петр Янович меня уделал основательно. Все, что они с коллегами наговорили, нуждалось в осмыслении, а ресурс извилин уже заканчивался. Я решил отложить это дело на "попозже". Хотелось взбодриться, предаться самосозерцанию, или, на худой конец, полистать "Математический ежегодник", который уже месяц лежал наготове на кухне, и убедиться в своем нарастающем невежестве… К черту все!

Мой видеофон был настроен на гнусное дребезжание. Это была месть, поскольку обычно он ничего приятного не показывал. Чаще всего появлялся кто-нибудь из отдела, например, мой стажер Куропаткин, и сообщал, что меня срочно требуют прибыть. Скрываться было бесполезно, ибо тогда меня начинали доставать иными способами. Иногда тревожили университетские приятели, интересуясь, как продвигается диссертация. Я бодро отвечал, что, уже закончил обзор и приступил к составлению списка литературы. О том, что ничего из упомянутого списка не читал, я, разумеется, не сообщал. Они так и не поверили, что я расстался с математикой, да и сам я как бы еще не верил. Делал такой вид. Но Математика – дама ревнивая, измен она не прощает. Год-полтора разлуки, и она… "Ах, не говорите мне о нем!.".

Итак, мой видеофон задребезжал, как ветхозаветный будильник. Настроение тотчас упало, и это было на руку. Тем самым, я как бы морально подготовился к неприятностям. Согласитесь, что гораздо приятнее подготовится к неприятностям заранее, нежели воспринимать их на свежую голову. И в этом смысле нет ничего лучшего, нежели отвратительное, лишенное какой-либо эстетической окраски, абсолютно немелодичное дребезжание электромеханического звонка. Эти гнусные звуки я почерпнул, когда расследовал аварию на тендере "Лолита". Одному Богу известно, почему столь романтическое название дали этому грузовому ублюдку, но именно так он назывался, и именно так дребезжал на нем звонок аварийной тревоги по нарушению радиационной защиты.

Можно сделать вывод о том, что я – человек с аномальной психикой. Пусть так. Пусть! Но если мне звонят, я должен сначала подготовить свою нервную систему, а уже потом можете ее трепать, сколько хотите!

Я демонстративно уселся перед экраном, изобразил на фасаде головную боль и крайнюю степень утомления, после чего включил изображение, и, не дожидаясь, когда оно появится, гнусаво затянул: "Куропаткин, ты дрянь, мерзавец и гнусный тип. Ну почему, скажи на милость, я терплю тебя, и не убил еще ни разу в жизни!.".

Я даже глаза прикрыл от удовольствия, а когда открыл, то с изумлением обнаружил перед собой… Это была Валентина, дочь Сюняева, и, похоже, она была с ними заодно, потому что физиономия ее была достаточно кислой.

– Пардон! – сказал я машинально.

– Здравствуй, Глеб. А кто такой Куропаткин?

– Гнусный тип и мерзавец. Мы все еще на "ты"?

– Конечно. А что случилось?

– А то, что я страдаю бледной немочью – ты разве не видишь?

– Кончай валять дурака, Глеб. Надо поговорить. У тебя есть время? – произнесла она жалобно.

К этому моменту я уже перестроился, и решил что дальнейшая беседа будет протекать в деловом ключе. Мало ли, что там случилось…

– Что-то произошло? Я весь внимание.

– Дело в том, что.., – она несколько стушевалась. – Я поссорилась с отцом.

– И все?

– Конечно.

– Это пустяки.

– Ну да, пустяки! Он сказал, что выгонит меня из дому, если я и впредь буду себе позволять… Не важно!.. Я сказала, что и сама от него уйду… И теперь… Можно, я к тебе приеду?

Она меня таки озадачила! Действительно, никаких особых причин, на которые я мог бы сослаться, не существовало. Знакомство с Валентиной, хотя и шапочное, но вполне основательное в том смысле, что оно обязывало меня проявить участие и оказать посильную помощь в затруднительной ситуации, не позволяло искать удобные предлоги для отказа. Это – с одной стороны. А с другой стороны… Что я скажу завтра папе? Что его дочь нашла у меня приют и кров, а также покровительство и защиту от его родительского деспотизма? И потом, в каком качестве буду фигурировать я сам? Разница в возрасте – четыре года. Наперсник – не годится. Старший товарищ? Это лучше, но тоже отнюдь не фонтан… Со стороны это интерпретируется весьма двусмысленно.

Возможно, мои размышления как-то отразились на физиономии, потому что Валентина ухмыльнулась и оттопырила нижнюю губу. В этот момент я понял, что передо мной вполне взрослая женщина. И если я и дальше буду предаваться размышлениям, мой престиж даже не упадет – он рухнет в бездну. А я еще достаточно молод, чтобы трепетно следить за своим реноме.

– Нет вопросов, – сказал я небрежно. – Надеюсь, ты поставишь в известность предков относительно места своего пребывания?

– Вот еще! – фыркнула она. – Меня, практически, выгнали из дому. Считай – отказали от места. Я конечно же хлопну дверью, и уйду в вечерний сумрак. Нет, в вечернюю мглу. В дождь и туман… Что, я, по-твоему, дура?!

– Ах, вот даже так? Выглядит заманчиво.., – произнес я. – Мать, конечно же, поставит на уши все муниципальные службы, тебя будут искать в вечерней мгле, а ты будешь сидеть тут, и пить чай – я правильно понял? Это очень интересный ход!

– Ну, тогда я минут через двадцать буду, – сказала Валентина деловито и исчезла с экрана.

Я воспользовался предоставленной мне возможностью тщательно обдумать ситуацию и сделать прогноз ее развития. Сначала я решил отдаться на волю рока, воспринимая Валентину как стихийное бедствие, но потом передумал. Все же, как-то не очень казисто получается… И потом, стремительность потока событий – как бы, часом, не захлебнуться…

Я выждал минут десять, когда, по моим расчетам, Валентина должна была уже покинуть отчий кров, и набрал код Сюняевых. Что-то у них там, по-моему, происходило, потому что к экрану подошли не сразу. Это была как всегда ослепительная Наталья Олеговна.

– Ах, это вы, Глеб! – произнесла она озабоченно. – Добрый вечер. Что-то случилось?

– Здравствуйте, Наталья Олеговна, – произнес я как можно более почтительно. – Мне бы Валерия Алексеевича на несколько мгновений.

– Что-то срочное? Он, видишь ли, как раз нервничает в кресле. Если что передать – я передам.

– Нет-нет, пусть продолжает! Пустяки. Видите ли, мне сейчас звонила ваша Валентина, и сказала, что едет. Никаких предварительных договоренностей не было, и я счел необходимым поставить вас в известность относительно ее планов.

– Она отправилась к Глебу, – сказала Наталья Олеговна, обратив свой взор куда-то в сторону.

"Пусть она отправляется хоть к черту! – послышался голос за кадром. – В конце концов, она – взрослый человек, и должна понимать, что за свою жизнь отвечает сама. Но пусть потом не жалуется, и не падает на грудь в слезах!"

Это был голос Валерия Алексеевича в расстроенных чувствах.

– А что, собственно, произошло? – поинтересовался я.

– Видишь ли, Глеб, – Наталья Олеговна взяла тон классной дамы, описывающей старшему брату своего ученика художества последнего, – Валентина неожиданно решила оставить на время учебу, и куда-то, по-моему, то ли ехать, то ли еще что-то… Выяснить так и не удалось. Ну, ты понимаешь… Когда Валера узнал, он… И там было уже не до разбирательства. Но я его поддержала. Девочке осталось учиться каких-то полтора года, и на тебе!.. Вышел семейный скандал.

Наталья Олеговна развела руками и неожиданно ослепительно улыбнулась.

– Так-так, – произнес я озадаченно. – Теперь понятно. И как мне действовать? Попробовать отговорить, или наставить на путь истинный?

– Попробуй, но, думаю, ни к чему хорошему это не приведет. Она опять фыркнет и выкинет еще какой-нибудь фокус.

– А тогда как же?

– Решай сам. Действуй по обстоятельствам.

"Выпори ее ремнем от моего имени!" – опять послышался голос Валерия Алексеевича.

Наталья Олеговна поморщилась.

– Вот как раз, Глеб, будет повод попрактиковаться, и испытать на себе все прелести общения с подрастающим поколением. Ты ведь у нас уже взросленький мужчина, и не за горами то время, когда проблемы воспитания сделаются для тебя актуальными.

Я скромно потупил взор, вспомнил своего классного руководителя, и подумал, что Наталья Олеговна наверняка кем-нибудь классно руководит. Это не считая Валерия Алексеевича. Она ведь педагог.

Я чинно заявил, что, разумеется, в мои планы входит.., но предстоит еще много работать над собой, прежде чем… Черт меня дернул за язык! Наталья Олеговна вычислила все мои мысли, усмехнулась, и пожелала успехов в работе над собой. Мы вежливо простились, и я отключился. По- моему, я был красный, как рак. Но не поручусь. Все же, с момента, когда я последний раз побывал в учительской, прошло… О, Боже, как летит время!..

Пять минут спустя раздался звонок в дверь. Я отворил – на пороге стояла Валентина. Взор ее, что называется, блуждал. В руке она держала чемодан довольно приличных размеров. Отсутствие макияжа и небрежность туалета свидетельствовали о том, что бегство было стремительным.

Если бы мне сказали, чем закончится этот визит, я бы не поверил. Потому что поверить в это было невозможно и немыслимо. Это нужно было испытать. Но в тот момент я ничего не подозревал, и довольно буднично произнес роковое слово:

– Входи.

Она несколько помедлила, оглянулась, и боком переступила порог. Я подхватил чемодан – судя по всему, он был набит артиллерийскими снарядами среднего калибра.

– Там домашний халат и книжки, – пояснила Валентина, и как-то жалко улыбнулась.

У меня защемило сердце, и комок подступил к горлу.

"Боже мой, совершеннейший ребенок! – подумал я. – Все еще тот возраст, когда любая размолвка кажется трагедией, а любой пустяк – катастрофой".

– Ну, что дальше делать? – спросила она.

– Первое. Снимай туфли – вот тапки. Второе. Создаем непринужденную атмосферу. На дворе дождь и слякоть (на улице было двадцать восемь градусов, и с мая ни одного дождя), ты озябла и промокла. Тебе нужно принять ванну, выпить вина, потом ужин, кофе, и далее легкая музыка. Разговоры только о возвышенном.

– Халат одевать? – поинтересовалась она деловито.

– А какие имеются варианты? – так же деловито поинтересовался я. – У тебя с собой имеется вечернее платье, или…

– Нет. Только халат и "или", – сказала она с вызовом.

Я счел за благо несколько осадить:

– Хм.., но халат, надеюсь, мохеровый?

– Нет. А у тебя что, есть махровый?

– Разумеется, и даже более того!

– А где ванная?

– Направо.

– Тогда я пошла сразу?

– Ни в коем случае. Сначала нужно выдержать томительную паузу.

– А зачем?

– Чтобы не создалось ложного впечатления.

– У тебя что, гости? – спросила она с ноткой разочарования в голосе.

Это была странноватая нотка, но я не придал ей значения.

– Нет, гостей у меня нет. Но мы и без всяких гостей ее выдержим.

– Ну, если надо, тогда давай. Сколько будем выдерживать?

– Пока не утомимся.

Мы выдержали сакраментальную паузу, разглядывая друг друга. Не могу сказать, что именно в этот момент между нами проскочила та самая искра, о которой толкуют поэты. Но что-то, несомненно, было, такое… Эдакое… У меня, во всяком случае, возникло ощущение, что в этих позах мы стоим не первый раз. Что касается Валентины, то в ее лице что-то неуловимо переменилось. Добавились незаметные штрихи, как-то по особенному выгнулась бровь. Она меня как бы поманила…

И все прошло!

Немедленно после этого Валентина круто повернулась, и направилась в ванную. Я же немного потоптался с чемоданом, стряхнул оцепенение, и пошел искать свой махровый халат, который не пользовал с момента приобретения. Оставалось только удивляться неисповедимым путям судьбы, сподобившей меня обзавестись совершенно бесполезной вещью, либо изумляться своей дьявольской предусмотрительности.

Расцветка халата как нельзя более подошла к цвету волос Валентины, что было лишним свидетельством в пользу дьявольской предусмотрительности. Мы выпили по бокалу хорошего вина, умеренно закусили и вплотную подошли к кофе. Было уже около одиннадцати. Сначала разговор крутился вокруг каких-то пустяков, потом коснулся живописи. Мой брат – художник, поэтому какое-то представление о ней я имею, исключая, постмодернизм и все эти новейшие направления. Но затем разговор плавно перетек на театральные подмостки, о которых я не имею никакого понятия, ибо поссорился с Мельпоменой в юном возрасте. Это, однако, не помешало мне поддакивать, и даже ввернуть несколько фраз о сущности режиссуры. Кажется, я заявил, что работа режиссера сродни работе скульптора. Он должен отсечь все лишнее и обнажить натуру.

Наконец, я аккуратно подвел беседу к вопросам выбора жизненной стези, и, втайне гордясь собой, уже хотел было акцентировать внимание на…

Но Валентина испытующе на меня посмотрела и закинула ногу на ногу. При этом она, как бы ненароком, обнажила колено. Я, не будь дурак, немедленно на него воззрился, выдержал томительную паузу, а потом спросил с вибрацией в голосе:

– Что это?

– Это коленный сустав, – сказала Валентина, и укрыла его полой халата.

– Ты ставишь меня в двусмысленное положение, – заявил я.

– Чем? Коленным суставом? – она фыркнула. – Это ты ставишь меня в дурацкое положение! Зачем ты звонил папе?

– Я? Хм.., – я лихорадочно соображал, откуда она могла это узнать.

– Можешь не ерзать. Пока ты тут возился на кухне, я позвонила на узел связи, и все выяснила.

– А, ну да.., – пробормотал я. – Тайна раскрыта. Да, я совершил проступок и готов искупить. Как это можно сделать?

– Не искупить, а загладить.

– Ясно. И как?

– Например, поглаживанием коленного сустава, – сказала она, и стрельнула глазами в сторону.

– Валентина! У меня нет слов… Это, наконец, возмутительно!

– А родителям капать не возмутительно? Что они тебе сказали? Чтобы ты меня воспитал и вернул семье?

– Это подразумевалось, – ответил я уклончиво. – Но, в конце концов, когда-то ты все равно вернешься к любимому отцу.

– Почему ты так думаешь?

– Он страдает и жаждет продолжить воспитание любимой дочери. Ты не можешь его оставить в теперешнем положении. Это безнравственно.

– А если нет? Если я хочу начать самостоятельную жизнь?

– Одно другому не помеха, – сказал я тоном человека, умудренного жизнью.

– А, допустим, я решила выйти замуж?

– Куда выйти?.. Секунду! Вот этого как раз делать не следует.

– Решать, или выходить?

Я поднял указующий перст по методу Гири.

– Во всяком случае, не с кондачка, и не за кого попало. Надо узнать человека всесторонне, – сказал я внушительно.

– Но подумай, как можно всесторонне узнать хоть кого-то, если за тобой по пятам ходит мама, а папа доходит до того, что запрещает посещать дружеские вечеринки с однокурсниками. Согласись, это какой-то бред, и полный домострой.

– Неужели все так трагично? – воскликнул я с некоторым даже пафосом.

– Не совсем, но почти.

– Да-а.., – сказал я. – Это трагедия личности.

– Напрасно издеваешься. На меня это не действует, – Валентина капризно оттопырила нижнюю губу и уставилась в угол.

– Я, собственно, не издеваюсь. Я пытаюсь представить Валерия Алексеевича в роли сатрапа и домашнего деспота. И придумать способ, как с этим бороться.

– А ничего придумывать и не надо – я уже все придумала.

– Это – тайна?

– Нет. То есть, не от тебя.

Я был польщен. И почувствовал себя избранным. Почти как апостол.

– Ну, хорошо. А каковы детали твоего плана?

– Очень просто. Я как будто бы выхожу за тебя замуж, – сказала Валентина безмятежно.

С меня в момент слетела спесь. Такой поворот совершенно не учитывался на этапе предварительной проработки плана кампании. Я старательно формировал имидж старшего брата-наставника, а теперь что же?! Мне уготована роль героя-любовника? Но позвольте!..

– Погоди, погоди.., – забормотал я, стараясь выиграть время и определиться на местности. – То есть, значит… А как это можно?.. Мы что же, должны официально венчаться?

– Нет, этого не нужно. Мы просто сделаем вид, что у нас безумная любовь. А брак – формальность. Моих родителей это не впечатлит.

– Понятно, – сказал я. – Но я не уверен, что справлюсь. Это же целое дело!

– О, это очень просто, – Валентина лукаво улыбнулась. – Я тебя сейчас научу. Чтобы не создавать трудностей переходного характера, мы все время будем вести себя как образцовые влюбленные молодожены.

– Так-так! – я понимающе кивнул. – Но что значит "все время"?

– Это значит – непрерывно. И в присутствии третьих лиц, и в их отсутствие – чтобы не расслабляться. Мы, например, вместе будем обедать, вместе смотреть телепередачи, даже спать будем вместе.

Шутки кончились. Это я понял мгновенно, услышав последнюю фразу. Этот переросший ребенок и недоросшая женщина в одном лице способны были на многое. Предстоял не легкий бой, а тяжелая битва, как сказал один старый детский писатель в своем бессмертном произведении.

– Итак, – сухо подытожил я, – мне предлагается участие в грандиозной мистификации. Мы с тобой будем дурачить всех, включая и нас самих. И как долго? Вопрос: не одурачим ли мы сами себя и в самом деле? Дело рискованное – я должен крепко подумать.

– Я понимаю, – сказала Валентина покладисто. – Ты хочешь начать нашу семейную жизнь со скандала. Пусть будет так.

"Чертова девка! – мысленно воскликнул я. – И надо мне было впутаться в эту историю".

Но вслух сказал только:

– Нет, никаких скандалов. Мне нужно подумать, и все. Сейчас я приготовлю кофе, подумаю и приму решение. В нашей якобы семье решения буду якобы принимать я – если ты не возражаешь, конечно.

– Нисколько! Я терпеть не могу принимать всякие эти решения. И всегда думаю: надо посидеть, подождать, оно и само решится как-нибудь.

Пока я варил кофе, Валентина за мной наблюдала, провожая глазами. Глаза у нее были замечательные. Они отражали все ее чувства, но не отражали ни одной ее мысли. Зато в ее глазах, как в открытой книге, я читал свои собственные. И хорошо, если эти глаза работали по принципу полного внутреннего отражения. Мысль о том, что часть моих мыслей проникает в ее подкорку, приводила меня в трепет.

Кофе можно готовить долго. Но кофе нельзя готовить вечно, даже если хочется очень сильно. Вода выкипает…

В конце концов, я налил две чашки, поставил одну перед Валентиной и сказал сурово:

– Сахар – по вкусу.

Она заморгала ресницами и, потупив взор, принялась дуть в чашку. Я хлебнул из своей, обжег губы, но стерпел.

– Знаешь, что я тебе скажу, дорогая? Ты достойная дочь своего достойного отца. Ставим точки над "и". Я силюсь понять, что ты затеваешь, но тщетны мои усилия! Я глубоко уважаю Валерия Алексеевича и пытаюсь вообразить его реакцию, когда он узнает, что его дочь спит со мной в одной постели. И только потому, что хочет насолить любимому папе. Это совершенно оригинальный способ пряного посола… Или я чего-то не понимаю? Надеюсь, тебе уже известно, что делают мужчина и женщина в одной и той же постели?

– Конечно, – сказала она с вызовом. – Теоретически мне это известно.

– Ах, теоретически?

– Да, теоретически! Мне почти двадцать три года. На что ты намекаешь? Ты меня уже ревнуешь? Совершенно напрасно.

– Что ты плетешь?! – возопил я. – Просто хочу выяснить, как понимать твое предложение? Это юмор? Или уже фарс?

– Давай попробуем. Если выйдет юмор – пусть будет юмор. Но, думаю, – она потянулась, выбросив руки вверх, и изящно повела плечами, – это будет не юмор.

Я тяжело вздохнул. Теперь, как человек порядочный, я просто обязан был взять ее за ухо и отвести к безутешным родителям. Что я и вознамерился сделать, наплевав на свои прямые обязанности настоящего мужчины.

Моим намерениям не суждено было осуществиться. Так уж, верно, было написано на небесах. Это мои ресурсы истощились, а у Валентины в запасе был еще миллион всяких штучек. Она протянула руку и нежно провела пальцем по моему лбу.

– Бедненький, – произнесла она жалостливо. – Я тебе уже совсем надоела, да? А что мне прикажешь делать? Представь себе, что я безумно влюблена.

– Силюсь. И кто он?

– Ну ты же! Вообрази, втюрилась с первого взгляда, даже самой противно. Помнишь, на встрече Володьки-космопродавца? Я взглянула – и р-раз. И после этого смотрела только на тебя. Могло такое случиться?

– Теоретически – да. Больше там не на кого было смотреть, разве что на Зураба Шалвовича. Но практически – маловероятно, – буркнул я.

– Зураб Шалвович не в моем вкусе, – отрезала Валентина. – И вообще, как ты смеешь сомневаться в моих словах? Ты, вдобавок, еще и не джентльмен?

Я вздохнул.

– И не смей при мне вздыхать! Иначе я закачу истерику! "Маловероятно"! Что ты понимаешь в вероятностях?

– Ничего. Полный дурак, как выяснилось.

– Мы уже спорили о вероятностях. Женщин они не касаются. Им нет никакого дела до вероятностей. Им – вынь и положь!

– Пусть так, – сказал я с пафосом. – Пусть это будет любовь. Но ведь можно ее перетерпеть. Может, нужно подождать, она и рассосется…

– У каждого, Глеб, свой стиль, – произнесла Валентина тоном многоопытной женщины. При этом ее голос стал низким и грудным. – Раз рассосется, другой, а потом, глядишь, и то рассосется, отчего любовь случается… Я не виновата в том, что ты появился в моей окрестности. Но это случилось – почему же я должна тебя выпустить? Папа говорит, что каждому в жизни дается шанс стать счастливым. Почему я должна упустить этот шанс, и ждать другого? Откуда я знаю, что это не мой шанс? И откуда мне знать, будет ли другой? Я лучше проверю: нет – значит нет. А да – тогда… Неужели счастье не стоит всех этих моральных устоев?

Я посмотрел на нее пристально. Она выдержала мой взгляд.

– Хорошо, – сказал я. – Откровенность за откровенность. Если бы ты просто пришла с улицы, и… так далее, я бы ни секунды не сомневался. Но ведь теперь получается, что ты специально инсценировала домашний скандал… Ведь так?

– Конечно. Хороша бы я была, если бы просто пришла с улицы и кинулась тебе на шею!

– Бесподобно! А что ты сделала фактически? Железная логика!

– Это у тебя логика! Ты только что сказал, что если бы я просто пришла с улицы, то…

– Но твой папочка…

– Причем тут папочка! Да, я дочь моего папочки, с которым ты сидишь в одном помещении, и болтаешь о всякой межпланетной ерунде. И уже одно это делает мою коленку для тебя менее привлекательной?

Я протестующе взмахнул рукой (интересно, что бы вы сделали на моем месте?).

– Неужели я не имею права существовать отдельно от своего папы? – поинтересовалась Валентина с горечью. – Как только узнают, что моя фамилия – Сюняева, так шарахаются как от чумы!

– По-моему, ты преувеличиваешь, – сказал я неуверенно. – Валерий Алексеевич популярен, конечно, но не до такой же степени.

– Наверное. Но мне все время почему-то попадаются молодые люди, в среде которых он пользуется широкой известностью.

– А по-моему, ты врешь. Откуда бы на юридическом факультете взяться молодым людям, знающим, кто такой Сюняев? Планетологи, геофизики, ядерщики – это понятно. В данных кругах Валерия Алексеевича знают. И особенно космонавигаторы. Так что, явно врешь. И вообще…

Откровенно говоря, я рассчитывал на злобный выпад и истерику. В моем положении иного способа с достоинством покинуть поле боя не существовало. Но, вопреки ожиданиям, Валентина ничуть не смутилась, а, напротив, ослепительно улыбнулась, и стала непрерывно походить на свою мать.

– Допустим, – сказала она. – Я все наврала. Конечно же, мне попадаются разные индивидуумы. Да все больше какие-то дураки безмозглые. Может, я сама дура, так они и липнут… Мне уже три раза предлагали руку и сердце, из них один был как раз космонавигатор в возрасте тридцати трех лет, – Она повернулась и ласково погладила меня по щеке. – Но я, Глеб, дала себе слово, что полюблю только скромного и подающего большие надежды юношу. Я окружу его заботой и вниманием, создам все условия, и он станет великим человеком. Потому что сама я – бездарь, и у меня нет другого выхода, кроме как выйти замуж за гения. Посуди сам, кто может родиться от такой взбалмошной дуры, если не найти генетический противовес. Ты же пытаешься отвергнуть мою любовь только потому, что боишься выйти за рамки нравственного поведения. Но этот номер у тебя не пройдет!

Вероятно, со стороны я выглядел довольно жалко. Особенно с учетом той лапши, которая свисала с моих ушей. Но я еще не был сломлен, я продолжал бороться, хотя была уже половина второго ночи, и борьба за независимость угрожала перейти в борьбу со сном, с последующей капитуляцией.

– Ты переутомился, – сказала Валентина озабоченно. – Тебе нужен глубокий сон и тщательный уход. И с завтрашнего дня я приступаю к созданию необходимых условий. Если, конечно, вопрос решится положительно. Так что это в твоих же интересах.

"Нет, дело здесь не в папочке, – подумал я, прикрывая глаза. – Тут мы имеем другой случай. Эта особа своей настырностью способна уработать десять Сюняевых. А я далеко не Валерий Алексеевич. И в этой борьбе мне не устоять. Рано или поздно она меня доведет до кондиции. Одна улыбка чего стоит! А коленка… Нет, мое положение безнадежно. Есть только один шанс. Она подвержена настроениям. Быть может, завтра фокус ее внимания переместится на объект более достойный. Надо тянуть время. Надо заморочить ее какими-нибудь переговорами. Но какими? О принципах совместной семейной жизни, например. Нужно, чтобы она пришла к выводу, что я нудный и противный тип, и потеряла ко мне интерес – вот что мне нужно!.."

"Ты этого хочешь? – спросил я себя строго. И сам же себе ответил: – Нет, ты этого уже не хочешь. Ты уже думаешь о коленках, а еще через полчаса возникнут мысли более возвышенные. А что будет завтра, когда она уйдет? Ты начнешь себя корить и презирать. А если, наоборот, она не уйдет? Возможно такое? Возможно. И опять ты начнешь себя корить и презирать… Нет, ты погиб! Это же стихийное бедствие, цунами и взрыв сверхновой в одном лице! Ты станешь продуктом сгорания – вот и все. Или продуктом ее высшей нервной деятельности – выбирай. Ты пропал, Глеб, навеки пропал! Свои дни ты закончишь в сумасшедшем доме, но выбора уже нет…"

Я открыл глаза.

Валентина сидела напротив, подперев голову руками и смотрела на меня в упор.

– А еще хорохорился, – сказала она нежно. – Я ведь вас, мужиков, знаю как облупленных. Вы только делаете вид, что все решаете сами. На самом деле, все решения за вас принимают бабы. Я вообще не понимаю, как ты жил без меня.

– Я не жил. Я существовал! – простонал я. – Каждый день ложился спать в двенадцать – это что, жизнь?

– Это тебя и спасло. Я ведь знаю, что в три мужика можно брать голыми руками, а ближе к четырем даже голыми коленками.

– Сейчас только два, – заметил я флегматично. – Время есть.

– А хочешь, я сейчас уйду? – вдруг сказала она. – Хочешь?.. Все! Решено – мы расстаемся!

Валентина вскочила и побежала в прихожую, теряя шлепанцы.

"Ну, все! – подумал я. – Сейчас наступит конец света. Непонятно только, за что мне эта кара? Чем я перед тобой провинился, Господи?!"

Из гостиной послышался звон разбитой посуды и всхлипы. Надо было что-то делать…

Я встал, и отправился на казнь. В гостиной было темно и сыро. От слез. Я включил свет. Валентина стояла у стола, у ее ног валялись шлепанцы и мой махровый халат, сплошь покрытые осколками разбитой жизни. При ближайшем рассмотрении оказалось, что это – бывшая ваза. До сих пор мне казалось, что она сделана из небьющегося стекла, потому что я лично уронил ее на пол никак не менее десятка раз. Из них три – на собственную ногу.

Теперь эта ваза распалась, и ее осколки удивительно равномерным слоем устилали пол, блестя что есть мочи. Посреди этого великолепия стояла Валентина в трусиках и бюстгальтере. Из глаз ее ручьем текли слезы, а из пальца на руке капала кровь. Она… В общем, она была прекрасна. Я даже зажмурился на мгновение.

"Кровь и слезы, – подумал я. – Это судьба…".

– Ну, чего уставился, дурак несчастный, – не прекращая рыданий сказала она серебряным голосом (я имею в виду голос, похожий на звон тысячи серебряных колокольчиков). – Немедленно уйди вон!

И сделала движение, пытаясь добраться до дивана. К счастью, один из осколков – самый нахальный – немедленно впился ей в пятку. Валентина взвизгнула и застыла с поднятой ногой, с расширенными от ужаса глазами, непередаваемо прекрасная и дьявольски соблазнительная.

– Стоять! – рявкнул я. – Не двигайся, иначе, клянусь всеми святыми, я закончу свой век в сумасшедшем доме!

После этой исторической фразы я приблизился к ней, хрустя осколками, осторожно поднял на руки и вынес на волю, то есть, на кухню, омываемый слезами и обнимаемый за шею.

Когда я сажал Валентину на стул, то – клянусь честью! – она не сразу убрала ладонь с моего загривка. Сейчас, находясь в здравом уме и трезвом рассудке, я понимаю, что именно это-то все и решило. Но тогда, помню, я очень резво бросился искать пинцет и медикаменты, совершенно забыв про халат. Буду откровенен, в тот момент я искренне полагал, что халат ей не нужен.

В самом деле, если у вас в пятке посторонний предмет, зачем вам халат? То же самое: если вам отсекли голову, чалма уже не нужна. Так говорят мудрецы на востоке. И они правы. Еще они говорят: что толку грустить о разбитой вазе, если сердце разбито навеки.

Именно этот тезис я развивал, извлекая стекляшку из прекрасной ноги Валентины. Я сказал, что этот осколок будет огранен с присвоением статуса бриллианта. Я даже заявил, что готов извлечь из ее пятки целую тысячу бриллиантов.

– Ты что, с ума сошел?! – возмутилась она. – Во что превратится моя пятка?

Следует отметить, что во время процедуры прямо перед моим носом фигурировал обнаженный живот Валентины. И, я вам скажу… Грудь, бедра и прочие детали – все это ерунда. Их воспевают недоумки по своим нескромным воспоминаниям о том, что они увидели в нечаянном зеркале, или, того хуже, в чайнике, искажающем и форму и суть. Ничтожества! Они не понимают, что все это – пустяки. Когда-нибудь я воспою свои воспоминания в поэме… Две главы – минимум!

Когда я завершил свои манипуляции с пяткой и завязал красивый бантик, Валентина заявила, что не намерена более терпеть мои нескромные взгляды, и велела немедленно нести халат.

Я возражал так:

– Валентина, – сказал я внушительно, – это становиться у тебя навязчивой идеей. Берегись! В гневе я неумолим. Надо подавлять в себе нездоровые инстинкты, навязанные цивилизацией. Это во-первых. Во вторых, халат теперь покрыт мириадами осколков вазы, которую ты разбила. Его невозможно извлечь из-под груды. Он не пригоден к эксплуатации на твоих плечах.

– У меня в чемодане есть другой.

– Но он отнюдь не мохеровый – раз. И у меня нет второй вазы – два. Вернемся к первой. Ты ее разбила. Но я тебя прощаю. Ибо ты не могла знать, что параллельно разбиваешь мое сердце. И притом, навеки. Я настаиваю на компенсации причиненного ущерба.

– Ага! – сказала Валентина розовея. – Это – признание. Что и требовалось доказать с самого начала. Но вазу я разбила не нарочно. Теперь одно из двух: либо ты сам раздеваешься, либо неси халат. Должно быть равноправие. Либо мужчина одет и женщина одета, либо наоборот. Это, в конце концов, неприлично!

– Пустяки, – сказал я. – У меня в запасе целый палец на руке. Давай его сюда.

– Ой, – сказала Валентина, – я всего тебя перемазала кровью. У тебя спина пятнистая. Надо замочить рубашку в холодной воде.

Я испытующе на нее посмотрел. С виду – сама невинность. Хитрость этой женщины была невероятна!

– Чего ты добиваешься, Валентина? – сказал я. – Ведь это можно трактовать так, что ты непременно хочешь пасть в мои объятия уже теперь.

– Допустим, – сказала она с вызовом. – Я уже говорила, что свои шансы не упускаю.

– Но ведь нельзя же так откровенно липнуть к мужчине. Это… Это нетипично.

– Понятно. Женщина должна быть всегда наготове и являться по первому зову. Типичная логика современного Навуходоносора!

Все это было произнесено таким тоном, как будто на ней было вечернее платье. А между тем…

– Хорошо. – Я повернулся спиной и стянул рубашку. – Где ты тут видишь пятна?

– На спине, естественно.

– Должно быть, это трупные пятна, – пробормотал я.

– Дурак! – фыркнула она.

– Мне что, поворачиваться?

– Конечно поворачиваться. Или мы теперь так и будем через спину общаться?

Я повернулся. Она сидела в той же позе, подтянув колени к груди, упершись в них локтями и подперев подбородок кулаками.

– И что теперь мне делать? Боком стать?

– Какой-то ты, Глеб, слишком правильный, – сказала она задумчиво. – Я даже на секунду усомнилась в своем выборе.

– Эти глупости оставь! Отступать нам уже некуда, после всего, что было.

– А что было-то? – изумилась она.

– А пятка? Я держал ее в руках!

– Господи! И с этим человеком я должна провести остаток жизни…

– Пустяки. Какие-то жалкие шестьдесят-семьдесят лет. Это просто миг, по сравнению с вечностью.

– А потом? – тихо спросила она.

– Потом кто-то из нас умрет.

– Сначала умру я, – сказала Валентина, уставившись в потолок.

– Это уж как получится…

– Нет, я точно знаю. Я просто этого не переживу! Вот когда папа умрет, я этого не переживу. Я вообще не понимаю, зачем люди умирают!

Только теперь я осознал, какое сокровище мне досталось. Существует, оказывается, человек, готовый умереть только для того, чтобы не видеть моей кончины. Это надо ценить!

Мне захотелось ее поцеловать. Что я и сделал.

Целоваться она не умела, но процесс освоила моментально. А я поймал себя на том, что испытываю к ней почти отеческие чувства.

– Знаешь, Глеб, я сейчас поняла, что готова стать матерью, – вдруг сказала она.

– И как же ты это определила? – спросил я, целуя ее ладони.

– Просто знаю, и все. Мне даже показалось, что ты – маленький ребеночек.

Я просто обалдел от такой синхронности ощущений. Раньше, имея дело с женщинами, я ничего подобного не испытывал.

– А ты, Глеб, до меня с кем-нибудь… Ну, понимаешь?.. Я имею в виду женщин?

Все. Предел. Она читает мои мысли. Не надо никаких дознавателей, расследований, экспертов и биопотенциалов. Все это – ерунда… Читает без всякой аппаратуры. Надо ее брать в отдел, и все. Остальных – выгнать.

– Как ты это делаешь?! – возопил я.

На лице Валентины промелькнул испуг.

– Что я делаю?

– Ведь ты меня читаешь, как магнитную ленту!

– А я всегда так делаю, – тихо сказала она. – Особенно, если понимаю человека.

– Меня интересует, как ты это делаешь теперь?

– Не знаю, – она растерялась, но потом улыбнулась. – Тебя интересует… А я сама тебя интересую?

– Валентина!

– Вот и у мамы с папой также. Она его любит до безумия – я ведь знаю. А он… Иной раз просто на руках готов носить, а на другой день придет, сядет, и сидит как бревно. Ругается. Пишет какую-то ерунду про человечество. Мама его чуть ли не из ложечки кормит. А он уедет на месяц, и как в воду канул. Ни ответа, ни привета. У вас что, в этом ГУКе, связи никакой нет?

Я вздохнул. Чужая жизнь – потемки.

– И у нас будет так же, – сказала Валентина тихо и обреченно.

– Откуда ты можешь это знать?

– Да уж знаю… Все нормальные мужики такие. Они не понимают, что женщине важно знать, что о ней всегда помнят. А что вам стоит?.. Безопасность, трассы, перевозки… Это правда важно?

– Не знаю. Что-то важно, что-то нет. Важно не сидеть без дела. Я, например, от безделья зверею и тупею.

– И будешь на меня кричать?

Я молча взял ее руку и поцеловал отдельно каждый пальчик.

– Нет, ты ответь!

– Не знаю, радость моя, – я вздохнул. – Наверное, буду. Я ведь обычный "нормальный мужик", а все мужики одинаковы. Но если я замечу, что причиняю тебе боль, я постараюсь тут же перестать. Я буду стараться. Веришь?

– Угу, – она доверчиво мотнула головой. – Это ты молодец, что не врешь. Никогда мне не ври, если прямо спрошу. И даже если с другой женщиной – так бывает – все равно не ври. Я пойму. А если не спрошу, можешь врать, сколько захочешь – я и так все буду знать про тебя.

– Ну, Валентина, с тобой не соскучишься! – возмутился я. – Какие другие женщины – мне и тебя одной выше макушки!

– Будут, – кротко и печально сказала она. – Я знаю.

– Ну, послушай… А если ты меня бросишь? Ты представляешь, что теперь будет со мной, если ты меня бросишь?

– Конечно. Ты пропадешь. Но я тебя никогда не брошу. Мы с тобой два раза разведемся, но я все равно от тебя не отвяжусь, и не брошу.

Я был потрясен.

– Откуда ты это знаешь?!

– Да вот знаю… У нас будет трое детей: мальчик и две девочки. Первый будет мальчик, он будет похож на мою маму, а девочки будут похожи на тебя. А на меня никто не будет похож… Я еще много чего знаю, но не скажу, потому что нельзя.

– Почему нельзя?

– Судьба может обидеться… И все пойдет наперекосяк.

– Валентина! – сказал я шепотом. – Ты глупая и взбалмошная девчонка. Ты не можешь знать, что будет завтра и послезавтра…

– Не кричи на меня!

– А я и не кричу, – теперь я даже не шептал, а только шевелил губами. – Что ты со мной делаешь! Ведь я могу во все это поверить.

– А и надо, чтобы ты в это верил, – также одними губами произнесла она.

– Ты меня программируешь, как бортовой вычислитель. Один только вечер вместе провели, а я уже и не знаю, куда деваться. Когда ты явилась, кто ты была? Дочь старшего коллеги по работе. А теперь? И это за одну ночь. Неполную, прошу заметить. Еще надо до утра дожить…

– А кто я теперь?

– Ты? Ты… Ты жизнь моя, а я ничтожный раб, и стою медный грош из всех сокровищ, что положено отдать за ту любовь, которой я наполнен до краев.

– Это кто написал?

– Шекспир, кто же еще…

– Врешь! Это ты сам сочинил!

– Да, я сочинил, – произнес я голосом провинциального трагика. – Посмотри, что ты сделала со мной за какие-то пять часов. Я стал поэтом, и шпарю пятистопным ямбом. Это что, порядок?!

Я выпучил глаза, пародируя шефа.

– Ой, Гиря, – восхитилась Валентина, и даже запрыгала на стуле. – Вылитый Петр Янович. Ты еще палец сделай вот так!

Я сделал палец, как надо, и погрозил ей. Потом мы немножко помолчали. Потом я сел у ее ног и положил голову на колени.

– Ты что-то хочешь спросить, – сказала она, и непонятно было, это вопрос, или констатация факта.

Я в этот момент абсолютно ничего не хотел. Моя бы воля, я бы остаток жизни просидел вот так, у ее ног. Но воля была не моя, и в голове немедленно родился вопрос. Я даже сам не понял, зачем мне нужен был ответ, и что с ним потом делать. Но делать было нечего, и я задал этот вопрос:

– Скажи, а в какой момент ты поняла, что я – тот самый, который тебе нужен? Был такой момент?

– Конечно, – сказала Валентина. – Вот когда мы зашли к Гирям… Фу, какая ерунда! Зашли к Гирям… Что за дурацкая фамилия!

– Отличная фамилия! Ты говори, говори.

– Мы зашли, я посмотрела сначала на Марину, и она мне как-то странно кивнула. А потом она посмотрела на тебя, и я посмотрела на тебя. А ты смотрел на маму, а потом перевел взгляд на меня, и как-то так хмыкнул, мол, Господи, что за уродина. Мама ведь красивая, а я – так себе… А что ты тогда подумал? Только честно!

– Я? Подумал? Да ничего я тогда не подумал…

Валентина схватила меня за волосы и начала тормошить.

– Ну-ка, говори, что ты подумал! Быстро!

– Честно?

– Честно. Мы ведь договорились!

– Хорошо. – Я посмотрел ей в глаза. – Хорошо. Примерно так: "Хм, да-а… Игра природы. Дочь пошла в отца".

– Верно! – она отпустила вихор. – А я подумала… Нет, кто-то внутри меня подумал… "Это твой крест. Будешь нести всю жизнь". Я, кажется, покраснела, и не знала куда деваться. А потом ты подошел, и так небрежно… А я подумала: "Ну, погоди, ты у меня попляшешь!" Но… Но, Глеб, я хорохорилась… А все внутри так печально было, как на похоронах… "Это твой крест"… Как колокольный звон… И мне так себя жалко стало, честное слово! Хоть вешайся! А если бы ты исчез? Я ведь не знала еще, кто ты. Вдруг бы ты был какой-нибудь абстрактный. Умылся бы, и все… Или какой-нибудь дурак набитый… И что мне тогда делать?..

Я сидел совершенно потрясенный. Ведь я абсолютно ничего этого не заметил. С ума сойти!

– Ну вот, – продолжила она. – А я потом у Петра Яновича спросила, мол, кто это? А он на меня так внимательно посмотрел, и говорит: "Да ты не волнуйся, это Глеб – он у меня в отделе работает. Толковый парень. Если нужен – хватай, я его здесь придержу". Он сразу все понял, потому что меня знает с рождения. Я покраснела, фыркнула, мол, таких везде на рубль ведро, а что толку. Петра Яновича не обдуришь…

– Да уж.., – сказал я. – Не повезло тебе. Дурак я оказался. Набитый.

– Просто ты невнимательный, – сказала Валентина голосом своей педагогической мамы.

Я промолчал, и правильно сделал. Потому что у меня к горлу подступил комок, и все равно я не смог бы произнести ни слова. Кроме того из глаз потекла какая-то жижа, и все предметы стали расплывчатыми.

– Что это с тобой, – испуганно воскликнула Валентина. – У тебя спина трясется!

– Это… Это такое упражнение для дельтавидных мышц, – выдавил я, глотая свой комок.

А в голове сама собой образовалась фраза: "Испить свою чашу до дна". Она прозвучала настолько отчетливо, что я даже испугался. А потом успокоился. Все вдруг стало понятно. Вот Валентина – это моя чаша. Мне предстоит ее испить. Сколько времени это будет продолжаться – неясно. Ясно только, что я предпочту растянуть удовольствие. Возможно, в чаше яд. Тогда я умру от счастья.

Валентина не дала мне разобраться с этой аллегорией до конца.

– Глеб… Ну, Глеб же!

– Слушаю и повинуюсь, о, госпожа! – сказал я глядя ей в глаза.

– Скажи все-таки, у тебя были женщины до меня?

– В каком смысле?

– В прямом. В сексуальном – в каком же еще!

– Были. Зачем они тебе понадобились?

– Сколько?

– Три. Или четыре. Или пять. Не помню уже.

– Куда же они подевались?

– Исчезли. Растаяли в житейской суете, – я развел руками и сделал озадаченное лицо.

– Значит, они были глупые?

– Почему глупые? Умные. То есть, всякие. Они же были в сексуальном смысле.

– Почему же они растаяли?

– Не знаю. Ну, не знаю я, почему они растаяли! Не сложилось. Не склеилось. И бог с ними. Их нет. И никогда не было. И не напоминай мне о них. Я их всех теперь ненавижу. Зачем они были?!

– И ты с ними вот так же разговаривал?

– Нет, – сказал я. – Вот так – нет. Это совершенно точно. До таких глубин я еще ни с кем не добирался. И даже близко не сидел! Все! – я поднялся. – Сейчас я еще сварю кофе. Но это строго последний раз. Потом идем спать.

– Хорошо, – согласилась она. – Вместе будем, или как?

У меня возникло ощущение, что меня стукнули под дых. Я сел за стол, уперся локтями в столешницу, обхватил голову руками и уставился на нее. Но она сделала то же самое, и пришлось отвечать.

Я сказал:

– Спать будем так, как ты захочешь. Хочешь – валетами, а хочешь – я буду спать на потолке.

Она прыснула от смеха, но потом сделалась серьезной.

– Но ведь я ничего не знаю, как это делается. Только теоретически.

– Это сделается естественным порядком. Ты только не планируй ничего, и не пытайся вникнуть в суть процесса. Иначе все кончится очень плохо. Наступит атрофия мышц и паралич конечностей. А также всеобщая вялость. И кое-что еще. Это я тебе заявляю как мужчина.

– А вдруг все получится плохо?

Я встал и с остервенением принялся варить кофе. Но когда я оглянулся, я понял, что придется отвечать. Ибо Валентина ждала ответа. Эта женщина была из породы людей, которые получают ответы на все свои вопросы. На их вопросы никто не имеет права не отвечать. И я начал ответ.

Я сказал:

– Если получится плохо, в этом буду виноват только я. В этом всегда виноват мужчина.

– Почему?

– Так уж заведено.

– Я ведь серьезно спрашиваю!

– А я серьезно и отвечаю. Абсолютно то же самое происходит у кошек, собак и бабочек. Но они не обладают способностью к самоанализу и самокопанию, не задают глупых вопросов, посему все и свершается во славу Божию. Ты же, уподобившись Сальери, хочешь разъять гармонию, как труп. Но труп гармонии не имеет с гармонией ничего общего.

– Но я должна сделать так, чтобы все было хорошо, – убежденно сказала Валентина.

– Да почему же ты должна? – заорал я. – Что, и кому?!

– Не кричи на меня, – сказала она тихо.

Губы ее задрожали, и я проклял тот день, когда был зачат идиотом в материнской утробе.

Но было уже поздно, и горькие безутешные слезы полились из глаз моей прекрасной Валентины. Я их вытирал полотенцем, потом целовал, потом опять вытирал, и так до бесконечности. При этом, я старался закрыть ей рот, потому что она все время пыталась мне что-то объяснить.

Дело кончилось тем, что кофе вскипел. Когда я его поборол, Валентина уже успокоилась.

– Ты – дурак, – констатировала она. – Неужели ты думаешь, что можешь заставить меня не сказать то, что я хочу сказать?

– Хорошо, – согласился я. – Говори.

– Я должна оказаться для тебя лучше тех женщин. Иначе, зачем я тебе нужна? И ты удерешь к ним. Я же знаю, почему мужчина уходит к другой женщине. Мне мама все объяснила.

– Все?

– Все. Она сказала…

– Она поступила опрометчиво, без учета твоих дарований. Хотя, известная логика в этом есть. Это раньше до брака – ни Боже ты мой! Оно и к лучшему. Нет предыстории, не с чем и сравнивать. Все жили счастливо. Теперь времена иные, и твоя мама это понимает. Но если бы я знал, что встречу тебя – я бы скорей удавился!.. Понимаешь, о чем я говорю? Судя по темпераменту, твой сексуальный потенциал вообще неисчерпаем! Но ему надо дать срок для полной реализации. Скажу больше, у меня даже есть опасения на свой счет. Но это мои проблемы. Поступим так: с каждым разом у нас будет все лучше и лучше, пока мы не достигнем гармонии, уже мною достигнутой с теми самыми пресловутыми женщинами, которые меня покинули, и которых покинул я. Дальше все пойдет по нарастающей, в пределе которой полное блаженство и "восторг упоения", который ты изучала в школе, когда проходили Пушкина.

Валентина, слушая мой монолог, только хлопала глазами. Я не дал ей опомниться и продолжил:

– Я тебя умоляю, Валентина: не задавай мне больше никаких вопросов. Ты что же, хочешь лишить меня моего мужского достоинства? Ведь каждый твой вопрос повергает меня в пучину стресса. А стресс – лютый враг секса. Скажу прямо, никогда доселе мне, в беседах с дамами, не приходилось касаться столь деликатных аспектов во взаимоотношениях полов. Куда мы катимся, и куда придем?! Я даже начал себя уважать, ибо выяснилось, что могу с двадцатилетней девицей в неглиже разговаривать на кухне о самом сокровенном. При этом варить кофе, спрягать глаголы во множественном числе, и все это – голым по пояс. История мировой любви не знает подобных примеров! И это – только твоя заслуга. Чего же ты хочешь еще? Ведь если твоя мама похожа на тебя хотя бы наполовину, то папа твой станет для меня недосягаемой вершиной. Ибо они прожили вместе как минимум двадцать лет, и породили такое чудо!

– Ты, наверное, издеваешься, да? – осведомилась Валентина. – Ну, я тебе это припомню!

Я пал на колени у ее ног.

– Нет. Я на это сейчас просто не способен. И потом, я физиологически не способен издеваться над дамой в нижнем белье, будь я трижды проклят во веки веков!

Уж не знаю почему, но мой ответ ее убедил и смягчил. Вопросов больше не последовало, равно как и осложнений. Мы выпили кофе, потом выпили немного вина, но уже в спальне.

Потом была ночь. И было утро, и был вечер – день первый.

В промежутке я связался с Гирей и затребовал отгул по семейным обстоятельствам, каковой он мне предоставил без лишних вопросов.

Глава 7

С Валерием Алексеевичем я столкнулся нос к носу у главного входа. Он очень естественно вышел из-за противоположного угла корпуса и даже не смотрел в мою сторону. То есть, внешне это выглядело как непреднамеренное столкновение двух абсолютно броуновских частиц. Он решил заметить меня только тогда, когда не заметить было совершенно невозможно. Но я уже был учен. С членами этой семьи случайных встреч не бывает.

Я вежливо раскланялся, и уже сунулся было в дверь, но Валерий Алексеевич меня остановил, поманил и, заговорщицки подмигнув, увлек за колонну. Фасад нашего корпуса предусмотрительно снабжен колоннами, за которыми очень удобно прорабатывать вопросы и утрясать разные мелкие делишки.

Когда мы оказались вне пределов досягаемости любопытных взоров, Валерий Алексеевич расстегнул пиджак, ослабил галстук, достал из кармана платок, вытер потный лоб и только после этого решился начать.

– Глеб, – произнес он, пододвигаясь ко мне вплотную, – обстоятельства сложились так, что я вынужден перед тобой извиниться.

– Вы? Передо мной? Но помилуйте! За что?

– А разве Валентина ночевала не у тебя? – обеспокоился он.

– У меня.

– Ну вот, я и… Дело, видишь ли, в том, что моя дочь… Она как раз в таком возрасте, когда… Ну, в общем, ты меня понимаешь?..

Он снова вынул платок, вытер лицо и затравленно оглянулся по сторонам. Я тоже оглянулся по сторонам, не понимая, кого следует опасаться.

– Частично, – сказал я.

– Ломка характера! У нее наступил период, когда не терпится начать самостоятельную жизнь.

– Да, она мне уже об этом доложила.

– Вот как? Прекрасно! Но, видишь ли, дело в том, что я… Разумеется, если бы я мог хотя бы на минуту предположить, что она так негативно воспримет… э-э-э… мой тезис.., и прочие, как бы это выразиться поточнее… Я, безусловно, ни в коем случае не допустил бы подобного… э-э-э… варианта развития событий, избежав тем самым причинения вам, Глеб Сергеевич, всяческих неудобств, связанных, м-м-м… с пребыванием у вас Валентины.

Монолог был хорош, но длинноват. Валерий Алексеевич незаметно для себя перешел на "вы", я, соответственно, решил перейти на великосветский тон:

– Но позвольте, Валентина отнюдь не причинила мне неудобств, а, напротив, я бы сказал, скрасила холостяцкий быт.

– Ну, это-то вряд ли, – понимающе заметил он. – Тем не менее, смею надеяться, дело обошлось без эксцессов?

– Абсолютно без, – заверил я.

– Ага.., – Сюняев покрутил носом. – Ну, как говорится, дай-то Бог. Тем не менее, я должен перед вами еще раз извиниться, и раскрыть кое-какие семейные секреты. Вы ведь знаете, что я женился довольно поздно, уже в зрелом возрасте, и моя жена… Хотя, вряд ли вы способны понять, в каком роде эта женщина. Ну, и сам я – тоже отнюдь не подарок… Так вот, моя единственная дочь воплотила в себе довольно противоречивую комбинацию родительских качеств.

Валерий Алексеевич выразительно пошевелил пальцами и продолжил:

– Не так давно, месяца три тому назад, у меня с ней, то есть с Валентиной, состоялся разговор. Не буду вас утомлять подробностями, но я заявил, в конечном итоге, что при ее вздорном характере вести самостоятельную жизнь очень трудно. И все ее шансы связаны с тем, сумеет ли она зацепиться за приличного человека. Ну, вы понимаете, что разговор был… э-э… многоаспектный, и подобное заявление я сделал отчасти в сердцах. Она меня довела до точки своими рассуждениями о выборе жизненной стези, и прочей ерунде. Я ей прямо сказал, что дарований у нее – кот наплакал, амбиции высоки, а подобное сочетание никогда ни к чему хорошему не приводило. Тогда Валентина в довольно вызывающей форме обвинила меня в том, что я создал невыносимую атмосферу в семье, исключив любые совместные мероприятия с лицами противоположного пола. Имелось в виду, что я, после очередного шабаша с однокурсниками у нас дома, категорически запретил устраивать нечто подобное впредь. Она заявила, что у нее нет никакой возможности сделать правильный выбор. Я, в ответ, заметил, что правильный выбор у нее в далекой перспективе, а пока следует поднабраться ума и получить минимальное образование. Она, в свою очередь, заявила, мол, для того, чтобы набраться ума, нужен источник, а его-то она и не наблюдает ни в какой своей окрестности.

Согласитесь, Глеб Сергеевич, форма была весьма вызывающей и даже, я бы сказал, оскорбительной. И я попался на эту удочку! Валентина предложила мне познакомить ее с каким-нибудь приличным молодым человеком из числа знакомых, не причисляемых мною к шалопаям, и содержащих упомянутый источник. Согласитесь, Глеб, в числе моих знакомых достаточно мало лиц, возраст которых… э-э-э… не столь резко контрастировал бы с возрастом Валентины. Но я согласился, имея в виду вас, или, скажем, того же Куропаткина…

– Я обязательно информирую об этом Василия.

– Возможно, этого не стоит делать из педагогических соображений. – усомнился Валерий Алексеевич.

– В соответствующей форме, – я улыбнулся.

– На ваше усмотрение. Василия я считаю достаточно… э-э… способным и толковым молодым человеком, но ему не хватает целеустремленности. Кроме того, он еще очень молод, и неизвестно, какое влияние на него оказала бы Валентина. А на той вечеринке у Петра Яновича, вы были представлены, и позже я характеризовал вас как э-э… в высшей степени положительного молодого человека, подающего большие надежды. Она осведомилась, действительно ли подающего, и так ли уж большие? Я, безусловно, подтвердил вашу репутацию, ибо оцениваю ваши перспективы весьма высоко.

– Благодарю, – я церемонно поклонился.

– Нет, Глеб, я не такой осел, как ты думаешь, – Валерий Алексеевич опять перешел на "ты". – Просто я имел в виду, что Валентине было бы полезно расширить круг общения. Возраст, возраст – вот проблема! Ну что за компания – двадцатилетние мальчишки? Студентики, несмышленыши! Что они знают о жизни? Что у них на уме, кроме сексуальных фантазий? Вы себя помните в двадцать лет?

– Смутно, – я подавил улыбку.

– А вот я – помню. Одно гигантское, необъятное самолюбие. Желание стать великим человеком и утереть нос имяреку из параллельной группы. Им, кстати, был Петр Янович. Мы оба – лингвисты.

– Так вы знакомы с ним со студенческой скамьи?

– И даже более того. Вечные друзья-соперники… Славное было время, славное!.. Вся жизнь впереди, не то что теперь… М-мда… А после вечеринки, ты знаешь, моя жена взяла тебя на заметку.

– Может быть в вас говорит ревность? – как бы в шутку заметил я.

– Х-ха! – Сюняев хлопнул меня по плечу. – Ревность? А что, вполне! Ведь ей всего-то пятьдесят три. Известны исторические прецеденты… Нет, мой юный друг, нет. Скажу больше, если бы кто-то за ней приударил, в разумных, конечно, пределах, я бы и пальцем не пошевелил. Нет лучшего способа умиротворить женщину, как предоставить ей свободу, а потом прищучить и оставить с комплексом вины… Но это – пройденный этап, – заметил он туманно.

– А вы философ, Валерий Алексеевич! Снимаю перед вами шляпу.

– Положение обязывает!.. – Он задумался. – Не знаю, Глеб, как к тебе.. э-э… подъехать. Условности, условности… Давай так. Буду откровенен, вот эта самая Валентина вселилась в твою квартиру. И мы с тобой вступили в отношения. Мы теперь как бы соседи, во всяком случае, люди не чужие. У нас общая проблема – Валентина. Она способна на многое, и черт его знает, что она завтра выкинет! Ты одинок, возможно, у тебя какие-то свои планы, скажем, женщина или что-то в этом роде. Она этого не понимает – девица абсолютно беспардонная. Ты же интеллигентный человек, не можешь ее просто взять и выставить. Надо искать предлог… Ну, над этим мы совместно еще подумаем. А пока меня волнует только одно: я должен быть в курсе событий. Чтобы, в случае чего, можно было бы успеть повлиять на их ход. А то ведь она, шельма, завтра рванет на Венеру, и никто знать не будет. Ты успел что-то понять в ее характере?

– Кое-что – да. Проблема в том, что вы хотите успеть повлиять, а вот она, как раз, хочет обрести свободу от вашего влияния, и начать самостоятельную жизнь.

– Хм.., – Сюняев нервно потеребил кончик носа. – Пожалуй, в этом есть некое противоречие.

– Именно, – подтвердил я.

– А, допустим, я напрошусь к тебе в гости – как она себя поведет?

– По моему, вполне лояльно.

– Думаешь? – в голосе Валерия Алексеевича превалировали нотки сомнения.

– Я в этом убежден.

– Ага… Она с тобой делилась? Я имею в виду…

– Да, кое о чем мы поговорили.

– И как она?

– Вполне.

– А что вообще поделывает?

– Пока планирует переставить мебель, а в ближайшей перспективе, как мне кажется, начнет реконструировать жилой фонд.

– Быть этого не может! Она должна целый день лежать на диване с книжкой, либо пялиться на экран.

– Думаю, это уже в прошлом.

– Фантастика! – заявил потрясенный Валерий Алексеевич. – Но ведь эти ее планы… Как следует их трактовать? Сколько она еще собирается э-э-э… обременять тебя своим присутствием?

Я подавил вздох и приступил к самому трудному.

– Валерий Алексеевич, – сказал я проникновенно, – я с сожалением вынужден констатировать, что вам придется обвыкнуться в новой ситуации.

– Какой ситуации? Обрисуй!

– Предыстория следующая. Валентина явилась ко мне, и, практически с порога заявила, что якобы, я подчеркиваю, ЯКОБЫ выходит за меня замуж.

На Валерия Алексеевича жалко было смотреть. Он мгновенно вспотел, начал шарить по карманам в поисках платка, не нашел и вытер лоб галстуком. Потом таки взял себя в руки.

– А ты? – поинтересовался он.

– Я, разумеется, возражал и настаивал на сохранении статус-кво хотя бы временно.

– А она?

– Она настаивала на своем.

– И что же ты?

– Я потребовал объяснений.

– И?!

– В ответ она предприняла ряд демаршей.

– То есть?!

– То есть, разделась до нижнего белья и разбила вазу.

– В каком смысле?

– Без всякого смысла. Случайно, а быть может, в сердцах. Я при этом не присутствовал.

– Понимаю.., – пролепетал сбитый с толку Валерий Алексеевич, ничего, как я понял, не понимавший. – Но что же дальше!

– Дальше – больше. Я варил кофе, она излагала свои взгляды на жизнь.

– В нижнем белье?

– Увы. Но что я мог поделать. Не одевать же ее силком!

– Действительно.., – пробормотал он. – Но, надеюсь, это тебя не сильно э-э… шокировало?

– К этому моменту я уже вполне оправился. Да и сам был в одних домашних брюках. Рубашку она измазала кровью, добытой из пальца с помощью осколка вазы. Мне пришлось извлекать из ее пятки другой осколок.

– Ну, это уже ни в какие ворота не лезет! – заявил возмущенный до глубины души Валерий Алексеевич. – Кошмар какой-то…

– Нет, все выглядело вполне благопристойно и в рамках приличия. Палец и пятку я забинтовал. Но это бы полбеды…

– Что, были и еще какие-то э-э… обстоятельства?

Я вздохнул.

– Были, Валерий Алексеевич.

– Какие же?

– Слезы. Мне пришлось ее утешать.

– Так-так…

Мне показалось, что до него начало что-то доходить.

– Валерий Алексеевич, поймите меня правильно, – я опять вздохнул. – Я мог поддерживать имидж старшего товарища и умудренного опытом наставника только до определенной стадии. Я исчерпал все методы и способы, но… У меня, правда, был выбор – я мог связать ее и доставить в родительский дом. Но я на это не пошел в силу ряда причин.

На лице Валерия Алексеевича наконец-то отразилось прозрение.

– Ага! – произнес он. – Тут-то все и свершилось?!

– Буквально это я и хотел сказать, – подтвердил я.

Вообще говоря, внутренне я подготовился к любой реакции. Но не к этой.

– Так, – сказал Сюняев деловито. – Ну, хорошо. Оно и к лучшему. Ибо, чему быть, того не миновать. Это можно было предвидеть, хотя, признаться.., – он сокрушенно покивал. – Конечно, двадцать лет – что же ты хотел! По крайней мере, э-э… не под кустом, и не с кем попало.., – он погрустнел. – Да ничего особенного и не случилось. Просто дочь ЯКОБЫ вышла замуж.

Откровенно говоря, я пребывал в смущении. Надо было что-то говорить, и как-то соответствовать. А что можно было добавить к уже сказанному?

– Ну, хорошо, Глеб, – Валерий Алексеевич снова перешел в деловитую фазу, – ситуация изменилась. Но жить-то надо дальше. Хотелось бы узнать, насколько все это серьезно… Я могу о случившемся поставить в известность мою обожаемую супругу?

– Я могу сделать это сам.

– Не стоит. Будут слезы, истерика… Зачем нам это нужно?..

– Но ведь рано или поздно все всплывет.

– Может, всплывет, а может нет. Всяко может быть… А Валентина что собирается делать? Теперь-то дело сделано, можно было бы и назад возвратиться.

– Да, но она уже освоилась в новой роли, и как я успел понять, вполне удовлетворена ею. И потом, с моей стороны последуют возражения. Их, разумеется, можно не принимать во внимание, но все же…

– Ага! – перебил Валерий Алексеевич. – Имеется взаимное согласие и достигнут временный компромисс? Ты, Глеб, вполне отдаешь себе отчет в своих действиях?

– Ну, да… Я к этому и веду разговор.

– Занятно, занятно, – Сюняев обхватил подбородок. – Но ведь это надолго ли? У Валентины всегда иллюзии перетекают в планы, а планы – в отсутствие желания их воплощать… Но каковы же планы?

– План такой. Она собирается на теперешних условиях прожить со мной всю оставшуюся жизнь и умереть в один день. Попутно она желает из меня сделать великого человека, а в самое ближайшее время родить ребенка. Как я понял, к выполнению последнего пункта она уже активно приступила. С моей, разумеется, посильной помощью.

– Х-ха! – Валерий Алексеевич подпрыгнул на месте и блеснул взором. – Вот же шельма! Это она за одну ночь спроектировала?

– За пять часов, – уточнил я.

– Чертова девка! Дура, ну, дура!.. Но ты то каков? Взрослый же человек…

– Я, – начал я проникновенно, – я, Валерий Алексеевич, конечно же дурак. Но мне эти планы нравятся. С одной стороны, у вашей Валентины огромная сила убеждения. С другой, стороны, – я улыбнулся, – я становлюсь вашим ЯКОБЫ зятем…

– Невелика честь! – фыркнул Сюняев.

– …А с третьей стороны, я чувствую в себе силы обуздать это стихийное бедствие, в виде вашей дочери, и направить его энергию в созидательное русло. Я исхожу из того, что энергия, и только она, создает великолепие жизни. А все эти пассивные объекты, в виде мадонн, скорее балласт, нежели паруса.

– Глубоко копаешь! – Сюняев прищурился. – Скажу тебе прямо: со мной случилась похожая история. Я женат на младшей дочери Шатилова.

– А! – произнес я невольно.

– Вот именно "а". Имей в виду, что с этого момента твоя жизнь станет черно-белой. В ней не будет полутонов… Ладно. Как-нибудь, на досуге выпьем, и поговорим. Надо идти – меня там Гиря дожидается, политиковать начнем… Пошли.

Пока мы шли, я сопоставлял два факта. С одной стороны, я теперь якобы родственник Сюняева. С другой стороны, Сюняев – родственник Шатилова, ибо его жена – дочь последнего. С третьей стороны, Сюняев с Шатиловым "брудершафт не пили", следовательно отношения сложные. Если проигнорировать данное обстоятельство, то, фактически, я в настоящий момент являюсь якобы мужем внучки председателя Коллегии ГУК. Если не хлопать ушами, можно сделать грандиозную карьеру. Например, въехать на горбу у дедушки в самые верхние эшелоны. При условии, конечно, что я в этих эшелонах что-то забыл, а он спит и видит, как меня там разместить. Пока он даже не имеет понятия о моем существовании, но этот барьер преодолим. Осталось понять, что там у них с брудершафтом, и дело в шляпе…

Дабы избежать вопросов по поводу отгула, я решил быстренько смыться в архив. Но Гиря уже ждал меня в нашей комнате, прохаживаясь между столами. Там же сидел и Куропаткин, злословя в мой адрес.

Заметив нас с Сюняевым, Гиря начал улыбаться, причем весьма двусмысленно. Улыбка шефа ничего хорошего не сулила. Она означала, например, что его планы резко изменились, и он собирается послать меня на Юпитер, или еще дальше. Или привлечет внимание Васи Куропаткина к тому факту, что его коллега берет отгулы, в то время, как прочие сотрудники буквально захлебываются в потоке текущих дел.

Предсказать заранее, что означает улыбка Гири, может только Штокман, а его поблизости не было видно.

Я собрался и быстренько придумал контрплан.

– Петр Янович, – начал я с порога, – я обдумал ваш план, и решил, что мне одному не справиться. Нужен специалист по программному обеспечению и базам данных. Куропаткина дадите?

– Куропаткина? – Гиря улыбнулся еще лучезарней. – А как же! Бери его, Куропаткина, и тащи в архив. Этот Куропаткин у меня вот где! – он провел рукой по горлу. – Сидит тут, мешает созваниваться с начальством и прочими. Моду взял: чуть что – нет Гири! Так что ты его забирай, и мне больше не показывай.

– Привет, Глеб, – сказал Вася. – Куда ты меня сватаешь?

– Погоди, – сказал Гиря. – После разберетесь. Ты, Глеб Сергеевич, вот что мне скажи: это правда, что ты женился, или еще не совсем?

Я вздохнул. Просто непостижимо, откуда Гиря всегда все знает?!

– Отстань от него, – буркнул Сюняев. – В каждой бочке затычка! Видишь, парень еще не обтерся в новой ситуации.

– А ты бы лучше помолчал, – строго сказал Гиря. – Я давал указание сватать, а женить еще не давал. Не было такого указания! Конечно, спихнул дочку на чужую шею, и делаешь вид, что задавлен скорбью.

– А-а.., – Сюняев махнул рукой и ослабил галстук. – Что с тобой говорить. Что ты понимаешь в отцовских чувствах. Спихнул… За юбку держал – без юбки удрала! Ты деду-то передай, мол все… Мол, уже того…

– Петр Янович! – возопил я. – Бога ради скажите – откуда?! Ведь и суток не прошло.

– Агентура донесла, – молвил Гиря самодовольно. – У меня везде свои люди. Чуть ты в дверь, а она уже звонит. Агентура, то есть.

– Ну, я не знаю.., – пробормотал я. – В морозильнике она сидела, что ли?

– Нет, она у тебя по квартире шастала и вазу разбила. Осколки-то собрали?

– Да собрали…

– Сохрани. Исторические осколки! – Гиря опять заулыбался и пояснил. – Мне Валентина еще вчера утром брякнула. Так, мол, и так, совратила-согрешила. Что, спрашивает, теперь делать?.. Я у ней вроде духовника. Да при таком-то отце могу ли я бедную девочку оставить? Нет конечно!

– Послушай ты, посаженный отец, – Сюняев сощурился. – Не ты ли эту акцию спланировал?

– Нет, я тут непричем. Я общие контуры наметил. Парень, говорю, хоть куда – хватай, пока не разобрали. А уж она там сама… Да-а, Валера, вишь как оно обернулось, – Петр Янович смущенно поскреб в затылке. – Но эта Валентина… Вот ведь чертовка! Послушал бы ты, что она мне тут вчера пела.

– А что она пела? – Валерий Алексеевич навострил уши.

– Просила, чтобы я тебя подготовил. И мать.

– Ну и ты что, подготовил?

– Да где же тебя, черта, найдешь! А с Наташей я имел беседу.

– Вчера?

– Ну. Она разве тебе ничего не говорила?

– Н-нет, – процедил Сюняев. – То есть, она еще вчера была в курсе?.. М-мерзавки!

Я только головой вертел, пытаясь понять, кто и когда узнал про то, о чем я еще не догадывался.

– Так, – деловито сказал Гиря. – Куропаткин, это тебя не касается – заткни уши. Заткнул?

– Заткнул, Петр Янович, – откликнулся Василий, вставляя в уши пальцы.

– Это хорошо!.. Ты, Глеб, вот что… Ты сейчас, главное, не суетись. Пусть все течет равномерно и прямолинейно. У нас тут все свои, узы всякие, и прочее… Ну а Валентина – она девочка хорошая. С придурью, правда, а кто без нее? Так что, не суетись… Сейчас еще неясно, может вы глупость совершили, а может как раз наоборот. У меня вон Вовка с Мариной тоже устроили представление: сначала любовь, потом как кошка с собакой, потом он вообще на другой женился, а уже потом он ее обратно выкрал и целый год на руках носил, – Петр Янович помолчал. – Браки, Глеб, свершаются на небесах. И нам в эти небесные дела соваться не следует. Так что живи себе спокойно, и жди указаний свыше.

– Петр Янович, я суетиться не собирался, хотя тоже на нее глаз положил. Но, ей богу, не ожидал такого напора. Она меня в течение вечера обработала по полной программе. Сунула в банку, и давай взбалтывать, пока я в осадок не выпал!

– Да знаю.., – он махнул рукой. – Она мне все выложила. Слезу пустила. Я, говорит, как шлюха его в постель затащила – он меня теперь уважать не будет…

– Не было этого!

– Это тебе так кажется. Откуда ты знаешь, что с тобой было? Ты ведь в банке бултыхался.

– А когда это было?

– Вчера.

– Так она же с утра просто светилась вся!

– Ра-ано утром. Ты, видать, еще дрыхнул. А светилась – правильно светилась, – Гиря самодовольно ухмыльнулся. – Я ведь ей грех отпустил. У меня, ты знаешь, духовный сан есть. Это кроме шуток. Дружок – епископ Саратовский – он мне от патриарха испросил право исповеди в космическом пространстве. Там ведь некому больше, а желающих… Попадаются, в общем, разные… У нас тут, конечно, не вакуум, но вы-то на облаке летали – вот я и взял сей грех на душу. Я ведь слова всякие знаю. Заветные, в том числе.

– А-а.., – промямлил я, соображая, всерьез он, или шутит. – И что вы ей сказали?

– Того, брат, что ей сказал, тебе не скажу. Я тебе другое скажу. Сюняев, заткни уши!

– Иди ты к черту, апостол хренов! Все за моей спиной успел обстряпать. Даже слова заветные где-то добыл. А родного отца – побоку!

– Надо было политику формировать, а не мораль читать… Слушай, Глеб, что я тебе скажу. Валентина – это Женщина с большой буквы. Она тебе никогда не надоест. Я бы за такую уцепился и не отпускал. Будут всякие сложности – а куда без них… Но, запомни: если вы расстанетесь – пойдешь по рукам. Я тебя, Глеб, хорошо знаю – будешь прыгать от одной дуры к другой, искать лучше нее. А ведь не найдешь!

– Да не собираюсь я прыгать! – возмутился я.

– Ты слу-ушай, дура! Семья – дело тонкое. А от хорошей женщины и дети хорошие. А дети – тот минимум, который мы должны вернуть Господу, за то что он допустил нас к существованию… Ну, а в остальном ты, конечно, человек свободный. В том смысле, что иди и работай. Установку не забыл?

Он повернулся к пригорюнившемуся Сюняеву, и произнес участливо:

– Пойдем, Валера, я тебе тоже кое-какие заветные слова скажу. Да надо кое-что обсудить насчет Таккакацу…

Я жестом предложил Куропаткину следовать за мной и вышел в коридор, предоставив Валерию Алексеевичу излить накопившуюся желчь на Петра Яновича самостоятельно. Так, по-видимому, оно и случилось, потому что Вася, появившийся через минуту с пальцами в ушах, блаженно улыбался. Он обожал присутствовать во время препирательств Сюняева со всеми остальными ведущими, уверяя, что только за счет этого расширяет свой лексикон.

Вася Куропаткин проработал в отделе два года. Его стажерский срок заканчивался, и решался вопрос о допуске его к самостоятельной работе в качестве дознавателя. По специальности он был программистом, но Гиря считал, что подсобных рабочих в отделе быть не должно. Вообще, он проводил довольно тонкую кадровую политику. Суть ее состояла в том, что он высматривал подходящих людей, где только мог, и переманивал без зазрения совести. В результате спектр специальностей сотрудников варьировался от физиков-ядерщиков до педагогов-логопедов.

Мы с Куропаткиным отлично ладили, потому что у него был золотой характер. Если нужно было согласиться, он соглашался, а нужно возразить – возражал. А когда надо было высказать дельную мысль, именно это и делал, чем я не однажды пользовался. Со своей простецкой белобрысой физиономией он легко входил в доверие и добывал факты там, где у меня возникали затруднения. Кроме того, Вася тоже ходил в горы, и на этой почве после второго восхождения на пятитысячник у нас даже возникли разногласия. Мы решили, что в ближайшее время возьмем Эверест и Джомолунгму, но не смогли договориться, куда полезем сначала, а куда потом.

Кстати, "горняшка" Василия не брала, и он ходил наверх без кислорода. Я же в таком режиме проходил только до четырех с половиной тысяч. Узнав об этом, Гиря сказал, что сделает Василия специалистом по эпизодам, связанным с разгерметизацией, и посоветовал испытать его способности в чистом вакууме. Пока такой случай не представился.

– Ну, я готов, – сказал Вася, вынимая пальцы из ушей. – Куда летим?

– В архив, – ответил я лаконично.

– А оттуда?

– Там и сядем.

– А-а… Ну, пошли. Если не секрет, что мы там будем делать?

– Думать.

Услышав это, Вася, хотя и удивился, но вопросов больше задавать не стал. Вероятно, идея показалась ему заманчивой. Правда, когда мы пришли, нашли укромное место, и я изложил ему замысел, Вася несколько потускнел.

– Что, все отчеты? – переспросил он. – Да их же десятки тысяч!

– Около шестидесяти, – уточнил я.

– Но это же неописуемое число!

– Почему неописуемое. Вполне описуемое. Шестьдесят две тысячи двести сорок один отчет по каталогу.

– Да-а, тут придется думать. И капитально.

– Придется, – согласился я. – А что остается делать?

И мы начали думать. До обеда мы ничего не придумали. Пообедали. И снова начали думать. Но ничего путного опять не придумали. Ближе к вечеру я категорически запретил Куропаткину думать и предложил действовать. Мы просмотрели с десяток отчетов, имея в виду оценить удельное время. Даже по гамбургскому счету меньше пяти минут на отчет не получалось.

– Все же их много, – подвел итог Вася.

– Безнадежно много, – подтвердил я. – Даже если работать без выходных.

– Думаю, Валентина нас не поймет, – произнес он самым невинным голосом.

– Думаешь?

– Ну.

– А ведь я тебе это запретил. Еще раз подумаешь – схлопочешь по шее.

– Зачем же сразу по шее? – обиделся Куропаткин. – Мог бы ограничиться устным предупреждением.

– Я и ограничился. А в следующий раз не ограничусь. Имею полномочия.

– От Валентины? Не верю. Не могла Валентина дать тебе полномочия давать мне по шее. Хотя, конечно, ты теперь большая шишка. Зять самого Сюняева! А мы кто? Мы…

– Неофициальный, прошу заметить, – сказал я самодовольно. – А кстати, складывается такое впечатление, что ты с ней знаком.

– Конечно. Нет, Глеб, ты просто молодец. Как тебе удалось захомутать Валентину?

– Ты выбирай выражения! Потом, еще неизвестно, кто кого захомутал… А ты-то как с ней познакомился?

– Да так… Случайно. Она учится в одной группе с моим братом. Самая красивая женщина на курсе!

– Да? А сколько их там всего?

– Штук, примерно, семь. Точно не знаю. Могу уточнить. Уточнить?

– Не стоит. А почему так мало? Она на юридическом?

– Не совсем. Видишь ли, раз в три года набирают курс специально для укомплектования служб ГУКа. Там почти одни мужики.

– Да? А почему не набирают группу каждый год?

– Откуда ж мне знать, – Вася развел руками. – Видимо, есть какие-то резоны.

– Так твой брат идет по твоим стопам?

– Скорее, я по его. Я ведь про наш отдел узнал, когда он поступал. Наплел мне всякого, я и решил посмотреть… А куда он сам метит – одному Богу известно. Юридическое образование рассматривает как плацдарм для броска в неизвестность.

– Понятно, – сказал я. – Валентину, стало быть, отец пристроил?

– Нет, он был против. Валентина сама пробилась. И метит к нам в отдел, под начало Гири.

– Ясно. Стало быть, я у нее – плацдарм для броска… Просто свинство какое-то!

– Именно, – согласился Вася. – Устрой ей скандал. Хороший повод. Обрати внимание, она через твою голову консультировалась с Гирей. Это прецедент!

– А ты, между прочим, должен был заткнуть уши.

– А я, между прочим, и с заткнутыми ушами все слышал.

Мы еще потрепались немного и расстались довольные друг другом, но недовольные собой. Еще бы – день коту под хвост, а меня Гиря послал отнюдь не для развлечений.

Под конец Куропаткин совершенно серьезно мне сказал:

"Глеб, эти шестьдесят тысяч – цифра подавляющая. Думать тут бесполезно. Значит, придется начать размышлять. Пока у меня только две мысли. Надо автоматизировать перебор – раз. И надо попробовать ассоциативный поиск. По ключевым словам. Только вот по каким?"

"С завтрашнего числа я начну размышлять над ключевыми словами, а ты – над перебором. А сегодня – ни-ни! Хватит!", – подытожил я.

Всю дорогу к дому я размышлял над ключевыми словами. Какие бы это должны быть слова? Вероятно, редкостные и заветные. Гиря такие знает. Я – нет.

Только входя в лифт, я очнулся. Сегодня мне предстояло впервые вернуться со службы в лоно семьи. И если говорить откровенно, я испытал легкое волнение. Основываясь на предыдущем опыте, совершено невозможно было предположить, как поведет себя Валентина. Например, я возвращаюсь и обнаруживаю в вазе засохший цветок вместе с запиской. Там сказано: "Прости, это была минутная слабость. Я решила уйти – так будет лучше. Валентина". Или, я возвращаюсь и в моей квартире обнаруживаю третьего, который объясняет мне, что они с Валентиной старые школьные друзья, когда-то расстались, но теперь встретились, и любовь вспыхнула вновь.

Да, уверенность меня покинула. Я чувствовал, что недостоин Валентины. Кто я, собственно, такой? Довольно серая личность, маловыразительная и унылая. Надо радоваться уже тому, что королева подарила мне две ночи. А ведь ваза разбита, и скорее всего Валентина ушла без всяких объяснений…

Не скрою, когда я давил кнопку звонка, мое состояние было близко к обморочному. А когда дверь открылась, я почти потерял сознание. Ибо на пороге стоял мужчина.

И только собрав в кулак остатки мужества, я нашел в себе силы узнать своего младшего брата.

Это был Коля, собственной персоной во плоти и крови. Тот самый Коля, который исчез два месяца назад. Мать его потеряла и терроризировала меня звонками, почти ежедневно вызывая для переговоров. Коля – кошмар нашей семьи.

– Колька! – заорал я. – Это ты? Чтоб ты лопнул!

– Здорово, братан! – в свою очередь завопил Коля, и упал в мои объятия.

Я, разумеется, его обнял и облобызал. А потом развернул на сто восемьдесят и дал хорошего пинка.

– Ты что творишь! – заверещал братец, отлетая к ванной. – Что за фамильярности! Это что, проявление любви и братской привязанности?

– Ты где был, свинья? – осведомился я. – Ты почему матери не звонишь, животное? И сколько это будет продолжаться? Где был, отвечай?!

– В одном месте, – пробурчал Коля, одновременно почесывая ушибленный зад и ушибленный локоть. Чего дерешься?..

– И в этом месте не было ни одного видеофона? Я на Луне торчал месяц, через день звонил!

– Конечно не было. Мы сплавлялись на плоту с мужиками.

– Куда это вы сплавлялись?

– К Ледовитому океану, куда же еще…

– Ясно, – сказал я. – Утратили связь с цивилизацией? Отвечай, сын гиены и шипучей змеи!

– Отвечаю, брат мой, – смиренно произнес Коля. – Мы с группой лиц плыли по великой сибирской реке, с целью набраться впечатлений и образов.

Мой младший брат – художник. Личность фантасмагорическая и непредсказуемая. Сегодня он летит на Марс для запечатления восходов и пыльных бурь (хотя, как их можно запечатлеть – не знаю), а уже завтра его можно встретить среди лунных пейзажей с кистью, мольбертом и зубилом, ибо послезавтра он ваяет скульптуру обнаженной танцовщицы в дебрях Камбоджи. А мать объявляет всепланетный розыск… Словом, паразит без изъятий!

– Ну, ты тоже хорош, – буркнул он. – Стоило оставить без присмотра на пару месяцев, как он уже женился, и вовсю живет семейной жизнью. Свинство, да и только!

– Кто женился? Я женился?

– А это, по-твоему, что? – он указал рукой на дверь в кухню. – Или мне привиделось?

Я оглянулся. В дверях стояла Валентина. Боже мой! Она там стояла и улыбалась. И это была она. У меня гора свалилась с плеч. Я даже пожалел о содеянном пинке. Достаточно было просто дать по шее. Но я был в стрессовом состоянии, и меня можно было извинить.

Услышав мою реплику, Валентина наклонила голову и слегка выгнула бровь.

– Стало быть, вы, любезный друг, у нас еще холостой и не женатый? – поинтересовалась она.

Все было на своих местах…

– Но Валентина, дорогая, ты ведь не можешь придавать такое значение фразе, оброненной случайно, как бы невольно, можно сказать, с пылу с жару. Ведь я только что пнул любимого брата, и, естественно, волнуюсь за его здоровье…

В своем голосе я умудрился разместить нотки подобострастия, а в движениях отвратительную суетливость. Все это было для меня внове.

Валентина молча улыбалась. Образовалась томительная пауза. Я попробовал ее заполнить:

– Кстати, откуда у тебя это замечательное платье – оно тебе необычайно идет!

– Не увиливайте, сударь. Вы не ответили на мой вопрос.

– Просто я имел в виду, что мы еще не полностью, так сказать, не до конца оформили наши отношения…

– А! – воскликнул Коля. – Так вы их еще не оформили. И, как я понимаю, назревает семейный скандал. Пропорционально растут и мои шансы.

– То есть? – осведомился я.

– Ну, мы тут с Валентиной как раз обсуждали вопрос о том, что делать, если отношения не заладятся. Я предложил свою кандидатуру, но мне было сказано, что пока нет оснований для беспокойства.

– Не понял! – сказал я грозно. – Ты что, по шее давно не получал?

– Оставьте это, сударь, – сказала Валентина. – Ужин на столе.

И удалилась на кухню, покачивая бедрами.

– А! – сказал я. – Ты понял? Я прихожу со службы, а ужин – на столе!

– Это любовь, – заявил Коля убежденно.

Постепенно мы скопились на кухне, Коля достал откуда-то бутылочку, и уже через полчаса воспылал идеей нарисовать портрет Валентины анфас. Сама же Валентина желала быть изображенной только в профиль. Я подбрасывал хворост в пылающий костер спора об искусстве портрета Валентины, и периодически утверждал, что вполоборота – лучший ракурс. После кофе братец размяк, и заявил, что Валентина лучше всего смотрится в натуре.

"И со скалкой в руках", – добавила Валентина.

Братец мой – человек, несомненно, выдающийся. Он имел обыкновение падать как снег на голову, и медленно таять прямо на глазах. Вот и теперь он заявил, что не желает обременять нашу семейную жизнь своей персоной, а посему, убедившись, что все в порядке, отправляется в стратопорт и улетает в Сан-Франциско, где его ждет некто Джудит.

– Никаких Джудитов! – сказал я как можно более строго.

– Это, между прочим, особа женского пола, – заявил брат.

– Не имеет значения. Какие могут быть Джудиты в одиннадцать часов ночи? И потом, ты слегка навеселе – тебя в стратоплан не пустят.

– Меня? – изумился Коля. – А как они это сделают?

– А я говорю: ты ночуешь здесь, и прямо с утра летишь в Саратов. Предстанешь перед мамой, она убедится, что ты здоров физически и умственно, а потом лети к своей Джудите. Она ведь не мать?

– А я не знаю… Я знаю, что она художник.

– Вот когда узнаешь, тогда и полетишь!

– Представляешь, он меня так с самого детства терроризирует, – пожаловался Коля Валентине. – Он и тебе все лучшие годы испортит.

Валентине мой брат явно понравился. Она одарила его одной из самых роскошных своих улыбок и сказала:

– Правда, Коля, ну куда сейчас, на ночь глядя, в Сан-Франциско. Это будет выглядеть очень глупо и неуместно.

– Полагаешь? – братец наморщил лоб. – Но ведь там сейчас полдень, и к вечеру я буду на месте… Ну, хорошо, я остаюсь. Джудит потерпит – она баба спокойная. Изложите культурную программу на вечер.

– Просто посидим, поболтаем. Глеб тебе расскажет о своей работе. Правда, Глеб?

– А как же! – сказал я. – Но сначала пусть доложит, откуда у него сведения о моем вступлении в брак.

– Да что тут рассказывать. Мне позвонили и сказали: срочно приезжай, Глеб женится. Я – хлоп в обморок, еле откачали. И сразу сюда.

– Кто позвонил?

– Женщина. Или девушка – изображение было нерезкое.

– Интересно.., – сказал я. – Но все это очень странно!

– Это я позвонила, – вмешалась Валентина.

– Ты? – изумился я.

– Я.

– То есть, сведения получены из первых рук, – заметил Коля удовлетворенно.

– Но Валентина, дорогая, откуда ты вообще узнала о его существовании?!

– Странный ты мужик, Глебушка, – сказала она, пожимая плечами. – Неужели ты всерьез можешь думать, что я собралась замуж неизвестно за кого? Я все выяснила про твоих родственников, да и про тебя тоже… Я не только Коле позвонила, но и с твоей мамой познакомилась.

– Да?

– Да.

"Да-а.., – подумал я. – Вот уж да, так да…"

– Ну и правильно, – сказал Коля.

– И что же… Хм… С мамой вы нашли общий язык?

– Да как будто бы. Она сказала, что в ее время такие дела делались иначе, но, в конце концов, с тобой жить мне, а не ей. Она рассчитывает увидеть нас в самое ближайшее время.

– Знаешь, Валентина, кажется, я тебя недооценил. Прав Петр Янович, трижды прав!

– Ну, положим, у тебя еще будет достаточно времени меня переоценить, – заметила Валентина. – Между прочим, линия доставки сегодня барахлила, пришлось идти за продуктами. Ты завтра разберись с ними – что это за глупости, в самом деле.

– Обязательно разберусь, – пообещал я. – Но ты бы могла и сама им позвонить.

– Это мужское дело, – отрезала она. – Я же тебя не заставляю ужин готовить. Не то, чтобы мне трудно, просто дело принципа.

Линией доставки я пользовался только для добывания горячительных напитков и кофе. Обедал и ужинал – где придется. Теперь, похоже, мне предстояло расстаться со многими вредными привычками. Жизнь круто меняла курс. Меня неумолимо влекло в семейную гавань. Похоже, молодость кончилась, наступила пора зрелости, а вот созреть толком я не успел. Я знал, конечно, теоретически, что любовь приобретают, теряя свободу, но не предполагал, что это произойдет так стремительно и неотвратимо. И что петля любви так быстро и плотно ляжет на мою шею…

Я, кажется, взгрустнул, и Коля это заметил.

– Ну, а как у тебя на трудовой стезе? Ты ведь, помню, в Паскали метил. Я даже удивился, что ты в этот ГУК попал. Что, думаю, за ГУК такой… Спросил – мне говорят: это те идиоты, которые между астероидами летают. Ну, я тогда был крайне юн, романтика везде мерещилась…

– Ты и сейчас не очень возмужал, – заметил я сварливо. – А дела – дела идут. Работаем… Под непосредственным руководством папы Сюняева.

– Сюняева? – изумился Коля. – А чей он папа?

– Да вот, Валентинин папа.

– Так ты Сюняева? – еще больше изумился он. – И что, тот самый Сюняев?

– А чем он знаменит? – спросила Валентина. – Может и не тот вовсе.

– Ну, который ловит всех… В космосе разных бандитов отлавливает.

– Тот, – сказал я. – А ты-то его откуда знаешь?

– Так его все знают.

– А Гирю знают в твоих кругах?

– Нет… Какую гирю?.. Нет, гирю не знают.

– Это фамилия такая. Начальник. Мой и ее папы Сюняева.

– Нет. Начальников я не знаю. Кому они нужны – начальники…

– Начальники нужны подчиненным, – заметил я внушительно. – Недавно меня начальник озадачил, теперь ковыряюсь в архиве, ищу чудеса.

– А зачем они?

– А вот начальник хочет узнать, как их делают, и стать волшебником.

– Нашел?

– Пока нет. Но велено найти. А раз велено – найду.

– Ты мне потом расскажешь, что вы там ищете, – немедленно встряла Валентина.

– Никак нет, гражданин начальник!

– Поче-му?

– А пото-му. Работа такая: никому – ничего! Секретно! И в этом вопросе поблажек не будет.

– Будет. Я сама позвоню Гире и узнаю.

– Тогда он меня выпорет и поставит в угол. Ты этого хочешь? Не хватало только, чтобы жены лезли в дела мужей.

– А вот мама всегда в курсе, где что случилось.

– Это – пожалуйста. Но у меня, лично, ничего не случилось. Я работаю. И посторонних прошу удалиться!

– Но я же не посторонняя, – горячо запротестовала Валентина. – Я доучусь и попаду в ваш отдел. И должна быть в курсе.

– Вот когда это случится, тогда и поговорим. А пока – я бы попросил!..

Просьбу мою удовлетворили. Разговор переметнулся в сферу политики. Модной являлась тема контроля за деятельностью в сфере науки. Можно ли запрещать исследования, несущие потенциальную опасность для человечества? Коля сцепился с Валентиной, я больше отмалчивался. Братец витийствовал, проникая умственным взором в самое отдаленное будущее, и рисуя картины одну мрачнее другой. Валентина высказывала осторожный оптимизм.

"Конечно, если вас, мужиков, оставить один на один с тайнами природы, вы Бог знает что натворите. Угробите и себя, и природу. Но мы, женщины, этого не допустим".

К часу ночи мы с Колей истощили запасы юмора и сарказма, после чего приступили к серьезным разговорам. Валентина слушала, подперев голову руками, и, судя по всему, готова была заснуть. Но на предложение отправиться в постель ответила отказом.

"Вот еще! – сказала она. – Я уйду, а вы тут наговорите бог знает чего, да еще и поссоритесь в придачу. Может вы есть захотите, да мало ли…".

Мы с Колей переглянулись. Он пнул меня ногой под столом и незаметно показал большой палец. Но это не укрылось от всевидящего ока Валентины. Она загадочно усмехнулась и похлопала Колю по плечу.

– Мы ведь теперь с тобой родственники, правда?

Коля подтвердил, что не имеет на этот счет никаких сомнений.

– Тогда в следующий раз ты и мне давай свой палец посмотреть.

Коля смутился, и я быстренько перевел разговор на другие рельсы:

– Ну, а ты-то сам как поживаешь? Какие планы на будущее?

– Я-то? Да как – живу помаленьку…

– Как творческий процесс?

– Не здорово, – признался он. – Творческая немочь. Надо менять стиль жизни. Знаешь, я пришел к выводу о том, что все эти господа творческих профессий – обыкновенные бездельники. Лезут из кожи вон, пытаясь удивить общественность, а она не удивляется. Куда ни сунься – везде все испробовано предыдущими поколениями.

– Да оно и раньше так было, – возразил я. – Жили же…

– Ощущение, что цивилизация перевалила через пик развития, и начинает деградировать.

– И в чем это выражается?

– Ну-у, – Коля пожал плечами, – например, в отсутствии глобальных целей. Какова перспектива? Доберемся до границ системы. Освоим Внеземелье. Расплодимся. А что потом?

– Потом – суп с котом, – сказала Валентина. – Ты сначала расплодись.

– Вот именно! – Коля возбудился. – Уже и плодиться не хотим, и размножаться не желаем. Лень. Подошли к границе, а за ней – ни-че-го.

– Еще не подошли. Может лет через сто – двести.., – сказал я.

– А дальше? Вот ты, так сказать, непосредственный участник штурма вселенной, видишь перспективу?

– Я много чего не вижу. Да у меня и времени-то нет рассматривать.

– Правильно. Ковыряетесь там в своих авариях, что-то куда-то возите, а о том, есть ли в этом смысл, и думать не хотите!

В этот момент я подумал, что Колькина болтовня удивительно перекликается с текстом, который достал Гиря из синей папки.

– Правильно, – сказал я. – На это существуют поэты и художники. Лица творческих профессий. Именно они призваны обеспечить потребности человечества в смысле жизни и прочих глобально-этических компонентах бытия.

– Ну, попер агитацию! – Коля сморщился. – Из чего я тебе должен высосать смысл жизни? Где рабочий материал? Где связь с иными цивилизациями? Где пришельцы из иных миров и встречи с братьями по разуму? Где, наконец, обещанные межзвездные корабли?

– Будут, – твердо заверил я. – Дай срок.

– Ой ли?

– Потерпеть нельзя? Я сказал: будут, значит – будут! – для убедительности я стукнул кулаком по столу.

– Вот то-то же… Мы ведь заперты здесь, как в бочке. И вынуждены копать вглубь. Изучаем человека. Так его изучаем, сяк изучаем, и ничего хорошего не обнаруживаем. Сдери верхний слой, а там обезьяна! И остается нам одно: религия и мистика. И начинается всякая чушь. Я знаю одного деятеля, он непрерывно занят тем, что отображает на полотно свое подсознание. Такой вот черный треугольник, в нем звезда неправильной формы и желтого цвета, а в ней червяк самого гнусного вида. Это только кажется, что искусство открывает новые сущности. На самом деле, оно только собирает из набора кубиков разные домики. Перебирать можно долго, но когда-то ведь все переберешь… Ты думаешь, зачем я сплавлялся к океану. Кубики ищу! Пейзажики, церквушечки, всякие там излучины рек и лунные дорожки. Но все это уже бы-ыло! Летал на Марс – все то же самое. Ну, пыльные бури, ну, голые скалы. И что?

– И что?

– А ничего. Надоело!

– Тогда вот тебе Валентина – садись и рисуй.

– Я-то нарисую, только ты об этом пожалеешь.

– Это еще почему?

– Потому что истинный художник, прежде чем ваять, должен влюбиться в изображаемый объект. Иначе он чертежник, или маляр.

– Ну, и получишь по шее. Зато будет иметь место творческий процесс.

– Да мне не жалко – хоть сто раз. Я готов к жертвам! Но, видишь ли, и сам объект должен воспылать чувством к художнику. В некоем смысле. Любовь – штука взаимная. Иначе она суть не любовь, но вожделение!

– А ты глубок! – изумился я. – Стань философом. Или пророком. Начни проповедовать. Что-нибудь про карму и перевоплощение.

– Все это чушь собачья, – заявил Коля с отвращением. – Я вот недавно был в Непале. Знаешь, где это?

– На Памире? Или где?

– В Тибете. Крыша мира – слыхал?

– Да слыхал, слыхал, – усмехнулся я. – Я ведь в горы хожу изредка.

– А чего же тогда Ваньку валяешь? На Памире… На Кавказе!.. Я серьезно. Про Рериха знаешь? Поехал туда, учение выдумал. Этика, то, се… А рисовал, между прочим, прилично.

– Я в курсе, – сказала Валентина.

– Ты конкретней, – посоветовал я. – Был в Непале. И что?

– А то. Дай, думаю, съезжу, посмотрю, что он там увидел такого. Ну, и… Вот… Там до сих пор сохранились монастыри. А в них сидят ламы. Занимаются – кто чем. Некоторые держат связь с космосом, другие просто звезды считают. Есть частично помешанные, есть – полностью. В целом довольно посредственно, но кое-что – интересно. Ты слушаешь?

– Ближе к сути. Что ты там почерпнул?

– Понимаешь, у них какой-то свой взгляд на мир. – Коля для убедительности нарисовал пальцем круг на столе. – Больше всего меня потрясла его самодостаточность.

– Мира?

– Взгляда. Их мир так устроен, что не требует перспектив и горизонтов… Сиди, познавай себя, жди. Придет срок – тебе откроется очередная истина. Не суетись – все и так содеется. План уже утвержден в верхах, надо только дождаться чего-то, чего именно – непонятно. Но понимать и не требуется. Времени навалом. Смерти нет – есть переход в иное качество. Не умеешь размышлять – молись. Не умеешь молиться – просто сиди. Можешь сойти с ума – но это необязательно. Есть легенда, что где-то там, наверху, в высших сферах, есть город. Но это не город, а храм. Который вовсе не храм…

– А что именно? – перебил я.

– Нечто. Когда придет срок, отпечатки душ вознесутся в этот храм, и унесутся к чертовой матери на чей-то зов. И там создадут новый мир. Но это потом, когда-нибудь.

– Неплохо, – сказал я, – но это почти в каждой второй религии проповедуется… Насчет душ – именно отпечатки, или сами души?

– Я тоже задал этот вопрос. – Коля помолчал уставясь в угол. – Мне сказали, что сами души воплотились в другие предметы… Ну, в нечто живое: козявок, зверей, людей… А вот отпечатки душ хранятся в специальном месте. Я понял так, что душа при перевоплощении теряет память о прошлом. Сама душа индивидуальности не имеет, а индивидуальность, то есть, надо понимать, личность, исчезает.

– Ты уверен в своей трактовке?

– Не очень. Мне объяснили, что душа – нечто вечное и общее. Она содержит только предпосылки, варианты натуры. Когда она в очередной раз воплощается, возникает новый субъект.., или объект. Но это обязательно живой объект. Он существует, эволюционирует и проходит стадии развития. А когда умирает, все, что он накопил, исчезает, распадается. Остается только то, что он успел сотворить, записать, изваять и так далее. Какая-то печать личности остается, но не вся. Но, оказывается, что существует способ сохранить всю память о субъекте, в том числе и то, что хранилось только в его голове, если это человек… Понимаешь? – Коля ожил, взор загорелся. – А потом, в верхнем храме все это засунется куда-то там, и получится так, словно бы ты ожил, вспомнил прошлое и… так далее.

– И как далее?

– Да откуда ж мне знать! Там возникнет новый мир, а в нем начнутся свои дела.

– А зачем?

– За надом, – Коля опять впал в скепсис и меланхолию.

Валентина встала и начала варить кофе. Но я заметил, что тема ее волнует.

– Забавно, – сказал я. – Берусь даже проинтерпретировать. Каждая личность имеет свой информационный облик. Совокупность воспоминаний, жизненного опыта, индивидуальную логику мышления. Сотри все это – получится взрослый новорожденный. Забавно…

– Ну, ты у нас, как всегда, молодец. А я, дурак, до всего этого не додумался, и спросил, где же хранятся отпечатки душ?

– Это, вероятно, тайна?

– Нет.

– И тебе сказали – где?

– Более того, мне показали.

– И где же именно?

– В горшочках

– В горшочках?

– Именно. В глиняных горшочках. Красные такие горшочки, небольшого размера, – уточнил Коля. – Стоят в ряд на полках. Штук, примерно, тысяча. Это только в одной комнате. В другие я не ходил.

– Понятно, – сказал я озадаченно. – А что тут непонятного? Души улетели, а их отпечатки хранятся в горшочках. Все понятно.

– Напрасно иронизируешь. Я спросил: что, вот эти горшочки и есть отпечатки душ? Мне ответили: нет. Это просто горшочки. А отпечатки внутри.

– Так попросил бы показать.

– А я и попросил. Мне сказали, что отпечатки не стоит вынимать – могут испортиться. Но у них есть заготовки, и если я пожелаю – могу посмотреть.

– И ты пожелал?

– Да, я пожелал, – несколько даже меланхолично ответил братец. – Мне принесли на серебряном подносике камешек. Такой, знаешь ли, прозрачный, с жилками и разводами. Похож на агат. В руки брать не разрешили – сказали, что он уже очищен, а если дотронуться – придется снова очищать.

– А как же они его на подносик-то положили? – немедленно поинтересовался я.

– Щипчиками. Они лежали тут же на подносике.

– И ты взял щипчиками?

– Нет, щипчиками я не взял.

– А вот я бы щипчиками взяла, – сказала Валентина, доселе внимательно слушавшая.

– Я бы – тоже, – признался я. – Страсть люблю брать щипчиками отпечатки душ.

– Потому что вы оба прагматики, а я – романтик. Каждый прагматик рано или поздно становится иезуитом, и ему позарез нужны щипчики.

– Обидеть норовишь? – уточнил я.

– Норовю! – с вызовом ответил Коля. – То есть, норовлю. Циников – не терплю!

– Тогда так: каждый романтик со временем становится помешанным, и начинает верить в горшочки.

– А-а.., – Коля махнул рукой. – Что с вами говорить! Законченные прагматики.

Он погрустнел, оцепенел и уставился в одну точку. Валентина посмотрела на меня с укоризной. Я потупился. И чтобы сгладить неловкость, сказал:

– Хорошо. Я больше не буду хотеть щипчиками. Я был неправ – признаю это. И, как следствие, неверно сформулировал свою мысль. Я всего лишь хотел выяснить технологию. Правда, Валентина? Я ведь хороший?

– Ты – негодник, – сказала Валентина. – Я тебя в угол поставлю. Только и слышно: получишь по шее, получишь по шее… Коленька, не дуйся. Ну, хочешь, я тебя поцелую?

Коля шмыгнул носом. Но потом оживился и подставил щеку. Щека у него была не очень бритая. Примерно трехдневной давности.

– Это будет бытовой поцелуй, или сексуальный? – осведомился я.

– Конечно же сексуальный! – произнесла Валентина томным голосом.

– Это будет чистый поцелуй! – возгласил Коля. – Так бабочка невинно целует цветок, напоенный утренней росой, и…

– И уносит пыльцу. А точнее говоря, приносит. Ладно, черт с вами, но только один. Я прослежу!

Валентина ткнулась носом в Колин подбородок, и нежно потерлась щекой о его щеку.

– А это уже шашни! – объявил я. – Охмуреж! Наглый и неприкрытый.

– Я удовлетворен полностью, – заявил Коля. – Готов ответить на любые ваши вопросы.

– Глеб хотел спросить, как именно отпечатываются души на этих камешках? Верно?

– Да, – подтвердил я. – Нет, Коля, в самом деле. Я понимаю, что антураж тебя впечатлил. Камешки, горшочки… Не спорю – все очень мило. Но нужно быть весьма своеобразной личностью и тонкой натурой, чтобы поверить во все это без должных пояснений технологии процесса снятия отпечатков души. Таковые были предъявлены?

– Ну… – Коля испытующе на меня посмотрел. – Хрен с тобой – расскажу. Только меня предупредили, что всем подряд об этом рассказывать не следует.

– Но я-то не все подряд. Я твой единоутробный брат!

– Кровное родство тут не при чем. Здесь важна духовная общность. А ее нет. Вот тебя, например, интересует технология… Валечка, родная, плесни еще кофейку, – Коля поболтал ложкой в пустой чашке, – Меня же заинтересовал совсем другой вопрос.

– Меня и другие вопросы тоже интересуют.

– Ага… Уже лучше!.. Мой вопрос был таким. Ясно, что Земля наполнена душами под завязку. А с учетом растений, животных и насекомых, не говоря уж о вирусах и бактериях, их еще больше. То есть, совершенно дикое и неописуемое количество. И ясно, что на всех ни горшочков, ни камешков не напасешься. О том, что каждая душа воплотилась ни один раз, можно даже не упоминать. Спрашивается, кто достоин помещения в горшочек, а кто – нет?

– Пожалуй, – согласился я. – Это принципиальный вопрос. И каков же ответ?

– Было сказано, что помещения в горшочек удостаиваются отпечатки душ избранных.

– Кто же они, эти счастливчики? Гении, титаны духа, лучшие умы?

– На этот вопрос ответа я, увы не получил. – Коля вздохнул. – Так бы я постарался и, быть может, тоже сыграл бы в горшочек. Но увы… Мне было сказано, что в горшочках самые достойные, ибо они отмечены печатью Будды. Что до технологии – она проста. В момент, когда душа кандидата готовится покинуть бренное тело, к нему является специальный человек. У человека есть горшочек, а в горшочке – камешек. Имеется особое приспособление – ящичек. Камешек изымается щипчиками и вкладывается в специальное отверстие в ящичке. А сам ящичек закрепляется на лбу кандидата специальными присосочками. Все это, разумеется, с его согласия. Некоторые отказываются, и тогда человек приходит в другой раз. Кандидату дают выпить растворчик особого порошочка, отчего душа его приподымается, а сам он – засыпает. А когда просыпается, человек ящичек забирает, щипчиками вынимает камешек и помещает в горшочек. После чего удаляется восвояси. Все, как видишь, до чрезвычайности просто… Да, я забыл сказать: эти люди, которые приходят с горшочком и камешком – не простые люди. Где они обитают – не знает никто, но когда надо, их особым образом вызывают, и они приходят.

– Являются, – сказал я.

– Нет. – Коля посмотрел на меня внимательно. – Они именно приходят. А вот те, которые являются – есть и такие – они не люди. Они – другие. Их нужно гнать в шею особыми заклинаниями. Но без них тоже никак нельзя…

– Понятно, – я кивнул.

Коля посмотрел на меня очень внимательно.

– Ты об этом что-то знаешь?

– Нет, просто догадываюсь. Ясно же, кто является, и зачем.

– А! Нет. Это не то, – братец ухмыльнулся. – Есть у них еще одна процедура. Очень забавная. Как только накопятся ровно семь камешков из ящичков, необходимо вызвать того, кто является. Делают это специальные монахи, и как именно, мне не сказали. Да я и не особенно интересовался. Важно, что тот, кто явится, сообщает им о времени своего появления. К этому времени они готовятся, и когда оно наступает, совершается специальный ритуал. Я, кстати, при нем присутствовал.

– Тебя пригласили?

– Нет. Я сам напросился. Мне сказали, что его вызвали. Дай, думаю, взгляну. Они говорят – пожалуйста. Выглядело это примерно так. Принесли семь горшочков и подносик. Щипчиками вынули из горшочков камешки и сложили аккуратно на подносик. Подносик поставили на плоский камень посреди комнаты. Сами сели вокруг и начали что-то шептать. Шептали долго – мне даже ждать надоело. Солнце поднялось высоко, а в потолке дырочка. Лучик полз, полз, да и заполз на подносик. И попал на камешки. Сожгли пучечек травки – лучик стал виден. Потом в нем что-то мелькнуло, лучик стал на какое-то время фиолетовым, а потом опять желтым. А камешки – щелк, щелк, и полопались каждый на две половинки. Они вскочили, давай кричать на кого-то, и подвывать. Побегали, побегали, успокоились, принесли большой котел, а потом стали носить еще горшочки, и высыпать из них половинки камешков в этот котел. В каждом горшочке было штук сто половинок. Они их сыпали, пока не образовалась горка. Туда же высыпали с подносика и новые половинки. Помешали палкой, попели, разложили камешки по горшочкам и утащили обратно. Вот и все.

– Странный ритуал, – сказал я.

– Странный, – согласился Коля, и уставился в угол.

– А тот, который должен был явиться, – ты его видел?

– Наверное. Впрочем – не знаю. Он ведь не человек, так что ясности нет. Возможно, это дух, или явление. Что-то ведь происходило, и я на это смотрел.

– Понятно. А когда это было?

– Это было… Месяца четыре назад.

– А скажи, этот ритуал – тайный? То есть, тебе было оказано особое доверие?

– Не думаю. Мне кажется, любой желающий, при достаточной настойчивости, мог присутствовать. Как я понял, надо было задавать ПРАВИЛЬНЫЕ вопросы, и выразить свое желание достаточно определенно.

– Странно это все…

Это действительно показалось мне очень странным. Луч стал фиолетовым. С чего бы? Никакой дым ни от какой травки не может изменить цвет луча… Но самое странное было даже не в этом…

– Все, или что-то конкретно? – осведомился Коля.

– Конкретно – вот что. Все эти ящички, щипчики и подносики – элементы ритуала. Но ритуал-то этот не родился на ровном месте. Те, кто его придумали – они ведь что-то имели в виду. Да и сама процедура смешивания новых и старых половинок… Допустим, на камешках что-то действительно было записано. Камешки распались, половинки замешаны с тысячью других. Предположим, я хочу соединить вновь какие-то две половинки. Сначала я найду одну – нужную, а потом буду примерять к ней все прочие, пока не найду подходящую. Это – долго, скажем, неделя, но принципиально возможно за разумное время. Допустим теперь, что нужно все половинки разбить на пары. Тогда следует продолжить процесс. Это обойдется дороже, но время конечно. Но допустим, ты не знаешь, подходит ли данная половинка к другой. И почему-нибудь необходимо все их разобрать на пары. Когда будет сделано правильное разбиение, что-то, скажем, произойдет очень хорошее, или наоборот. Так вот, если нужно перепробовать все мыслимые разбиения – безнадежно. Вечность!

– Почему? Сиди, комбинируй.

– Коля, если их тысяча, потребуются… Факториал тебе говорит о чем-нибудь?

– Нет. – Братец зевнул.

– Тогда поверь на слово. Кстати, линия раскола камешков ровная, то есть визуально, или приставляя друг к другу, можно определить, какая половинка к какой подходит?

– Я не всматривался. Вроде у всех все одинаково…

– Тогда – тем более. Надо взять, разложить на пары – ничего, разложить снова – ничего, и так далее… Безнадежно! Разве что повезет. Но вероятность – ноль.

Коля усмехнулся.

– А что ты ожидаешь при удаче? Конец света и Страшный Суд? Мне кажется, ты слишком близко к сердцу принял этот эпизод.

– Что? – я тряхнул головой, пытаясь отогнать сонную одурь.

Я поймал себя на том, что вполне серьезно рассматривал эту историю как "эпизод". Что значит – профессионал!

– Кстати, вместо того, чтобы меня допрашивать, ты мог бы взять свою Валентину под белы руки и отправиться на Крышу Мира. И лично провести дознание на месте… Интересно, существуют правовые ограничения на копирование душ?

– Существуют, – буркнул я. – Душу копировать нельзя. Господь запретил.

– А были прецеденты?

– Ждем со дна на день, – я осклабился.

Было уже три часа ночи. Шансов выспаться не было никаких, и завтра я буду как увядший огурчик. Хорошо брату – у него свободная профессия. Будь у меня такая же, спал бы до обеда и дальше.

– Пойду стелить, – сказала Валентина. – А вы еще десять минут секретничайте, и спать!

Она поднялась и ушла. И свет померк, и жить стало хуже.

– Не поверишь, – сказал я. – Мы познакомились два месяца назад, а сегодня встретились третий раз.

– Сказка! – произнес Коля. – Но я рад за тебя. Я теперь вижу, что ты в надежных руках. Что маме передать?

– Это и передай, – сказал я.

И мы отправились спать.

Глава 8

В эту ночь мне снились Гималаи.

Я сорвался со "стенки", долго летел вниз, и все ждал, когда повисну на страховке. Но оказалось, что страховочный фал был привязан к рюкзаку, и когда я таки повис, сверху начали кричать, чтобы я сбросил рюкзак, иначе меня не поднять. Я хохотал, и горное эхо возвращало мне мой сумасшедший смех. Тогда сверху по фалу начала спускаться Валентина с большим кинжалом в зубах, и я с ужасом ждал, когда она перережет лямки, и я рухну в бездну. Уж не знаю, откуда, но я точно знал, что внизу шныряют отвратительные шакалы, которые и пожрут мои бренные останки. Но у меня в кармане лежит камешек, в котором я записан, и надо его проглотить. Я с трудом дотягиваюсь до кармана, нащупываю камешек, вынимаю и… И роняю в пропасть. И понимаю, что если шакал проглотит камешек, я стану шакалом… Я опять дико захохотал и крикнул Валентине, чтобы она перерезала фал. А она была уже близко, вынула кинжал изо рта и сказала:

– Глеб, в чем дело, прекрати хохотать!

И она начала меня трясти. И я проснулся.

Валентина сидела рядом на кровати и трясла меня за плечо.

– У тебя, милый, что-то с головой. Хохочешь во сне, – сказала она.

– А ты во сне ползаешь по веревке с кинжалом в зубах, – сказал я ей в тон.

– Правда? – изумилась она. – К чему бы это?

– К переменам в личной жизни, – пробормотал я и опять упал в сон.

В свое время, Гиря провел со мной беседу. Нечто вроде курсов повышения квалификации. Он мне тогда сказал:

"Глеб, наша с тобой деятельность очень сложна. Но сложна она вовсе не тем, о чем ты думаешь. Всякие эти метеориты, переборки, взрывы и кессоны – ерунда. Они неизбежны. И выяснять причины этих взрывов, не наше дело. На это есть технические службы. Наша задача – сделать так, чтобы люди в любой момент были готовы адекватно прореагировать на нештатную ситуацию. Как этого добиться? Очень просто. Нужно сделать так, чтобы свою собственную жизнь люди ценили выше всех этих мировых рекордов по освоению космоса. Это первое. Второе. Нужно, чтобы каждый начальник в первую очередь думал о том, чтобы защитить своих подчиненных от любых непредвиденных обстоятельств. Космос нельзя брать нахрапом. Он этого не понимает. Почему здесь, на Земле, люди гибнут очень редко? Потому что работают подсознательные защитные реакции. Нельзя прыгать с пятого этажа – это зашито в генах. Так вот, в космосе наши подсознательные защитные реакции не срабатывают. Ты открываешь створ в кессон, а там вакуум! И все! У тебя в генах не зашито, что прежде, чем выйти за дверь, нужно убедиться, что там есть чем дышать. И так у всех нас, в том числе и тех, кто эти кессоны проектирует. Они вешают всякие транспаранты, мол, осторожно, мол, убьет!, зажигают красные лампочки, и придумывают разные блокировки. Но клиентов эти блокировки раздражают, и они их блокируют. Надо совсем не то. Надо, чтобы возле кессона что-то, скажем, шипело. Или булькало. Тогда защитная подсознательная реакция срабатывает… Но даже и это не главное. Человек так устроен, что в нештатной ситуации наступает торможение мыслительных процессов. Сознание, которое умеет проводить анализ событий, как бы отключается, давая возможность подсознанию сделать свое дело – включить защитную реакцию. А в космосе как раз вот это делать не нужно, ибо подсознание запрограммировано только на земные условия. И человек реагирует неадекватно. Надо, например, заткнуть дыру хоть собственным задом, а он убегает. Но от вакуума не убежишь! Но чаще всего не так. Ты ведешь дознание, допрашиваешь некое лицо, и говоришь ему, мол, как же так, надо было всего лишь сделать то-то и то-то. А лицо тебе отвечает: я растерялся. Растерялся! Надо было срочно думать, а он растерялся. Вот это оно и есть – торможение работы сознания. Как с этим бороться, я не знаю, но все равно борюсь. Ты не замечал, что всякий раз, когда начинаешь дознание, как-то теряешься? Куда бежать, кого хватать? А потом приходишь в себя и начинаешь работать головой. Хорошо бы сделать так, чтобы фаза растерянности наступала не ПОСЛЕ, а ДО ТОГО, как что-то случится? Вот когда долго думаешь над проблемой, наступает фаза обалдения – нечто сродни растерянности. Как с этим бороться – понятно. Отдохни, отвлекись, плюнь на все, посмотри на дело с юмором, а мозги – они свое дело знают! Но вот какая у меня есть крупица опыта, которой я хочу поделиться. Я заметил, что в нештатных ситуациях правильней всего действуют люди, уставшие от обычной работы, обалдевшие от текучки. А, наоборот, отдохнувшие и бодрые начинают творить невесть что. Вероятно, при текучке основная нагрузка идет на подсознание, и оно отключается. А именно в нем сидят упомянутые реакции… Какой же из этого вывод? А вот какой: перед всякой нештатной ситуацией каждый из нас должен долго и упорно трудиться головой. А поскольку нештатные ситуации могут наступить в любую минуту, упорно трудиться надо непрерывно. Так что иди, и работай головой".

Видимо, ситуация у нас с Васей была вполне штатная, потому что всю следующую неделю мы ковырялись в отчетах, и особого фонтана идей, как их дальше ковырять, не наблюдалось. А вечерами я активно претворял в жизнь планы Валентины по обустройству семейного очага. Что делал вечерами Куропаткин – не знаю. Однако…

Однако, в пятницу утром он явился озабоченный и решительный. И с порога заявил:

– Предлагаю действовать обобщенным методом трихотомии.

Такого метода я не знал. Мне показалось что он надо мной просто издевается. Но я готов был терпеть, надеясь, что в процессе издевательства он что-нибудь родит. Я исходил из того, что издевка появляется в результате каких-то мозговых процессов. Ведь нельзя же издеваться просто так…

– Излагай, – сказал я.

– Ну.., – Вася покрутил носом. – Мы уже штук пятьсот бегло просмотрели. И толку нет. Но кое-что интересное попадалось, ведь так?

– Попадалось, – согласился я.

– Во-от. Система такая. Все дела делим на три части: интересные, неинтересные и непросмотренные. В начале две первых категории пустые, а все дела – в третьей. Рассматривая какое-нибудь новое дело, мы в конце всегда должны определить его в одну из первых двух категорий. А если не можем – сбрасываем обратно в непросмотренные. Изюминка в том, что выборка очередного дела осуществляется случайным образом. Другая изюминка в том, что на любом этапе, если интересных дел станет слишком много, мы отставляем все остальные в сторону, и вот эту интересную категорию снова разбиваем на три. И так далее. Постепенно образуется иерархия, и мы ее поддерживаем. Методика не зависит от того, по какому содержательному принципу идет рассмотрение. На самой вершине окажутся дела, интересные со всех точек зрения. Знаешь, Глеб, какое еще преимущество у этой методики?

– Нет, – тупо произнес я, пытаясь отыскать рациональное зерно в предъявленной горе слов.

– А вот какое. Мы сидим уже неделю, и Гиря нас не трогает. Но я не думаю, что он забыл о нашем существовании. Так вот, при необходимости, мы на любой стадии берем самую верхнюю категорию и смело идем на доклад. Это какой-никакой, но плод трудов. Что скажешь?

– Н-нда.., – только и сказал я.

Куропаткин как в воду глядел. Методику он предложил с утра, до обеда мы успели только заготовить шаблон базы данных, и сделать кое-какие программные прилады. Правда один отчет мы таки засунули в пресловутую графу "интересные" на самый верхний уровень – отчет по "Вавилову". Его я все равно должен был пристально изучить. А перед самым обедом позвонил Петр Янович и предложил явиться на доклад для изложения основных результатов.

– Но никаких результатов пока нет, – попытался отбиться я.

– Вот и доложите, почему нет. Заодно продумайте выводы из отсутствия результатов, и возможные последствия таковых. Неделю, понимаешь, сидят… После обеда – на ковер!

– Есть! – сказал я и скорчил рожу Куропаткину.

– А как там Куропаткин? Соответствует прямому назначению? – осведомился Гиря.

– Увиливает, – сказал я. – Методики выдумывает.

– Бери его к ногтю! – приказал он. – Смотри, какой ушлый! Что бы ни делать, лишь бы не работать…

– Есть!

– Теперь вот что.., – Гиря сделал паузу и пошуршал бумагами, – ты, говорят, по горам бегаешь?

– Иногда.

– В Гималаях бывал?

– Пару раз. Не очень высоко.

– Ну, и как там? Что носят?

– Вы в отпуск собрались, что ли?

– Хе-хе… Я-то?.. – Гиря повозился перед экраном. – Да так… Надо с тамошними ламами посовещаться.

"Интересно!", – подумал я, вспомнив разговор с братом Колей.

– Так, значит, прямо после обеда – ко мне, – подытожил Гиря, и не дожидаясь ответа, отключился.

Мы отправились в "Харчевню" и основательно пообедали, понимая, что Петру Яновичу что-то от нас нужно, и разговор может затянуться. Не думает же он, в самом деле, что за три неполных дня сидения в архиве можно что-то там расковырять. Значит, опять начнет бурдеть, палец воздвигать, про Гималаи расспрашивать… Зачем ему-то Гималаи понадобились?!

Когда мы с Васей вошли в кабинет, Гиря стоял у окна, засунув руки в карманы и покачиваясь с каблука на носок. Это означало, что шеф расслабился, но вовсе не означало, что он предложит нам сделать то же самое.

– Так, – сказал он, усаживаясь на место. – Явились? Садитесь. Как продвигается работа?

Судя по тону, каким это было сказано, я понял, что ничего конкретного Гиря от нас не ждет. Его волнуют свои проблемы, и он хочет, чтобы мы, поелику это возможно, натолкнули его на дельную мысль. В такой обстановке следовало делать заинтересованное лицо, живо реагировать на реплики и высказывать суждения. Я пихнул Куропаткина в бок, ибо последний с трудом сдерживал зевоту.

Это не укрылось от зоркого взгляда шефа:

– Вот ты, Василий, молодой, и ложишься спать поздно, – сварливо произнес он. – С девочками, там, то да се… А ведь я тебя уже ранее предупреждал, чтобы, значит, того… Я понятно излагаю?

– Виноват, Петр Янович! Больше не повторится.

– То есть, надо полагать, с девочками ты больше не гуляешь, и я заношу тебя в список женоненавистников. Теперь вас уже трое: ты, Сюняев и Кикнадзе… Мне-то плевать, что ты ночами не спишь, но при одном условии: если результат налицо. Но если его нет, я, как начальствующая фигура, обязан тебя стимулировать. А как? И вот начинается эта волынка с укреплением дисциплины. Так что ты уж не спи хотя бы в моем кабинете. Чтобы, значит, не обременять меня заботой о воспитательной работе. У меня и без нее забот полон рот!

Это была обычная преамбула. Петру Яновичу нужен был разгон, и он его взял.

– Ладно… Был бы Сюняев, а так – неинтересно. Значит так… Вот, Глеб вы там неделю сидите…

– Три дня, – Петр Янович.

– С учетом прогулов и прочего – неделя без малого. Результатов – ноль. Ну, я особенно, и не надеялся, с учетом Валентины, и так далее. Я уже знаю, что всякая любовь уменьшает умственные способности на тридцать восемь и шесть десятых процента. Так вот, посылая вас в архив, я имел в виду две цели. Вам нужно обтереться в этой куче отчетов, и, как я понял, вы уже приступили. Куропаткин уже методики сочиняет, а войдете во вкус – дело пойдет, если, конечно, – он вздохнул, – где-нибудь что-нибудь с чем-нибудь опять не столкнется, и кроме вас под рукой никого не окажется… Вторая цель, а точнее сказать, надежда состояла в том, что вы с пылу с жару зацепитесь за некоторое странное обстоятельство, и, начав разматывать, углядите, за что оно там еще цепляется. Вы не наткнулись. Тогда я вам говорю: ищите – там есть что найти. Я бы мог на него указать, но мне хочется выяснить, годится ли хоть на что-нибудь методика Куропаткина, да и сам Василий, вместе с иными прочими. Надеюсь, я понятно изложил?

– Так ведь шестьдесят тысяч отчетов, Петр Янович! – вырвалось у Куропаткина. – Что же вы хотите?!

– Пустяки. Было бы столько миллионов – я бы понял… Ну, теперь-то вам это будет раз плюнуть. Ибо вы знаете, что кошка в помещении имеется.

– А она имеется? – уточнил я.

– Обязательно. Я на нее вышел косвенным образом через порочащие меня связи с… кое-кем. И с этим мы покончили. То есть, вы продолжаете упорно трудиться, а я жду результатов и готовлю сердечные капли. Теперь же я хочу с вами посовещаться. С Сюняевым посовещался, с Карпентером посовещался, с Штокманом посовещался, с Кикнадзе потом отдельно посовещаюсь, – Гиря загибал пальцы, – а вы у меня – главная надежда. Я для вас припас вот этот палец, – он показал большой палец. – Почему? Да потому что других надежд пока нет. Кроме вас в отделе осталось только два дознавателя, и их я держу на случай всяких непредусмотренных случаев. Остальные либо работают над отчетами – их я не трогаю, либо вообще черт знает где! Так что, предупреждаю, шутить я не намерен.

Мы с Василием синхронно изобразили на лицах ответственность и служебное рвение.

– Неплохо! – похвалил Гиря. – Вижу, что мимикой владеете. Сообщаю, что Куропаткину присвоен статус. Отныне он – дознаватель Отдела Безопасности ГУК со всеми вытекающими… и втекающими, с чем я его и поздравляю. Удостоверение – в канцелярии.

Я хлопнул Васю по плечу и пожал руку. Он смутился и даже покраснел.

– Следующее. Глеб, я придаю тебе Василия в качестве ведомого. Ты, – он ткнул в меня пальцем, – введешь его в курс всех этих… обстоятельств, подробностей и нашей болтовни общего характера. Я подчеркиваю – отныне у него в голове должна находиться точная копия того, что есть в твоей. Почему? Потому что в любой момент одного из вас я могу отвлечь, а дело страдать не должно.

Мы с Васей переглянулись. Такое практиковалось редко. Обычно ситуация, когда один из дознавателей дублирует другого, возникает, когда предполагается негласное дознание. В подавляющем же числе случаев нет нужды скрывать что бы то ни было от кого бы то ни было, и надобность в подстраховке отсутствует.

– Ну а теперь, – Гиря вздохнул. – Теперь перейдем к конкретике… А конкретика такая: есть подозрение, что у меня очень сложное психическое расстройство. Скажу вам откровенно, я в полной растерянности. Представляете: я руководитель Отдела Безопасности ГУК, Гиря Петр Янович сошел с ума!

Гиря сокрушенно покивал, мол, вот до чего дожился!

– Вы нас интригуете, – заметил я ядовито.

– Что я вас? – изумился Петр Янович.

И немедленно на меня уставился в своей обычной манере. Но вдруг, совершенно неожиданно, огрызнулся:

– Молчал бы уж. Сопли вытри, потом учить будешь!

Куропаткин от изумления чуть со стула не слетел. Я, признаюсь, тоже был ошарашен.

– Потому что довели! – пожаловался Гиря. – Приходит Сюняев и обзывает "старым идиотом". Приходит Штокман и размазывает по стенке. Теперь еще и этот… А я вам не Христос, чтобы башкой о стенку стучаться. У меня, может, вот здесь, – он постучал по виску, – прозрение. И куда его девать прикажете?

Вася ткнул меня в ребро локтем и сказал простецки.

– Петр Янович, вы бы поделились своими прозрениями, а уж мы… Мы за вас стеной!

– Во-от! Учись, Глеб! Вот как надо. А не так, как ты, с издевкой да подковыркою. И результат налицо – сейчас все выложу. Дайте только с мыслями собраться…

Гиря вздохнул посмотрел в окно, посмотрел в потолок, в пол, покивал сам себе и, наконец, уведомил:

– Приступаю. Вы, мальчики, в курсе, что по роду службы, ко мне стекаются разные забавные факты и фактики. Но те из них, которым не находится конкретного применения, я не выбрасываю, а складываю в сейф. Фактиков накопилось много, в основном это всякая ерунда, но есть среди них особая категория, которую я храню особо тщательно. Каждый факт из этой категории фактиков, вообще говоря, сам по себе ничего не означает. Всякое в нашей жизни бывает… Но я не сижу, как некоторые, а на досуге классифицирую, прилаживаю их друг к другу так и эдак. Получается некая мозаика, я в нее вглядываюсь, получая эстетическое наслаждение, примерно такое, какое получаешь, рассматривая картинки в калейдоскопе. И вот, однажды – вдруг – начинает мне мерещиться, что это вовсе не узор, а картина. Я – туда, я – сюда… Проконсультировался с психиатрами – нет, говорят, практически здоров, хотя с умственными способностями дело обстоит неважно. Но с тех пор чем больше всматриваюсь, тем больше мерещится. В связи с этими сумеречными явлениями моего подсознания, я решил провести с вами ряд собеседований.

– А с другими, Петр Янович, уже провели? – имитируя наивность поинтересовался Вася.

– Кое с кем. Все – в основном Сюняев и Штокман – факт психического расстройства подтвердили и порекомендовали его тщательно скрывать. Мол, если вести себя правильно, никто и не заметит. А мне неймется! Поэтому я решил действовать. Но как? Можно, конечно, действовать официально. Завести папку, назначить ведущего, поставить в известность вышестоящие инстанции, и прочее… Что за этим последует – совершенно непонятно. Например, может подняться такой шум и тарарам, что и рад не будешь. Или, скажем, меня упрячут в желтый дом. Причем, я даже и сопротивляться не буду. Потому что ясно, что это бред какой-то!

– А что именно мерещится, Петр Янович? – поинтересовался Куропаткин. – Может это пустяки какие-нибудь, всякие глупости.

– Нет не пустяки. Мерещится мне вот что, – Гиря поскреб затылок, – Заезжаю издалека. Был такой период в истории – лет сто пятьдесят тому назад, когда пытались нащупать сигналы от внеземных цивилизаций. Так пытались, эдак, но ничего похожего не нашли. И постепенно само собой возникло мнение, что никаких братьев по разуму нет – мы одни во вселенной. Так вот, я пришел к выводу, что братья по разуму обязательно где-то имеются. Только рты закройте – мы с вами профессионалы и к делу должны отнестись профессионально. Звучит это так: по косвенным данным установлено, что группа неустановленных лиц нащупала таки канал связи с внеземной цивилизацией, и потихоньку готовится вступить в контакт, а может уже и вступила. При том, что цели и намерения этой группы нам неведомы. Каково?

– То есть, это вполне серьезно? – уточнил я.

– Достаточно несерьезно. Я имею в виду свои подозрения. – Гиря насупился. – Во всяком случае, достаточно несерьезно, для того, чтобы начать этот момент прорабатывать. Факты, мне известные, находят полное объяснение в рамках такой гипотезы. А в рамках других – не находят. Причем, как не находят – совсем!

– Действительно, если все обстоит именно так, то.., – пробормотал я.

– То что? – Гиря ощупал меня колючим взглядом.

– Тогда, – я растерялся, – надо бить во все колокола.

– А зачем в них бить?

– А какими фактами вы располагаете?!

– А это не важно! Допустим, неопровержимыми. И что, будем бить?

Я пожал плечами.

– Вот именно! – Гиря откинулся на спинку стула. – Я излагаю гипотезу – меня прячут в дурдом. Я излагаю факты – все пожимают плечами, и не знают, что с ними делать. Тогда я воздерживаюсь и начинаю думать дальше. И вас за этим пригласил. Но вы, как я понял, думать не желаете. Вы хотите иметь факты. Как будто эти факты избавят вас от необходимости думать.

– Но ведь это – с ума сойти! – сказал Вася.

– Ты думаешь, с ума сойти так просто? Попробуй.., – Гиря хмыкнул. – Не пойму только, зачем тебе могут понадобиться братья по разуму, если ты от них с ума сойдешь. Фокус в том, пацаны, что этот канал связи, по моим прикидкам, действует очень давно. По крайней мере, три или даже четыре тысячи лет. Но те, которые им пользовались, полагали, что имеют дело не с братьями, а с Господом или с Аллахом. Или еще с кем-то подобным. Но вот теперь, по моим предположениям, нашлись умники, которые поняли, с кем имеют дело. И это радикально изменило ситуацию.

– Да, – сказал я. – Это неприятно.

– Именно! Мы с вами – безопасность. Обязаны мы реагировать? Обязаны. Но как? Ведь не известно, о чем они договорятся, или уже договорились. Скажу вам так: от братьев по разуму – тех, что там, – он ткнул в потолок, – ничего плохого я не жду. Раз за пять тысячи лет ничего плохого не случилось, то, даст Бог, ничего такого и впредь не случится. Они там не дураки… А вот за наших придурков – я имею в виду тех умников – не поручусь. Черт знает что они здесь могут выкинуть!

– Например? – сказал я.

– Понятия не имею, – отрезал Гиря. – Если ничего опасного они не затевают, я их и знать не хочу! С другой стороны, стукни мы сейчас во все колокола, представляете, что произойдет? Найдутся какие-нибудь фанатики, секты возникнут, и пошло поехало. Объявят завтра конец света, или начнут строить ковчег, чтобы лететь к иным мирам. Откуда я знаю?! Но просто сунуть под сукно все мои рассуждения уже невозможно. Чем мы будем отличаться от этих умников? Да ничем! А чем мы сейчас от них отличаемся? Я вам скажу, чем. Мы – официальная инстанция. Мы не имеем права пустить все на самотек. Мы обязаны проводить отчетливую и внятную политику во всех вопросах, имеющих отношение к безопасности. Но сначала ее следует выработать. Вот моя позиция. Но у меня есть пока только позиция, и нет в голове никакой политики. Поэтому я и дошел до того, что с вами тут дискутирую. Что скажете? Ты, Кукса?

– А кто еще в курсе? – поинтересовался я.

– Кто-кто… Да все, те же самые. Ты, да я, да мы с тобой. Теперь вот и вы с Куропаткиным… Ты, Куропаткин?

– Петр Янович, а если, скажем, братья по разуму предвидят для нашей цивилизации какую-то глобальную опасность, и предупреждают о ней? А умники приняли предупреждение и начинают какую-то деятельность… Не зря же про конец света столько шуму уже лет пятьсот.

– Молодец! – похвалил Гиря. – Не Бог весть что, но проблеск сумасшествия ощущается. Я об этом думал. Но если опасность внешняя и близкая, они, скорее, вмешались бы сами. Нет, думаю, в ближайшей перспективе опасность для нашей цивилизации скорее исходит от нее самой… А ты, Глеб, что-нибудь еще скажешь?

– Пока воздержусь, – буркнул я. – Надо подумать.

– Тоже верно. Надо подумать. Вот вы и подумайте. Только не так думайте: ах-ах, братья, ах, по разуму! Так я уже думал, и никакого толку. А спокойно так, в деловом ключе. Например: ну, хорошо, братья, и что из этого вытекает?.. Жаль, конечно, что они не объявили заранее, мол, передаем строчное сообщение, готовьте оркестры, выходим на контакт, прием. Тут же всеобщее ликование, народные гуляния, и прочее в том же духе… Да и что, собственно, произошло, такое особенное? Что, в Галактике мало звезд? Кто-то сомневается, что возле некоторых из них есть планеты? А если они есть, то почему бы на каких-то из них не образоваться братьям по разуму? Говорят, правда, что вероятность ничтожна. Но вероятности эти высосаны из пальца. Завтра придумают другие вероятности, а послезавтра окажется, что вселенная битком набита братьями… Честно вам скажу: мне все эти размышления о вероятностях не близки. Нет, не близки. Дурь какая-то. Вероятность зарождения жизни ничтожна. И что? Мы же умудрились как-то зародиться. Вероятность зарождения двух жизней еще ничтожнее. И что? Как из этого вытекает, что две ну никак зародиться не могли? А тогда почему не три? А почему не тринадцать с четвертью? Вот если бы не было ни одной, тогда бы у нас с вами был повод для раздумий, но нас самих бы в этом случае не было. То есть, повод есть, а нас нет…

Гиря улыбнулся и рассеянно посмотрел в окно. Я начал ощущать, что тупею. Если во вселенной нет ни одной разумной жизни, тогда кто должен размышлять об этом? Ясно – Куропаткин. Но его тоже нет. Ибо сказано: нет ни одной. А если признать Куропаткина неразумной жизнью?

– Господь Бог, – преребил мои размышления Гиря. – Он поразмыслил над последним вариантом, и решил: не годиться. Сотворил одну разумную жизнь, и "увидел, что это, и вот, хорошо весьма". А раз хорошо, он и другую сотворил. И так далее. То есть, этот вопрос он не пустил на самотек. А тогда и вероятности тут непричем. Но коль скоро мы зародились разумными, нам надо начинать думать. Иначе можем загнуться от собственной глупости. И тут я вспоминаю, что Сомов над этим уже задумался. Помнишь ту бумажку из папки?

– Какую бумажку? – заинтересовался Куропаткин.

– Потом Глеб тебе расскажет, – отмахнулся Гиря и почему-то заглянул под стол. – А теперь этот Сомов опять куда-то исчез. Мы его искать, а его нет. И вдруг мне доносят, что он ошивается в Тибете и интересуется монастырями. Спрашивается: что он там делает?

– Горшочки рассматривает! – брякнул я.

– Какие горшочки? Ночные? – Гиря уставился на меня. – Ты о чем?

– Да вот, у меня неделю назад братец гостил, и рассказал одну историю…

– Какой еще братец? По разуму?

– Нет, просто, родной брат.

– А-а, Николай…

– Вы-то его откуда знаете?

– Агентура донесла… Что там с горшочками?

Я рассказал. Вопреки ожиданиям, больше всего Петра Яновича заинтересовала не процедура снятия отпечатков душ, а ритуал с раскалыванием камешков.

– Да, – сказал он рассеянно, – история занятная. У твоего брата психических отклонений не наблюдалось?

– Нет, наследственность здоровая.

– И что, прямо вот так, пополам лопались?

– Он утверждает, что да.

– А с чего бы им лопаться?

– Так ведь травку жгли, лучик поймали…

– Ага… Понятно. Если травку жгли – тогда конечно. – Гиря криво усмехнулся. – Вот если бы они без травки полопались – это было бы странно. А с травкой – нормально. И ясно, зачем нужны эти камешки.

– Зачем?

– Как – зачем? Духов вызывать. Непонятно только, почему их до сих пор не вызывали, и даже не пробовали.

– Так их по-другому вызывают, – вмешался Куропаткин, решивший, что настало время повеселиться. – Блюдечко надо вертеть.

– Шутишь!

– Нет, серьезно…

– А ты сам их вызывал? – заинтересовался Гиря.

– Конечно.

– И как?

– Вызывались, на вопросы отвечали.

– Смотри-ка ты! Надо попробовать…

Я попытался обнаружить на лице шефа хотя бы тень иронии, но он оставался невозмутим и сохранял полную серьезность.

– В общем, так. Завтра ближе к вечеру приходите. Блюдечко я беру на себя, а методика за тобой, Василий. Сюняева позовем, Штокмана. Жаль, Кикнадзе сейчас не дозовешься…

– А женщины? – поинтересовался Вася деловито.

– Что, без женщин нельзя?

– Не знаю. На чисто мужскую компанию они идут неохотно. Вяло, в общем, идут…

– Жаль. Придется менять всю кадровую политику… Стало быть, пока откладываем? Да и то сказать, духи – они не в нашей юрисдикции. Вот были бы братья по разуму – тогда другое дело… Кстати, а может это и не духи вовсе, а те самые братья? Никто ведь их не спрашивал. Ты, Куропаткин, сам проверь, и мне потом доложишь. А то опять выяснится, что все, кому не лень, уже вышли на контакт через блюдечки и тарелочки, одни мы тут сидим, ушами хлопаем… Так, на сегодня заканчиваем. Первое собеседование считаю успешным. Диагноз подтвердился, и надо что-то придумывать. План у меня такой: уж коль скоро я рехнулся и болен неизлечимо, надо свести с ума всех, с кем я имею дело в своей окрестности. Тогда факт моего персонального сумасшествия ни у кого не вызовет неприятных ощущений… Короче, я вас озадачил.

– Да уж, – сказал я поднимаясь.

– Вот еще что, – Гиря жестом меня остановил. – Вы там пока в отчетах ковыряетесь, посмотрите, на всякий случай, насчет братьев. Вдруг где-нибудь попадались, да никто внимания не обратил. – Он озабоченно пошарил взглядом по столу. – Так… Где оно? Кто спер?.. А, вон где оно лежит, никому не пригодилось! – он открыл ящик стола и достал кристаллокассету. – Вот вам, так сказать, еще материал для анализа. Запись разговора Сюняева с Таккакацу. Послушайте, может какие соображения появятся…

Вероятно, наши лица отнюдь не свидетельствовали о том, что у нас в обозримой перспективе могут появиться соображения. Гиря сардонически хмыкнул и махнул рукой.

– Все. Заболтался я тут с вами. Свободны.

Мы с Васей встали и пошли к дверям. В дверях я остановился.

– Петр Янович, вопрос можно?

– Можно, но только один.

– С Таккакацу должен был встретиться Кикнадзе, почему же встречался Сюняев?

– Ишь ты – все помнит! Зураб Шалвович был срочно занят.

– А где он сейчас?

– Это уже второй вопрос. Он тебе нужен? Нет. Иди, не мешай работать.

Я аккуратно затворил за собой дверь.

Мы вернулись в архив и сели перед монитором.

– Как тебе все это нравится? – поинтересовался я.

– Да никак не нравится, – сказал Вася. – Я вообще не понимаю, что происходит. То чудеса, то братья по разуму…

– Будем искать в отчетах следы? Или как?

– Или как. Указание получили – надо выполнять. А если по дороге что другое попадется – мы не побрезгуем. Но в братьев я не верю. Откуда бы им взяться, этим братьям? – Вася был явно недоволен новой установкой. – И вообще, Гиря велел ввести меня в курс – давай вводи. А то я как этот…

– Дня два понадобится. Завтра с утра начнем.

– Завтра с утра – суббота, – возразил Вася. – Что мне теперь, до понедельника дураком ходить?

– Давай завтра поработаем.

– Нет, не могу. Прорыв на личном фронте, – лаконично отбился Куропаткин.

– Ты ведь крест на женщинах поставил.

– Поставил. Но только у Гири в кабинете. Пусть он там стоит.

– Тогда буду излагать схематично. Подробности и вопросы – в понедельник. Кстати, вопросы надо бы формулировать и записывать. А то у нас что-то никакой макулатуры не образуется. А Петр Янович учит, что без бумаги всякое дело хиреет… Ладно, вот тебе информация в порядке поступления.

Я вкратце рассказал Василию все, что знал. На это ушло часа два.

– Практически, никакой связи между эпизодами, – констатировал Вася по завершении. – Единственное, что впечатляет, это то, как взбодрились ведущие, узнав о смерти Калуцы. В остальном – солянка.

– Да, – согласился я, – винегретец тот еще. Вообще, Гиря ведет себя непонятно. Очень рьяно взялся меня воспитывать, при этом темнит, факты отпускает строго дозировано, зато уж всяких гипотез навалил целую кучу. И каждый день у него что-то новое. К чему бы это?

– К переменам, – философски умозаключил Вася.

Я вспомнил свой сегодняшний сон. Все ложилось одно к одному…

– Но у нас, ко всему прочему, есть вот эта кристаллокассета. Будем ее слушать сейчас, или потом?

– Можно и послушать, – в голосе Куропаткина я не услышал особого энтузиазма. – Но я бы предложил изучить возможную подоплеку.

– Хорошо, будь по-твоему. Как старший группы и более мудрый, а также в целях создания благоприятного психологического микроклимата, я готов поддержать консенсус. Но вся тяжесть анализа ляжет на твои плечи.

– А я готов!

– А тогда валяй!

– А пожалуйста! Прежде всего, мотивы. Наша "старая гвардия" хиреет, а молодая поросль – например, в твоем лице – плохо нюхает воздух. Мы теряем инициативу, не имеем рычагов влияния на ситуацию в космосе. Сверху вообще ставят под сомнение необходимость существования нашего подразделения. Нужен яркий успех. Он и готовится.

– Слышал бы тебя Гиря.., – пробормотал я. – Но, в целом, – недурно!

– Мотив другой. Навигаторы наглеют и откровенно нами манкируют…

– Что? Что они делают?!

– Игнорируют, – снисходительно пояснил Вася. – Пренебрегают, значит, и нагло плюют на наши прерогативы. Как такое стерпеть! Нужен повод для истребования новых полномочий. Он и формируется.

– Блестящая мозговая операция!

– Еще бы не! – самодовольно откликнулся Вася. – Мотив третий. Мы кое у кого путаемся под ногами. Нас нужно на время удалить из активной политики в отношении космоса. Либо вообще изолировать от нее. Гирю начали "пасти", и подсовывают разную хиромантию типа щипчиков и горшочков…

– Так-так, – поддержал я. – Не сбавляй темпа!

– Мотив четвертый. Мы с тобой что-то узнали, чего знать не должны, и содержательную информацию Петр Янович топит в тонне разговоров. Ну, я-то, положим, ничего не знаю, а вот ты мог, присутствуя в собрании ведущих, что-то узнать. Колись!

– А что я такое узнал? Ну-ка напомни.

– Ты мне голову не морочь – давай, признавайся! Чистосердечное признание облегчает адские муки…

Я прикинул так и эдак.

– Нет, – сказал я. – Может, я что-то и знаю, но мне об этом ничего не известно.

– Тогда мотив пятый. Гиря устраивает твою семейную жизнь. Сидишь на Земле, мозги не переутомляешь, образ жизни – размеренный… Я кончил!

Василий красивым жестом подчеркнул все вышесказанное, и откинулся в кресле с чрезвычайно самодовольным видом.

– То есть, ты, фактически, утверждаешь, что это – цирк? – уточнил я.

– Именно!

– Нет, – сказал я, подумав. – Критики это не выдержит. Туер столкнулся с лайнером. Калуца действительно умер. Про горшочки мне рассказал не Гиря, а мой родной брат, и за язык я его не тянул. Текст, написанный Сомовым, я видел собственными глазами, а Сомов таки исчез. И последнее: возможно, что Гирю действительно пасут. Но для чего? Кому и чем он помешал? Так что, извини, придется работать. В крайнем случае, я потом диссертацию накатаю по результатам статистического анализа по выявлению братьев по разуму в наших отчетах. И сделаю нелицеприятные выводы.

– Но ведь, подумай, братья по разуму – это же смех! Кто их видел? Их же нет, да и откуда бы им взяться?!

– Кончай базар! – приказал я. – Нет, так будут. Мы их выведем на чистую воду!

– Есть! – Вася подобрался.

– Будем слушать кассету?

– Ты начальник – я дурак. Будем.

– Но не здесь. Лишние уши нам не нужны. Идем к себе.

И мы, чеканя шаг на каждом шагу, отправились в свою комнату. Там мы из трех имевшихся выбрали самый исправный кристаллофон, и принялись слушать.

Говорили по-английски.

– Поскольку мы ведем официальную беседу, я, с вашего позволения, включил запись, – послышался голос Сюняева.

– С моей стороны не будет возражений, – ответил другой голос с характерным акцентом. – Тем более, что Петр Янович непременно пожелает узнать, о чем мы говорили, дословно.

– Непременно пожелает. Он хотел побеседовать с вами лично, но увы… Как раз теперь…

– Я знаком с Петром Яновичем лично – он очень занятой человек, – японец усмехнулся и, выдержав паузу, продолжил. – Перейдем к существу дела. Вам известно, что наше подразделение занимается, в том числе, и анализом общей ситуации в космическом пространстве, как с точки зрения безопасности, так и с иных позиций, например, с точки зрения оптимальности использования судов международного космофлота, эксплуатацией которых занимается ГУК. Кроме этого, мы отслеживаем, насколько это в наших силах, перемещения судов, принадлежащих иным юридическим лицам. И должен вам сказать, что…

Кристаллофон замолчал, потом хрюкнул – скорее всего запись остановили. Затем он снова хрюкнул, и восточный голос продолжил.

– … С вами – это общая головная боль. Я не могу не отметить, что в последнее время суда, не принадлежащие ГУК, доставляют все больше и больше хлопот. На наши службы возложена обязанность диспетчеризации полетов всех судов, мы же несем ответственность за обеспечение их безопасности. Но капитаны этих судов подчиняются судовладельцам, а не руководству ГУК. Таким судам категорически запрещен выход из зоны Приземелья, но в последнее время сделано несколько попыток выхода таких судов во Внеземелье под разными предлогами, и часть из них увенчалось успехом.

– Нам об этом ничего не известно, – сказал Сюняев.

– Думаю, что господин Гиря в курсе, но по каким-то причинам решил не вмешиваться, либо не придал этому серьезного значения. И напрасно.

– Последнее вряд ли. Это не в его правилах.

– Не будем спорить, – мягко перебил японец. – Ибо это не есть предмет нашей беседы.

– Хорошо, господин Таккакацу, не будем. Что же мы будем обсуждать?

– Мы ничего обсуждать не будем. Я изложу некоторые факты и выскажу свою точку зрения. У вас, я думаю, своя точка зрения на эти факты еще не сложилась, поскольку сами факты вам не известны. В связи с этим, обсуждение точек зрения бессмысленно. А факты обсуждать бессмысленно вдвойне – они от этого не изменятся.

"Возит мордой по столу!" – прошептал Куропаткин.

– Если впоследствии у вас – я имею в виду ваш отдел – сложится точка зрения, и возникнет желание ее обсудить, то после необходимой подготовительной работы мы это сделаем. Ибо я вовсе не хочу вторгаться в сферу вашей компетенции.

Таккакацу умолк, словно его речевой аппарат застопорился.

– Продолжайте, – нетерпеливо произнес Сюняев. – Я весь внимание.

– Итак. Как известно, между орбитой Марса и Юпитера имеется, так называемый, Пояс астероидов. Там пролегают орбиты множества малых планет, но, хотя имеются две базы, в целом этот радиус достаточно редко посещается космическими судами. То есть, разумеется, речь идет не о пролетных траекториях, а о ситуациях, когда судно ложится в дрейф на синхронную орбиту. Полеты по таким маршрутам достаточно небезопасны. С другой стороны, астероиды интересны разве что с точки зрения геологической и космофизической. Какие-либо особенные грузопотоки в эту зону отсутствуют. Спрашивается, что там делать космическим судам? Так вот, я имею честь вам сообщить, что за последнее время интенсивность рейсов, маршруты которых включают те или иные отрезки синхронных орбит в собственно зоне астероидов и примыкающих к ней радиусах, резко возросла. И не в два-три раза, а в пять-шесть. Данные обобщены по весьма приличной статистике и сомнений не вызывают.

Пауза. Сюняев что-то прошипел по-русски неразборчиво, и продолжил уже по-английски:

– У вас имеются данные о конкретных виновниках и деталях?

– Что касается виновников, то это не наша компетенция, – Таккакацу усмехнулся. – При необходимости, получить такие данные не составит труда. Но будет очень трудно доказать состав нарушения. Дрейф по синхронной орбите – весьма распространенный прием оптимизации маршрута. Все рейсы согласованы с навигационной службой ГУК, никаких особенных происшествий не случилось, так что о "виновниках" говорить рано. И потом, ГУК не вправе запретить такие полеты.

– М-да… Какой срок вы имели в виду, говоря о "последнем времени"?

– Два года.

– То есть, тенденция устойчивая?

– Совершенно справедливо.

– А когда именно эта тенденция стала вам очевидна, господин Таккакацу?

– Примерно полгода тому назад я ее отметил. Что же касается очевидности, то я уже пожилой человек и ничего на веру не принимаю. Во всяком случае, теперь я считаю эту тенденцию доказанной.

– Не пытались ли вы уяснить причину?

– Такие попытки место имели. Относительно каждого конкретного случая можно сделать какие-то выводы, системы же я не обнаружил.

– Ясно. Пытались ли вы как-то обозначить проблему в верхних эшелонах нашего ведомства?

Японец усмехнулся.

– Именно это я сейчас и делаю.

– Ну, – Сюняев усмехнулся в свою очередь. – Лично я не могу претендовать… Что же касается Петра Яновича – он фигура заметная, но… Я имею в виду более высокий уровень.

– Нет, я не счел это необходимым и даже целесообразным. Пока. Видите ли, господин Сюняев, я не смог установить, кому именно следует адресовать свои сомнения. Обращаться в коллегиальный орган пока преждевременно, поскольку выводы чисто статистические, и никаких конкретных мер предложить я не могу. Точнее говоря, все необходимые меры – я имею в виду ограничения, запреты, и так далее – уже приняты, а ужесточение их ни к чему хорошему не приведет. Пойдут разговоры, начнутся протесты…

– Понимаю.

– Именно на это я и надеялся. Теперь перейдем к другой тенденции, мною выявленной. Вне всяких сомнений, вы в курсе того, что примерно двадцать лет назад была принята достаточно обширная программа исследования трансплутоновых объектов. Однако, впоследствии эта программа по каким-то не вполне понятным причинам была признана неперспективной, и внимание ученых было привлечено к исследованию планет-гигантов.

– Кем признана? – осведомился Сюняев.

– На этот вопрос я ответить не могу, но я знаю человека, способного найти ответ на данный вопрос, равно, как и на вопрос, кем именно привлекалось внимание, и по какой причине.

Похоже, Таккакацу улыбнулся, поскольку, Сюняев явственно хихикнул.

"На Гирю намекает", – буркнул Куропаткин.

"Заткнись, – сказал я вежливо. – Слушай!"

– Обратите внимание, что возле Сатурна мы имеем три орбитальные станции, возле Нептуна – две, а возле Юпитера лишь одну. Специализированных станций с задачей исследования малых планет нет ни одной, зато упорно лоббируется проект создания орбитальной базы возле Урана.

– Странно.., – пробормотал Сюняев. – И чем это можно объяснить?

– Объяснить это можно сотней способов. Но удовлетворительно объяснить это нельзя никак. Создается ощущение, что внятной стратегией освоения Внеземелья ГУК, – Таккакацу старательно подчеркнул голосом название нашей фирмы, – не располагает.

– Ага! – возбудился Сюняев, – вы хотите сказать…

– Я хочу сказать только то, что сказал, – невозмутимо произнес японец. – Еще один факт. Совсем недавно, изучая работу навигационных служб ГУК, я обнаружил сгущение траекторий КК вблизи орбиты Юпитера. Притом, что, как нам известно, данная планета движется по стационарной орбите, а КК движутся по своим маршрутам. Это относится к судам Космофлота, но в той же мере и к судам, находящимся под юрисдикцией иных организаций. Спрашивается, почему эти КК, а точнее, люди, которые ими управляют, либо прокладывают маршруты, желают непременно пересечь орбиту Юпитера. Я проверил по документам несколько маршрутов, и, что поразительно, во всех случаях, выбор траекторий был оправдан так или иначе. Но статистический результат налицо! И объяснить его я не могу. Впрочем, я не силен в космобаллистике…

Слышно было, что Сюняев что-то пробурчал и завозился в кресле. Он, видимо, что-то хотел сказать, но Таккакацу его упредил.

– Минуточку! Еще один момент, и мы закончим. Я рискну поделиться с вами кое-какими недоумениями. Я называю их так, поскольку не могу в данном случае применить термин "факт". Возможно, это просто недоразумение, либо я что-то напутал…

В этом месте кристаллофон хрюкнул и умолк. Запись кончилась.

– Ну, и?., – поинтересовался я.

– Что ты имеешь в виду? – Василий уставился на меня с прищуром.

– Производит впечатление?

– Ну-у.., – он покрутил носом. – В общем и целом.

– А именно?

– Я еще не разобрался в своих чувствах.

– Так разберись. А то ведь уже пора переходить к глубоким размышлениям, а ты не мычишь, не телишься.

– Не дави мне на психику, а то будет как вчера!

– А что у нас было вчера?

– Да ничего!

Василий был прав. У нас ничего не было вчера, ничего не было сегодня, и на завтра ничего не маячило. Кроме, разумеется, разговоров.

Глава 9

В субботу вечером нам нанес визит Валерий Алексеевич.

Встреча брошенного отца и блудной дочери прошла на удивление спокойно и гармонично.

Валентина с порога кинулась на шею Валерию Алексеевичу, заявив, что он просто молодец, что она страшно скучает, что немедленно его накормит, что все покажет, как мы здорово тут устроились, и так далее. Валерий Алексеевич нарочито супил бровь, но быстро овладел ситуацией. Он прошествовал в гостиную, убедился в присутствии надлежащего порядка, посетил ванную, кухню и отечески хлопнул негодную дочь по заду. Валентина полностью соответствовала моменту. Она классически ойкнула и виртуозно надула губы. Я подмигнул ей, она подмигнула мне, и это, разумеется, не укрылось от взора строгого папаши.

– Вертихвостка! – заявил он. – Охмурила, окрутила. Под твою дудку пляшет! Смотри, Глеб, быть тебе под каблуком. Запомни, женщина в семье должна знать свое место, иначе… Имей в виду, в этом доме глава семьи – ты.

– Так оно и есть, – подтвердил я и добавил строго: – Валентина, марш на кухню – мы голодны!.. Я правильно трактую, Валерий Алексеевич?

– Для начала недурно, но вяловато. Надо активней воздействовать на нервные центры в преддверии ужина, – порекомендовал Сюняев. – Теперь я хотел бы точно выяснить: ты мне зять, или не зять?

– Зять-зять, – подтвердила Валентина из кухни.

– Тогда, во-первых, я бы желал настоять на юридическом закреплении этого э-э… статуса.

– Но вы не настаиваете на немедленном совершении таинства?

– Нет, разумеется, но и тянуть не следует. Во-вторых, я желаю иметь встречу с твоими родителями.

– Может быть, свадьбу устроим, все и утрясется разом, – предложил Куропаткин, присутствующий тут же, и с интересом наблюдавший за развитием сюжета.

Уж не знаю, почему, но после этой солидной фразы Вася совершенно несолидно хихикнул.

– А вы, молодой человек, совершенно напрасно проявляете скепсис. Свадьба, между прочим, укрепляет семейные узы. Это обряд, долженствующий продемонстрировать брачующимся всю важность и последующую значимость… э-э… и так далее. Это рубеж, перешагнув который, молодые перестают быть молодыми и… э-э-э… соответственно, становятся зрелыми. К тому же, шутки шутками, но могут быть и дети… Валентина! – гаркнул он, – как там насчет детей?

– Все в порядке, папа, не волнуйся, – послышалось из кухни.

Я изобразил на лице какое-то подобие смущения, и для убедительности покраснел. Куропаткин, впоследствии, утверждал, что я сделался красным, как рак. Я, в свою очередь, утверждал, что сам Василий сделался розовым, как поросенок. Замечу: я не утверждал, что он таковым и является. Я упирал на чисто внешнее сходство.

– Короче, – продолжил Сюняев, – я бы предложил вам венчаться в церкви, но не уверен, что это возможно.

– Великолепная мысль, – поддержал Куропаткин. – Совершенно непонятно, что мешает воплотить ее в действительность.

– Тут есть тонкости, – важно сообщил Сюняев. – Венчание может состояться только при том условии, что вступающие в брак имеют одинаковое вероисповедание, а в отношении Глеба я не имею никаких сведений.

– Ага.., – произнес я озадаченно. – Но относительно своего вероисповедания я тоже не имею никаких сведений. А какого вероисповедания Валентина?

– Она православная, – невозмутимо ответствовал Сюняев. – Я лично ее окрестил. То есть, не я, конечно, но я при сем присутствовал.

– Неужели вы, Валерий Алексеевич, верующий? – воскликнул Куропаткин.

– Это… м-м… не совсем корректный вопрос… Но когда же, в конце концов, подадут ужин? Валентина, что там у тебя?.. Наши желудки переполнены ожиданием!

– Пять минут ожидания ваши желудки переварят? – с очень натуральной сварливой ноткой в голосе откликнулась Валентина.

– Но не больше!.. Надо изготовиться к трапезе, – заявил Сюняев, церемонно поклонился, и направился в туалет.

Мы же с Василием отправились на кухню, с тем, чтобы оказать давление на персонал и снять, при возможности, пробу. В конце концов, Валентине могло прийти в голову отравить родного отца, от чего я ее и предостерег, потому что она готовила нечто очень замысловатое, название которому еще не придумало человечество.

Если Валентина и хотела кого-либо отравить, она просчиталась.

Валерий Алексеевич в первые пятнадцать минут сытости оказался чрезвычайно благодушным. Он на все лады расхваливал кулинарные способности дочери, намекая на то, что мне повезло в гораздо большей степени, нежели можно было предположить вначале. От какого именно момента следует начать отсчитывать упомянутое начало, он уточнить не изволил. Я, впрочем, и не настаивал. Куропаткин, правда, втиснулся в разговор, и попытался настоять, но ему очень быстро заговорили зубы. Валентина сияла всеми оттенками счастья и была необычайно хороша! Никаких признаков буйного нрава, только нежность и любовь во взоре, и будь я в этот момент папой, а точнее, любимым папочкой, я бы таял, как масло на сковородке. Что, собственно, и делал Валерий Алексеевич.

Кончилось тем, что Валентина подала к кофе маленькие бокальчики, и разлила по ним коньячок. Сюняев только крякнул.

– Вот это сервис! Ладно, так и быть, – сказал он. – Выкладывай, что там у тебя? Небось, опять нашкодила?

Валентина покраснела, порывисто обняла отца за плечи и что-то прошептала ему на ухо.

– Погоди, погоди, а откуда ты знаешь? Еще и двух недель не прошло.

– Я ходила к врачу, и сделала тест.

Сказав это, Валентина очень натурально потупилась. Я не могу передать выражение, возникшее на лице тестя. Это – невозможно. Представьте себе закат после дождя. И солнечный луч, и облака у края горизонта… Нет, это невозможно! Еще не придуманы эти поэтические образы, этот водопад сравнений и метафор, эти сказочные суффиксы и фантастические корни. Да разве жалкие восклицательные знаки и унылые многоточия способны связать воедино эти красочные лексемы?! Нет!.. Тысячу раз нет!!!

Я все понял без слов.

– А-а! – возгласил Валерий Алексеевич. – Каково?! Вот это темпы!

– Тс-с! – сказала пунцовая Валентина и заговорщицки приложила палец к губам.

– Так-то! – громогласно подвел черту Валерий Алексеевич. – Но смотри у меня! Это будет внук, я вам говорю!!!

Хотя я уже все понял, но смысл понятого не сразу достиг интеллектуальных центров. А вот мысливший с быстротой молнии Куропаткин мгновенно ухватил суть:

– А-а-а! – взревел он. – Рысью в галоп! Шашки вон!

И, не медля ни секунды, разлил еще по бокальчику. Сюняев машинально выпил, и они с Васей еще минуты три выливали друг на друга свои ощущения.

А я смотрел на Валентину. И впервые в ее глазах прочитал не свои, а ее собственные мысли:

"Ну, что, дружок?.. Ты ведь втайне от себя надеялся, что как-нибудь обойдется. Теперь-то понял, что все? Ты мой, дружочек, мой… И эту чашу ты выпьешь до последней капли!"

Я взял свой сосуд, кивнул ей, дескать мол, а куда деваться? И выпил.

Кончилось тем, что мы выпили еще три раза подряд, и на какое-то время я отключился полностью. Сказались трудности осмысления моего нового положения. А когда пришел в себя, обнаружил, что Куропаткин и мой тесть сцепились в яростной схватке:

– …А я тебе говорю, что команда "шашки вон!" подавалась только в казачих войсках, – вдалбливал Васе Валерий Алексеевич.

– Па-ардон! – отбивался Василий. – А в регулярной кавалерии? А гусары? А драгуны?!

– Ничего подобного! "Шашки наго-ло!"… То есть, тфу!, какие шашки!..

– Дамки, – подсказал Вася. – У гусаров – "дамки наго-ло!"

– Я тебе дам дамки! Шпаги! Палаши! Никаких шашек у гусар не было.

– Наверное, сабли? – попыталась вставить Валентина, и сделала круглые глаза.

– А ты не встревай!..

– Кстати об алебардах, – заступился я. – Помнится, у казаков были пики. И что, по-вашему, "пики вон!".

– Что? – Сюняев вытаращил глаза. – Какие пики? Ну, да, были пики!.. А куда их там надо?.. Пики наперевес… Нет! Да причем тут пики!..

– Пики – к бою, шашки – вон, – тоном знатока утвердил Куропаткин. – Рысью – ма-арш!

– Правильно! Это самое я и говорю.

– Тогда предлагаю выпить за славу русского оружия, – предложил я.

– Так ведь мы уже выпили! – запротестовал Валерий Алексеевич. – Сколько можно за одно и то же.

– Тем более, что у меня в роду были шведы, – сказал Вася.

– Это которым грозили отсель? – уточнил Сюняев. – Что-то не похоже.

– А по материнской линии?

– Все равно не похоже.

– А белобрысость откуда?

– Ну, вы разошлись, – вмешалась Валентина. – Вы еще за победу Александра Македонского выпейте!

– В Бактрии, – добавил я.

– Какого Македонского? Он кто? – произнес Сюняев озадаченно.

– Ну, у которого кровь течет в жилах Эндрю Джоновича.

– А? – Валерий Алексеевич обвел нас совершенно ошалелым взглядом. – Там что, была победа? А где эта Бактрия?

– Где-нибудь в Индии? – неуверенно предположил Куропаткин.

– А по-моему, в Пакистане, – сказал я.

– Но-но! – буркнул Валерий Алексеевич. – В каком таком Пакистане? Что еще за Пакистан такой выискался?!

– Да какая разница! Главное-то – не победа. Главное – участие, – убежденно произнес Вася.

– Главное, Василий, – участие в победе, – я похлопал Куропаткина по плечу. – И в поражении – тоже. И в любом горе главное – участие. Потому что кто в еде не участвует, тот и не ест. Это классическая формулировка.

Вася мгновенно протрезвел и сделал выводы.

– Верно! – сказал он. – Зря мы не закусываем.

– А по-моему, она в Гималаях, – вдруг ни с того ни с сего брякнула Валентина, и зажала рот ладошкой.

– Кто? – Сюняев помотал головой.

– Ну, Бактрия же!

Судя по всему, Валерий Алексеевич юмора не понял. Он повернулся всем корпусом и уставился на дочь.

– Как в Гималаях? Он что же, Македонский, воевал в Гималаях?

– В предгорьях. А как же, по-вашему, он попал в Индию? – воскликнул обнаглевший Куропаткин.

Судя по всему, коньяк его не взял. И теперь этот тип откровенно потешался над моим тестем. Я решил, что Гималаи ему прощу, а вот за предгорья он ответит!

Валерий Алексеевич оторопело уставился прямо перед собой.

– Что они все лезут в Гималаи? – возмутился он. – Сперва Александр Македонский, а теперь и Гиря туда же…

– Так ведь там Крыша Мира, – сказал Вася.

– И что с того?

– Оттуда ближе к Богу, – пояснил я.

– Да? Ты так думаешь?.. Ф-фу!.. Нет, вот мошенники! Напоили старика, и издеваются, – Валерий Алексеевич вытер вспотевший лоб. – Пожалуй мне пора. Наталья Олеговна будут недовольны…

– А давайте сейчас же позвоним маме, и скажем, что ты у нас задержался, – предложила Валентина.

– Но я еще отнюдь не задержался, – запротестовал Валерий Алексеевич. – И потом – она наверняка будет против.

– Она наверняка будет "за", – уверил Куропаткин, вставая. – Это я беру на себя. Какой код?

– Мой, – сказал Сюняев. – Только не смей хамить!

– Когда это я хамил женщинам? – возмутился Вася. – За кого вы меня принимаете?!

– Было, Вася, было.., – лукаво заметила Валентина.

– Ну, – Куропаткин смешался. – Это был не характерный эпизод в моей жизни.

– А что за эпизод? – поинтересовался я.

– Я пошутила. Иди, Вася, иди. Папу все равно нельзя отпускать в таком виде.

– В каком таком виде? – Валерий Алексеевич возбудился. – И что значит "отпускать"?!

Валентина проигнорировала этот вопрос, потому что у нее в запасе был свой, который она и задала самым будничным голосом.

– А что, Петр Янович и в самом деле собрался в Гималаи?

– А откуда тебе это известно? Это ведь военная тайна! – изумился Валерий Алексеевич.

– Сам сказал.

– Я сказал?.. Глеб?!

– Факт имел место, – подтвердил я.

– А зачем я это сказал?

– Трудно сказать… Вероятно, в пылу борьбы с Куропаткиным.

– Ты Глеб, проследи, чтобы я тут вам лишнего не болтал. А то этот Куропаткин…

– Конечно, папа, – я изобразил на лице сыновнее послушание, потому что Куропаткин уже стучал пятками по полу где-то поблизости.

– Х-ха! Уже "папа"… Это ведь надо! Стоило чуть-чуть расслабиться, и уже "папа".

– А скоро вообще будешь "дед", – мстительно заметила Валентина.

Сюняев в ответ только обреченно махнул рукой. Похоже, он смирился с новой ролью.

– Докладываю, – объявил вернувшийся с переговоров Куропаткин. – Все нормально. Санкция получена, однако имеется указание ограничивать в спиртном. У Валерия Алексеевича, как выяснилось, сердце пошаливает.

– Предлагаю обмыть санкцию, – мрачно сказал Сюняев. – Предельные дозы упоминались?

– Нет, но…

– Разливай! Расширяет сосуды. Это с одной стороны. А с другой – все мы там будем. Вон, Шатилов здоровый, как бык, а тоже начал сдавать…

– Ты был у дедушки? – удивилась Валентина.

– Два раза. Один раз маму сопровождал. А другой раз он Петра вызывал, а тот меня прихватил. Надо бы и тебе… вам сходить.

– Мы с Глебом обязательно сходим, – заверила Валентина, даже не посмотрев в мою сторону. – А что такое с ним случилось?

"Да-а, – подумал я философски, – Надо срочно принимать решение, поскольку в этой семье решения принимаю я, а оно уже принято".

– Старость случилась, – буркнул Сюняев, разглядывая остатки коньяка в своем бокальчике. – Он, оказывается, инсульт на ногах перенес. А теперь правая рука начала отниматься. Он и заметил. Подписи-то ставить не может! Отнялась бы левая, он бы и продолжал сидеть…

– А где он сейчас сидит?

– Сейчас уже на месте. А какое-то время сидел дома. В стационар ложиться не пожелал, а насильно класть побоялись. Как же, большая шишка!

У меня возникло ощущение, что Сюняев уже не контролирует себя, и сейчас понесет околесицу. Но он как-то по-особенному посмотрел на меня, и я понял, что он вовсе не пьян. И он понял, что я это понял. После этого он поманил меня пальцем, и, приблизив голову, зашептал:

– Похоже, все! Последний из зубров… Бога надо молить, чтобы он выплыл, Бога! А не выплывет – все развалится к чертовой матери… Я за Петра беспокоюсь. Шатилов его закрывал, а уйдет – накинутся всей сворой и сожрут с потрохами.

– Не думаю, – заметил я осторожно. – Петр Янович не из тех, кого можно рвать на куски.

– Верно. Его можно только целиком проглотить.

– А тогда, думаю, подавятся. Все ведь сразу не смогут глотать, а от каждого в отдельности он отобьется.

– Ну, не знаю… Они с Олегом Олеговичем долго воду в ступе толкли, какие-то административно-правовые аспекты обсуждали. Планировали чего-то, и прочее – я отвлекся. А привлекся я обратно, когда меня Гиря предупредил. И такую, знаешь ли, интересную историю поведал нам Олег Олегович, что… Валентина, завари-ка ты нам чайку. Я ребятам сказку-быль расскажу. У вас тут закурить не найдется?

– Только этого еще не хватало! – Валентина поджала губы и ушла на кухню.

– Значит, нет, – констатировал Сюняев. – Жаль, Зураба нет. Зураб – человек, не то что некоторые…

– А почему, кстати, его с нами нет? – как бы невзначай поинтересовался Куропаткин.

– Так… Отъехал по делам… Хорошо тут у вас. Тихо, спокойно. Давненько я так не сидел… А история такая. Вот эта твоя сага о горшочках, произведшая на Петра Яновича столь бодрящее действие, как-то неожиданно пересеклась с другой историей…

– А вы тоже в курсе этих горшочков?

– Разумеется. И Кикнадзе и Штокман, а уж как Эндрю Джонович в курсе, так это любо-дорого посмотреть! Дело в том, что Эндрю Джонович выяснил.., – Сюняев внимательно на меня посмотрел, а потом перевел взгляд на Куропаткина. – Ладно, это пока терпит. Проболтаюсь, а потом мне Петр опять холку намылит. Пусть сам держит в курсе. Может вы с Куропаткиным тоже часть политических маневров – откуда мне знать?.. Так вот, мой тесть, а твой, стало быть… Кто он тебе будет? Ну, как бы дед. То есть, теперь уже фактический родственник, поскольку станет прадедом… Вследствии чего, его дела тебе небезразличны.

– Это – само собой. Он ведь еще и мой начальник по восходящей линии, так что куда ни кинь.., – заметил я многозначительно. – Вот Куропаткина можно было бы и выслать на кухню варить кофе.

– Но мы – гуманисты, и так не поступим. Василий, как я понял, друг семьи и хороший приятель Валентины, вопреки тому, что она мне плела в тот памятный вечер, когда удрала из дому, – сказал Валерий Алексеевич, обнаружив перед носом чашку чаю, а за спиной – Валентину.

– Вы, конечно, гуманисты, но Васю я вам в обиду не дам, и пить вы будете чай, – сказала Валентина усаживаясь за стол. И сурово добавила: – А сахар у вас будет – по вкусу!

Я вспомнил тот вечер и свою историческую фразу. И еще раз отметил, что с Валентиной нельзя расслабляться ни на минуту.

Вероятно, взор мой затуманился, потому что Валерий Алексеевич посмотрел на дочь с укоризной.

– Валентина, – сказал он угрожающе, – ты эти штучки брось! Зятя я тебе в обиду не дам. Имей в виду, я его не для того завел, чтобы терпеть твои художества.

– А что я такого сделала?

– Муж, – в голосе Валерия Алексеевича прорезались металлические нотки, – я повторяю, муж, недвусмысленно изъявил желание выпить кофе. Что должна сделать жена?

Это была, вроде, шутка, но как бы с перебором. Я понял, что у Валентины появилась альтернатива, и с некоторой опаской ждал, какой вариант поведения она выберет. Ответ меня поразил.

– Но папа, я ведь не думала, что это у него серьезно. Теперь я вижу, что ему надо взбодриться – ты ведь что-то хотел ему рассказать?

– Валерий Алексеевич! – воскликнул я.

– Только так, Глеб, и никак иначе! – сурово произнес он. – Только сойди с этого пути, и она начнет вертеть тобой, как захочет.

– Она и так будет вертеть мной, как захочет. Другой вопрос, буду ли я вертеться.

"А куда же ты денешься, родной!" – сказали мне глаза Валентины.

Она встала и пошла на кухню. На спине у нее было написано: "кротость и повиновение".

– Сказку я хочу рассказать вам, а не ей. Это твой вопрос, перескажешь ли ты ей эту сказку потом. В принципе, ничего секретного я не выдам, тем более, что она – прямой потомок Олега Олеговича, и имеет право знать, что с ним происходит. Но бывают разные ситуации… Поразительное дело: моя Наталья всегда в курсе всех событий, к которым я имею хотя бы малейшее отношение. Я ее спрашиваю: откуда? Она отвечает, мол, ты мне сам все рассказал… Но я ей никогда ничего не рассказываю!

– Да, женщины обладают удивительным чутьем, – заметил я. – Но Валентина уже удалилась, так что преград нет.

– Пожалуй, я несколько затянул преамбулу, – Сюняев потер лоб. – Так вот, месяца два назад Олег Олегович, сидя в своем служебном кабинете, обнаружил звон в ушах и рябь в глазах. Это бы его не смутило, да вот беда, никак не клеился завиток в подписи, а документы были серьезные, и без его завитка не могли обрести нужный статус. А, между тем, свой завиток Шатилов шлифовал долгие годы, и он обрел удивительную плавность линий! Утрата этой плавности обеспокоила Олега Олеговича. В конечном итоге он оказался в лапах эскулапов, которые, спустя какое-то время, доложили ему, что месяц назад он перенес на ногах инсульт, и теперь наступают последствия. Инсульт – болезнь начальников, и Шатилов знал, что это за остеохондроз. Но лечь в стационар категорически отказался. Мотивами и соображениями он не делился, но нам с Гирей сказал, что если ему пришла пора отбросить концы, то он скорее предпочтет окочуриться на воле, нежели сделать то же самое в руках и под неусыпным наблюдением "этих бандитов в белых халатах". Я, как вы понимаете, пользуюсь его терминологией, а в части терминологии Олег Олегович большой дока. Короче, уложить его не смогли и отпустили, взяв слово, что он посидит дома, отдохнет как следует, будет регулярно пить всю дрянь, какую ему предложат, а недели через полторы снова пройдет обследование, причем добровольно и без всяких выкрутасов. А пока – сон и покой. Олег Олегович – человек слова. Он три дня добросовестно пил таблетки, спал и плевал в потолок. А на четвертый день – после обеда – в дверь позвонили. Олег Олегович как раз вздремнул, а тут, естественно, проснулся, и думает: кто бы это мог быть? Никого он, вроде, к себе не вызывал, все нужные люди, вроде, были предупреждены, что посещать его не рекомендуется… Поднялся, нажал кнопку (у него там всякие кнопки везде – любит он это дело) и стал ждать. А потом подумал, вдруг человек незнакомый, вышел в коридор, а там действительно незнакомый человек стоит и озирается. Олег Олегович осведомился, не ошибся ли тот адресом. Человек этот – мужчина средних лет, высокий, ну, там, глаза, нос, и все прочее на месте, то есть обычный индивидуум – сказал, что ему нужен Олег Олегович Шатилов по очень важному делу. Ну, к Шатилову по другим делам и не ходят, поэтому он все дополнительные слова тщательно пропустил мимо ушей, и пригласил гостя пройти. Единственная дельная мысль, которая, по его признанию, промелькнула в голове Олега Олеговича, что лицо этого человека ему кого-то напоминает, но кого именно, он в тот момент так и не вспомнил. Они прошли, сели в кресла (у Шатилова дома много всяких кресел – им хватило) и… И этот человек с места в карьер, даже не представившись, заявил, что… То есть, у него имеется предложение. Суть этого предложения состоит в том, что если Олег Олегович его примет, то будет подвергнут процедуре глубокого ментоскопирования, результаты которого будут записаны на некий носитель, и в таком виде помещены в хранилище.

– А что такое ментоскопирование? – спросил Куропаткин.

– Ты не перебивай, – сказал Сюняев. – Что за манера такая – перебивать!.. Именно этот вопрос и задал Шатилов, а он между прочим, не глупее тебя. Так что можно было без всяких перебиваний сообразить.

– Так может он знал.

– Тебе что, дискуссию не терпится затеять? – раздраженно поинтересовался Сюняев.

– Василий, заткнись, – вежливо посоветовал я. – Вон у тебя чай стынет.

Попутно я отметил, что Валентина уже сидит за столом, подперев ладонями подбородок, и навострив уши.

– Я продолжаю, – предупредил Валерий Алексеевич. – Олег Олегович понятия не имел о том, что такое ментоскопирование. Он решил, что это что-то медицинское, что эскулапы решили заменить таблетки на другие притирания, но никак не мог взять в толк, что именно собираются поместить в хранилище, кому это нужно, и для чего именно. Ему был дан исчерпывающий ответ. Ментоскопирование есть детальный анализ структуры личности индивидуума, фиксация этой структуры, а также получение копии информационного содержимого мозга человека. В данном случае, имеется в виду такой уровень детализации, который впоследствии, при соответствующих условиях, позволит восстановить Олега Олеговича, как мыслящее существо, буде в этом возникнет необходимость. Олег Олегович, естественно, изумился, и попытался прояснить ситуацию, то есть, попросту, спросил, какого, собственно, черта от него нужно этому типу?!

– Реакция не вполне адекватная предложению, – солидно вставил Куропаткин.

– Еще бы! Шатилову не двадцать лет – он уже давно вышел из того возраста, когда человеку можно запудрить мозги разговорами о бессмертии духа. Он решил, что перед ним либо шарлатан, либо член какой-нибудь секты. Или вообще помешанный. Но этот тип на выпад не отреагировал. Он заявил, что вполне понимает Олега Олеговича и готов внести некоторую ясность, если тот готов его выслушать. Шатилов, видя, что демарш не возымел действия, занял более гибкую позицию, и согласился. Тогда этот господин в весьма корректной форме пояснил следующее. Он – всего лишь "посредник", и отнюдь ни на чем не настаивает. Олег Олегович волен поступить по своему усмотрению, но желательно, чтобы он имел в виду следующее. Упомянутая процедура абсолютно безвредна, и он лично гарантирует отсутствие каких-либо неприятных ощущений как для самого Олега Олеговича, так и вообще для кого бы то ни было. Цель ее состоит в том, чтобы сохранить для потомков опыт, знания и стиль мышления отдельных представителей рода человеческого. Но конкретно в его задачу входит только получение ментокопии личности Олега Олеговича Шатилова.

Крыть было нечем. Тогда Шатилов поинтересовался, какие личности уже причислены к лику святых. Вообще, надо сказать, Олег Олегович не лишен чувства юмора.

– Еще бы! – подтвердил я. – Как-то с Зурабом Шалвовичем мы присутствовали на расширенном заседании Коллегии, где Зураб Шалвович фигурировал в качестве эксперта по вопросу регулирования миграционных потоков в Приземелье, и…

– Это понятно, – сказал Сюняев. – Но что там делал ты?

– Он меня протащил как референта. Сказал, что мне будет полезно потолкаться в кулуарах и разобраться в технологии принятия решений.

– А-а… Ясно. И что же Шатилов?

– Он был великолепен. Помнится, он сказал, что ГУК несет полную ответственность за безопасность любого живого существа, перемещающегося в Приземелье хотя бы на дециметр, но не может гарантировать комфорт лицам, которые цепенеют, обнаружив утечку дыхательной смеси из скафандра, и спокойно дожидаются, когда его давление упадет до абсолютного нуля по Кельвину.

Сюняев кивнул:

– Хорошая шутка. В стиле Олега Олеговича. Он любит давление мерять кельвинами, а температуру – кулонами… Я, кстати, заметил, что в нашем ведомстве очень много остряков. Но в тот день Шатилову долго острить не пришлось. "Посредник" сообщил, что ментоскопированию подвергались такие люди, как библейский царь Соломон, некто Аристотель, небезызвестный Линкольн и весьма популярный Горбачев, наряду с другими выдающимися деятелями прошлого. Он назвал больше, но Шатилов запомнил этих. Он переспросил насчет Соломона, который, по слухам, жил очень давно. Ему было отвечено, что факт имел место. В этот момент Олег Олегович сообразил, что если это розыгрыш, то дальнейшие вопросы только усугубят его положение, а если нет, то он имеет дело с чем-то, пахнущим глубокой древностью, оккультизмом и мистикой. И осведомился, не есть ли это попытка его, Шатилова, дурачить. "Посредник", однако, не вспылил и не сделал попытки оскорбиться, но терпеливо объяснил, что нет, что все это очень серьезно, и имеет долгую историю. Но он не располагает необходимыми полномочиями обсуждать данный аспект мероприятия.

Такая постановка вопроса, естественно, не удовлетворила Олега Олеговича. Но как себя вести дальше он не знал. Можно было задержать этого загадочного "посредника" и обратиться в правоохранительные органы. Но последний не совершил никаких противозаконных деяний, если не считать употребления имени царя Соломона всуе, не нападал и не угрожал. Можно было указать посетителю на дверь. Но это помешало бы прояснить ситуацию. А Шатилов был уже заинтригован, кроме того, он – человек азартный. Он решил продолжить контакт. Между прочим, Олег Олегович утверждал, что его самочувствие резко улучшилось. В теле появилась легкость, а в голове – ясность. Возможно, в связи с этим он заявил "посреднику", что, прежде чем принять окончательное решение, хотел бы прояснить для себя ряд вопросов. "Посредник" любезно согласился помочь, в пределах, разумеется, своей компетенции.

Между прочим, Олег Олегович прошел по служебной лестнице от рядового дознавателя до рядового председателя Коллегии. А до всего этого состоял в отряде космодесантников марсианской Экспедиции и неоднократно участвовал в высадках на поверхность. То есть, он человек действия, и в нашем деле кое-что смыслит. И вот, представьте, сидит он в кресле, перед ним этот самый "посредник" с благожелательной улыбкой на устах, и надо с чего-то начинать. С чего бы начал ты, Глеб?

– Я бы… Хм… Ну, прежде всего, надо не спугнуть. Так, с виду, обычный псих. Шатилов ведь не знал про горшочки?

– Нет.

– Я бы предложил отложить мероприятие, сославшись на плохое самочувствие.

– Плохо. Где гарантия, что "посредник" явится еще раз? Надо брать теперь, пока тепленький, – буркнул Сюняев.

– Тогда бы я спросил "посредника", к кому еще он обращался с подобным предложением.

– Ясно. А ты, Василий Прекрасный?

– Я, в принципе, солидарен, – сказал тот солидно, – но можно попытаться заехать с другого конца.

– Заезжай, – приказал Сюняев.

– Я бы сказал "посреднику", что, вероятно, произошла ошибка. То есть, мне понятно, зачем человечеству может понадобиться личность Эйнштейна или, скажем, Галуа. Все же, как-никак, гении. Но я-то тут причем?!

– А?.. Кхм.., – Сюняев прокашлялся и устремил свой взор на меня. – Как находишь?

– Лихой заезд, – буркнул я. – Но цель?

– Как там с целью? – поинтересовался Сюняев, переведя взгляд на Куропаткина.

– Цель проста. Логично предположить, что "посредник" твердо намерен добиться своей цели. Получить какие-то дополнительные сведения можно только в том случае, если соорудить перед ним какое-то не очень сложное препятствие, и создать видимость, что как только оно будет преодолено, так можно будет приступить к операции. В данном случае, он, по замыслу, должен объяснить, кто, в какой момент и почему признал мою личность достойной увековечения. Главное, не отшивать его напрочь сразу, а загонять в тупик. Потом можно еще какую-нибудь глупость выдумать.

– Зря этот "посредник" к тебе не явился, – произнес Сюняев с сожалением. – Сейчас мы знали бы значительно больше.

– Больше чего?

– Больше того, что знаем.

– А что мы знаем сейчас?

– Да, практически, ничего.

– Ну, хорошо, – вмешался я в эту словесную дуэль, – как же на самом деле поступил Олег Олегович?

– Ну.., – Сюняев мотнул головой и хмыкнул. – Олег Олегович решил избрать тактику… "Капризный гений" – примерно так. Он, по его собственным словам, принял томный и болезненный вид, показывая тем самым, что ему не в новинку подобные предложения, что уже которую неделю за ним таскаются "посредники", которые спят и видят у себя в кармане его личность, что все это ему уже осточертело, и он готов на любые муки, чтобы только от него отвязались и оставили в покое. Шатилов поинтересовался, сколько времени займет процедура? "Посредник" ответил, что немного – час-полтора. "Но я должен сосредоточиться, – сказал Олег Олегович, – иначе ваше устройство может что-то не зафиксировать". В ответ "посредник" усмехнулся и пояснил, что это совершенно не играет роли, поскольку фиксация личности происходит на нейронном уровне, а на этом уровне совершенно безразлично, сосредоточен человек, или рассеян. Более того, во время процедуры Олег Олегович может заниматься своими делами, например, спать сном праведника. Шатилову это категорически не понравилось. Еще бы! Он будет спать, а кто-то – неизвестно кто – будет ковыряться в его подкорке. Это – если он не шарлатан. А если шарлатан – тем более. Вероятно, на лице Олега Олеговича отразилось несколько более того, что он хотел изобразить, и это не укрылось от взора "посредника".

"Олег Олегович, – сказал он, – я вполне понимаю ваши сомнения. Давайте говорить серьезно. Вы не верите в то, что я хочу и могу сделать то, о чем сказал ранее. Еще раз заверяю вас, что и хочу, и могу, и никакой иной цели, кроме обозначенной, не преследую. Я подчеркиваю: это не игра, не блажь, не политика и не розыгрыш. Взгляните на вещи трезво. Вы прожили большую жизнь, многое видели и многое знаете. В вашей голове сложилась вполне адекватная модель земной цивилизации. Представьте на секунду, что много лет спустя кто-то пожелает узнать, что фактически сейчас происходит на Земле и в ее окрестностях. Не кажется ли вам, что для него лучший способ это сделать – расспросить вас лично, как очевидца. Согласитесь, лучший способ узнать время, в котором жил Аристотель – поговорить с самим Аристотелем, взглянуть на эпоху его глазами. То, что я предлагаю, можно сделать путем написания мемуаров и воспоминаний. Но это – много полнее. Собственно, это – все. Все ваши мысли, чувства, образы, переживания – то есть, вы, как личность. Вы можете заподозрить, что какие-то секреты, хранящиеся в вашей памяти, могут быть раскрыты уже теперь. Нет. Я вам это гарантирую абсолютно. Никто не собирается препарировать вашу личность. Более того, сейчас это невозможно. Но когда наступит время, вы возникните вновь из небытия, практически в том виде, как сейчас, и сами будете решать, какую информацию, и в каком виде подавать на стол. Однако, никаких объяснений кто, как, где, зачем и почему, я давать не уполномочен в силу ряда причин. И одна из них та, что эта информация может заставить вас многое переосмыслить и необратимо изменит вашу личность, а вы нужны нам таким, какой вы есть в данный момент".

Эта речь произвела на Шатилова впечатление. Он заявил, что должен подумать и все взвесить. Он сказал, что, строго говоря, полученная информация уже заставляет его многое переосмыслить, и это вроде бы как разрушает первоначальный замысел. "Посредник" согласился, что, в какой-то мере, да. Но пока эта информация о вещах гипотетических, не подтвержденных никакими фактами, а запретить строить догадки и фантазировать вообще невозможно. Он – "посредник" – понимает, что должен как-то склонить чашу в свою пользу, а в отношении Шатилова сделать это при помощи гипотетических рассуждений просто невозможно. Поэтому он вынужден сделать следующий ход.

"Предположим, – сказал "посредник", в этом кресле сижу не я, а Василий Васильевич Спиридонов. Допускаете ли вы, что он смог бы вас убедить принять наше предложение?".

Шатилов, по его признанию, чуть из кресла не выпал.

"Спиридонов? – воскликнул он. – Спиридонов и лошадь мог бы убедить, что она – верблюд мужского пола!"

"Увы, Василий Васильевич сидеть в этом кресле уже не может. Но, предположим, Спиридонов предвидел, что наша беседа когда-то состоится, и хотел, чтобы я выступал сейчас от его имени. В подтверждение этого, он мог бы сообщить что-то, известное только вам двоим, и никому более, причем, и вы и он – тогда, а вы и теперь, уверены, что эти сведения могли бы оказаться в распоряжении третьего лица только при обстоятельствах сверхординарных. Допустим, что эти обстоятельства имеют место сейчас. Если я теперь дам понять, что мне упомянутые сведения известны, увеличит ли это вашу степень доверия ко мне?"

Вот такой пассаж, голуби вы мои, пинкертоны зачуханные, – сказал Сюняев. – Что вы на это скажете?

"Пассаж" был действительно первоклассный. Мы с Васей были заинтригованы до упора.

– И что же дед? – нетерпеливо воскликнула Валентина.

– А ты откуда тут взялась? – изумился Валерий Алексеевич.

– Сидела.

– А почему чаю не наливаешь?

– Но папочка…

– Сначала налей, а потом – "папочка"!.. Ну, так как, Холмсы-Ватсоны?.. Хе-хе… Должен вас осведомить, что Василий Васильевич Спиридонов был лучшим другом Шатилова, более того, оба они в молодости подвизались в отряде космодесантников на Марсе, оба участвовали в первой высадке в северную приполярную область, причем из всей штурмовой группы в живых остались только эти двое. Они, проторчали там около двух недель и выжили только чудом. По словам Олега Олеговича, если бы не Спиридонов, мы бы в данный момент не имели чести с ним беседовать.

– Судя по всему, визави Олега Олеговича был хорошо осведомлен, – заметил Куропаткин. – Вообще говоря, развитие событий должно теперь зависеть от того, насколько занимательны те факты, владельцем которых стал "посредник".

– М-мда, – Сюняев задумчиво покивал. – Все это нуждается в тщательном осмыслении…

– Но что-то было предъявлено?

– Да.

– Что именно?

– Об этом Шатилов умолчал. Он сказал только, что когда люди находятся на грани жизни и смерти, они способны на многое. На героизм и самопожертвование, например. И на такую подлость, на которую в обычной жизни не решатся. Он сказал также, что "посредник" знал, что происходило между ним и Спиридоновым в течение двух недель, пока они сидели без связи в разгерметизированном десантном драккаре под слоем снега, потеряв всякую надежду, что их отыщут. И не были уверены, что их вообще ищут. По словам Олега Олеговича, он тогда сначала совершил два паскудства, а потом один героизм с элементами самопожертвования. Героизм "посредник" отметил, а на паскудства – намекнул, причем очень прозрачно, только лишь давая понять, что ему и это известно. Кроме того, он текстуально воспроизвел несколько фраз, которые бросил Спиридонов при разных обстоятельствах. Олег Олегович поручился, что "посредник" знал такие вещи, о которых не мог знать никто, кроме него и Спиридонова. Если Спиридонов открыл рот, значит на это у него были особые причины, например те, о которых говорил "посредник". В противном случае он, Шатилов, перестает верить, что в этом мире есть хоть что-то святое, а тогда ему плевать, и пусть с его личностью делают все, что хотят. Но Спиридонов уже пятнадцать лет, как покойник, а о покойниках вообще, и о Спиридонове в особенности, он плохо думать не желает. Кроме того, после Марса был очень длинный кусок времени, где они со Спиридоновым функционировали совместно, и тот не дал ни одного повода усомниться в своей порядочности, а вот он, Шатилов, себе это позволил раза два-три, и всякий раз этот Спиридонов, как выразился Олег Олегович, возвращал его со стези порока, на путь истинный.

Сюняев опять покивал и помолчал.

– Со своей стороны могу добавить, – наконец продолжил он, – что мы с Гирей тоже знали Спиридонова не один год. Я могу вам дать гарантии, что он – человек святой, причем, без всяких изъятий. Сейчас таких людей нет, и секрет их изготовления утрачен. Впрочем, мое мнение для меня не столь весомо, но Гиря с ним солидарен, а в людях он разбирается много лучше… Между прочим, Валентина, когда ты была маленькая – года примерно четыре – Василий Васильевич однажды держал тебя на коленях и заявил, что поражен.

– Чем? – удивилась Валентина.

– Твоей очевидной гениальностью. Ты сказала ему, что хоботы растут из слонов, а хвосты – из всех других "зверюшков" и "птичков". Мне теперь остается только скорбеть, что тень его святости не пала на твою голову, а пророчество о том, твое будущее светло и прекрасно, – не сбылось. И я скорблю, скорблю безмерно!

– Но, папа, я просто еще не раскрылась полностью и не расправила крылья ангела, – заметила Валентина.

– Упаси тебя Господь! – совершенно искренне воскликнул Валерий Алексеевич. – Умоляю, не делай этого. Зачем рисковать? Давай перенесем упор на следующее поколение.

После этого Сюняев на некоторое время рассеялся, балуясь чайком и ухмыляясь самому себе. Мы с Васей пытались многозначительно переглядываться, но это не произвело на него должного впечатления. Тогда я, не желая оставаться заинтригованным в течение неопределенного срока, таки решился и спросил:

– Что же дальше?

– В каком смысле? – удивился Сюняев.

– Ну.., что предпринял Олег Олегович?

– Да ничего.

– Значит "посредник" сразу ушел?

– Нет. С чего ты взял?

– Как?! И что же… таинство было совершено?

– Да. Разве это не стало понятно из моего доклада? Осведомленность "посредника" произвела на Шатилова очень сильное впечатление. Он признался нам с Гирей, что принял решение исходя из следующего. Он, Шатилов, не считает себя особенно выдающейся личностью, но в его голове не содержится ничего такого, что может принести вред как человечеству в целом, так и любому из ее представителей. Вместе с тем, в его голове содержатся некоторые мысли, которые, если и не принесут пользы, могут подтолкнуть кого-нибудь на поиски, скажем, истины, или смысла бытия, либо чего-нибудь такого, что принесет полезные плоды впоследствии.

– Серьезно?! – Куропаткин вдруг очнулся, и растерянно обвел всех взором. – И он подставил свою подкорку?.. Да ну вас!.. Нет, кроме шуток?

– Что с тобой, Василий? – недоуменно поинтересовался Сюняев. – Ты решил, что я все это придумал с целью вашего развлечения? Ну, знаешь ли!.. Если ты полагаешь, что такими вещами можно шутить, тогда извини…

– Да нет… Ну, я не знаю!..

– Вася, посиди тихонько минут пять и разберись в своих чувствах, – посоветовал я. – Валерий Алексеевич, этот эпизод действительно имел место?

– Со слов Шатилова – да.

– И… Олег Олегович рассказал, что с ним проделал этот "посредник"?

– За тем он нас и вызывал. Вас интересуют детали? Пожалуйста. "Посредник" достал из своей сумки какую-то коробку, укрепил на лбу Шатилова шланги с присосками…

– И предложил расслабиться, – перебил Куропаткин.

– Да нет же. Они продолжали разговаривать, "посредник" проявил осведомленность в некоторых вопросах, представляющих взаимный интерес, хотя… Олегу Олеговичу показалось, что какие-то новые веяния в политике и жизни вообще вызвали его удивление…

– Но это был нормальный человек? – не унимался Вася.

– Это был нормальный человек. Если он и был ненормальным, то лишь в той степени, в какой ненормален любой нормальный человек. Ты, например, – Сюняев ткнул в Куропаткина пальцем. – Вместо того, чтобы анализировать эпизод, ты подпрыгиваешь на стуле и пытаешься найти ему банальное объяснение, необходимое тебе для равновесия духа. Ты просто псих! Как будто ты не догадываешься, что все банальные объяснения мы с Гирей уже проанализировали, и ни одно не подошло.

– Но вы не очевидцы. Все ваши построения основаны на том, что вы узнали от третьего лица!

– Эх, Вася, Вася!.. Толковый ты парень – спору нет. И способен выдумать такое, что нам с Петром Яновичем не потянуть. Но ты еще не усвоил ряд вещей. Постарайся – не нервируй старика, – Сюняев выдержал паузу. – Пойми, каждый дознаватель при анализе конкретного эпизода практически все факты получает от третьих лиц. Сам же ты не присутствуешь на месте во время, скажем, катастрофы! Я не говорю о показаниях приборов и результатах экспертиз. Это не факты, а всего-навсего улики. В отношении же субъективных факторов есть понятие презумпции достоверности. Ты должен, обязан исходить из того, что психологическая достоверность реакции людей на событие означает подтверждение факта наличия самого события. Полное доказательство возникает из суммы улик и психологических достоверностей. А вот недостоверность реакции может вообще ничего не означать, либо означать все, что угодно. Так вот, с нашей позиции – моей и Петра Яновича – поведение и реакция Шатилова на событие – достоверны. Психологически достоверно также и поведение "посредника" со слов того же Шатилова. У тебя только два выхода. Либо ты предлагаешь нам считать Олега Олеговича брехуном, но мы его знаем даже не помню сколько лет, и такое его состояние не соответствует ни характеру, ни стилю мышления этого человека, то есть, психологически недостоверно. Другой вариант: все было так, как описал Шатилов, но только "посредник", на самом деле, преследовал какую-то иную цель. Например, врачи подослали к Шатилову наемника, чтобы он лечил его застарелый инсульт икс-лучами, исходящими из коробочки. Но любое подобное объяснение в данной ситуации абсолютно психологически недостоверно! Откуда наемник мог узнать те самые факты, о которых говорил Шатилов? Далее: ведь речь шла о каком-то неэтичном поступке, и шантажировать человека этим даже в медицинских целях недопустимо. То, что кто-то на это решился – психологически недостоверно. А вот то объяснение, которое дал "посредник" – достоверно. И более того… Но я еще не все рассказал. По прошествии какого-то времени – чуть больше часа – "посредник" прервал беседу и сказал, что процесс закончен. Шатилов выразил удивление, что все так просто. "Посредник" на это сказал, что он и не обещал никаких особенно острых ощущений. Тогда Олег Олегович попытался выяснить, при каких обстоятельствах Спиридонов сообщил "посреднику" те самые факты, которые убедили его, Шатилова, принять необходимое решение. И знаете, что тот ответил? Он, "посредник", как таковой, не имеет права лгать. А единственным правдивым ответом на данный вопрос будет тот, что никаких обстоятельств в этот момент не было вообще. Ничто из того, что происходило вокруг, нельзя причислить к разряду реальных обстоятельств, поскольку обмен информацией происходил в виртуальной среде. Пока Олег Олегович соображал, что бы это значило, и что еще можно спросить, "посредник" встал и заявил, что ему пора. Он добавил напоследок, что у Шатилова был разрыв сосуда головного мозга в височной области, но сейчас все обстоит достаточно неплохо, хотя имеет место как бы гематома и как бы тромб. Это достаточно опасно, необходимо поостеречься, пить те самые таблетки, которые у него лежат на столике возле кровати, не волноваться и не перегружаться. Потом он сердечно простился, пожелал удачи и терпения, и исчез.

– Растворился в воздухе? – уточнил Куропаткин.

– Нет, Вася, он вышел в дверь и даже прикрыл ее за собой. Самое интересное, что после ухода "посредника" Олег Олегович почувствовал себя много лучше, бодрее, а к концу недели и вовсе взбодрился. Попробовал рисовать завиток – тот совершенно пришел в норму. Тогда он затребовал эскулапов и дополнительное обследование. Его и провели.

– И что? – не выдержал Куропаткин.

– Эскулапы констатировали перемены к лучшему. Тогда Олег Олегович, не будь дурак, послал их ко всем чертям, и уже второй месяц рисует завитки в своем служебном кабинете. А неделю назад вызывал нас с Гирей, и все это рассказал. В конце, правда, добавил, что приступает к поискам преемника и строил намеки Гире. Интересно то, что Гиря отмел его притязания и убедил Шатилова не интриговать в этом направлении. Председатель Коллегии ГУК, как вы знаете, должность выборная, и чтобы протащить на нее человека, который не является даже начальником сектора, надо сильно постараться. Хотя, конечно, Олег Олегович – человек очень старательный. Но это уже политика, и вас она не касается. А вот слова Гири, сказанные им в качестве резюме, я приведу отдельным абзацем. Он сказал следующее:

"Олег Олегович, складывается ситуация, при которой крайне желательно сохранить неизменной существующую диспозицию персоналий. Сейчас не время для административных рокировок. Поэтому вы уж потерпите и поберегите себя. Мне кажется, вам нужно отдохнуть и рассеяться где-нибудь на морском побережье с мулатками. У вас ведь есть заместители, почему бы не дать им возможность проявить себя?"

– Похоже, он на кого-то намекал, – сказал я.

– Похоже, – согласился Сюняев, – и мне известно, на кого именно.

– Вопрос по существу дела, – перебил неуемный Куропаткин. – У "посредника" был горшочек, камешек и щипчики?

– Нет. Все было просто и по-будничному. Это-то и настораживает. Если бы антураж совпал, я бы заподозрил мистификацию, – Валерий Алексеевич в задумчивости пожевал губами. – А так все выглядит очень подозрительно.

– Правильно, – сказала Валентина. – Они – молодцы! Поняли, что щипчиками баловаться нельзя…

– Ты у меня, просто золото, Валентина! – воскликнул я.

– Да уж.., – сказал Валерий Алексеевич. – Уровень твоей компетентности, Валентина, подозрительно приближается к уровню компетентности твоей матери.

– И уровень компетенции – тоже, – ехидно вставил обнаглевший в корень Куропаткин.

– И это также настораживает, – резюмировал Валерий Алексеевич не без сарказма.

Глава 10

Гиря появился так же неожиданно, как и исчез. С утра, вроде, его еще не было, а к обеду он появился, и притом весьма не кcтати, потому что Куропаткин родил, наконец, идею.

Идея, в общем, была примитивная, но, за неимением лучшей, я решил посвятить ей какое-то время, чтобы Василий меня не донимал. Эта идея была навеяна прослушанным нами разговором Сюняева с Таккакацу. А точнее, упоминанием о том, что в последнее время траектории КК тяготеют к орбите Юпитера. И Вася вдруг загорелся мыслью проверить, а не тяготеют ли к чему-либо траектории аварийных КК, которые в свое время не сочли целесообразным утилизировать. Я попытался его урезонить выдумывая всякие аргументы, вроде, например, такого: аварийные КК бороздят просторы Солнечной системы с незапамятных времен, какие и сколько их – нам не известно, а свою тенденцию Таккакацу относит к периоду последних двух лет, и непонятно, с каких щей… Ну, и так далее. Василий парировал тем, что параметры орбит есть в отчетах, надо только их выдрать оттуда и построить диаграмму… И так далее. Ведь орбиты – это один из главных параметров… И так далее. Я понял, что мне его не переупрямить, и сдался. Вася по специальности был программистом, я решил, что он впал в ностальгию и у него руки чешутся что-нибудь запрограммировать. В конце концов, надо дать ему возможность попрактиковаться, иначе, потом, когда возникнет действительная потребность, окажется, что он не пригоден к эксплуатации в этом своем качестве. Были и иные соображения.

Так или иначе, но я пошел у него на поводу. Но ощутив мой палец во рту, Куропаткин немедленно обнаглел, и возжелал добыть фактические данные по траекториям уже не из отчетов, а откуда-нибудь еще, дабы их сравнить. Возник вопрос, где их можно взять? Чуть позже возник вопрос, а существуют ли эти данные где-либо вообще, кроме наших отчетов?

Мы с Васей уперлись в эту проблему, но пройти критическую точку не успели. Подошла девушка из местного персонала и сообщила, что Петр Янович желает со мной переговорить. Спрашивать, откуда он взялся, и чего ему от нас надо у этой девушки было бесполезно. Я оставил Васю на ее попечение и поплелся в соседний зал к видеофону.

Петр Янович на экране сидел за своим рабочим столом и просматривал деловые бумаги с таким видом, будто и не исчезал вовсе. Я терпеливо подождал, пока он соизволит меня заметить. Наконец, ему это удалось.

– Ага, – сказал он, – это ты. Не знаешь, где Кикнадзе?

– Понятия не имею. Он как до вас исчез, так и не появился. Кстати, здравствуйте.

– А мы что, с утра не виделись?

– Нет.

– А с кем я виделся? И куда Зураб подевался?

– Да откуда же мне знать!

– Кто-то же ведь должен знать… Ч-черт, совсем запырхался… Ну, тогда привет, если не виделись. Как дела? Свой Эверест из отчетов разгребли?

Я чуть не плюнул с досады.

– Ну-ну, не дуйся, это я так, в плане подначивания. Слушай, а может его и не разгребать надо? Может лучше штурмовать?

– Вы, Петр Янович, похоже, не зря в Гималаи ездили, – заметил я. – Методику для нас подбирали?

Гиря сардонически хмыкнул.

– И этот туда же!.. Только и делов мне вам методики подбирать. Сюняев, что ли, напел?.. Трепло… – Он глянул на меня с прищуром. – А про Шатилова историю тоже рассказал?

– Было такое, – сознался я. – А что, не надо было?

– Да нет, это как раз надо… То есть, вы с Васей в курсе. Вот что, Глеб, вы с Валентиной как-нибудь выберите время и навестите старика. Я его предупрежу, чтобы он тебе продемонстрировал свое психическое состояние, а ты его прозвонишь на предмет… В общем, потом проинструктирую отдельно. А то он сомневается, в здравом ли уме. Я, впрочем, тоже… Похоже, мы тут все скоро умом тронемся…

– Еще бы, – сказал я. – Из Гималаев никто нормальным не возвращается.

– Если бы я там был, – буркнул Гиря. – А то ведь не был, а симптомы те же.

– Тогда где же вы были на самом деле?

– Был я, Глеб, в Сараево, но от этого не легче. Выразил соболезнование, изучил остатки творческого наследия Калуци, – он сокрушенно махнул рукой.

– Почему же только остатки? И куда подевалась основная часть?

– Ученики растащили – вот куда! И угораздило его завести столько учеников… Просто тихий ужас. Целый институт учеников, включая лаборантов и снабженцев. И все как один помешанные. По буквам растащили по слогам!.. Устал, как собака. В связи с этим, Глеб, у меня обострился синдром. Есть предложение в профилактических целях провести следующий раунд собеседований. Сейчас я бумажки разгребу, а вы через часок подходите с Василием. Проведем сеанс психотерапии. Имею я, в конце концов, право хоть раз в неделю поговорить с нормальными людьми!

– Ей богу, вы, Петр Янович, нам льстите.

– Ну так и пользуйтесь, пока я добрый.

– А обед?

– Чаю попьем – я тут из Сараево халвы припер. Там Турция рядом – отличная халва!

– И до Гималаев – рукой подать, – подытожил я.

– И это тоже фактор, – согласился Гиря.

Халва действительно оказалась отменная, так что мы с Васей внакладе не остались. Гиря, правда, начал бурдеть, что мол, вот, развел кумовство на свою голову, приходят всякие подчиненные, всю халву съедают и плюют на субординацию. Но, в конце концов, заявил, что ради дела готов закрыть глаза на многое, и что этой халвы он наелся до отвала еще в Сараево, а теперь все равно не знал, куда ее девать, но таки выкрутился из положения, и это, вне всяких сомнений, делает ему честь.

Он подождал, пока мы с Васей облизали пальцы, велел помыть чашки и изготовиться к беседе. Когда все его претензии были удовлетворены, Гиря как бы ненароком поинтересовался:

– Ты, Глеб, вообще как относишься к внеземному разуму?

Я пожал плечами:

– Вообще-то, Петр Янович, положительно.

– Ага! А ты, Василий?

Куропаткин покрутил носом, пожал плечами и сделал многозначительное лицо.

– Понятно, – сказал Гиря. – А вот Сюняев его на дух не выносит. Ну, положим, Валера Алексеевич вообще сомневается в существовании любого разума, кроме своего собственного, но и его мнение мы должны тоже учесть в общую копилку. Копилка лежит у меня в сейфе, и там уже много всяких мнений накопилось. А вот фактов, – он сокрушенно мотнул головой, – качественных фактов кот наплакал. И приходится их подменять глубокими размышлениями. За этим я вас и позвал. Вы – как?

– Мы – вполне, – заверил я.

– Ага. Это хорошо! Но я хочу с вами поразмышлять не как начальник с клерками, а как… Как разумное существо с разумными существами. Я не ошибся в выборе?

Куропаткин хмыкнул в сторону, я же преданно смотрел в глаза шефу.

– Вижу что не ошибся, но только наполовину. Ты, Глеб, тоже должен был хмыкнуть, потому как главный здесь я, будь вы хоть трижды разумными существами.

С этими словами Гиря встал, взял свой стул за спинку и переместился вместе с ним в нашу сторону. Он поставил стул перед нами, демократично уселся на него верхом и оперся локтями на спинку.

– Теперь все, – заявил он, – нет больше Гири с его непомерными амбициями. Есть три мыслящих существа. Начали мыслить!

Мы с Куропаткиным переглянулись, и не сговариваясь переставили наши стулья так, чтобы они со стулом Гири образовали равнобедренный треугольник. После чего уселись и каждый закинул ногу на ногу.

Гиря крякнул, но смолчал.

– Слово предоставляется гуманоиду Гире Петру Яновичу, – сказал я. – Прошу!

– Начало многообещающее, – пробормотал он.

После этого Петр Янович как бы застопорился, словно бы еще не решил, стоит ли делиться с нами своими глубокими мыслями, а если да, то какими именно? У меня возникло впечатление, что мыслей у него много, он ими просто набит, но мысли эти не вполне соответствуют его сану. И как их нам ловчее подсунуть, он пока не знает.

– Ладно, – Гиря наконец решился. – Начинаю. Меня волнуют Пришельцы!

Он смущенно хихикнул, и умолк.

– Петр Янович, да вы не волнуйтесь, – сердечно посоветовал Куропаткин. – Откройтесь нам – мы все поймем!

– Да, Пришельцы! – Гиря ожесточенно стукнул кулаком по колену. – Они меня уже просто заколебали! То ли они есть, то ли их нет, то ли еще как-нибудь… И вот я решил: все, баста! Они есть, и точка! А теперь я хочу понять, зачем бы мы им могли понадобиться? И второе, зачем они нам могут пригодиться? Но то, что они имеют место, сомнению не подлежит.

– А доказательства? – запротестовал Куропаткин.

– Опять встрял! Ты, гуманоид хренов, что такое аксиома знаешь? – Гиря сощурился. – Вот с этих позиций и рассматриваем. Или опять непонятно?

– То есть, тема гипотетическая?

– Выведи его, Глеб! – прорычал Гиря. – Сколько он мне на нервы будет действовать! Я и так в смущении. Еще бы, начальник отдела безопасности несет такую бредятину. Неужели нельзя вести себя прилично? Выведи его!

– Он больше не будет. И потом, Петр Янович, полное равноправие и абсолютное доверие. Гуманоиды ведь собрались, не волки…

– Что?.. Кто не волки?.. А! Понял! Тогда да, гипотетическая. Пока. А там посмотрим.., – Гиря перевел дух, посмотрел в окно, и как-то переменился в лице. – Вот, – сказал он печально, – сидел я и думал. Прилетели Пришельцы. А зачем? Ну, смотрят – братья по разуму. Только какие-то недоразвитые. Надо их изучить. Изучили. И что? Улетели восвояси? Или тут обретаются? А зачем? Просто из любопытства?.. Но в это, парни, я не верю. Нет, не верю. Мы им для чего-то нужны. Для чего? Вот ты, Куропаткин – пришелец, зачем мы тебе нужны?

– Не знаю, Петр Янович. Я над этим не задумывался, – серьезно сказал Василий.

– А вот я задумался. И посмотрел назад. Помните, как аборигены съели Кука. Это ведь была целая эпопея. Британия и Испания посылали флотилии для поиска новых земель. Плыли все: миссионеры, авантюристы, переселенцы… Политика, в принципе, понятна. Колонии, сырье, экономика… А если этот фактор убрать? Допустим, Пришельцы технологически обогнали нас настолько, что наша планета с точки зрения нужных им ресурсов абсолютно никакого интереса не представляет. Да у них там… вообще! Энергию прямо из черных дыр качают, харчи – из межзвездной среды! А? Мы для них – тьфу! Мартышки. Даже выпендриваться перед нами неинтересно. Можно, конечно, истребить как негодную плесень, и заселить принцами благородных кровей. Но они этого не сделали. Почему? Да потому, что они высокоорганизованные и высокоморальные гуманоиды – не то, что Куропаткин! А еще почему? Думаю, по той же самой причине, по которой мы сейчас охраняем все без исключения виды животных и растений. А что мы, по существу, охраняем? Мы охраняем РАЗНООБРАЗИЕ!.. Вон мамонты вымерли – сейчас бы мамонтятину трескали…

– Какой-то у вас уж больно утилитарный подход, – заметил я. – А гуманизм как категория?

– Верно, – согласился Гиря. – Гуманизм должен иметь место. Его место такое: волк жрет зайца только тогда, когда голоден. А нет – пожалеет и поможет. Ведь завтра тоже захочется кушать. Но мы, как ты правильно заметил, – уже не волки. Мы можем и просто так пожалеть, из общих соображений. А уж какими гуманистами должны быть высокоразвитые Пришельцы – любо-дорого посмотреть. Я вот таракана раздавлю, и не чихну, а они – ни-ни! Букашку не тронут!.. Но! – Гиря обвел нас взглядом. – Но, господа гуманоиды, в абстрактный гуманизм я не верю. Гуманизм не принцип, это – функция разумной жизни. И эта функция от чего-то производная. От чего?

– Я согласен, – сказал Вася. – Я как-то не задумывался раньше над этим, но теперь вижу, что вы правы. В этом есть загадка. Возможно, гуманизм происходит из необходимости сохранить разнообразие жизни вообще, и разумной, в частности, – вы на это намекали? Но для чего необходимо само разнообразие? Боюсь, что без концепции Всевышнего, который просто декларировал необходимость иметь "всякой твари по паре", не объясняя своей позиции, вы тут не обойдетесь.

– Обойдусь, – убежденно сказал Гиря.

– Серьезно? – Вася недоверчиво покачал головой.

В этот момент я поймал себя на том, что у меня возник жгучий интерес к теме. Вплоть до того, что если бы Гиря свернул разговор, я бы таскался за ним и канючил, чтобы он открыл мне глаза на свое прозрение. Сам я ничего в этот момент не придумал, и не видел никаких вариантов.

– Вот вам плод моих извилин, – тихо сказал Гиря, – и делайте со мной, что хотите! Предположим, что в процессе звездообразования в нашей галактике, или… я не знаю где, одна звезда с планетами образовалась пораньше других. По космическим меркам. Ну, там, подходящий климат, жизнь, разум, исторический процесс – все как положено. Дальше – больше. Вышли в космос, все, что ни попадя, освоили, развиваются, залезли в гиперпространство, шныряют туда сюда по галактике, и… И ничего! Пустыня. Кое-где плесень, где-то, скажем, динозавры бродят, а разумной жизни – кот наплакал. Можно, конечно пытаться вкладывать разум, аки Господь наш Всевышний, в голову обезьян, но, согласитесь, в этом есть что-то патологическое. Да и можно ли его вложить в принципе? Разум, как я понимаю, продукт социальной эволюции. То есть, можно, наверное, что-то там подшаманить в мозгах у обезьяны, но сделать так чтобы стадо одномоментно превратилось в общество – вряд ли. На это нужны десятки, если не сотни тысячелетий. А если, предположим, какие-то зачатки общественных отношений уже просматриваются? Я полагаю, что общая стратегия высокоразвитой цивилизации на этот случай предусматривает тактику невмешательства в естественный процесс развития. Но! – Гиря задрал палец. – Они ощутили проблему. Какую?

– Не томите, Петр Янович! – заныл Куропаткин.

– Ничего не утаю! – заверил Гиря. – Вижу явный интерес – как я могу!.. Из всех проблем, которые я придумал, одна занимает особое место. Я ее обозначаю так: оазис в пустыне. Вот вселенная – пустыня. Вот оазис – там заповедник разума. Можно в нем сидеть и плевать в потолок. Но! – Гиря опять воздвиг палец. – Я точно знаю, что рано или поздно пустыня сожрет любой оазис. Вообще, любой замкнутый мир обречен. А ребята высокоразвитые – они это дело должны понимать еще лучше. Можно вести себя по-разному. Можно занять оборону и держаться. Конец, в принципе, тот же – вопрос времени. Можно пытаться наступать. Но наступать во все стороны невозможно. В пустыне есть и другие оазисы, но там дела обстоят еще хуже. У пустыни вариантов пожирания оазисов немерено, а любой разум, пусть и развитый до одури, имеет ограниченные возможности. Вот где необходимо разнообразие! И ребята поняли: суетиться не надо – время терпит. Надо готовиться к грядущему наступлению на пустыню – а пустыня – это модель галактики, и – бери выше! – вселенной как таковой. Есть только одна беспроигрышная стратегия освоения пустыни: надо наступать планомерно, согласованно, широким фронтом, со всех сторон одновременно, и всеми возможными способами, то есть всеми возможными вариантами разумной жизни. Сначала надо разорвать пустыню на части, двигаясь из оазисов навстречу друг другу, а потом добивать по частям. Загляните в историю. Так действовали во все времена. Так развивались города. Так развивались государства. Да, рушились культуры и империи, но именно разнообразие стилей мышления народов позволило нашей цивилизации выжить. Что, например, погубило Римскую империю? Я думаю, унификация общественных отношений. Хотите поспорить?

– Хотим, – сказал я, – но не будем. Нас не это интересует.

– Да. Сюняев бы сейчас вцепился в меня мертвой хваткой, потому я его и не позвал. А вас – позвал. Ибо я хочу к чему-то приплыть, а с Валерием Алексеевичем.., – Гиря махнул рукой. – Я ведь увлекаю вас к вполне конкретным вещам… Но продолжим полет мысли. Итак, один мощный оазис и куча мелких, неразвитых и зачаточных. Какой бы план могли изобрести очень высокоразвитые Пришельцы, скажем, тридцать тысяч лет назад, обнаружив что здесь, у нас, зарождается цивилизация?

Сначала ограничения. Первое – я о нем уже говорил. Высокоразвитая цивилизация не может идти на контакт со слаборазвитой. Мне это совершенно очевидно. Я исхожу из исторических прецедентов и вижу, что результатом такого поведения является только одно – конфронтация на длительный срок. И утрата какой-то части запаса разнообразия. Например: куда подевалось коренное население Америки? Ни патронаж, ни опека совершенно недопустимы. Возможен только один исход. Слаборазвитая цивилизация, достигнув определенной стадии развития, сама должна все это осознать, догадаться о наличии где-то высокоразвитой и выйти на контакт с ней. Думаю, что сделает она это только под давлением каких-то факторов, угрожающих ее существованию в замкнутом виде. Например, ей понадобится чужой опыт, потому что станет ясно, что в одиночку она с этим фактором не справится. Возможно, я ошибаюсь… А ты, Василий, как думаешь?

– Думаю, да – раньше гордыня не позволит.

– Вот тут ты просто молодец! Именно. Когда-то было такое понятие: национальная гордость. Сейчас все стерлось, но при случае проявится гордость за свою цивилизацию. Почему нет? "Мы, гордые Земляне, видели всех вас, Пришельцев, в гробу, и не отдадим ни пяди родной Солнечной системы, а если надо, умрем за нее все как один! Посылаем вам наш космический шиш через парсеки!" У меня, скажем, есть гордость за родной ГУК? А у вас?

– И у нас, – подтвердил я. – У нас есть даже гордость за родной сектор, и родной отдел, возглавляемый мудрым учителем и великим мыслителем, а также его заместителями. Мы даже сами собой иногда гордимся.

– Язва, – констатировал Гиря. – Все, с гордыней покончили. Ограничение второе. Высокоразвитая цивилизация не может допустить, чтобы ее технологии стали достоянием низкоразвитой, пока не убедится, что это будет во благо и пойдет на пользу. А когда убедится, то скорее подсунет, нежели передаст открыто. В критических случаях может дать попользоваться, а потом отберет, но это – крайний случай. Пояснений тут не требуется. Загляните в историю и подумайте, что было бы, если бы в руках у братвы Чингисхана оказалось даже не лучевое оружие, а хотя бы огнестрельное…

Так, с ограничениями мы тоже покончили. Теперь план. С этим туго. Я не такой высокоразвитый, как Куропаткин и эти пришельцы. Единственное, что приходит на ум – вот что. Какое-то время – по нашим меркам, историческое, и даже более того – они должны просто наблюдать за всеми и собирать информацию для грядущих контактов. Они должны продержаться и дождаться такого состояния развития разумной жизни в достаточно большой своей окрестности, когда все прочие цивилизации осознают необходимость объединения усилий для борьбы с тем, что я называю "пустыней". Только тогда можно начинать строить коммуникации… Вероятно, тут есть огромное количество разных аспектов, но думать о них я не хочу. А говорить – тем более. Я ведь руководитель – моя задача заставлять думать подчиненных. Есть Куропаткин – пусть Куропаткин соображает!

– Но Куропаткину необходимо задать общее направление для размышлений, иначе он такое придумает, что вы и понять не сможете, – нагло заявил Вася.

– Ну, брат, это ты перебрал!.. Неужели может?

– Петр Янович, вы шутите с огнем! – сказал я.

– Ну, хорошо. Вот такой репер для размышлений. Налицо вопиющее противоречие. С одной стороны, они не могут нам позволить ТОЧНО узнать, что они существуют. Я на этом настаиваю. Подумайте, ведь если мы будем точно знать, что братья по разуму существуют и, скажем так, присматривают за нами, мы станем беспечны, и это может плохо кончиться. Появится соблазн неоправданного риска. Примерно то же самое случается с пацаном на берегу озера. Он лезет в глубину, подсознательно имея в виду, что папа, в случае чего, выловит и откачает. А папа в это время отвлекся. Он наблюдает за красивой блондинкой в третьем ряду слева, прямо за Альфой Центавра. С другой стороны, сами они хотят быть в курсе того, что тут у нас происходит. Как впрочем, и в иных других местах. Что их интересует в первую очередь? Напрягите мозги! Ты, Кукса, – пришелец. Ты, Куропаткин, – целых два. Что вас интересует?

Я понял, что Гиря нас окучивает не зря. Он хочет, чтобы мы ему что-то придумали, и заставляет нас думать, а мы решили, что он хочет рассеяться.

– Технический уровень развития, – сказал Вася. – Наша база знаний о законах природы.

– Чихали они и на уровень и на базу! – жестко бросил Гиря. – Ты!

И ткнул меня пальцем.

– Уровень организации общества, – сказал я. – Стратегия развития.

– Нет! Хотя это ближе.

– Ну, тогда я вообще не знаю.., – пробурчал Куропаткин. – Чего еще можно захотеть?

– Они хотят иметь ПРОГНОЗ нашего развития. А такой прогноз в отношении всей цивилизации сделать очень непросто. Поясню. Вот ты, Василий, попал в Египет. Люди оттуда улетели, скажем, на Луну, а тебя туда заслали. Ходишь, смотришь, папирусы их читаешь. Кругом пирамиды, крокодилы, и все прочее. А людей нет. Что ты потом сможешь сказать о египтянах? А, вот! Ты – археолог. Что ты можешь сказать? Сможешь предсказать, как они будут развиваться, какими темпами, не зная фактической истории?.. Нет! Ты можешь узнать, что были такие и такие события. Но ты не сможешь понять, почему были именно эти, а не какие-то иные события. Для того, чтобы это понять, ты должен смотреть на события глазами людей, которые в них участвовали. А чего тебе не хватает, как археологу? Я скажу: ты должен УВИДЕТЬ МИР ИХ ГЛАЗАМИ. Без этого ты не сможешь даже определить уровень интеллекта у среднего египтянина. Еще бы! Вот идиоты – пирамид понастроили!.. Например: какой уровень интеллекта был у Аристотеля? Высокий. А какой именно? И почему он у мухи насчитал восемь ног?

– А сколько у нее ног? – наивно поинтересовался Вася.

– Шесть.

– Серьезно?

– Вот, Василий, если бы я с тобой не пообщался непосредственно, как бы я узнал, что ты не Аристотель, а просто великовозрастный балбес? А про Аристотеля ничего сказать не могу. Может быть он ноги у мухи считал под мухой, а может – считать не умел… Нет, парни, вы меня режьте, но Пришельцы должны знать, что у нас в среднем в подкорке. Иначе грош цена всей остальной информации. И вот парадокс: без непосредственного контакта понять ничего нельзя, а такой контакт недопустим. Они могут, например, воровать людей, общаться, а что с ними делать потом? Возвращать нельзя – принцип. Убивать – гуманисты. Ссылаться на издержки прогресса и стирать память? Я в это не верю. Таких пришельцев я видел в гробу! Да и как воровать? Летающими тарелками? А если мы их поймаем? И вообще… Но я не верю, что они такие тупые, и не нашли выход. Даже я его нашел!

– Петр Янович, – вкрадчиво произнес Куропаткин. – А ведь вы нас интригуете, и куда-то маните!

– Что вы, девицы? Я их интригую… Я хочу бросить вам кость, чтобы вы мне из нее выбили мозг. Для этого нужно применить интеллект. Но для этого его нужно иметь. Я прикидываю, и вижу, что оба вы для Пришельцев интереса не представляете. Будь я Пришелец, я бы вас гнал в три шеи!

– А вы, Петр Янович? – сказал я, копируя интонации Куропаткина.

– А вот я – да. Я их, подлецов, раскусил! Пусть теперь обхаживают!..

Гиря поулыбался сам себе, дождался пока мы окончательно заинтриговались и сделался серьезным.

– Вот такие дела, коллеги… О Пришельцах я давно размышляю. Но сначала это было нечто вроде хобби. И чем больше я о них думал, тем чаще ставил себя на их место. Теперь я уже почти их человек.

– А действительно, Петр Янович, почему бы им, скажем, не нанять ряд лиц, наобещать с три короба, чтобы помалкивали, и пусть собирают информацию. Это же обычная практика.

– Нет, Глеб, это огромный риск – сказал Гиря серьезно. – Я над этим крепко думал. Тут много аспектов, но о них я сейчас говорить не хочу. С живыми они дела иметь не могут – это мне ясно, как божий день.

– А с мертвыми? – брякнул Вася.

– С мертвыми? Ты имеешь в виду покойников? Да ты что, Василий – это же целое дело! Надо выкапывать, куда-то тащить, оживлять… А вон, скажем, Калуцу кремировали, и привет… Кстати, о Калуце. Это, конечно, не чистый факт – насчет пересадки личностей из корпуса в корпус – но это, по крайней мере, полуфабрифакт. А теперь еще этот эпизод с Шатиловым, и то, что Глеб рассказал мне про камешки и горшочки. И мысль взыграла. Я понял, что идеальные устройства сбора информации – МЫ САМИ! Примем как гипотезу, что копия личности может быть снята с оригинала и как-то зафиксирована. Например, на камешках. В нужный момент камешки подставляются под лучик, и информация – фью! – ушла. Возле солнца зеркальце, а ретранслятор, наверняка, находится где-то за орбитой Плутона. Его там сам черт не найдет! Это, разумеется, гипотетический механизм, но ретранслятор где-то должен быть обязательно. Нас он пока не волнует. Нам интересно, что происходит с отпечатками душ. С ними происходит следующее. На месте принятую информацию записывают, из подручных материалов делают тело и вкладывают в него отпечаток души. И все. Это человек. Не вполне, но… вполне. Если ему не хамить, рассказать, что к чему, и для чего, он выложит первосортную информацию из первых рук. А что ему терять! Ему ведь покажут светлое будущее – считай, рай… Ну, как?

– Как-то уж очень прямолинейно, – Вася поморщился, – И что потом делать с этими воплощениями душ, когда они все выложат?

– Сказать по правде – не знаю. Но как схема – ничего?

– Как схема – вполне, – подтвердил я. – Есть такое соображение…

– Стоп! – перебил Гиря. – Вы с Василием потом накрутите соображений сколько захотите. Как говориться: "бей, но выслушай"!.. В этой схеме есть два ключевых звена. Одно – в самом конце. Как эти принятые отпечатки воплотить в действительность? Мы про это ничего не знаем, и гадать не будем. Считаем, что Пришельцы – ребята толковые и высокоразвитые. Они нашли решение. А другое звено – здесь, на Земле. И вот какое. Кто-то должен выбрать нужных кандидатов – раз. И кто-то должен уговорить их расстаться с отпечатком своей личности – два. Сначала – два. Кто-то должен принести ящичек, горшочек и щипчики. Кто он?

– Не знаю, – сказал Вася.

– А ты Глеб? Есть соображения?

– Нет, – признался я.

– Вот и у меня ничего нет. Даже примерно не представляю, кто бы это мог быть… Хорошо, отложим этот вопрос. Вернемся к проблеме выбора кандидатов для контакта. Я стал думать, по каким критериям их выбирают. Кто они? Гении, таланты, лучшие умы? И понял – нет! Эйнштейнов и Ньютонов у них самих навалом. Это должны быть наиболее информированные люди, прожившие сложную жизнь. Те, кто был в гуще событий, но при том и те, кто понимает суть этих событий. В принципе, их выявить несложно – я вам не сходя с места десяток назову. Но дело в том, что я и сам к ним отношусь, потому и знаю… Что ухмыляетесь? Если ты, Куропаткин, думаешь, что этим меня проймешь – ошибаешься! Скромность украшает человека только снаружи. А мы ведь говорим по душам, чего нам скромничать… Так вот, это – ключ! Никого искать не надо. Предыдущий контактер назначает следующего по своей линии, а линий может быть много, и они не пересекаются. Вот вам и печать Будды. Чего вылупились?! Я вам ручаюсь, что по моей линии предыдущий был Спиридонов, он назначил Шатилова, а Шатилов назначит меня. Уже пометил – на заднице есть его подпись, сам видел.

– Извините, Петр Янович, но такие вещи мы на веру принять не можем. Покажите! – сказал Вася строго, но потом не выдержал прыснул в сторону.

– Что, мне тут при вас штаны снимать прикажете? Есть подпись, и точка!.. Но, что я думаю принципиально: выбор следующего в цепочке делает не сам оригинал, а вот этот отпечаток личности. В каком виде он при этом существует, понятия не имею! А сам оригинал так и живет, ничего не ведая, пока, как говорится, не почиет в бозе. Важно и то, что свой отпечаток очередной кандидат предоставляет добровольно и сознательно. Ему сообщают нечто, что заставляет его так поступить. Примерно, как в случае с Шатиловым. Я исхожу из того, что делегатов для контакта мы выбираем сами. Пришельцы, которых я придумал, не могут в этом участвовать. Иначе всему этому сочинению грош цена. Все можно сделать проще, а тогда и мы получаем право с ними не цацкаться.

– А так разве нет? – тихо сказал Василий.

– А так у нас есть выбор. Сочини как угодно высокую мораль, и покажи, в каком месте они ее нарушают?

– Но ведь мы у них под микроскопом!

– Нет! Они всего лишь беседуют с кем-то из нас. Они почти читают книгу о нашем бытии. Но эта книга – само бытие отдельного человека – вся его жизнь, такая, какой он ее видит сам. Они даже не имеют возможности судить нас иначе, чем мы сами себя судим. Они не хотят быть для нас богами, а думаю, вполне смогли бы. От них не приходит к нам ни бита информации, они никак на нас не влияют, если не считать влиянием догадку о том, что они может быть где-то там существуют… Я прав?

– Наверное, – сказал я.

– Почти, – сказал Василий. – Но если так, то ведь это – готовая религия. Мы ничего не можем о них знать. Их помыслы неисповедимы. Они всемогущи и всеведущи.

– Нет! С позиций наших возможностей они могут казаться всемогущими, но отнюдь не всеведущими. Они не могут заглянуть тебе в душу, если ты сам это не позволишь. Но даже и в этом случае – не могут. Никакой отпечаток не отразит твою личность до конца…

Гиря умолк и уставился в одну точку. Мы помалкивали.

– Теперь лирическое отступление. Та канва, которую я вам изложил, подозрительно близко касается узловых моментов почти всех мировых религий. Помните: "много званых, но мало избранных"? – раз. Воскресение и вознесение – два. Все эти духи, которые являются и застят взор. Эти обращения Савла в Павла, и тому подобное… Но мои Пришельцы не могли запустить в действие такой механизм, который побуждал бы людей верить во что-то иррациональное. А ведь тот же Христос, придумавший нам мораль и этику на две тысячи лет вперед, воскрес чуть ли не прямо на глазах изумленной публики. Что это, если не прямое вмешательство! И единственное, что я могу придумать для объяснения – прокол. Несколько раз за нашу историю в разных местах этот механизм дал сбой. Конкретно: засветились такие личности, как Христос, Магомет и Будда… И особенно подозрительно выглядит в этом плане апостол Павел – христианство, как мировую религию, оформил именно он… Думаю, все они были реальные люди, но каждый из них познакомился в каком-то виде с отпечатком собственной души, уже после того, как эта душа вышла на контакт с ними, – Гиря ткнул пальцем в потолок. – Или, если хотите, заглянул себе в душу. Механизм такого не предусматривал, но любой механизм когда-нибудь даст сбой… Почему, собственно, я так думаю. Понимаете, все эти люди были убеждены в своей правоте. А на чем, собственно, зиждилась их убежденность? Никакая вера, на мой взгляд, такой степени убежденности дать не может. Нет, они не просто верили – они знали! Возможно, знали не все, возможно, не все, что знали, изложили в своих писаниях и откровениях. Но они, по-моему, точно знали, что в нашем мире присутствует какая-то внешняя компонента, обладающая разумом и волей. А то, что это знание после превратилось в религиозные догмы – это естественно. Да иначе и быть не могло!

Гиря неожиданно встал, улыбнулся и посмотрел на нас сверху, как курица смотрит на цыплят. Потом взял стул и пошел на место. По дороге он остановился и сказал.

– Хватит на сегодня. Теперь идите отсюда вон, включайте мыслительный аппарат, и чтобы завтра к утру концепция была совершенно безупречной!

После этого он сел и уткнулся в бумажки.

Мы с Васей крадучись вышли из кабинета и пошли по коридору. Сначала мы просто шли, но постепенно пришли в себя, и пошли в архив.

Когда мы туда пришли, Василий был невменяем. Взор его горел. Он уставился в экран монитора и сидел неподвижно минут десять. Когда же мое беспокойство достигло предела, и я готов был вызвать дежурного медиколога, Куропаткин вдруг повернулся ко мне всем телом и изрек:

– Ты знаешь, зачем нужны эти половинки в горшочках? Нет? А вот зачем. В них Пришельцы оставили нам в подарок всю нашу историю. Там наверняка есть и Аристотель и Платон и Наполеон. И когда-нибудь с ними, возможно, удастся поговорить. В этих горшочках сидят очевидцы всех исторических событий с их собственными трактовками упомянутых событий.

– Но ведь это не соответствует концепции, принятой Гирей. Они явно вмешиваются в наше развитие и раскрывают себя.

– Ни в коем случае! Пусть Аристотель ожил. Он понятия не имеет ни о каких Пришельцах. Никаких очевидных свидетельств их наличия мы не получим.

– Вон Христос воскрес, кто его оживил, если не пришельцы?

– Докажи!

Мне показалось, что сейчас Вася на меня кинется и начнет бить головой о пол, пока я не соглашусь с его построениями. Поэтому я незаметно отодвинулся осенил его крестным знамением и сказал внушительно:

– Изыди, сатана! Остави раба Божьего Василия!

– Ты что, очумел? – изумился он.

– Еще бы не очумел! Ты посмотри в зеркало – у тебя глаза светятся, как у кота. Ты, Куропаткин, стал фанатиком, а именно такие люди и гробят любую, пусть самую передовую, идею.

– Иди ты!.. – Вася сник. – Вот такие, как ты, и ведут на костер Джордано Бруно, заставляют Галилея отречься от своих передовых взглядов. Кто пытался свалить Пизанскую башню? Да такие вот инквизиторы. А кто душил свободу?

– Какую свободу?! Да я ее в глаза не видел! – возмутился я.

– Слепец! Ты даже не знал, кого ты душишь!..

На шум из соседнего зала выглянула девушка-архивариус.

– У вас тут что, драка? – поинтересовалась она.

– Драка.., – буркнул Вася. – Драка идей!

– Все в порядке, мэм, – сказал я вальяжно, копируя Эндрю Джоновича. – Решаем задачу трех тел.

– А где третье?

– Ну, – я изобразил смущение, – если вы, мадам, не возражаете…

Девица прыснула и исчезла.

Глава 11

Я оказался пророком. В течение следующей недели мы с Василием почти непрерывно решали задачу трех тел в различных постановках. Одним из этих тел, было Солнце, другим – Юпитер, а третьим – произвольная материальная точка. В классической постановке мы ее попробовали решить, анализируя, как могут сблизиться два необитаемых КК, если первоначально их орбиты не пересекались и даже не лежали в одной плоскости.

То, что эта задача не решается аналитически, мы с Васей знали из школы, но мало ли… Вася даже какое-то время рисовал эллиптические интегралы и тупо пытался их брать аналитически. Я, хотя и понимал всю бесперспективность затеи, этому не препятствовал, поскольку ничего лучшего выдумать не мог. Аналитически интегралы, естественно, браться не желали, Василий, естественно, шипел, и возводил хулу на Господа нашего за то, что последний (он же Первый) придумал этот мир таким, что эллиптические интегралы в нем не берутся. Я его пытался успокаивать, апеллируя к Вольтеру, якобы утверждавшему, что существующий – лучший из возможных миров, то есть Господь сделал все, что мог. Но мой коллега и слушать ничего не желал. Он был одержим, то есть после беседы с Гирей о братьях по разуму просто рехнулся.

Ноги выросли вот откуда. Мы с Василием, похоже, обнаружили тот самый факт, на который намекал Петр Янович. А именно: выяснилось, что за отчетный период некоторые КК, потерпевшие аварию и дрейфовавшие без экипажа, спонтанно изменили свои орбиты. Выяснили мы это очень просто. Вася реализовал свою методику, мы выделили штук сто отчетов и для разнообразия решили составить электронную карту для аварийных КК, параметры орбит которых фигурировали в этих отчетах. Не всех, разумеется, а выбранных методом научного тыка. То есть Василий тыкал пальцем, а я ограничивал его амбиции. В полученном нагромождении разномастных эллипсов что-то ему не понравилось, и не будь он одержим, тем бы все и кончилось. Но Вася не успокоился на достигнутом. Методом упорного и непрерывного давления он заставил навигационную службу выдать нам официальную выжимку из базы данных наблюдаемых координат космических объектов искусственного происхождения, бороздящих просторы космоса на середину прошлого месяца. Выжимка содержала довольно хаотический набор координат интересующих нас объектов с привязкой по времени наблюдения. Нужно было вписать в них эллипсы, мы, опять таки, выборочно это сделали, и сравнили с параметрами наших из отчетов – они совпали с приемлемой точностью. Я указал Васе на его несостоятельность, после чего он закусил удила и два дня потратил на полное сравнение. Я вынужден был ему ассистировать. Результатом этой титанической деятельности был упомянутый факт. Я снял перед Васей шляпу, и сказал, что если все подтвердится, я ее съем. Не свихнись он вовремя, мы бы этот факт прошляпили.

Обсудив ситуацию, мы решили, что предавать наш факт гласности преждевременно. Возможно, существуют какие-то факторы, например, солнечный ветер, или влияние больших планет, вызывающие прецессию орбит… Да мало ли что еще. Специалистами в области космобаллистики мы были никакими. Нужна была экспертиза, но предварительно, чтобы не попасть впросак, Василий решил сделать какие-то оценки. Кончилось тем, что он уперся лбом в упомянутые эллиптические интегралы. После этого мы еще немного подергались, поумножали массы на скорости, пожали плечами, уточнили детали, выявили из отчетов еще один прецедент, и Василий начал, образно говоря, ерзать задом.

– Что ты, собственно, хочешь этим сказать? – поинтересовался я.

– Чем? – Вася потупился.

– Ну, вот этими своими намеками и телодвижениями?

– Да ничего особенного. У меня куча начальников, а руководить мной никто не желает. Сам же я в этой части истощился.

– Так. Тебе, я понял, нужен пинок в зад?

– Именно, – сказал Вася с вызовом. – Надо что-то делать.

– Например?

– Например, идти к Гире и доложить, что успех налицо, фактов куча, работа кипит, пусть активизирует специалистов.

– Зачем?

– Пусть тоже садятся, и сравнивают траектории.

– М-да…

Я задумался. Можно, конечно, и дальше сравнивать траектории. Можно, наоборот, их не сравнивать, а сравнить еще что-нибудь на предмет выявления чудес. Но у меня возникло и начало крепнуть стойкое ощущение, что я либо чего-то не понимаю, либо вообще ничего не понимаю. Как эти траектории могут не совпадать? Ну, допустим, теоретически, их можно изменить, но зачем? Кому это может понадобиться? Братьям по разуму? Если да, то, похоже, у этих братьев что-то с разумом, как впрочем, и у нас…

– А вот, кстати, "Вавилов" тоже изменил орбиту, – неожиданно буркнул Вася.

Я вышел из транса.

– Ты что, бредишь?

– Нет, вот данные. Смотри.

Я глянул на экран монитора. Цифры впечатляли. Судя по ним, "Вавилов" не просто изменил орбиту. Он изменил ее радикально. Создавалось впечатление, что какое-то время он куда-то летел, а потом опять лег в дрейф.

– А как он это сделал, если у него даже реактора нет?

– Да откуда ж мне знать! – фыркнул Вася. – Может нам вообще липовые данные подсунули, а мы тут звеним хрустальным звоном.

– Кто подсунул? Зачем?

– Да Гиря, например, или с его подачи.

– Допустим. А зачем?

– Да откуда ж мне знать!

Круг замкнулся. Я понял, что на все мои дальнейшие вопросы Куропаткин будет отвечать стереотипно.

– Так, – сказал я. – Ну-ка, вставай!

– Ну, встал, – Вася встал. – Дальше что?

– А дальше идем к Гире и бьем ему морду. Ты начнешь.

Вася сел.

– Хорошо. Вставай. Начну я.

– Это другое дело. А если его нет на месте?

– Набьем еще кому-нибудь.

– А он-то причем!?

– Неважно, – сказал я. – Действуем стандартно. Накажем невиновных, наградим непричастных и так далее. Мы это дело так не оставим!

– Верно, – Вася выпятил челюсть. – Пошли!

Гиря оказался на месте. Он, похоже, размышлял, и сначала нас даже не заметил. А когда заметил, не придал факту нашего появления особого значения.

– Петр Янович, – сказал я, – а мы к вам.

– Понятно, что не к моему столу, – буркнул он. – Чего надо?

– Хотим доложить.

– Хотите – докладывайте. А шляться тут нечего…

– Но мы вам хотим доложить, – я начал терять терпение.

– Ну так и докладывайте! – взорвался он. – Что там стряслось?

– Да ничего особенного. Космические корабли бороздят просторы космоса.

– Это мне уже докладывали. Так что я в курсе.

– Но они очень странно бороздят.

Гиря уставился на меня, потом зажмурился, потряс головой и снова уставился. Наконец, выдавил:

– Извини, Глеб, я что-то… Что там куда бороздит? Зачем?

– Петр Янович, – вмешался Василий, – мы тут в архиве сидели…

– Ага! – Гиря взбодрился. – Что-нибудь полезное отрыли?.. Докладывайте!

Я доложил суть в доступной форме. Гиря не перебивал. Когда я кончил, он поежился и начал барабанить пальцами по столу.

– Погодите, – наконец сказал он. – Я чего-то не понимаю. Их что, не один?

– Мы выявили пять штук.

– Пять? – он растопырил ладонь и уставился на нее. – А почему пять?.. Ерунда какая-то… И куда они все полетели?

– На юг, – брякнул Вася, прыснул и зажал рот ладонью.

– С "Вавиловым" – шесть, сказал я.

– И "Вавилов" туда же!? С ума можно сойти…

– Может, Петр Янович, с данными что-то напутали? Вы бы распорядились, чтобы, значит, проверили…

Гиря сделал жест, мол, закройся, не мешай и опять начал барабанить по столу. Наконец хмыкнул и переменился в лице.

– За "юг" ты, Куропаткин, мне ответишь, – произнес он лучезарно улыбаясь, – но если это не чья-то плюха, то… Вы не понимаете?

– Нет, – сказал я. – То есть не вполне. Из этого что-то вытекает?

– Именно вытекает. Если это – факт, то это будет самый первый факт, попавший в наши лапы. До сих пор были намеки и догадки, из которых я ничего делать не умею. А из фактов я умею делать многое и разное… Вы меня не разыгрываете, часом?.. Куропаткин? Ты понимаешь, что со мной будет, если выяснится, что это шутка? И что будет с вами?

– Петр Янович, как можно!..

– Ладно, верю. – Гиря сделался серьезным. – Так, пацаны, теперь шутки в сторону. Я, разумеется, ожидал чего-нибудь в этом роде, но шесть штук – это просто наглость. А ведь вы далеко не все еще перерыли?

– Штук тридцать отчетов из кучи, выбранной по методике Куропаткина, – сухо сказал я.

– Хорошая, видать, была методика, – пробормотал Гиря. – Нам бы таких методик побольше, да с методистами, мы бы горы ворочали. Иди-ка ты, Василий, найди кристаллофон. Сейчас мы вторую часть беседы Валерия Алексеевича с господином Таккакацу прослушаем.

– А что, потом была еще беседа? – удивился Вася.

– Нет, – Гиря махнул рукой, встал и полез в сейф. – Беседа была одна, но вторую часть я вам не дал, чтобы мозги вам не запудривать. А теперь концы сошлись, и надо вам послушать стертую часть, чтобы, с одной стороны, сильно не гордились, а с другой стороны, были в курсе. Жми за кристаллофоном!

Василий на всякий случай припер два кристаллофона. И не зря. Первый воспроизводить отказался. Петр Янович следил за манипуляциями Куропаткина, скорбно поджав губы и укоризненно качая головой.

– Черт бы вас побрал, что вы с ними делаете, что ни один не работает? Ведь это наказание какое-то, по всему сектору валяются, а как надо, так беги в архив… – буркнул он в сердцах. – Василий, шансы есть?

В этот момент раздался звук, как-будто упал стул, и голос Сюняева произнес: "Черт бы меня побрал!"

– Ага! – сказал Гиря. – Работает. Сидите тихо и слушайте внимательно.

"… Что вы обнаружили в моих рассуждениях повод для размышления. Весьма рад. В связи с этим, рискну поделиться с вами кое-какими сомнениями и высказать ряд соображений. Как мне представляется, за всю историю освоения Приземелья достаточно много судов потерпели аварию и были оставлены экипажами. Какое-то их количество по сей день дрейфует по орбитам в пределах досягаемости.

– Да, таких судов много, – согласился Сюняев. – В свое время, решением соответствующих комиссий они были признаны непригодными к дальнейшей эксплуатации, а утилизация либо была затруднена, либо вообще невозможна.

– Совершенно справедливо. Я обратился в навигационные службы с просьбой предоставить мне данные по орбитам таких КК, полагая, что кому-то вменено в обязанность вести учет… и так далее.

– И что же? – нетерпеливо сказал Сюняев.

В его голосе слышался неподдельный интерес.

– Как бы выразиться поточнее.., – Таккакацу выдержал паузу. – В некоторой степени я оказался прав, но… Но степень моей правоты меня удовлетворила отнюдь не полностью.

Похоже Таккакацу улыбнулся, потому что Сюняев хихикнул.

– И что же, вы.., – начал он.

– Минуточку, – вежливо перебил японец, – я бы не хотел здесь и сейчас разбрасываться обвинениями и упреками. Это другая тема.

– Но, видите ли, совсем недавно я…

– Минуточку, – еще более вежливо перебил Таккакацу. – Я бы хотел поставить ряд вопросов с тем, чтобы мы с вами сейчас попытались определить, кому именно их следует адресовать, если, разумеется, не станет очевидным, что в данный момент их адресовать попросту некому. А именно. Существуют ли, и где именно, точные данные о том, сколько и какие именно аварийные КК дрейфуют сейчас в пределах Солнечной системы? Ведется ли их учет? Установлен ли постоянный контроль и ведется ли слежение? Где именно они находятся в данный момент? Каковы параметры их орбит? Стабильны ли указанные параметры? И, наконец, главный вопрос: известны ли случаи исчезновения аварийных КК из поля зрения службы слежения, если таковая имеется?

– А что, разве.., – Сюняев будто запнулся и выдержал "томительную паузу". – И что, "нет" по всем вопросам?

– Не совсем так, но, в целом, если можно так выразиться, практически "нет". То есть, я пока не получил ни одного удовлетворительного ответа ни на один вопрос, хотя весьма настойчиво пытался это сделать.

– Хм.., – Сюняев что-то пробормотал нечленораздельное. – Скажу честно, я тоже не знаю ответов ни на один из поставленных вопросов, и даже приблизительно не могу сказать, кто должен на них отвечать.

– Таким образом, мы констатируем, что, вероятно, специальной службы, занимающейся такими и подобными вопросами, в составе ГУК нет. Все показывают пальцами друг на друга, в частности, навигационные службы указывают на ваш сектор, поскольку авариями и катастрофами занимаетесь вы.

– Наш сектор этими вопросами не занимался, поскольку мы занимаемся безопасностью людей, а брошенные КК необитаемы.

– Можно ли высказать предположение, что вы не причисляете такие КК к объектам, имеющим отношение к безопасности.

– Теперь, пожалуй, нет. Лично я теперь так не считаю.

– Могу ли я узнать причину, по которой вы изменили свою точку зрения?

– Ну.., я, собственно, ее не изменил, поскольку вообще не имел никакой точки зрения.

– Тогда я рад, что сумел оказать вам помощь в ее обретении. К слову сказать, в копилку вопросов можно добавить еще один вопрос: а так ли уж необитаемы аварийные КК?

– Это чрезвычайно интересный вопрос, – задумчиво констатировал Сюняев.

– Есть и другие. Действительно ли это пассивные объекты? Существует ли вероятность самопроизвольного включения двигательных установок, если они исправны? То же самое в отношении неисправных?

– Вы располагаете какими-то фактами? – быстро отреагировал Сюняев.

– Нет. То, чем я располагаю, фактами назвать трудно. Это, скорее, данные, имеющие статистическую природу, да, притом, полученные дилетантом. Но данные эти весьма многозначительны. Хотите с ними ознакомиться?

– Не то слово. – Сюняев хмыкнул. – Я их вожделею!

– Спешу удовлетворить ваше любопытство, памятуя о том, что его природа чисто профессиональная. Итак, года два тому назад я столкнулся с господином Гирей на каком-то совещании. Что обсуждалось на том совещании, я не помню, но уже после, в кулуарном разговоре уважаемый Петр Янович бросил фразу, давшую толчок моим размышлениям. Он выразился в том смысле, что наконец-то нашлись люди, способные хотя бы замедлить процесс превращения космического пространства Приземелья в свалку, но возможности заниматься аварийными КК они не имеют по той причине, что отсутствуют систематизированные данные по параметрам орбит указанных КК. Я предпринял усилия и получил данные по ста четырнадцати брошенным судам – это около десяти процентов от общего числа. Данные неполные и из различных источников. Проанализировав этот разношерстный материал я обнаружил следующее. Как правило орбиты судов лежат вблизи плоскости эклиптики, но какой-либо системы в параметрах орбит обнаружить не удалось. Это и понятно. Векторы скорости у всех судов в момент аварии были различными, как, впрочем, и их координаты. Вообразите себе мое изумление, когда я обнаружил, что у шестнадцати КК орбиты таковы, что так или иначе проходят вблизи некоторых точек на орбите Юпитера. У трех из этих КК плоскость орбиты составляет значительный угол с плоскостью эклиптики, так что вероятность подобного совпадения, по моему мнению, просто ничтожна! Хотя, впрочем, она и в этой плоскости ничтожна. Как такое могло случиться? У нас что же, аварии совершаются на специально подобранных орбитах?

Я и не рискую делать далеко идущие выводы. Для этого необходимо иметь квалификацию в области космобаллистики несколько выше той, которой я располагаю.

– Но у вас есть какие-то предположения?

– Безусловно, есть, но делиться ими я считаю преждевременным. Достоверность информации, которую я анализировал, вызывает большие сомнения. Кроме того, вам, вероятно потребуется время на осмысление, – Таккакацу выдержал паузу, во время которой, надо полагать усмехнулся. – Ну и, разумеется, на формирование позиции.

– Все, выключай, – сказал Гиря. – Дальше – попытки Валерия Алексеевича выудить еще какую-то информацию, эмоции, расшаркивания и обмен любезностями. Вам это не интересно.

Куропаткин послушно выключил кристаллофон и уставился на шефа.

– Вот так, дорогие мои, в таком вот разрезе… Комментарии имеются?

– Ну.., что тут скажешь, – развел я руками. – Непонятно только, почему этого раньше не заметили.

– Это-то как раз понятно, – задумчиво произнес Гиря. – Не замечали потому, что отсутствовали те, кто должен был заметить. А как они появились, так сразу и заметили. Непонятно вам должно быть то, откуда они взялись, эти замечательные замечатели…

– Как явствует из контекста, это не кто иной, как вы, – заметил Куропаткин всскользь.

– Нет. Я ничего такого не заметил. Но до меня дошли слухи, что кое-кто – и я знаю, кто именно – интересуется аварийными КК. Я подумал: зачем ему понадобились эти КК? И подумал, не пора начинать замечать, а то сколько же можно!.. И намекнул об этом коллегам в присутствии господину Таккакацу. На самом деле, я понятия не имел, существуют ли такие данные в природе – просто бросил камень в болото, надеясь что пойдут волны, или, скажем, всплывут пузыри. Но ничего этого я не дождался, и решил, что время разбрасывать камни еще не настало…

Ну, это дело прошлое, а нас интересует, преимущественно, настоящее и будущее… Вот, Глеб, в контексте наших с тобой приватных бесед, попробуй оценить, что происходит.

Смотри: господин Таккакацу через господина Сюняева передает мне свое пожелание встретиться. Для тебя ничего особенного нет. А для меня – есть. Таккакацу, как видим, не забыл, что именно я толкнул его на поиски. Сидим мы неподалеку, если бы он просто связался со мной, мы бы встретились и все приватно обсудили. Но он так не поступил. Почему? А вот почему. Он работает в отделе прогнозистов. Обнаруживать все те факты, которые он обнаружил, и задавать вопросы, которые он задал – их прямая обязанность. Но их положение таково, что, как правило, найденные факты предъявить некому, равно как некому задавать вопросы. Поэтому господин Таккакацу вынужден проводить очень сложную политику. Он это умеет делать, и я об этом знаю. И он знает, что я об этом осведомлен, – Гиря поднял свой перст и ткнул им в меня. – А вот ты – нет. Но это пока. Я тебя буду натаскивать, а Куропаткин, – он ткнул пальцем в Василия, – не будет давать нам спуску. Верно, Василий?

– Так точно, шеф! – рявкнул Вася.

– Вот именно!.. Когда Валерий Алексеевич передал мне просьбу Таккакацу, я начал думать. И решил, что он хочет мне неофициально всучить какую-то почти официальную информацию. Понял?

– Не очень, – признался я.

– А ты старайся. Тут все просто. Мне было известно, что Таккакацу засветился у навигаторов. Он ведь шарил везде в поисках данных по орбитам этих злосчастных КК. Навигаторы – отличные ребята. Но нас они не очень любят. Потому, что мы у них крутимся под ногами и, порой, просто мешаем. Да и по шее можем дать при случае. И начальнички там поняли, что надо держать ухо востро. Ведь аварийные КК – косвенный результат их деятельности. Прогнозисты, конечно, не мы, но тоже не подарок. И Таккакацу оказался на крючке. В случае чего, навигаторы скажут: вот же он тут бегал, что-то выяснял, да, видать, не довел дело до конца, не поставил вопрос ребром у руководства, а мы – что, у нас своих дел прорва… Что в части понимания?

– Пока терпимо, – сказал я.

– А ты, Василий? Я доступно излагаю?

– Вполне, и даже более того, Петр Янович, – заверил Вася.

– Ага! Это хорошо… И вот Таккакацу имел неосторожность обнаружить какую-то ерунду с аварийными КК. Что касается прочих фактов, то они, конечно многозначительны, но, в целом, их можно как-то объяснить. Ну, мало ли, кто куда летает, и зачем… Люди ведь, хотят и летят. А вот тот факт, что пассивные космические объекты тяготеют к орбите Юпитера объяснить крайне трудно. Таккакацу не сказал это вслух, но он явно подозревает что кто-то произвел корректировку орбит аварийных КК. А каким образом, позвольте спросить? Возможна серьезная разборка, и Таккакацу это понимает. Навигационщики не знают, что обнаружил Таккакацу, но они знают самого Таккакацу! С другой стороны, факты-то чисто статистические и сами по себе ни о чем не говорят. И достоверность оставляет желать лучшего. Надо расследовать, а это дело трудозатратное и канительное. А вдруг все это пустышка? Конечно, в любом случае Таккакацу может взять все на себя. В его возрасте, да при его заслугах чихать он хотел на любые мнения и экивоки! Но реноме, парни, такая штука… Кому охота иметь репутацию старого пердуна, хлопающего ушами? Да никому, со мною включительно. Вот тут и начинается политика. Она всегда начинается в области столкновения интересов ведомств и подогревается душевным огнем руководителей этих ведомств.

Первоначально я хотел отправить на встречу Зураба Шалвовича – у него репутация человека порядочного и не склонного раздувать пламя борьбы. Но позже решил, что Таккакацу хочет встретиться именно с Валерием Алексеевичем, которому я и делегировал соответствующие полномочия. Почему? Он знает, что Сюняев любую информацию воспринимает как руководство к действию, и любое действие доводит до конца, то есть до скандала. Не знаю, Глеб, понимаешь ли ты это, но Сюняев – фигура самостоятельная, а вот, скажем, Кикнадзе – нет. Как-нибудь на досуге поразмысли над этим… У Сюняева стойкая репутация человека, сующего свой нос везде, так что если он куда-то влез, то можно смело валить все на его инициативу, а самому, при необходимости, корчить из себя невинность.

Что же получилось в результате? Господин Таккакацу имел рандеву с Сюняевым, и это было заметно, ибо когда Валерий Алексеевич шествует по коридорам, с ним здороваются из всех дверей. Тем самым Таккакацу решил сразу несколько проблем. Первое: переложил на Сюняева долю ответственности, ибо не может быть обвинен в сокрытии фактов. Они теперь в надежных руках, независимо от исхода и трактовок. Второе: имелось в виду, что упомянутые факты с гарантией попадут в мои руки, причем все и без изъятий, что и произошло. Но официально я как бы еще не в курсе и, при случае, всегда могу отпереться, свалив все на Сюняева, известного своей безалаберностью, а Сюняев просто скажет, что не придал значения, забыл передать, запамятовал, да и вообще, вряд ли кто рискнет с ним связываться. С другой стороны, Таккакацу отлично понимает, что если вопрос вспучится, я не останусь в стороне и не буду тыкать в него пальцем. А в свалке с навигаторами, буде она назреет, займу его сторону. Совесть-то у меня в наличии! Ведь из этих мерзавцев действительно невозможно выдавить никакую информацию, не приперев к стенке и не выкрутив руки… Вот такая политика, други мои.

Гиря скорбно покивал головой, мол, что делать, такова жизнь.

– Петр Янович, вот вы сказали: "если вопрос вспучится". А он вспучится? – поинтересовался Василий.

– Это уже другая часть политики. Тут надо крепко думать. То что он вспучится рано или поздно мне лично теперь очевидно. Я еще не вполне понимаю, что именно происходит, но теперь уже практически точно знаю, что оно происходит. И политикой здесь не пахнет. Политика состоит в том, чтобы определить, надо ли этот вопрос пучить.., что, не пойдет? – Гиря завертел головой. – Ну, хорошо, вспучивать. И далее, как обычно. Когда вспучивать, какими методами и до какой степени? Для того, чтобы все это решить, нужно долго совещаться с коллегами, а я, не скрою, боюсь Валерия Алексеевича. Начнет возить мордой по столу, критиковать и прочее. А отбиваться мне нечем. Или затеет какой-нибудь план, а мне потом расплевываться. Вот теперь ты, Куропаткин, скажи, чем можно нейтрализовать Сюняева?

– Ничем, – убежденно произнес Вася.

– А ты, Глеб.

– Ну.., – протянул я, соображая, – кое-что можно предложить.

– А именно?

– Нужна рабочая гипотеза. Тогда он в нее вцепится, а не в вас.

– Вот! – Гиря погрозил пальцем Куропаткину. – Перенимай ценный опыт. Не знает он, как Сюняева умять… Смотри у меня, накажу! – он выпятил подбородок. – Да, ребята, она нужна. Давайте-ка мы вчерне ее прибросим, может выйдет что. Только без дураков, по-деловому… Вася, давай так: мне чай – вам кофе.

– В каком смысле? Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду по чашечке. Горло сохнет от разговоров.

– А… А я думал, вы в переносном смысле…

– Именно в переносном. Халва у меня осталась с прошлого раза, а чай перед обедом кто-то заваривал. Вот ты иди, и в переносном смысле перенеси сюда остатки. Весь заварник тащи, и чашки. Кофе – ваш вопрос.

– А если и мы по чаю? – предложил я.

– Ну.., пес с вами. Только, чур, к халве относиться бережно. Если мы сейчас гипотезу не придумаем, она нам еще понадобится. То есть халвы должно хватить на всю гипотезу.

Мы с Васей быстренько спроворили чай, меж тем как Гиря извлекал из сейфа какие-то бумажки и искал среди них самую нужную.

Пить чай мы сели в углу, за маленький столик. Как выразился Гиря, так будет "и демократичней, и поэтичней". Еще он заметил, что Василий занял стул, обыкновенно занимаемый Валерием Алексеевичем, а посему будет временно исполнять его обязанности согласно должностной инструкции.

– Ну вот, – сказал он, когда мы положили в рот по кусочку халвы, – приступаем. По поводу Юпитера – что он вообще из себя представляет, кто-нибудь знает?

– Самая массивная планета, – сказал Вася. – Куча спутников. Модель Солнечной системы в миниатюре. Период обращения – 11 лет. Но в целом, ничего особенного. Вполне заурядная планета.

– Все это мне известно. Меня интересует, зачем бы туда нужно было, скажем, лететь? Есть там что-то стоящее?

– Я думаю, сам Юпитер никому не нужен, но с его помощью можно изменять орбиту пролетающего объекта. Можно, например, перевести объект на орбиту вокруг Юпитера, а в нужном месте выпустить на другую солнечную орбиту, – сказал Вася.

– Раз, – учел Гиря. – Что еще?

– Спутников много и разные, – сказал я.

– И что?

– И на них много чего есть.

– Хорошо, два, – согласился Гиря. – Но спутники – особая статья. Еще про Юпитер?

– Там есть Большое Красное Пятно, – доложил Вася.

– Знаю. И что с ним делать?

– Трудно сказать… Но место хорошее.

Гиря отвернулся в сторону и начал издавать какие-то звуки, похожие на блеянье. Потом вернулся в рабочее состояние и глубокомысленно изрек:

– Просто поразительно, сколь многое нам уже известно о Юпитере… М-мда… Что касается спутников, то о них мы знаем еще меньше. Но одно обстоятельство мне кажется забавным, если не сказать больше. Это один из фактов моей золотой коллекции. А именно: в окрестностях Юпитера никогда ничего не происходит. За последние пять лет я могу припомнить только три-четыре случая. Для справки: возле Нептуна только на моей памяти произошло около тридцати случаев, а возле Сатурна вообще дурдом. Но там кольца – что же вы от него хотите… Ясно одно: Юпитер – самый подходящий объект для коррекции орбиты в его гравитационном поле. Попробуем исходить из этого.

– Тем более, что и господин Таккакацу на это упорно намекает, – вставил Куропаткин.

– Тем более, – согласился Гиря. – Допустим кто-то, экономя энергетические ресурсы, подгадывает так, чтобы Юпитер оказался в нужном месте, и перегоняет брошенные суда на нужные орбиты.

– Зачем? – опять встрял Вася.

Гиря поморщился.

– Василий, – сказал он, – не гони лошадей. Давай все по порядку. Я понимаю, что тебе не терпится отловить негодяя, и спросить, зачем он бесчинствует в космическом пространстве, но… Короче, не суетись. Итак, есть некто. Кто он? А вот! – Гиря поднял палец. – Есть соответствующая бумажка, – он повертел бумажкой перед нашими носами. – В ней черным по белому докладывается, что однажды экипаж некоего тендера в таком-то квадрате такого-то радиуса визуально наблюдал позиционные огни (а они остаются включенными даже на брошенных аварийных судах) и принял позывные (а в отношении них справедливо то же самое) некоего судна, по прикидкам, класса рейдер, о наличии которого в данном квадрате навигационными службами уведомлен не был (а должен). Казалось бы, ну, мало ли что им там померещилось с устатку, так ведь нет. Объект вышел на связь, переговоры, носившие несколько сумбурный характер, были записаны на кристалл и предъявлены по прибытии на базу. Разумеется, навигационные службы заявили, что никаких судов в этом квадрате не было да и быть не могло.

– О чем они там говорили? – поинтересовался я.

Гиря меня внимательно изучил.

– Ты хочешь начать расследование эпизода? – язвительно поинтересовался он. – Так вот, в свое время эпизод тщательно расследовали, кристалл я слушал лично, и, смею тебя заверить, не я один. Ничего, проливающего свет, он не содержал. Базар.

– А голоса?

– Достоверны.

– А экспертиза?

– Увы. Не было состава, не было оснований. К нам отношения не имеет.

– То есть, отчета в архиве нет.

– Нет. Есть вот эта бумажка. Но! Это официальная бумажка, подписанная в том числе и капитаном судна. Таких и им подобных бумажек у меня не одна, и не две.

– Каков же вывод?

– Вывод? Типичный "Летучий голландец".

– А где этот сектор? – вдруг спросил Вася.

– Вот. Во-от! – Гиря стукнул ладонью по столу. – Я тут бегло просмотрел эти бумажки, и вижу, что сектора эклиптики разные, да вот радиус – Юпитера. Скажу вам больше, мужики, я связался кое с кем и поинтересовался, используется ли Юпитер навигаторами для коррекции полетных траекторий. Они мне ответили, что все это не просто, но выжимка такая: если и используется, то, как правило, при условии, что траектория лежит в плоскости эклиптики. В противном случае траектории не очень устойчивы к разбросу скоростей и направлений, так что использовать себе дороже.

– Ну и что?

– А то, что, курс и скорость объекта были измерены. Эклиптикой там и не пахло. Мало того, измеренных курса и скорости в этом месте быть не может.

– То есть объект шел на активной тяге?

– Черт его знает! Сейчас, задним числом, поди разберись… С другой стороны, это же "Голландец"! Плевал он на космобаллистику. На реях покойники, в трюме скелеты, поставил бом-брамсель и прет на солнечной тяге куда хочет! – Гиря сверкнул очами и уставился на Куропаткина.

Вася поежился и машинально сунул в рот кусок халвы.

– Х-ха! – сказал Гиря, – могу себе вообразить, что сделалось бы с Сюняевым, сиди он в этом крэсле. А этот ничего – халву трескает… Так, данный аспект вам понятен. Был бы этот "Голландец" один, мы бы еще вокруг него попрыгали, но теперь я вижу, что надо переходить к статистическим методам. Поэтому займемся другим вопросом: под каким флагом они бороздят просторы вселенной. Только, – Гиря поморщился, – не суйте сюда пришельцев и братьев по разуму. Дело серьезное. В связи со всеми этими делами, я постоянно вспоминаю приснопамятную "Межпланетную Лигу"… Впрочем, мы что-то засиделись. Давайте-ка сейчас закруглимся, разойдемся, и все тщательно обдумаем. А через пару дней продолжим совещание на свежую голову.

Мы откланялись.

В коридоре Вася поинтересовался, что за лига такая, но я отмахнулся, сказав, что дело это прошлое, и все уже давно быльем поросло. У меня эта лига тоже вертелась в голове, но я решил Васю пока не возбуждать, а попытаться, для начала, самому навести справки и понять, не могло ли усохшее древо дать новые ростки…

"Межпланетная Лига" была создана лет пятнадцать назад группой астрофизиков и планетологов как независимая международная общественная ассоциация ученых и энтузиастов освоения космоса, собравшихся под флагом борьбы с ГУКом. Сначала они просто гудели на своих конференциях и семинарах, а спустя пару-тройку лет, собрав под знамена всех сочувствующих и обиженных потребовали пресечь безобразия в организации экспедиций к планетам Внеземелья. Их поддержали "Независимые ученые" и группа "Прогресс". ГУК реагировал неадекватно, то есть вообще никак. Поднялся шум. Кончилось тем, что заправилы лиги предъявили ультиматум и призвали к бойкоту ГУКа все научное сообщество. Суть обвинений состояла в том, что чиновники ГУК и околокосмическое лобби в Ассамблее ООН узурпировали полномочия на принятие решений в области планирования исследований, а серьезные ученые не принимают в этом никакого участия. Чиновники на это не отреагировали, полагая, что пошумят и разойдутся. Но это было только начало. Лига быстро росла, и функционеры ГУКа почувствовали, что почва под ногами стала зыбкой. Последствия могли быть очень неприятными. На своем конгрессе Лига потребовала объявить суверенитет Внеземелья, а себя объявила гарантом этого суверинетета в том смысле, что без ее вердикта ни один КК не должен пересекать орбиту Юпитера. Самое смешное, что все это было вполне серьезно. Пошли разговоры о том, что ГУК втихушку тратит гигантские средства на то, чтобы начать разработку каких-то полезных ископаемых на спутниках планет-гигантов. Что это, якобы, разрушит экологический баланс на планетоидах, что там возможны внеземные формы жизни, что Нептун – это местный Солярис. Что ученые, и только они, имеют право решать, какие исследования проводить, а какие нет, что ГУК – насквозь прогнившая система, которая в угоду амбициям своих начальников бесконтрольно тратит ресурсы человечества, и так далее, и тому подобное. Дело дошло до того, что группа депутатов вынесла вопрос на обсуждение Ассамблеи ООН. Руководство ГУКа очнулось, пригласило всех заинтересованных к диалогу, круглому столу и поискам консенсуса, но было поздно – оппозиция уже закусила удила и перла напролом.

Кончилось все довольно печально. Лозунги подействовали, нашлись крутые ребята, которые решили не ждать консенсусов, а действовать. На марсианской базе был захвачен рейсовый лайнер, который под флагом Лиги стартовал к границам Приземелья. Шок был настолько сильным, что верхушка ГУК в это просто не поверила. Пока разбирались и сочиняли приказы, пока снаряжали в погоню два крейсера противокометной защиты, ребята проскочили за орбиту Юпитера, и потерялись. Полгода ушло на то, чтобы их обнаружить и догнать. Два месяца ушло на переговоры, пока, наконец, лихие космопроходцы решили не погибнуть с честью, взорвав реактор, а вернуться на Землю и все спокойно обсудить с соблюдением этикета и правил хорошего тона. За это время начальники ГУКа успели так закрутить гайки, что чуть ли не все суда были поставлены на прикол из-за невозможности уйти в рейс, не нарушив правил и уложений. Машина освоения космоса встала. Тут уже возмутились навигаторы и предъявили Коллегии свой ультиматум. Коллегия пошла на беспрецедентный шаг: отменила все решения по обеспечению безопасности всех должностных лиц (и свои собственные!), утвержденные впопыхах в течение упомянутого периода погони.

Меня тогда еще не было в секторе, но, по рассказам старших коллег, единственным членом Коллегии, сохранившим самообладание в тот период, был Петр Янович Гиря. Предложение об отмене всех решений выдвинул кто-то из членов в качестве черного юмора, но Гиря его подхватил, развил, обосновал и оно было принято двумя третями. В дальнейшем Гиря стал стеной на защиту экстремистов-космопроходцев, захвативших лайнер, и не дал их растерзать, используя отсутствие в международном законодательстве соответствующих правовых норм и всякие юридические тонкости. При этом рассорился вдрызг с прокурорами ООН, поскольку доказал, что в деле отсутствует уголовный состав, и намекнул, что если прокуроры не успокоятся, то он, Гиря, лично будет ходатайствовать о привлечении к суду Коллегии ГУК в полном составе за халатность. Такой поворот, естественно, никого не устраивал, и дело плавно замяли. С тех пор Гиря прослыл миротворцем и пользовался всеобщим уважением как таковой.

Позже я, набравшись храбрости, спросил у Петра Яновича, почему он занял такую, на первый взгляд, странную позицию. Он мне ответил примерно следующее.

"Видишь ли, Глеб, у меня есть сын. И этот сын целиком и полностью на стороне Лиги. Волей-неволей мне пришлось думать, и я понял, что в этом деле нет ни правых, ни виноватых. Кое в чем их можно понять, а кое в чем – нет. Но даже и не это главное. Усади мы гавриков за решетку, они немедленно стали бы гордым знаменем, вокруг них сплотились бы другие идиоты, и дело, возможно, кончилось бы очередной "революцией". А так оно со временем все утихло, и у всех есть возможность сделать правильные выводы. Понимаешь, нельзя бить по голове за идеалы. Надо, поелику возможно, способствовать их превращению в идеи, причем, желательно, конструктивные. Согласись, ведь наше Управление всего лишь организация, созданная для определенных целей. А ведь за пределами земной атмосферы оно пытается осуществлять функции государства для своих членов. Пока это – необходимость. Но так будет не всегда. И идей, как сделать иначе, не густо. Что касается правильных выводов, то важно их сделать. К сожалению, наше ведомство предпочло иной вариант. И последствия этого нам еще предстоит испытать на собственной шкуре – помяни мое слово. Бывшие активисты Лиги будут вести себя по-разному. Те, что поумнее, успокоятся и начнут искать пути реализации своих идей и возможностей в рамках этических норм. Другая часть вообще рассосется. А вот те, кто помоложе и поглупее – эти займутся конспирацией. И когда в процессе ее повзрослеют, с ними будет очень трудно. Они уже привыкнут не искать новые пути, а ломать старые барьеры. И хорошо, если не забудут, чего ради".

"Ну, это вы преувеличиваете, – заметил я. – Вряд ли в наше время возможны тайные организации подрывного типа".

Гиря хмыкнул и похлопал меня по плечу.

"А причем тут наше время? – сказал он, рассеяно улыбаясь. – Времена сами по себе, а тайные организации – сами по себе. Без тайных организаций жизнь на Земле невозможна. Любой пацан начинает свой жизненный путь с того, что вступает в тайную организацию на чердаке, и дает страшную клятву на крови из пальца. Я, например, член двух тайных организаций, а ты?"

"Я?.. Да, вроде бы, нет".

"Ну, это ты погорячился. – сказал он. – При первой же возможности вступишь. Я дам рекомендацию".

Глава 12

Вопреки нашей договоренности, совещание через два дня продолжить не удалось.

Петр Янович исчез на следующий день после обеда, а на его месте оказался Валерий Алексеевич. Одновременно с этим в секторе началось мельтешение народа. Появлялись ребята, которых я не видел уже полгода, но рассмотреть их и обменяться впечатлениями я не успевал – они исчезали бесследно, как их шеф. Что-то видимо произошло, и принимались адекватные меры, но нас с Куропаткиным Петр Янович решил оставить в полном неведении. Я обратился к Сюняеву с вопросом, что нам делать. Худшего вопроса задать было нельзя. Валерий Алексеевич с минуту на меня изумленно таращился, а потом ядовито осведомился, не оставил ли Петр Янович для него, Сюняева, каких либо инструкций через наше посредство. Я сказал, что нет.

– Но, надеюсь, вы до этого были чем-нибудь озадачены? – поинтересовался он.

– Ну.., – я смутился, – в общем и целом. Было дано указание заниматься базой данных по отчетам.

– Так в чем же дело?

– Но.., – я пожал плечами. – У нас есть вопросы.

– И вы полагаете, я смогу на них ответить?

– Но тогда, поскольку Петр Янович отсутствует, и нет указаний, есть смысл привлечь нас для оперативных мероприятий. Я вижу, что обстановка напряженная…

– Нет, – отрезал Валерий Алексеевич. – Напротив, было указание стимулировать вас к продолжению архивной деятельности. Вот я бы и хотел понять, в чем, собственно, оная заключается?

– Я могу доложить.

– Нет уж! Петр Янович не велели вас терроризировать. Они обещали по приезде устроить расширенное совещание и расставить точки над "и". Так что работайте согласно ранее полученным указаниям… Впрочем, – он сбавил тон, – ближе к вечеру я заскочу в архив… Как там Валентина?

– Все в порядке, Валерий Алексеевич. Они закончили перестановку мебели и передают приветы.

– Ну… Ты все же войди в мое положение, – извиняющимся тоном произнес он. – Смылся, понимаешь ли, навешал кучу всего, а я сиди, разгребай… Ладно, ближе к вечеру… А то тут меня уже домогаются на связь…

Ближе к вечеру Сюняев действительно появился в архиве. Мы с Васей уже обсудили положение и решили, что покров таинственности в этом деле ни к чему хорошему не приведет. Поэтому я кратко и в деловом ключе доложил Сюняеву о полученных результатах в исследовании орбит аварийных КК, и о том, что хотелось бы получить, по возможности, точную и, главное, официальную информацию от навигационных служб.

– "Точную и официальную", – ядовито процитировал Валерий Алексеевич. – Вот ведь свинья! Он что же и словом не заикнулся? Я, понимаешь, информацию несу ему в горстях, а он тут устроил… Тень на плетень… Таккакацу c ним уже обсуждали?

– Частично. Мы, как и положено, доложили предварительные результаты. А потом полдня сидели, обсуждали, даже чай с халвой пили.

– Просто нет слов! Всю халву, поди, слопали… Нет, это свинство, да и только. Меня-то почему не позвали?

– Да вас, Валерий Алексеевич, наверное, не было поблизости, – предположил Куропаткин.

– Но Петр Янович поручил Василию исполнять ваши обязанности, – успокоил я.

– В части халвы? – живо поинтересовался он.

– Нет, так, вообще…

– И как Куропаткин, соответствовал?

– В целом, весьма посредственно.

– Почему посредственно. Я оппонировал, как умел, – обиделся Вася.

– Ну-ну.., – Валерий Алексеевич развеселился. – А что, правильно. Пора готовиться к обновлению кадрового состава. Вот и господин Таккакацу на это намекал.

– Разве? Что-то мы не припоминаем, да Василий?

– А вы мой кристалл слушали?

– Так по этому поводу и было объявлено совещание. Наши данные столкнулись с вашими, Петр Янович обеспокоился.

– Так-так… Вот, значит, как… Ну, я ему это припомню!.. Весь прослушали, до конца?

– Нет, Петр Янович не дал. Сказал, что там дальше лирика, – наябедничал Куропаткин.

– И на каком пункте вы закончили?

– Да вот как раз на Юпитере и траекториях. Это и толкли.

– В каком ключе?

– Пытались придумать гипотезу методом мозгового штурма.

– Ясно, – Сюняев махнул рукой. – Петр Янович в своем репертуаре. Делается все возможное для воспитания смены. Он у вас нюх вырабатывает. На меня натравливал, а вы не поняли.

– Чего мы не поняли? – не понял я.

– Того, что он хотел, чтобы вы догадались, что на кристалле есть часть, которую вы должны были прослушать с моими комментариями, ибо в чистом виде она может быть недопонята или.., скажем, э-э… понята не вполне.

– Мы совершенно не в курсе, правда, Глеб? – Васина физиономия изобразила крайнюю степень наивности. – Вы бы нас осведомили, что там еще было, тогда на очередном заседании мы не ударим в грязь лицом.

– Хотя, в принципе, Гиря конечно прав, дальше началась лирика, – Сюняев меланхолично пожевал губами.

– И тем не менее, – сказал я вкрадчиво. – Зачем нам эта секретность? Ведь гласность – основное оружие в борьбе с нарушителями правил и уложений. И вы сами не так давно это утверждали.

– Я?! – деланно изумился Сюняев. – Я это утверждал?

– Именно, – подтвердил Василий. – Даже угрожали прибить соответствующий лозунг в кабинете Петра Яновича.

– Ну… Вероятно, э-э… сгоряча… Да, признаю, я тогда погорячился, – Валерий Алексеевич рассеянно глянул на монитор, где красовалась таблица с нашими достижениями. – А вот что касается господина Таккакацу – тут я лозунги вешать не буду. Господин Таккакацу – очень интересный господин. Никогда не знаешь заранее, что он тебе преподнесет в очередной раз. Я не буду дословно, а так, по основным пунктам. Пункт первый. Сей почтенный господин сообщил мне, что уже лет пятнадцать изучает различные аспекты возможного посещения нашей планеты представителями внеземного разума. Он так и сказал: "различные аспекты". А когда я выразил сомнения в целесообразности этого, он, в свою очередь, выразил убеждение, что таковое имело место в промежутке от ста до тридцати тысяч лет тому назад.

– Убеждение? – Куропаткин подпрыгнул на месте. – А факты? Чем он это аргументирует?

– Ну, вы должны понимать, что убежденность не всегда опирается на факты. С другой стороны, какие-то факты имеются, но их трактовки варьируется от полного отрицания до криков восторга. Тут вам и пирамиды, и рисунки КК на скалах, и отпечатки подошв скафандров в горных породах… Все это, в общем, банально, о чем меня уведомил господин Таккакацу, и с чем я согласился без комментариев. Но дело в том, что пришельцы, с точки зрения Таккакацу, никаких материальных следов оставить не могли именно в силу того, что это было для них одной из главных задач. Никаких следов здесь, на Земле и в ее ближайших окрестностях! Но он вполне допускает, что где-то, возможно, в Поясе астероидов, а возможно, за границей Приземелья есть некий объект, весьма похожий на естественный, но, на самом деле, изготовленный или, скажем, э-э… обустроенный для выполнения неких функций. Я, естественно, выразил удивление, на что Господин Таккакацу, предложил оставить сам факт гипотетического посещения на растерзание писателям-фантастам и прочим романтически настроенным личностям, а самим задаться следующим гипотетическим вопросом: что здесь могли делать пришельцы, и какого рода функцию может исполнять упомянутый объект?.. Кстати, с идеями Петра Яновича по этому поводу я знаком, и не выражая своего личного к ним отношения, замечу, что возникли они независимо от Таккакацу, но оформились, так сказать э-э… структурировались в его голове именно под воздействием прослушивания кристалла с нашим разговором. И потом, эта история с Шатиловым…

– Выходит, все уже в курсе, – с ноткой разочарования в голосе произнес Куропаткин.

– Да, – Сюняев хмыкнул. – Надо знать Петра Яновича, чтобы в этом не усомниться ни на секунду. Если в его поле зрения оказываются явления или даже косвенные факты, свидетельствующие о назревании какой-то проблемы, он немедленно ставит об этом в известность всех, кто может предложить что-то дельное и конкретное. Всех прочих он постарается успокоить, и попросит не беспокоиться. Как я понял, основной целью господина Таккакацу было перевести Петра Яновича именно в такое состояние…

Так вот, объект… Господин Таккакацу предложил мне тут же, не сходя с места, попытаться ответить на его вопрос. Я слегка напрягся и предложил несколько вариантов ответа. Среди прочих фигурировал и такой: пришельцы оставили нам, например, под видом одного из малых спутников планет, замаскированный межзвездный корабль. Здесь Таккакацу заметно оживился. Он сказал, что и сам обдумывал такой вариант. И особенно тщательно анализировал следующий аспект: какую цель могли преследовать гипотетические пришельцы, оставляя нам такой роскошный подарок? И какую цель мы должны преследовать, если решимся воспользоваться их любезностью. Я, разумеется, осведомился, кого он обозначает словом "мы"? Подразумевается ли при этом человечество в целом, или… Он сказал, что вовсе не обязательно. Это может быть какая-то группа частных лиц, либо какая-то организация, либо э-э… нечто в этом роде. Прежде всего его интересует аспект цели полета в самой общей постановке. То есть, допустим, улететь можно. Но надо ведь еще куда-то прилететь. Это сложнее. Но еще сложнее придумать цель такого полета. И тут я с ним полностью согласился. Дело в том, что вернуться, скорее всего, возможности не представится. А безвозвратный полет смысла не имеет.

– Это вам Таккакацу сказал?

– Нет, это я сам констатировал.

– А он что же?

– Он сказал, что мы, наконец, проникли в область философии, куда он стремился с самого начала. Допустим, мы – человечество. И возникает ситуация при которой некто куда-то стремится, а мы даже не имеем никаких предположений относительно того, зачем он это делает. Возможно, это просто группа умалишенных, и тогда нет оснований для беспокойства. Он, лично, считает, что поощрять не стоит, но и особенно препятствовать нет смысла. Если сильно хотят, то рано или поздно все равно улетят, хоть в лепешку расшибись!

– Он так сказал?

– Нет, это я, так сказать, образно… Но совсем другое дело, если этот полет имеет смысл. Тогда мы, во всяком случае, должны знать, какой именно? Иначе нам, как человечеству, грош цена. Мы ведь цивилизация, а не просто какой-то муравейник.

Последние слова Валерий Алексеевич произнес с некоторым пафосом. И я с ним внутренне согласился. Действительно, не муравейник, хотя кто там знает, что происходит в муравейниках. Возможно, дела там поставлены много лучше, нежели у нас…

– А коль скоро мы цивилизация, – продолжил Сюняев, – нам необходимо задать себе вопрос: к каким последствиям приведет упомянутый гипотетический полет?

– И какие могут быть последствия? – быстро спросил я.

– Это неважно. Важно то, что о них никто не имеет понятия. И я – в том числе. Это означает, что последствия наступят неожиданно. Мы же, как всегда, будем действовать впопыхах и сгоряча.

– Но, может быть, никаких последствий не наступит вовсе, – напористо предположил Вася.

– Такое бывает, – согласился Валерий Алексеевич. – Но крайне редко. Примерно, по моим наблюдениям, раз в триста лет. Последний раз это случилось позавчера: я упал с раскладной лестницы, и никаких последствий. Теперь лимит вероятности для человечества исчерпан и последствия неизбежны. Так что на этот счет можно не беспокоиться. Посему, как видите, я совершенно спокоен. Сижу тут с вами, калякаю о том, о сем. А они, между тем, наступают.

– В этом деле главное – хладнокровие, – подчеркнул Вася.

– Именно, – согласился Валерий Алексеевич. – А вот господин Таккакацу считает, что в режиме хладнокровия человечество долго не протянет. Завтра, к примеру, на Землю брякнется астероид, и нам всем крышка. Но хладнокровие мы сохраним, поскольку не успеем разгорячиться. И, как следствие, переохладимся.

У меня сложилось впечатление, что Валерий Алексеевич впал в иппохондрию. Случилось это потому, что мы с Васей сидели и смотрели ему в рот, а надо было возражать и перечить, стимулируя его адреналин. Я решил, что время пришло и как бы в сторону произнес:

– Странный какой-то разговор. По-моему, вся эта тематика имеет слабое отношение к задачам нашего сектора.

– Да, Глеб, – Валерий Алексеевич вздохнул. – Но только по той причине, что мы ни на что не можем повлиять. Все делается без нашего ведома и участия.

– Что именно?

– Да все. Кто-то куда-то прилетает, кто-то улетает, где-то вспыхивают сверхновые, а где-то, наоборот, коллапсируют черные дыры…

– Почему же наоборот? Теория говорит, что именно вследствие взрывов сверхновых и образуются черные дыры.

– Очень может быть. Но повлиять на это у нас нет никакой возможности. Это раздражает.

– А вы хотите, чтобы мы стали как боги, и научились зажигать звезды? – ядовито поинтересовался Вася.

Судя по всему, он понял мой замысел и открыл второй фронт. Валерий Алексеевич ощупал его внимательным взглядом и с печалью в голосе произнес:

– Я бы, лично, хотел стать как боги, знающие добро и зло. Это в первую очередь… Очень неуклюже вы все это делаете, – вдруг пожаловался он. – Учит вас Петр Янович, учит, а толку – чуть. Вы ведь должны были усвоить, что я еще отнюдь не старый маразматик и не возбуждаюсь по абстрактным поводам. Мне нужно скармливать факты, чтобы я мог построить гипотезу. Тогда есть шанс перевести меня в активную фазу.

– Ну, как говорится, "не стреляйте в музыканта, он играет, как умеет", – я развел руками. – Что бы вы сделали на моем месте, увидев себя в печали?!

– Вот! – воскликнул он. – Вот! Блестящая импровизация, вряд ли даже осознанная. Все ведь просто! Что бы я сделал, увидев себя в печали на твоем месте. Я бы стал размышлять. Если я на твоем месте, то э-э… Либо я – это не я, а ты, либо это место для печали, а, стало быть, нам обоим нужно искать место для радости и поменяться местами с теми, кто устал радоваться.

Вася, слушая все это только хлопал ресницами и ушами поочередно.

– Так вот, – продолжил Валерий Алексеевич, – я пребываю в печали потому, что мои гипотезы гроша ломаного не стоят.

– Какие гипотезы? – Вася очумело мотнул головой. – Насчет места для печали?

– Зря тебя Гиря сажал моим заместителем, – посетовал Валерий Алексеевич. – Печаль моя сугубо конкретна. Я взялся ответить на гипотетический вопрос господина Таккакацу о предназначении объекта, оставленного нам пришельцами, и сел в лужу. Он мне объяснил, что ни одна моя гипотеза не проходит. Почему? Объясняю для тугодумов. Допустим, пришельцы были, и, допустим, оставили упомянутый объект. Допустим, он самодвижущийся. Допустим, какая-то бандгруппа энтузиастов его обнаружила, привела в действие и полетела. Но, голуби мои, они никуда не прилетят. Допустим, они взяли с собой девиц и размножаются по дороге, с тем, чтобы пополнять ряды. Допустим, ресурсы безграничны, лететь можно сколь угодно долго. Все равно это чушь! Подумайте, кто прилетит на место, и что он там скажет? И что скажут ему? Я нисколько не сомневаюсь, что энтузиасты в таком деле с нашей стороны всегда найдутся, ибо дело новое, работы – непочатый край… Но, голуби мои, я не могу восстановить логику пришельцев, затеявших столь глупое мероприятие.

– А если гиперпростанственный рывок? – произнес Куропаткин магнетическим голосом.

– Он же гипотетическая "нуль-транспозиция"? А на кой черт тебе для этого объект? Копай пещеру здесь, на Земле. Ставь оборудование, и с Богом!

– А если на Земле опасно?

– Копай на Марсе, поставь знак "Не влезай, убъет!".

– Но там же везде наши люди!

– Но где бы ты ни разместил все это хозяйство, везде могут появиться наши люди. Ты, Василий, не трещи крыльями, а думай. Мы ведь хотим восстановить логику пришельцев. Для этого нам нужно понять, какую цель они могли бы ставить перед собой?

– Но мы с шефом уже дискутировали на эту тему – вы в курсе?

– Да в курсе я, в курсе! Шеф ведь, не будь дурак, на всякий случай все свои разговоры записывает, а потом дает послушать всем заинтересованным лицам. Но то, что придумал Гиря, не предполагает наличия в нашей системе гипотетического звездолета, – Валерий Алексеевич сардонически хмыкнул и махнул рукой. – А меня интересует именно звездолет. Я же вам битый час об этом толкую!

– А я уже час не могу понять, зачем он вам понадобился?

– Да не мне же, дурья башка, он нужен Таккакацу! Я же говорил, что его заинтересовал именно этот вариант.

"Дело сделано, – подумал я удовлетворенно, – запасы адреналина растут".

– Ну, хорошо, – Вася примиряюще поднял ладони кверху, – гипотеза со звездолетом не проходит, вы можете придумать гипотезу без звездолета? Речь ведь шла о каком-то объекте вообще.

– Я их там же на месте предложил штук пять. И хорошо, если бы они не понравились Таккакацу. Но они не нравятся мне.

– Например.

– Например, ретранслятор какой-то информации.

– Ну, и чем это плохо?

– Почему плохо? Хорошо. Только мне непонятно что, куда и, главное, зачем ретранслируют. Концепция Гири совершенно неубедительна. Если братья по разуму хотят за нами присматривать, все можно устроить гораздо проще. При той неразберихе, которая сопровождает развитие нашей цивилизации, они могут бродить по Земле толпами и бороздить Солнечную систему косяками. Уверяю вас, никто ничего не заметит.

– А если пришельцы с помощью этого объекта просто воруют вещество? – брякнул Вася и сделал зверское лицо.

– Ты что, Василий, бредишь? – сказал я.

– Так ведь гипотетически же, – Вася пожал плечами. – Почему бы нет?

– Ну кто же так ворует! И потом, в Галактике миллиарды систем, большая часть – пустые, почему нужно воровать именно у нас?

– Так вышло. Случайно.

– Да тьфу на тебя! Какой-то детский лепет.

– Если ты такой взрослый, придумай что-нибудь стоящее сам, – разозлился Куропаткин. – А я буду критиковать.

Я понял, что вырыл себе могилу своими руками. Теперь остается найти череп и сказать: "Бедный Йорик..".

– Ну… Рассуждаем логически. Предположим, объект имеется. Он может и дальше торчать в Солнечной системе, но ведь может в какой-то момент начать двигаться, и улетит неведомо куда. Что нам диктует логика? Если что-то торчит на месте достаточно долго, а потом начинает двигаться, на то есть причина. Далее. Причина либо в нас, либо в этих гипотетических пришельцах. Возможно, там есть спусковой крючок какого-то механизма, но в любом случае за этот крючок кто-то должен дернуть.

– А если это таймер?

– На десятки тысяч лет?

– Почему бы и нет.

– Хорошо, это третий вариант. Но важно следующее. Этот объект должен что-то увозить в себе. Иначе непонятно, зачем его приводить в движение.

– Неплохо, – произнес Валерий Алексеевич, доселе внимательно слушавший. – Мне твой подход нравится. Продолжай.

Я взбодрился. Поскольку Вася рта не открыл, следовательно, никакой альтернативы моим рассуждениям он за пазухой не имел, и я продолжил.

– Если он что-то увозит, это либо материальные объекты, либо нематериальные…

– Скажем, духовные, – ввинтил Куропаткин многозначительно.

– Именно. Информация на каком-то носителе, причем сам носитель, как материальный объект никого особенно не интересует.

– Но тогда эта информация может быть передана иным путем, и с гораздо большей скоростью. Зачем куда-то лететь? – возразил Сюняев без тени иронии в голосе.

Я понял, что Валерий Алексеевич прекратил развлекаться и рассматривает мои построения вполне серьезно.

– Но, возможно, это какие-то уникальные материальные объекты, которые есть только здесь, – сказал Вася.

– Поясни, – Валерий Алексеевич резко повернулся. – Что ты имеешь в виду?

– Например, произведения искусства, либо какие-то раритеты.

– Ну, возможно, возможно… Но, в целом, сомнительно. Кто их туда доставит, на этот объект? Нет, – Сюняев поморщился. – Это как-то не то… Что, какая-то банда по всей системе собирает что-то, грузит и отправляет невесть куда? Нет, это не то… И откуда пришельцы могли сорок тысяч лет назад знать, что эта банда соберется, и чего ради она пойдет у них на поводу? И наконец, для нас раритеты, а для братьев по разуму… Сомнительно, и весьма…

– Но, в принципе?

– В принципе – да. Но этот вариант совершенно фантастический. Возникает впечатление, что пришельцы решили создать галактический музей или, э-э… некую кунсткамеру… Мне чем нравятся построения Глеба. Он не изобретает конечный результат, а действует на манер скульптора, отсекая все лишнее. Я так не умею. То есть, плохо умею. Давайте попробуем продвинуться еще дальше этим изящным методом.

– Спасибо, конечно, Валерий Алексеевич, на добром слове, но этим методом идти довольно трудно. Вы возразили против перевозки информации, но материальные объекты не устраивают ни меня, ни Куропаткина. И мы встали – больше отсекать нечего, – сказал я.

– Понятно, – пробормотал Сюняев. – Но что же теперь делать?

– Теперь, по правилам, надо обойти скульптуру, попутно отсекая все, что признается лишним безоговорочно. Тогда, по крайней мере, в конце останется какой-то результат. А иначе мы изрубим все гипотезы в капусту, и будем иметь нуль в итоге.

– Дельно. Что там еще можно отсечь?

– Давайте исследуем возможную цель мероприятия.

– Обращаю твое внимание, что мы сделали полный оборот вокруг оси размышлений. Начинай.

– Ну, так… Этот гипотетический объект вместе с содержимым, если не предполагать, что он может улететь, нужен либо нам, либо не нам. Допустим, он предназначен нам. Для чего? Ну, тут вариантов бездна. Например, это подарок на перспективу. Скорее всего, это информация. Знания, технологии…

– Нет, – перебил Сюняев, – Этот вариант Таккакацу отмел сразу. Он выразился в том духе, что пришельцы не могли прогнозировать нашу историю, а значит и то, когда и кому в руки попадет эта информация. Давай сначала рассмотрим вариант, когда объект может улететь.

– Хорошо. Если он может улететь, то должен куда-то прилететь. Тогда в в конечном пункте он нужен либо гипотетическим пришельцам, либо нам самим, но мы об этом еще не догадываемся, либо…

– Либо третьим лицам, – бойко вставил Куропаткин.

– Именно это я и хотел сказать.

– А вот это уже что-то новенькое! – Валерий Алексеевич взбодрился. – Это мне даже в голову не брякнуло… Смотри, что делается!.. И в каком темпе!..

– Но есть и четвертый вариант, – вдруг сказал Вася.

– Какой именно? Ну-ка рожай, – приказал я.

– А ты не догадываешься?

– Нет. Приоритет будет за тобой безусловно.

– Никакой цели нет!

– Смело! – буркнул Сюняев. – Так мы вообще неизвестно куда приплывем.

– Вы меня не поняли. Цель, разумеется, есть, но она не конкретизируется. Кто-то должен лететь в свободный поиск. Пришельцы решили, что мы, возможно, захотим что-то найти. Они и сами не знали, что именно, но решили предоставить нам такую возможность в будущем.

Сюняев посмотрел на Васю, наморщил лоб, посмотрел на меня и пробормотал:

– Хм… Не зря Гиря вас дрессирует, – он прихлопнул ладонью по подлокотнику кресла, в котором сидел. – То есть, если я тебя правильно понял, цель состоит в том, чтобы э-э… расширить сферу изведанного. Но.., – он потер лоб, – но почему именно от нас?.. А может быть это у них такой метод… Своего рода э-э… эстафета. Они были уже на излете, и хотели нас подтолкнуть в будущем куда-то. Не очень навязчиво… Но чего-то здесь недостает. Поиск предполагает активность… Ведь человек смертен, а там, в этом объекте должен сидеть кто-то, кто постоянно должен будет готов принять решение в случае чего-то там… В случае чего?.. Но все равно интересно…

Он еще немного побормотал – что именно, я не разобрал – а потом опять хлопнул по подлокотнику.

– Так, коллеги, харчей для ума вы мне подкинули, и я должен все это переварить. Потом как-нибудь встретимся и обсудим. В общем, я ваш должник. – Сюняев встал, и прошелся туда-сюда, разминая затекшие ноги.

– Да ну что вы, Валерий Алексеевич, – произнес Куропаткин с деланным простодушием. – Нам же ж это ничего не стоит, чуть что – обращайтесь…

– А вот издеваться над моим старческим слабоумием – вот этого мы вам позволить не можем, – внушительно произнес Сюняев.

Он сел и опять похлопал ладонью, но теперь уже по колену Куропаткина и назидательно произнес:

– Э-эх, мне бы ваши годы… Ведь вот только начнешь что-то понимать в этой жизни, а уже и помирать скоро. Вы, небось, думаете: что это старый пень прицепился к какому-то объекту и морочит им голову себе и людям. Вам и невдомек, что все мы вместе летим примерно на таком объекте э-э… неизвестно куда. И, что самое забавное, с неизвестной целью. Нет, вы это, конечно, знаете, но… Но не понимаете, да и не можете понять… Подумайте, ну что такое, в сущности, наша Солнечная система в масштабах хотя бы Галактики. Так, комок водородной плазмы. И кто мы есть, как ни плесень, по чьему-то образному выражению… Мелкая рябь на поверхности материального мира… А ведь должен же у всего этого быть какой-то смысл!

– Эти ваши мысли, Валерий Алексеевич, очень вредные, – сварливым голосом прогнусавил Куропаткин. – От них можно с ума сойти. Многие уже так и сделали. Такие мысли следует признать уголовно наказуемыми, и запретить их думать полностью.

– Да я бы и рад всей душой, но что делать! – Валерий Алексеевич сделал страдальческое лицо. – Лезут в голову…

– Это плохо, – сказал я.

– Да, это плохо, – поддержал Куропаткин. – Просто отвратительно плохо!

– Но почему мне одному должно быть плохо? Вам тоже должно стать плохо. Вот я, например, слышал, что сейчас Солнечная система находится в галактическом поясе жизни. Вспышка сверхновой маловероятна. А окажись мы где-нибудь, где звезды уже прогорели, вы бы сейчас забегали…

– Но пока-то все слава Богу, – заметил я.

– Да, пока все очень недурно, – рассеянно подтвердил Сюняев. – Плодимся и размножаемся. Хуже то, что все мы смертны. Это обстоятельство, я бы сказал, несколько удручает. Смерть обесценивает наше существование. Живешь, живешь, ума-разума наберешься, вдруг хлоп – и все пропадает втуне. Некоторые, правда, успевают излить свою душу на бумагу, но что слова – звук пустой! Разве словами выразить то, что накипело… И приходит новое поколение, и все опять сначала. Неужели, я вас спрашиваю, в этом состоял замысел Творца?

– Вы сыплете соль на мои раны, – желчно заявил Куропаткин. – Я уже начинаю испытывать отвращение к жизни. А ведь самое худшее еще впереди.

– То-то же. А каково мне? Как подумаю, что скоро уже не смогу испытывать даже отвращение, тошно становится!

Я решил, что пора кончать этот балаган. Незаметно показал Василию кулак и деловито поинтересовался:

– Валерий Алексеевич, а какие еще вопросы муссировались в беседе с господином Таккакацу?

– Да разные, в общем, темы затрагивались. В порядке обмена мнениями. Например, с его точки зрения наша организация, то есть ГУК, окончательно выродилась в нечто совершенно бестолковое и неописуемое. Цели, ради которой она была создана, так и не достигнуты, и более того, есть сомнения в правильности их изначальной постановки. В части организации: с одной стороны, принцип коллегиальности принятия решений, с другой – принцип единоначалия на уровне исполнения этих решений. Результат таков, что Коллегия из органа, который должен осуществлять стратегическое планирование, формулировать цели и задачи, превратился в место разборок между руководителями подразделений. Смысл собственной деятельности уже никого не интересует, все непрерывно выясняют, почему смежники не принимают должных мер во исполнение решений предыдущих заседаний, и настаивают на принятии решения о неукоснительном исполнении решений принятых ранее. Ты ведь математик, Глеб? Как там у вас называется такой процесс?

– Рекурсивный, – буркнул я.

– Ну, вот. Мы немножко подискутировали, и я склонился к точке зрения господина Таккакацу. И тут он сказал мне, что, по его мнению, наступил момент для смены поколения. Под этим он подразумевает полную замену всех руководителей верхнего звена ГУК, начиная с руководителей секторов.

Куропаткин хрюкнул в сторону, я же благоразумно сохранил невозмутимость.

– И вы конечно же опять с ним согласились? – не выдержал Вася.

– Здесь я, конечно же, остался при своей точке зрения. Я полагаю, что обновление кадрового состава руководства следует производить перманентно.

– А Петр Янович в курсе этого мнения?

– Петр Янович не просто в курсе. Он уже приступил к популяризации этой точки зрения в узких кругах. Этот ваш, так называемый, Петр Янович, в каждой бочке затычка. Без него ничего не бывает. Если, например, намеченный Конец Света состоится, то, будьте покойны, Петр Янович окажется в самой гуще событий, проводя соответствующую политику, – произнес Валерий Алексеевич меланхолично.

– Надо полагать, – согласился я. – И где же он политикует сейчас?

– В данный момент он путешествует. Не думаю, что он совершает восхождение на Эверест, но, уж во всяком случае, находится где-то поблизости. Его вдруг заинтересовала восточная экзотика, и он вместе с Зурабом Шалвовичем посещает Непал.

– А, так вот в чем дело, – догадался я. – Он в Непале!

– Да, он там. Не удивлюсь, если завтра он отправится на поиски гроба Господня, а по дороге осмотрит знаменитый камень Кааба. Там, говорят, записаны какие-то э-э… ценные указания, но их до сих пор никто не расшифровал, посему нет никакой возможности их выполнить. А жаль. Нам бы сейчас они не помешали, – Сюняев тяжело вздохнул.

– Н-да, – я кивнул. – И это все?

– Да, не густо, – согласился Сюняев.

– А Зураб Шалвович выехал заранее?

– Да, он как-то неожиданно выехал… Вот как Сомов нашелся, так и выехал. А потом и Петра Яновича вызвал. Теперь уж, верно, они там слились воедино… А мы здесь сидим, – он опять вздохнул.

– Может быть вам тоже выехать? – предложил я.

– Нет, мне велено сидеть здесь и реагировать. А на что? Я вот на вас среагировал… Тишина… Очень мне не нравится эта тишина. Все очень и очень подозрительно. Ничего не происходит!

– Действительно, – согласился я. – Но, быть может, это хорошо. Может быть, как раз, наступают лучшие времена.

– Возможно, они и на подходе, но пока перемен я не замечаю. Да, кстати, Петр Янович рекомендовал мне порекомендовать вам с Валентиной нанести визит Шатилову. Настоятельно.

– Но.., – я запнулся и стушевался, вдруг осознав…

Что? А то, что этот давно запланированный визит внесет в мою судьбу необратимые коррективы.

Почему? Я даже для себя не смог бы это сформулировать. Наши отношения с Валентиной – это пока было наше личное дело, несмотря даже на Валерия Алексеевича. Но если я накоротке познакомлюсь с ее дедом, то все. Данный визит крепким канатом привяжет меня к этому семейству, и разорвать его впоследствии я не смогу и не захочу, что бы потом не случилось. Я на веки вечные останусь мужем Валентины, возможно, нежно любимым, возможно, бывшим, возможно, изменщиком и негодяем, но безусловным мужем и членом семьи, хочется мне того, или нет. Я уже не смогу стать для них чужим. Что-то во мне протестовало против этого, а почему, я никак не мог понять. И вдруг понял. Я понял, что все дело в Валентине. Если у нас не заладится, а при ее характере это почти неизбежно, то все семейство дружно встанет на мою сторону, начнутся соболезнования, порицания и прочее в этом роде. И я окажусь в центре круга внимания этих людей. Вот именно это мне и не нравится. Я привык ощущать себя суверенной личностью, привык все решения принимать сам, сам себя казнить, миловать и жалеть. Но чтобы меня кто-то жалел – не-ет!

Теперь уже я тяжело вздохнул.

Сюняев на меня посмотрел и ухмыльнулся. Похоже, он все понял. И похоже, он сам находился точно в таком же положении уже.., ну, минимум двадцать лет.

– Вот что, Глеб, – он похлопал меня по плечу, – не все так трагично, как кажется с первого взгляда. Если ты будешь вести себя правильно – а я тебя потом научу, как это делается, то останешься при своих.

– В каком смысле? – сказал я, чтобы сказать что-нибудь.

– Это не важно. Иногда надо следовать влечению души, а смысл со временем подберется. Смыслов, как выяснилось, гораздо больше, нежели возможных решений и поступков. Всегда, при необходимости, можно подобрать что-нибудь приличное…

Глава 13

Дверь открылась – за ней стоял Шатилов. Он отошел в сторону, и жестом пригласил нас войти. Я взглянул на Валентину – она стояла, потупив взор и изображая смущение.

"Ага! – подумал я, – стало быть разыгрывается классический сюжет "приход блудной внучки к строгому деду". Будем соответствовать".

Я тоже потупил взор.

Все эти подготовительные телодвижения были немедленно оценены по достоинству и пресечены в корне.

– Только вот дурака валять не надо, – сказал Олег Олегович сердито. – Сцены у ручья отменяются, за неимением сцены и ручья. И потом, все это делается несколько иначе.

– А как? – сказала Валентина с интересом.

– А так. Надо броситься на шею любимому деду и спрятать смущенное лицо в складках его ночного халата. Халата у меня нет, но я подобрал спортивную куртку соответствующей расцветки, так что валяй.

Валентина прыснула и кинулась на шею. Я тоже переступил порог и встал столбом, поскольку альтернативой было топтаться на месте, а делать это я не умею.

– Так, – сказал Шатилов, снимая, наконец, Валентину со своей шеи и ставя рядом со мной. – Я все это представлял себе несколько иначе, и даже заготовил речь, но, увы, обстоятельства не соответствуют.

– Нет уж, дед, – сказала Валентина решительно, – ты давай не комкай программу. Какая там речь готовилась? Небось, порицательная?

– Отнюдь, – Олег Олегович хмыкнул. – Речь такая: "Стало быть, Валентина, вот этот импозантный молодой человек и есть избранник твоего сердца? Свершилось великое таинство любви?"

– Ну, свершилось. – Валентина пожала плечами. – А чем плохо-то?

– Да тем, что обстоятельства не те. Я не умею в таком темпе приспосабливать свои речи к изменившейся обстановке. В связи с этим, у меня только один вопрос: какой срок?

Валентина сначала ничего не поняла, а когда поняла, немедленно смутилась уже без дураков.

– Ты, милая моя, взором меня не жги, – буркнул Шатилов, – у меня уже были две таких, с обжигающим взором, так что все это мне не внове. Дело серьезное, и нечего тут крутить. Сколько?

– Четыре, – выдавила Валентина.

– Чего четыре? Часа, дня, месяца?

– Ну, недели же, дед. Это все неделями меряют.

– Серьезно? – Шатилов втянул голову в плечи. – А почему?

– Да потому. Это женские дела, и мужиков они не касаются.

– Ну, положим, мужики в этом тоже не последний элемент, – Олег Олегович скосил взор на меня и подмигнул. – Ладно. Самочувствие, симптомы и прочее в порядке? Кислое, соленое? Ты у врача была?

Валентина скорчила рожицу и наморщила лоб.

– Слушай, дед, прекрати. Можно подумать… Долго мы тут еще будем топтаться? Я пить хочу!

– Ага, – сказал Шатилов, – повышенная капризность, сухость во рту. Все нормально. Пошли.

Мы гуськом прошли в гостиную, я для приличия постоял возле кресла, сел и с любопытством огляделся по сторонам. Все же интересно, какие бытовые условия принято поддерживать на столь высоком административном уровне…

Никаких особых излишеств я не обнаружил, но и нельзя было сказать, что обстановка спартанская. Единственное, что я отметил: все очень низко. Низкие удобные кресла, низкий столик, низкое бюро в углу, какой-то сложный агрегат в другом… Ну, и палас на полу, конечно, – нечто в своем роде. Ворс сантиметров пять – мне такие еще не попадались.

Что касается самого Олега Олеговича, то он был полной противоположностью обстановке: высокий, грузный и отнюдь не ворсистый. То есть, попросту лысый. Свежего человека он подавлял своей монументальностью и солидностью, но я имел возможность наблюдать его несколько раз в неформальной обстановке, причем один раз в паре с Петром Яновичем, когда оба веселились насмерть, подъелдыкивая друг друга, поэтому особенного трепета не испытывал.

Шатилов налил Валентине минеральной из бутылки – она выпила, залезла в кресло с ногами и притихла.

– Так, – сказал Олег Олегович. – Неувязка. Я – человек пожилой, Валентина на особом положении, а кто, спрашивается, стол будет сервировать?

– А может его и не надо сервировать – пусть так побудет, – предложила Валентина. – Вон же есть бутылка, значит, формальности улажены.

– Нет, так нельзя, – запротестовал Шатилов. – Надо это дело обмыть. Все же не каждый день у нас… это… Нет, ну свинство все же! Всю программу скомкали. Как хоть это называется? Помолвка?

– Пусть будет инаугурация, – сказала Валентина.

– Это что?

– Вступление в выборную должность.

– А кто вступает?

– Да вон Глеб, кто же еще. Я его выбрала, он и вступает.

– Ну, а ты что скажешь? – Олег Олегович посмотрел на меня. – Как это называется?

– Презентация, – буркнул я.

– Х-ха! Точно! Так оно теперь и называется… А кого планируешь родить, Валентина? Девку, или парня?

– А ты бы, кого хотел?

– Я бы… Да я что… Мое дело сторона, – Олег Олегович вроде бы даже смутился. – Но, знаешь, с девками у нас в роду как-то не очень удачно получается. Все какие-то бестолковые, ветер, короче, в голове. Может парня на пробу? А там уж видно будет…

– Ну, можно, конечно, – сказала Валентина деловито. – Но пока ничего обещать не могу. На четвертой неделе не определяется.

– Да нет, я не настаиваю, – Олег Олегович встал и засуетился. – В общем, смотри, как лучше… Так, Глеб, пошли на кухню. А ты тут сиди, отдыхай, – приказал он Валентине. – Ясно?

Валентина фыркнула.

– Куда уж ясней. Надо вопрос проработать?

– Надо на стол накрыть.

Мы пошли на кухню, Шатилов достал из холодильника ветчину, сыр, бутылку, приказал мне резать, а сам уселся на подоконник. Хотя при его росте и габаритах это выглядело несколько… В общем, подоконник перешел в категорию скамеечки.

– Ну, стало быть, ты теперь мне кто? – поинтересовался он. – Внучатый муж?

Я пожал плечами.

– Так и запишем. А чего помалкиваешь? Саном что ли я тебя задавил?

– Да нет, Олег Олегович, скорее комплекцией.

– Но у тебя тоже как будто не мелкая… Вот положение! Что-то же надо говорить… Представляешь, а у меня ведь с ее отцом отношения не сложились. В общем, это я, старый дурак, напортачил. А Валера – фигура самостоятельная. Его саном не сильно-то придавишь… Ты как с ним, общий язык находишь?

– Не то слово. Он меня взял в союзники против Валентины… Вообще-то мы с ним уже давно знакомы, притерлись.

– Это хорошо. Но я бы хотел, чтобы и мы с тобой тоже притерлись. Мне тут Гиря тебя рекламировал, а Петру я верю. Он, правда, ни одного слова без подоплеки не произносит, ну, да ведь тут важно, какие слова подбирает… А Валентина – моя любимица, и хотел бы я, чтобы у нее все было… Знаешь, такие женщины.., за ними ведь шлейф мужиков, а попробуй, шугани, она может закусить удила… Ты как на этот счет?

– Я, Олег Олегович…

– Слушай, надоели вы мне с этим "Олеговичем", – он поморщился. – Мне этого на службе хватает. А дома, как видишь, населения не густо. Давай придумаем что-то попроще для приватного общения. Скажем, "дед" тебя устроит? Попробуй – как будет звучать.

– Я, дед, все сделаю, как надо. Надо шлейф – будет шлейф. Надо шугануть – шугану.

– Ага! Во-от! – он ткнул в меня пальцем по методу Гири. – Это главное. Для мужика главное – уверенность в своих силах. Женщинам это нужно видеть постоянно.

– Я это осознаю полностью.

– Тогда будем считать, что свое напутствие я дал. А то меня тут Наталья обрабатывала, мол, ты с ним по-мужски поговори, то, да се… То есть, об этом – все. Пошли.., – он сполз с подоконника и направился к двери, потом остановился и хлопнул себя по лбу. – Вот же старый дурак! Мы зачем сюда приперлись?

– За сыром.

– Но бесплатный сыр бывает только в мышеловке. Значит придется расплачиваться…

Мне показалось, что он не то, чтобы расстроился, а как бы погрустнел.

– Знаешь, – вдруг сказал он, – что-то мне неспокойно. Не то, чтобы плохо, а так… Вот после этого случая… Как вроде что-то у меня сперли… Нет, не то… Что-то отделилось от меня, как вроде я кого-то родил… А? Ты что-то сказал?

– Я слушаю, Олег Олегович.

– Ну да.., – он помолчал. – И не то, чтобы у меня чего-то убыло, но я теперь беспокоюсь: как оно там?.. Вот такие сложные у меня чувства. И, главное, не с кем ими поделиться… Да и вообще, знаешь, я начал ощущать некое интеллектуальное одиночество. Видимо, это и есть старость. Мысли какие-то в голове бродят, прозрения, а поделиться ими не с кем, – он скривился и замолчал.

– А вы знаете, Олег Олегович, у Петра Яновича тоже в голове всякие ценные мысли завелись, и он их думает постоянно. Но, в отличие от вас, он их не держит в себе, а выбрал двух подчиненных – меня и еще одного перспективного кадра – и день через день вливает нам в подкорку свои откровения. Мотивирует тем, что сошел с ума, но никто этого замечать не желает.

– Язва, – констатировал Шатилов. – Пользуешься родственными связями и нагло нарушаешь субординацию. Стучишь на начальство через его голову.

– Отнюдь! Просто использую канал неформального общения для проведения следственных действий.

– Ах, вот так?

– Ну.., примерно.

– Н-нда.., – Шатилов выпятил губу и покрутил головой. – Хорош!

Он заметно повеселел.

– Ладно, – буркнул он, – надо идти. Ты вот что… Пару раз перейди на "ты" и вверни "дед". Валентина это оценит. Бери тарелки, я несу пойло…

"Однако же, не слишком ли стремительно снимаются барьеры и сцепляются узы? – думал я, двигаясь вслед за Шатиловым и глядя в тарелку с бесплатным сыром. – Если рассказать Куропаткину, что я зову Шатилова "дедом", тот, например, решит, что теперь имеется возможность дверь в его кабинет открывать пинком. Нет, афишировать это нельзя!"

Валентина продолжала сидеть в той же позе. Солнечный свет из окна падал на нее сзади, она была сказочно красива и печальна.

– А почему грустим? – сказал Шатилов ставя на стол бутылку и стаканы. – Прощаемся с юностью?

– С чего ты взял? – Валентина фыркнула. – Просто мысли всякие. Я представила, как на этом ковре будет возиться маленький мальчишка, встанет, упадет, и заплачет. И мне его стало жалко-жалко… Маленький же!

– Ну да.., – пробормотал "дед". – Действительно… Ты, Валентина, у меня соткана из фантазий и грез. С тобой не соскучишься… Хотя, конечно, смотрю я на вас, и завидую…

Он сел, машинально сунул в рот кусок сыру и начал задумчиво жевать, уставясь в пол. Валентина посмотрела на меня и в ее глазах я прочитал: "Ну, чего сидишь, говори что-нибудь!"

"Момент!" – таким же манером ответил я и стал соображать, как бы ловчее подвести разговор к заданной теме.

Тему задал Сюняев. Он сказал, что Петр Янович имел беседу с Олегом Олеговичем, и они совместно решили, что я должен провести вечер в обществе Шатилова, с тем чтобы оценить его психическое состояние и задать ряд вопросов по интересующей нас тематике. Я попросил уточнить, что имеется в виду, и объяснить, зачем все это нужно.

"Ну, – сказал Валерий Алексеевич, – в виду имеется то самое гипотетическое посещение с целью ментоскопирования. Олег Олегович желает понять, было ли это простое наваждение, или же глубокий транс. То есть, было ли хоть что-то. Он как бы не верит своим собственным глазам. И дал задание придумать какой-нибудь новый подход, позволяющий твердо установить, что факт имел место, и это не сонный бред".

"Помилосердствуйте! – сказал я. – Где я вам возьму этот новый подход – рожу?"

"Именно. Петр Янович сказал, что нужен свежий взгляд на субъект события, а у тебя именно такой. Я формулирую задачу предельно просто: нужно ДОКАЗАТЬ, что факт имел место, либо доказать, что места он не имел".

"Но вы-то хоть понимаете, что доказать реальность ментоскопирования невозможно!"

"Конечно. Я пытался это втемяшить Гире. Он на меня накричал, и велел не строить из себя дурачка. Из последовавшего препирательства я понял, что необходимо доказать факт посещения Шатилова неизвестным лицом".

"И как вы себе это представляете? Я приду и… Мы ведь даже не знакомы!"

"Валентина придается тебе в качестве предлога для визита и связующего звена. Все будет очень естественно".

"Но Валентина ведь совершенно не в курсе наших дел!"

"Она проинструктирована и будет соответствовать ситуации".

"Кем?!"

"Петром Яновичем лично".

"Но…"

"Никаких "но". Выполняй указание", – отрезал Валерий Алексеевич.

И вот эта самая проинструктированная Валентина теперь сидела в кресле с томным видом, даже не делая попыток что-то съесть. Я разозлился. Они что, решили из меня дурака сделать? Нашли психоаналитика!.. Был бы тут Куропаткин – еще туда-сюда, вдвоем мы что-нибудь сочинили бы. А так…

Меня выручил сам Шатилов. Он вздохнул, потер лысину и буркнул:

– Вот такие дела… Сняли копию с подкорки, и теперь ковыряются, можно сказать, в сокровенном. И, главное, время выбрали, когда я расслабился. "Ну, – думаю, – инсультиком побалуюсь, отдохну как следует". А они – тут как тут! И теперь даже не знаю, было, или привиделось…

– Кгм! – я прочистил горло. – Это вы по поводу ментоскопирования?

– Именно. Не знаю, правда, насколько подробно Валера все изложил…

– Папа все очень подробно рассказал, как это было. Правда, Глеб? – сказала Валентина.

– Момент! – сказал я. – Олег Олегович…

Шатилов скривился.

– Расслабься. – сказал он.

– Хорошо, – я умиротворяюще поднял руки. – Я, дед, не возражаю против того, чтобы женщинам были предоставлены равные права с мужчинами, но категорически настаиваю на соблюдении субординации. Я – старший дознаватель сектора безопасности, то есть лицо подотчетное. Мне поручено расследовать эпизод. Я должен найти доказательства, а как я могу это сделать, если мне не дают даже рта раскрыть!

– Верно, черт подери, – сказал Шатилов. – Валентина, сиди тихо и не встревай в процесс дознания. Давай, Глеб, я готов. Шутки в сторону!

Вот именно… Пусть он теперь мне дед по семейной линии и огромный начальник по производственной, я буду вести дознание так, запятая, как сочту нужным, точка!

Я собрался с мыслями.

– Грубо говоря, – начал я, – нам с вами предстоит найти доказательства реальности происшедшего. Случай, мягко говоря, нетипичный. Вопрос первый, у вас самого есть ощущение нереальности в целом, либо в какой-то части? Например, все это приснилось. Или померещилось?

– Нет, я был трезв, в здравом уме и рассудке от начала и до конца.

– Хорошо. А нет ли ощущения, что в какой-то момент реальность порвалась?

– Поясни.

– Ну, допустим, контекст беседы с этим… человеком изменился скачком. Говорили об одном, а потом уже говорите о другом без связки.

– Ну да, ну да.., – пробормотал Шатилов. – Теперь понял… Пожалуй, тоже нет. Разговор прыгал, конечно, с одного на другое, но в едином контексте.

– Вы сами можете отметить какие-либо обстоятельства, показавшиеся вам странными уже задним числом.

– Только одно. Когда он ушел, мое самочувствие сильно улучшилось. Как-то… Да, просто жить стало веселее!

– А вы пробовали понять, почему?

– Ну… Ну, пробовал, а что толку, – Шатилов пожал плечами. – Было бы наоборот, я бы, вероятно, попытался понять причину по горячим следам. А так – не до этого было. У меня оставалась куча дел, то, се… Сам ведь знаешь, пока что-то болит, только об этом и думаешь. А перестало – забыл.

– Хорошо. Давайте попытаемся прояснить кое-какие моменты. Допустим, пока шел разговор, вы оба сидели, или кто-то вставал, ходил, и так далее.

– Я вскакивал пару раз, один раз ходил на кухню, принес какую-то жижу. Пить хотел.

– Он сидел на месте?

– Насколько помню – да.

– А вы принесли питье в гостиную?

– Да.

– И стаканы?

– Так… Да, два бокала.

– Пили здесь?

– Да.

– А он?

– Он? Нет, он отказался.

– Почему?

– Не знаю.

– А когда он ушел, на столе стояли бутылка и два бокала?

– Не помню… Почему не помню – помню! Я все это дело отнес на кухню.

– И?

– Что "и"?

– И что?

– Глеб спрашивает, куда делись эти два бокала? – пояснила Валентина.

– Ну, куда-куда… Я их сполоснул и засунул в шкаф.

– Но их было два?

– Два. Именно два – я точно помню!

– Стало быть, либо и сам процесс ополаскивания вам привиделся, либо, второй стакан был для кого-то предназначен. Но само по себе, это ничего не означает. Вот если бы бокал был один…

– Понимаю!.. Для начала неплохо, давай, крутим дальше.

– Что-нибудь еще в этом роде?

– Второй раз я выходил в туалет.

– А он?

– Нет. Он вообще сидел, пока не подступился ко мне с этим ящичком.

– Тогда другой момент. Сколько времени длилась беседа?

– Часа полтора-два.

– И который был час? Вы на часы смотрели?

– На часы… Ну, да. Вон на тех часах, – Шатилов показал на настенные часы, – было три сорок пять пополудни. К этому моменту мы уже минут сорок сидели.

Я машинально взглянул на свои часы. Те, на стене, немного отставали – пустяки.

– В процессе беседы вас что-нибудь отвлекало? Шум, что-то упало, стук в дверь?..

– Не помню… Нет, ничего особенного… Да и разговор был такой, что… Погоди, а ведь было! Был вызов по видеофону. Но я не ответил.

– Стоп! Почему?

– Почему… Не велено было отвечать. И всем, кто мог звонить по делу, было сказано, чтобы меня не трогали. Я решил, что ошиблись кодом, да и звонок был какой-то не очень настойчивый.

– Но он был?

– Однозначно. И этот тип на него отреагировал.

– Что он сделал?

– Он говорил, и, услышав вызов, остановился. Посмотрел вопросительно, я махнул рукой, мол не подойду, и мы продолжили разговор.

– Но вы понимаете, насколько это важно?

– Понимаю, – Шатилов хмыкнул. – Понимать-то я понимаю, но не понимаю, почему.

– Да потому, что любой вызов фиксируется, а у вас их было немного.

– Вообще больше ни одного. Сказано ведь было: не тревожить. Они и не тревожили.

– Но если был реальный вызов, а это проверяется элементарно, значит весь эпизод – реальность. Не мог же этот вызов вплестись в ваш, скажем так, бред, или галлюцинацию!

– Верно.., – Шатилов потер лоб. – Верно, черт побери! Надо проверить, и все.

– Да нет, не все. Продолжаем.

Шатилов посмотрел на Валентину, словно бы вопрошая: "А что еще-то надо? Раз было что-то, значит, было и остальное".

– Ну, давай, – сказал он с интересом.

– Тут, Олег Олегович.., то есть дед, есть один момент. Валерий Алексеевич, то есть, папа (Валентина хихикнула), сказал, что этому человеку были известны кое-какие факты вашей биографии.

– А, это, – Шатилов нахмурился. – Да. Ему было известно, что произошло между мной и Спиридоновым, когда мы сидели на марсианском полюсе в разбитом драккаре. Свидетелей там не было. Спиридонов уже умер. Но факты эти такого свойства, что Василий о них не мог рассказать никому. Это совершенно точно! Кто бы другой, но не Спиридонов. Мало того, этот тип процитировал несколько фраз, сказанных мне тогда Спиридоновым, и подчеркнул, что действует как бы от его имени.

– Это странно, – сказал я.

Шатилов хмыкнул и поджал губы.

– Да это просто невероятно! Причем, я настолько был потрясен, что решился на эту процедуру.

– Но, Олег Олегович, мне хотя бы в общих чертах нужно знать, о чем шла речь, – произнес я решительно.

– Это необходимо? – Шатилов набычился.

– Это.., – я взглянул на Валентину.

Она смотрела в пол прямо перед собой. О чем она думала – не знаю. Я понимал, что с ее позиции… Вот работенка!..

Но уже решил, что не отступлю. Шутки шутками, но этот эпизод должен быть расследован железобетонно. Низкий поклон, конечно, Петру Яновичу, мог бы найти более подходящую кандидатуру, но если уж он решил, что это должен делать я, то это буду я!

Шатилов тоже посмотрел на Валентину, потом прикрыл глаза и устало потер лоб.

– Да, – сказал он глухо. – Я понимаю.

Валентина вскинула голову:

– Я могу посидеть на кухне.

– Нет, не можешь, – резко произнес Шатилов. – Нужен свидетель. Лучше, если это будешь ты. Мне так легче.

– Хорошо, дед, я посижу здесь.

– И будешь внимательно слушать.

– Я постараюсь.

– Вот-вот, постарайся, только не встревай.

Шатилов взглянул на меня и отвел глаза.

– Да, – буркнул он, – история та еще… Обстоятельства, конечно, а все равно вспоминать тошно… Что такое малый десантный драккар знаешь? Да притом еще, что было это лет пятьдесят тому назад… Нет, уже все шестьдесят. Господи, вот время-то летит!.. Короче, такая посудина, по нынешним временам совершенно примитивная. Ну, а мы, конечно, все герои и покорители космоса, в скафандрах, так называемой, высшей защиты, с выпяченными челюстями и зверскими рожами… Сошли с орбиты, начали спуск и… Я и сейчас толком не понимаю, что произошло, и как мы вообще умудрились сесть. Дело в том что при спуске мы налетели на фронт приполярной марсианской бури. Откуда она взялась, и куда смотрели метеорологи установить не удалось. Даже сейчас это не просто, а тогда… Но мы таки сели! То есть, двое из четверых сели. Оба пилота погибли, потому что пилотский отсек разгерметизировался… Что я несу!., – он махнул рукой. – Впрочем, не суть важно. Суть в том, что приборную раму сорвало с креплений, все ящики повыскакивали из гнезд, один разбил блистер, а другой ударил в шлем второго пилота, и он умер сразу. А первый пилот, как выяснилось, просто задохнулся, потому что был без сознания и не смог переключиться на автономную систему подачи кислородной смеси. А мы с Василием сидели в десантном отсеке пристегнутые, потому и уцелели. Первым очнулся он, как-то сумел отстегнуться, выудил меня из ложемента и начал проверять, все ли кости целы. Тут я пришел в себя и начал так орать, что чуть не оглох от собственного крика. Ну еще бы! В кромешной темноте кто-то тебя лапает через скафандр – тут и мертвый заорет…

Шатилов посмотрел на съежившуюся Валентину, хмыкнул и процитировал:

– "Не ходите девки замуж за пилотов звездолетов".

– "От пилотов звездолетов мало толку при полетах", – продолжила она.

– Кто научил?

– Петр Янович мне такую колыбельную пел в детстве.

– Надо же… Ладно. Не буду живописать наши ощущения и душевные состояния в тот момент. Фактическая сторона ситуации была такова: драккар оказался погруженным в какое-то жидко-сыпучее месиво из обыкновенного и углекислотного снега на неведомую нам глубину. Герметичность отсека нарушена не была, но практически все системы жизнеобеспечения вышли из строя. Суммарный кислородный запас – на две недели, харчей и питья – на больше, да что толку… В начальный период мы еще плохо осознавали наше положение и предприняли ряд активных действий. Открыли люк в пилотский отсек – он оказался на треть заполнен смерзшимся снегом, еще на треть – льдом, а на оставшуюся – марсианской атмосферой, то есть, практически, ничем. Выдолбили пилотов, перетащили в наш отсек и убедились в том, что наши усилия напрасны. Потом перетащили обратно, потому что решили, что… Решили, что так будет лучше… Потом проникли в грузовой отсек, выдвинули радиобуй и включили его. Потом… Потом открыли люк, и Василий попытался выйти наружу. Продвинулся он недалеко – примерно на три корпуса, а потом мы сообразили, что это бесполезно. А еще какое-то время спустя мы поняли, что все бесполезно. То есть, никакие наши усилия не имеют смысла. Если радиобуй работает, нас, возможно, найдут, если будет, кому искать. А если нет – не найдут никогда, что бы мы тут не творили. Единственное разумное поведение – ждать. После этого мы закупорились и начали ждать.

– Я бы, наверное, сошла с ума! – воскликнула Валентина.

Олег Олегович поморщился, прикрыл глаза и потер веки.

– Не знаю… Фокус в том, что в той ситуации нельзя было даже определить, сошли мы с ума, или еще нет… Все это – болтовня! Ты, Валентина, не лезь со своими эмоциями – мешаешь… Глеб, тебе понятна диспозиция?

– Пожалуй, – сказал я.

– Ну так вот, мы с Васей решили экономить кислород, поэтому давление в отсеке не поддерживали и спать решили посменно. Четыре часа он, четыре я, а в промежутке два часа разговоров, чтобы, по меткому выражению Валентины, не сойти с ума, и все опять по кругу. Дело, как вы понимаете, для нас было новое и непривычное. И примерно на пятые сутки я в свое дежурство закимарил. Очнулся, чувствую – задыхаюсь. И решил, что Спиридонов у меня перекрыл кислород в автономной системе. А кто еще мог? И понятно зачем – одному можно дольше протянуть! Я озверел, кинулся к нему и стал душить. Мне повезло. Окажись на его месте любой другой – я бы его удавил. А тут вышла осечка. Он очухался и чуть со сна мне все кости не переломал. Я потерял сознание, а он, вообразите, начал меня откачивать, приволок аварийный баллон, провентилировал скафандр чистым кислородом, а когда я очнулся и распустил сопли, утешил и даже приголубил. Сказал, что так бывает сплошь и рядом в аналогичных ситуациях, что это пустяки, что нам обоим было полезно размяться, но если я и дальше буду ныть, то он перекроет мне кислород фактически, окончательно и бесповоротно. Так вот, именно это выражение и привел мой гость в качестве шутки. Буквально: "помните обстоятельства, при которых вам было обещано перекрыть кислород фактически, окончательно и бесповоротно?" Согласись, Глеб, фраза не типовая. Я убежден, что Спиридонов не мог об этом эпизоде рассказать кому попало. Не мог, и все тут!

– Да, вряд ли, – согласился я. – Но даже если бы и рассказал, не стал бы выпячивать свое остроумие.

– Никаких "даже", – перебил Шатилов безапелляционно. – Не мог. И если таки рассказал – значит… Значит так было нужно.

– Я понимаю, – пробормотал я.

– Да нет, ты, я вижу, не очень хорошо понимаешь. Для того, чтобы это понять, надо хотя бы раз побывать в аналогичной ситуации. А ситуация была такова, что надежды у нас не было никакой. Была видимость надежды, связанная с этим аварийным радиобуем. А буй этот, как выяснилось впоследствии, не сработал. И нашли нас потому, что к концу второй недели Спиридонов проделал одну штуку. Но это было потом, и для этого нужно было сохранить человеческий облик, иначе думать было бы невозможно, а без этого и придумать ничего нельзя. Так вот, Спиридонов все эти две недели непрерывно думал, а попутно еще и корректировал мое психологическое состояние. Если ты полагаешь, что он способен был впоследствии кому-то рассказывать об этом психологическом состоянии – ты просто дурак!

– Деду-уля! – произнесла Валентина ангельским голосом. – Не зарывайся.

– Валентина! – сказал я. – Не суйся! Олег Олегович, постарайтесь понять, что я пытаюсь выудить из вас факты. То, что вы рассказали, убеждает. Но не доказывает. А я занимаюсь сбором доказательств.

Шатилов посмотрел на меня с интересом.

– Молодец! – сказал он. – Не зря Петя мне тебя рекламировал. Грамотно! Тогда я тебе еще кое-что расскажу. Так вот, на четвертые сутки у Василия в скафандре его высшей защиты вышла из строя система утилизации отходов организма. Понятно, о чем я говорю?

– Вполне, – я кивнул.

– А тебе, Валентина?

– Не очень.

– Это потому, что у тебя гуманитарное образование, и притом, незаконченное. И, как я понял из доклада матери, заканчивать ты его не собираешься.

– Ну, почему же – собираюсь, – Валентина поджала губы.

– Это радует. С другой стороны, когда родишь, сразу поймешь, что такое отходы человеческого организма. Так вот, Спиридонову пеленки менять было некому. Он хотя и сократил потребление пищи до минимума, но оставшуюся часть недели, тем не менее, плавал в собственных отходах, то есть, популярно выражаясь, в дерьме. А мне он ничего не сказал. И только когда нас нашли и переправляли на орбитальный комплекс, но еще не распаковали, раскрыл тайну. Вообрази: в иллюминаторах сияют звезды, Марс во всей красе, а Вася снял колпак и говорит: "Слушай, Олег, ты запах чувствуешь?". "Нет, – говорю, – а что?". "А то, – говорит, – что сил моих больше нет. Мне теперь присвоят звание Почетный Засранец Марса. Если бы ты своими фортелями меня не отвлекал, я бы не выдержал, снял скафандр и в чем мать родила выскочил бы из драккара. Не могу выразить, как я тебе благодарен!" Тут только до меня дошло, что к чему, и какое я сам дерьмо! Похоже, что я покраснел, а Вася похлопал меня по плечу, подмигнул и сказал еще одну фразу из тех, которые текстуально воспроизвел мой странный гость. А именно. Он сказал: "Зря они думают, что Марс можно освоить без нужников и дезодорантов". Ну как, убедительно?

– Весьма, – подтвердил я. – Тем более, что сам факт должен быть где-то оформлен документально.

– А? – Шатилов изумленно на меня уставился. – Какой факт?

– Ведь, наверняка составлялся протокол, было медицинское освидетельствование, где-то лежит акт технической экспертизы по факту выхода из строя систем скафандра.

– Верно, верно.., – он выпятил нижнюю губу. – А, Валентина?! Умеем готовить кадры! И как ты с ним собираешься жить? Он ведь всех твоих любовников будет вычислять сразу.

Валентина уничтожила деда взглядом, и немедленно затем ослепительно улыбнулась мне. Я кивнул, дескать любовники – это пустяки, вычислять будем всех поклонников в радиусе километра. Она взглядом дала мне понять, что для ее масштабов километр – это не радиус, и мы решили дискуссию пока отложить.

– Кстати, а о каких собственно фортелях шла речь? – поинтересовался я.

– Да.., – Шатилов смутился и задумчиво уставился в пол. – Разные, в общем, были элементы поведения. Особенно вторая неделя у меня не задалась с самого начала. Я ведь мужик деятельный, и все время порывался что-то предпринять. То, понимаешь, захотел устроить показательный взрыв, чтобы хоть наши трупы обнаружили, потом предложил копать тоннель наверх, хотя это было совершенно бессмысленно, поскольку среда снаружи была для этого непригодна. Да и вообще не очень понятно было, где верх, а где низ. Потом.., да я много чего предлагал, но главное, все что я предлагал, я хотел привести в исполнение. А Спиридонов меня осаживал и предлагал все тщательно обдумать. Мы садились, думали и приходили к выводу, что делать это бессмысленно. Я, разумеется бесился, а Вася меня отвлекал.

– Каким образом.

– Ну, по разному. Заставлял, например, играть в шахматы вслепую, при этом мухлевал, и мы по часу спорили, где стоит какая-нибудь черная ладья. Потом-то я понял – он тянул время. Он понимал, что там, наверху, будет какой-то период неразберихи, пока они подготовят технику, вычислят примерно квадрат приземления, подготовят спасательную операцию… А идея, которая нас спасла, пришла ему в голову уже на четвертые сутки. Но реализовали мы ее на восьмые, а нашли нас на двенадцатые. У нас еще оставалось в запасе двое суток по кислороду.

– И в чем состояла идея?

– Был один целый скафандр – первого пилота. Пилот был мертв, и скафандр ему уже не был нужен. Спиридонов предположил, что если его вытолкнуть наружу, поднадуть и поднагреть изнутри, скафандр в этой среде начнет всплывать, а если спустя какое-то время по таймеру выпускать сигнальные ракеты – оные имелись в комплекте скафандра – ракеты эти если и не полетят, то хотя бы начнут шипеть и создадут облако пара, которое могут заметить. Кроме того, в скафандре имелся пеленг-источник, а это тоже шанс. Под занавес все это можно было подорвать, закоротив батарею электропитания. Но надо было дождаться окончания марсианской приполярной бури, в которую мы попали при высадке, иначе никто бы ничего не заметил. А длительность этих бурь в среднем – шесть, семь земных суток. Вот он и тянул резину. Когда через двое суток после того, как мы все это проделали, ничего не случилось, я решил, что все – хана, и поделился этой мыслью со Спиридоновым. Он согласился, что пожалуй. Но выводы мы с ним сделали разные. Я заявил что, все это мне надоело, и что с жизнью надо расставаться, находясь в трезвом уме и рассудке, а не ждать, пока глаза полезут из орбит от удушья. На это Вася мне достаточно меланхолично ответил, что мы и без того практически покойники со всеми атрибутами в виде персонального склепа – зачем же суетиться. И добавил проникновенно: "Не следует без крайней необходимости переводить количество глупости в ее качество, поскольку обратная процедура философски несостоятельна". Пока я в течение двух суток переваривал эту мысль, нас нашли.

– Ценная мысль, – заметил я.

– Да, – согласился Шатилов, – тем более, что именно ее в точности и воспроизвел незнакомец под занавес нашей встречи, и именно она меня доконала. Обрати внимание, что этот тип достал меня чисто лингвистическими средствами, не вдаваясь в подробности. Собственно, я даже не могу утверждать, что ему были известны те детали, о которых я рассказывал. Но вот эти фразы он воспроизвел текстуально и в нужной последовательности.

– Как пароль, – заметила Валентина.

– Вот именно! Умница ты у меня, Валентина, просто молодец. Я все время пытался как-то сформулировать для себя, что произошло. А все просто – это был именно пароль. Что скажешь, Глеб?

– Скажу, что это крайне подозрительно с точки зрения частного детектива. Никаких загадок, все имеет свое объяснение, все подтверждается. Вы сами-то верите в то, что это было на самом деле?

– А куда ж мне деваться!? Если в это не верить, то пришлось бы усомниться в собственном объективном существовании. Вот вы с Валентиной сидите передо мной, а вдруг вас и нет вовсе. Вдруг вы – только светлое видение!

– Я – не видение, – капризно сказала Валентина.

– Допустим, ты – нет. А Глеб? Я его вижу в первый раз.

– "ГУК несет полную ответственность за безопасность любого живого существа, перемещающегося в Приземелье хотя бы на дециметр, но не может гарантировать комфорт лицам, которые цепенеют, обнаружив утечку дыхательной смеси из скафандра, и спокойно дожидаются, когда его давление упадет до абсолютного нуля по Кельвину". – процитировал я деревянным голосом. – Это я слышал от вас своими ушами. А между тем, я только лишь видение и образ. Поэтому, Олег Олегович, давайте продолжим.

– Ох, и въедливый же ты мужик! Где я это изрек?

– На Коллегии.

– Ну-у.., на Коллегии кто только не толкается! – буркнул Шатилов.

– Тем не менее, давайте вернемся к вашему загадочному посетителю. Вы говорили, что он вам кого-то напоминает. Кого именно?

– Не знаю… Не могу вспомнить! – Шатилов откинулся в кресле и прикрыл глаза. – Какие-то до боли знакомые черты… Черт бы их не побрал!.. A!

Он вдруг так резко вскочил, что Валентина даже отпрянула. И уставился на меня.

– Что-то прояснилось? – осторожно поинтересовался я.

– Трудно сказать… Понимаешь, я начал прокручивать в голове эпизод встречи, и… Вот когда я вышел из кухни с бутылкой, я подумал, что где-то уже встречал этого человека!.. Погоди, погоди… Сейчас уже и лица не помню, помню только, что узнал это лицо, но не смог вспомнить, где оно попадалось…

Я начал беспокоиться. Шатилов озирался по сторонам, перемещая взгляд с места на место, словно воспроизводил в мозгу какую-то сцену. Выглядел он неважно.

Наконец, немного успокоившись, он сел и потер лоб.

– Вот что я тебе скажу, Глеб. Этого человека я уже видел раньше! И мне кажется, что где-то здесь в ГУКе. Я не просто видел его лицо – я с ним сталкивался по делу. И было это давно. Когда, где и кто это такой, я вспомнить не могу. – Судя по всему, Шатилов испытал большое облегчение. – Парень этот не мог родиться в моем воображении, потому что для этого у меня недостаточно богатое воображение. Я ведь руководитель крупного масштаба, а в этом масштабе фантазия не требуется. Сам посуди, зачем мне богатое воображение, если мне и без того приходится непрерывно участвовать в дрязгах подчиненных и разбираться с разными дикими случаями. Другой раз такое доносят, что только диву даешься!.. Не-ет, ты как хочешь, а я чист. Я тебе говорю: это все было на самом деле.

– А может, дед, это у тебя фантазия разыгралась в предвкушении отставки, – предположила Валентина.

– Нет. Кто меня туда пустит! Я вон Петру Яновичу намекнул насчет этого, так он меня чуть не съел со всеми титулами и регалиями. Руками махал, брызгал тут слюной, обзывал по всякому… Нет. Это все твои дамские фантазии – насчет моего воображения. Его у меня вообще нет. Да я за день столько бумажек подписываю, что тебе и не снилось. Брось, брось, ерунда все это!.. То есть, давайте, разбирайтесь сами, а меня в это дело больше не путайте.

И он с видимым удовольствием начал доедать сыр, оставшийся в тарелке, закусывая его ветчиной.

Глава 14

В отношении Сюняева Гиря оказался прав. Валерий Алексеевич, судя по всему, беседу с господином Таккакацу воспринял как руководство к действию. Куропаткин в секторе не появлялся уже три дня, и я начал скучать. Не в том смысле, что делать было нечего, а в том, что одному изучать отчеты в архиве было тоскливо. В первый день исчезновения Василия я обратился к Валерию Алексеевичу за соответствующими разъяснениями, каковые и получил. Он сказал, что взял Куропаткина, как специалиста, в аренду, на время, необходимое для того, чтобы изучить устройство базы данных по космическим объектам навигационной службы. В этой базе отмечаются (по крайней мере, должны) зафиксированные перемещения в космическом пространстве всех судов и вообще всех объектов искусственного происхождения. Там же, но отдельно, фиксируются все измеренные параметры естественных объектов. Теоретически, эта база должна содержать самые полные данные о динамике Солнечной системы. Оно и понятно. Иначе навигация в ее пределах была бы невозможна.

Как пояснил Сюняев, эта база всегда была открыта для всех служб ГУК, но как ею пользоваться знают немногие, да и те не вполне, то есть частями. Одни, например, знают, как заносить данные в эту базу – это те, которые данные в нее заносят. Другие знают, как архивировать и разархивировать – они этим и занимаются. Третьи знают, как она устроена в целом, но никогда не сидели за пультом. Есть и такие, которые знают, как в нее проникнуть слева и уничтожить данные – но именно они и занимаются защитой от несанкционированного доступа, а больше ничего знать не хотят. В диспетчерской службе знают, как получать необходимые им данные по текущим перевозкам, и им плевать на все остальное. Он, Сюняев, нашел одного человечка, который знает, как извлекать данные по любой группе признаков, но последний не знает необходимых паролей доступа и не знает, где и кто их дает. Возможно, что некоторые действующие пароли теперь уже не знает никто, поскольку их установили при вводе базы данных в эксплуатацию, но "иных уж нет, а те далече". Куропаткин, по мысли Валерия Алексеевича должен "провзаимодействовать" с этим человечком и другими человечками, все выяснить и обеспечить все, что потребуется нам впредь.

Нет, он, Сюняев, реалист, и отнюдь не ставит перед Васей задачу навести должный порядок в этом деле. Наоборот, его идея в том, чтобы, воспользовавшись наличным э-э… бардаком, получать любые необходимые данные любой наперед заданной глубины в приватном порядке.

"Сам видишь, что в сложившейся обстановке, мы должны действовать не только на суше, но и на море, и, притом, с одинаковой эффективностью", – подытожил Валерий Алексеевич свою мысль, эффектно задрав палец.

"А также в условиях высокогорья и безвоздушного пространства", – развил его мысль я.

На "высокогорье" Сюняев отреагировал адекватно:

"Завтра Петр Янович прибывают. Готовься. Работы прибавится. Я уже вызвал еще четверых дознавателей из разных мест. Между прочим, Джабарова я достал на Гаваях. Интересно, что он там расследовал? Не знаешь?"

"Наверное, делал промеры опасных глубин, и измерял опасный уровень солнечной радиации".

"Я тоже так думаю. Надо бы его послать на Юпитер – пусть измерит диаметр орбиты и гравитационную постоянную. Они нам в ближайшее время могут понадобиться…"

На этом мы расстались, я немного поразмышлял над тем, что следует понимать под диаметром Юпитера, если у него нет твердой поверхности, и чем диаметр принципиально отличается от радиуса. А потом плюнул и двинулся в архив.

К этому моменту я уже выяснил, что, во-первых, документально подтвержден факт "выхода из строя при десантировании в северную приполярную область планеты Марс системы утилизации отходов организма скафандра высшей защиты члена марсианской экспедиции Спиридонова В.В.". Во-вторых, я выяснил, что звонок Шатилову действительно был. Звонил один из членов Коллегии. Я с ним связался и он мне сказал, что звонил Шатилову, поскольку забыл, что тот болен. Но сразу вспомнил, и снял вызов. То есть вызов действительно был "не очень настойчивый". Таким образом, версия о том, что психика у Шатилова не в порядке, подтверждения не находила. Наоборот, все плавно подводило к мысли о том, что мы имеем дело с некоторой реальностью, при том, что сама эта реальность представлялась какой-то не очень реальной.

Я решил основательно изучить отчет по "Вавилову". Этот "Вавилов" уж слишком часто упоминался в разных контекстах – надо было заполучить собственную точку зрения.

Над отчетом я просидел до вечера, пока не обнаружил болезненные явления в области плечевого пояса. Оказывается, в процессе изучения отчета, я почти непрерывно пожимал плечами, удивляясь обилию несуразностей, а под конец инстинктивно втянул голову в плечи, чтобы не совершать лишней работы. Но теперь я знал поименно всех фигурантов расследования и его фабулу, так что застать меня врасплох стало невозможно.

Дома меня ждала Валентина и ужин на столе, что было весьма кстати, потому что, углубившись в отчет, я забыл про обед. Первое, что сделала Валентина, когда я уселся за стол, – села напротив и поинтересовалась: "Ну, что-нибудь еще узнал?"

Я хотел пожать плечами, но обнаружил, что это затруднительно из-за втянутого положения головы. Кроме того, я вспомнил, что этот же вопрос Валентина задавала вчера и позавчера.

– Валентина!.. – сказал я строго, полагая, что этого вполне достаточно.

Она обиженно поджала губы.

– Ты хочешь сказать, что я лезу в твои дела?

– Примерно.

– И что они меня не касаются?

– Гм… Что-то вроде этого.

– Но они меня касаются! Во-первых, я твоя жена – раз. А во-вторых, я родственница Шатилова – два.

– Если "во-первых", то не надо "раз", и так далее.

– То есть, ты меня игнорируешь?

– В каком-то смысле.

– Тогда я тебя тоже игнорирую! И больше ты не выдавишь из меня ни слова.

"Началось! – подумал я. – Надо будет поинтересоваться психологией беременной женщины..". И на всякий случай промолчал.

– Что ты молчишь? – немедленно задала вопрос Валентина.

– Я не молчу, я ем.

– Ну, подумай, что за идиотскую фразу ты произнес! Она имеет смысл только в случае, если ты при этом чавкаешь. Тогда ты действительно не молчишь. Но ведь ты даже не чавкаешь!

– Хорошо, я буду чавкать, – покладисто согласился я. – Ты тоже хороша: сказала, что я не выдавлю из тебя ни слова, а сама…

– А ты и не выдавил. Я сама их произнесла по собственному желанию. А то что, тебе нужно – не выдавишь!

– Но мне ничего не нужно.

– Нужно, но ты пока об этом не догадываешься.

– А ты?

– А мне и догадываться нечего – я знаю.

– Что именно?

– А вот попробуй теперь выдави!

Я начал закипать, но решил, что бурлить сейчас – себе дороже.

– Что-то серьезное?

– Нет, ничего, – она сощурила глаза. – Петр Янович звонил.

– И что сказал?

– Да ничего. Спросил, как самочувствие.

– А ты?

– Сказала, что плохое. Что муж меня разлюбил, и что…

– Но я тебя отнюдь не разлюбил! Это – дезинформация.

– Значит, ты меня не любил с самого начала.

– Послушай, ну что ты плетешь!? Хоть какая-то логика…

– Очень даже и логика! Если не любил, то, понятно, и разлюбить не мог. Сам ведь признался.

– Я?! Когда?

– Да только что. Я думала, что ты меня просто разлюбил, а ты и не любил вовсе. Стало быть, ты гнусный и растленный тип. Я тебя насквозь вижу. Сидишь и думаешь, как бы меня психологически обработать и бросить в состоянии беременности на произвол судьбы.

– Валентина! Ты бредишь!

– А чем докажешь, что это не так?

– Сейчас поймаю и зацелую до смерти!

– Ну, давай, начинай, – она повернулась боком, всем своим видом показывая, что готова умереть с честью.

Я встал, приблизился, взял Валентину за руки, положил их себе на плечи и крепко поцеловал.

– Дурак ты все таки.., – сказала она, освобождая руки. – Ты ведь должен понимать, что я все время пребываю в неуверенности, нужна ли я тебе.

– Что так?

– Ну-у.., такова психология беременной женщины. Я читала.

"Ага, – подумал я, – она, похоже, занимается телепатическим внушением. Страшная женщина!"

– Ладно, я учту. Что там Петр Янович? Он, вообще, где сейчас?

– Он завтра приедет. И вечером напросился в гости.

– Серьезно?

– Ну, да.

– А кто еще будет?

– Папа и Вася Куропаткин. Петр Янович специально предупредил, чтобы их зазвали. Сказал, что, возможно, еще кто-то придет.

– Интересно… С чего бы это вдруг, – пробормотал я. – Можно было бы и в отделе собраться тем же составом.

– Наверное, Петр Янович хочет, чтобы я тоже была в курсе, – сказала Валентина, имитируя полную наивность. – Он не хочет, чтобы я умерла от скуки.

Ответить на это было нечего. Я положил локти на стол, подпер голову руками и уставился на нее, умело имитируя осмысление полной безнадежности ситуации, в которой оказался.

– Ты давай не сиди, – сказала Валентина озабоченно. – Я конечно обеспечу банкет в смысле еды, но мне нужны продукты, нужно подумать, как мы тут рассядемся и все такое… Так что нечего рассиживаться!

– Да как-нибудь рассядемся, – пробурчал я.

– Нет уж, надо все обдумать. Я хочу, чтобы это был не сабантуй с попойкой, а нормальный прием гостей. Чтобы было видно, что у нас тут дом и семья, а не какая-то забегаловка.

– Понимаю. Ты хочешь открыть салон. И устроить великосветский раут. Но у нас совершенно нет фортепьяно, и с живописью проблемы. И потом, у нас отсутствует будуар.

– Пустяки, будуар будет на кухне, – отрезала Валентина.

Гиря действительно появился в городе вечером следующего дня. Позвонил из дому, поздоровался и поинтересовался насчет сабантуя. У меня было много вопросов, но я решил не форсировать получение ответов, опасаясь встречных вопросов, ответов на которые у меня не было. Я сказал, что сабантуй отменяется, поскольку на это время уже назначен прием. Состоялся такой диалог:

– Где назначен? – недовольно спросил Петр Янович.

– У меня на квартире.

– Недопонял! И кого ты принимаешь?

– Я – не при чем. Валентина.

– А она кого?

– Отца, вас и Куропаткина.

– Что ты мне голову морочишь!? Что там у вас происходит? Кормить будут?

– По полной программе.

– А в чем тогда разница?

– В том, что это будет не обычная попойка, а такая, знаете ли, с элементами повышения культуры и сохранением человеческого облика. Валентина пожелала быть хозяйкой дома, и прочее…

– С ума вы там посходили… А-а, понятно! И правильно. А то опять напьемся, как прошлый раз, драку затеем… Все правильно. Сюняеву пить не дадим – он все испортит… Ты сейчас домой? Куропаткина предупреди, чтобы захватил человеческий облик.

– Ну, вы тоже постарайтесь, если конечно…

– Что ты там болтаешь? Хамишь, что ли? Ты посмотри, стоило отлучиться – тут же разболтались… Все, отбой. К семи буду – Вовку приведу.

Гиря отключился. Но тут же вышел на связь Куропаткин. Я ему сообщил изменения в программе, он ничего не понял но принял все со смирением.

Он и пришел первым. Сразу же влез на кухню и принялся нагло расточать комплименты Валентине. Я это пресек следующим образом: вызвал в гостиную и предложил сделать сообщение о проделанной работе.

– Ну, ты суров, – сказал Вася, – ревность так и сверкает во взоре. Прямо Отелло.

– Давай, рассказывай, где третий день пропадаешь?

– Ну… Как тебе сказать – в разных местах. В общем, Валерий Алексеевич вывел меня на одного парня из сектора навигации. Он занимается матобеспечением базы данных по космическим объектам – очень толковый парнишка. Когда я рассказал ему, что нас интересует, он сказал, что однажды уже теребил базу на этот предмет. Я, конечно, спросил, по чьей просьбе. Он сказал, что об этом его попросил один знакомый стажер-пилот. Это было года два тому назад.

– Погоди, осади! А что нас интересует? -спросил я.

– То есть?.. Лично меня интересуют фактические траектории аварийных КК.

– Понятно. А что интересовало стажер-пилота?

– Вот эти самые траектории.

– А тебе не кажется это странным? Зачем стажер-пилоту траектории? Он что, стажируется для полетов на аварийных КК. Ты попытался выяснить его параметры?

Вася посмотрел на меня с укоризной.

– Нет, Глеб. Я не такой прямолинейный, как ты. У меня была своя задача, а стажер-пилот – куда же он, родной, денется! Мы-то теперь знаем, что он существует. Мне надо было не спугнуть моего парнишку. Он даже не знает, что я из сектора безопасности.

– И как ты ему представился?

– Это тайна следствия. Не поверишь…

В этот момент раздался звонок в дверь, я махнул рукой на тайну следствия и пошел встречать гостей.

Явились Петр Янович и Валерий Алексеевич, а минутой позже появился и обещанный Владимир Петрович. Он тут же пристроился к Валентине, и начал меня расхваливать на все лады. Он мол, боялся, что Валентина совершит роковую ошибку при выборе спутника жизни, что эти старые сводники (имелся в виду Петр Янович и, видимо, сам Валерий Алексеевич), могли ее толкнуть на роковой путь, но она устояла, и даже, как выяснилось, приступила продолжению рода, с чем он ее поздравляет от всей души. Потому что любовь непременно должна давать плоды, а без плодов любовь бессмысленна, и чем скорее появляются плоды любви, тем любовь очевидней. Но что есть плод любви, если не… В этот момент на кухню заглянул Петр Янович и прекратил бесчинства распоясавшегося отпрыска.

Какое-то время ушло на неразбериху, накрывание стола, бурчание Валерия Алексеевича, рассаживание, разлитие, распитие и закусывание. После этого Гиря заявил, что не намерен тратить время впустую, и туманно намекнул на опыт Ивана Грозного.

Мы были заинтригованы, а Владимир Петрович пояснил, что имеется в виду исторический прецедент, в результате которого Россия переменила династию, а именно, убиение Грозным своего сына. Но прежде чем умереть, он требует знать, где и с кем его отец провел целую неделю, а иначе умирать отказывается.

– Пожалуйста, – сказал Гиря. – Я был в Непале, выгнал оттуда Сомова и проинспектировал буддийские монастыри. Несите плаху.

Валерий Алексеевич заявил, что убивать собственных детей безнравственно. Куропаткин его поддержал и предложил тост за собственных детей. Тут уже я поддержал Куропаткина отнюдь не фигурально, ибо последний чуть не сел мимо стула. Мы решили, что пора расслабиться, но Валентина подала горячее и все началось сначала.

– Все, наконец, насытились? – поинтересовался Петр Янович, обнаруживая, что его тарелка пуста. – Тогда я прекращаю балаган и предлагаю взглянуть на вещи трезво. Мы тут для чего собрались? Чтобы в неформальной обстановке совместить приятное с полезным. Объявляю неформальное совещание. Времени мало, протокол не ведем, доклады по порядку. Глеб, что у нас там с Шатиловым, то есть с дедом. Доложи обстановку.

Я вкратце обрисовал ситуацию и выводы, но без марсианских подробностей.

– Да, – сказал Гиря, – все это впечатляет, и весьма. И как-то мне, братцы, становится не по себе. А вам, милейший Владимир Петрович? – он посмотрел на сына. – И как все это соотносится с тезисом, который вы отстаиваете? Ведь одно дело найти в космосе игрушку, оставленную или утерянную пришельцами, никому об этом не сказать и начать втихаря ее изучать, дабы застолбить за собой славу первооткрывателей. А другое дело – обнаружить что здесь, на нашей матушке Земле запущен какой-то механизм, относительно которого определенно ничего не известно. Ни кто его запустил, ни как он действует, ни какова цель его запуска. Конспираторы хреновы! – он стукнул кулаком по столу.

– А что произошло? – поинтересовался я.

– Случилось то, что мой собственный сын пытается скрывать от меня факты, ставшие ему известными, и мотивирует это какими-то идиотскими… Да это и мотивацией назвать нельзя!.. Навстречу он выдвигает тезис о том, что я, то есть все мы, превратились в параноиков, и в самых безобидных ситуациях обнаруживаем страшные угрозы для аж всего человечества!.. А?.. Чего молчишь?

– Откуда же мне знать, что все это так серьезно! – огрызнулся Гиря-младший. – В этом вашем ГУКе одни придурки сидят. Все там у вас секретно, и все для служебного пользования!

– Нельзя ли по существу, – вмешался Сюняев. – Владимир Петрович, это несолидно! Вы несете ахинею в духе "Межпланетной лиги". Иначе, как попытку свалить с больной головы на здоровую, я это расценить не могу.

– Вот именно! – поддержал Гиря. – Специально для него я устроил приватное заседание, а он опять долдонит, аки тетерев на току: ГУК да ГУК. Ты еще какие-нибудь слова знаешь? Попробуй их вставлять хотя бы через раз.

– Знаю, – огрызнулся Гиря-младший. – Будь по-вашему: не ГУК, не ГУК!

Я решил, что пора сбить накал страстей.

– Между прочим, все люди – братья. Давайте выпьем за это и подведем черту.

Гиря махнул рукой:

– Ладно, мир, – сказал он и опрокинул фужер. – Давай, рассказывай, не ломайся.

Гиря-младший тоже выпил, поставил бокал на стол и поскреб сначала подбородок, а потом затылок.

– В общем, это сведения не из первых рук, и даже не из вторых. Я бы сказал, что это слухи, если бы точно не знал, что один из моих хороших приятелей участвует в мероприятии. Суть такова. Примерно три тому назад некий астроном обнаружил за орбитой Нептуна некий объект. Наблюдения за этим объектом показали, что он обладает рядом удивительных свойств, не свойственных естественным космическим телам. Всех свойств я не знаю, но у него, например, есть плоскость отражения площадью не менее десяти тысяч квадратных метров, причем коэффициент отражения почти единица и не зависит от угла падения светового потока. Иначе говоря, идеальное зеркало. Мало того, это зеркало обладает свойством модулировать отраженный поток, причем, глубина модуляции – сто процентов. Оно либо отражает, либо стопроцентно поглощает, то есть ведет себя как абсолютно черное тело. Эффективная температура этого тела по непроверенным данным – ноль запятая ноль ноль четыре градуса Кельвина! Надеюсь, понятно, почему не возникло сомнений, что данный объект искусственного происхождения?

– Ты, как планетолог и космофизик этот вывод подтверждаешь? – перебил Сюняев.

– Да господи, конечно же да! Температура фона реликтового излучения – примерно три градуса. Никакое пассивное зеркало в космосе ниже температуру иметь не может. Значит, его что-то охлаждает. Что? Если бы я точно знал, что это не байка, я бы сам туда ринулся, задрав штаны.

– А кто-то уже ринулся, задрав штаны?

– Момент! – вмешался Гиря, – Дайте ему высказаться… Куропаткин, больше не наливай!

– А для смазки?

– Кончит – смажем. Еще много чего смазать придется. Продолжай, – обратился он к сыну.

– Так вот, факт существования этого объекта стал известен некоторой группе лиц. Среди этих лиц достаточно известные в известных кругах бывшие активисты "Межпланетной лиги", заклейменные как экстримисты и бузотеры, а ныне солидные ученые-астрофизики. Кстати, наш первооткрыватель тоже из их числа. В общем, по взаимной договоренности факт был скрыт от широкой общественности. Дальше – чистые слухи. Якобы, они навербовали энтузиастов, сколотили подпольный клуб любителей острых ощущений и втихаря начали готовить полет. Идея была проста: нужно найти какой-нибудь брошенный КК, отремонтировать, заправить и потихоньку лететь. Ну и, говорят, уже скоро…

– А кто все это говорит? – не выдержал Сюняев. – Если это слухи, то почему они к нам не просочились?

– Куда – к вам?

– В ГУК, в наш сектор?

– А они и просочились. Просто отец – большой начальник, и слухи его ушей не достигают. А навигаторы…

– Все, достаточно, – перебил Гиря. – Их конспирация никого не интересует, ибо слухи таки просочились. Лично мне все здесь понятно. И мотивы поведения, и цели.

– Так объясни, – возмутился Сюняев. – Я вообще не понимаю, как такое могло произойти! Какие-то, извините, засранцы, понимаешь, куда-то собрались лететь… Да кто они такие?!

– Если ты кончишь орать, я объясню, – раздраженно буркнул Гиря. – Только не ори после каждого слова. Вот кончу, тогда можешь орать. Лады?

– Ну, хорошо, если ты настаиваешь…

– Объясняю. Это просто. Человечество вышло в космос и децентрализация процесса его освоения стала неизбежной. Многие это поняли и перестали действовать, приноравливаясь к схеме нашего тотального контроля. ГУК больше не в состоянии контролировать все и вся. Теперь это просто немыслимо! Допустим, не станешь же ты требовать, чтобы здесь, на Земле кто-то контролировал бы перевозки всех грузов и перемещение всех людей.

– Почему это не стану? Стану! – в запальчивости воскликнул Сюняев.

– Вопрос даже не в том, можно ли это сделать. Вопрос – зачем?

– Ну.., чтобы не возили что попало…

– …А только то, что нужно, – продолжил за него Гиря. – Кому нужно? Тебе? Мне?.. Ты ведь и сам понимаешь, что не прав.

– Ладно, – Валерий Алексеевич махнул рукой. – Это вопрос философский. Дальше.

– А дальше все просто. Эти деятели не поверили, что ГУК способен оперативно ПОМОЧЬ им сделать, с их точки зрения, очень важное дело. Они решили что мы замотаем вопрос, утопим в согласованиях и проволочках. И правильно сделали. Ведь любое мало-мальски важное решение у нас выносится на самый верх административной пирамиды. Это процесс чрезвычайно затяжной. Они поняли, что проще истратить два года на конспирацию, чем толкаться по кабинетам ГУКа. Наверняка нашлись бы охотники их от дела оттереть и заставить писать научно-популярные статьи о Посещении и Пришельцах. С другой стороны, это романтика поиска, риск и прочие ингредиенты, волнующие кровь. Большая Игра! Прекрасное детство! А что взамен? Административные игры, унылые заседания, указы-приказы и никаких гарантий успеха.

– Что же ты, папа, все это мне не сказал!? – воскликнул Гиря-младший.

– Молчи, щеня! Не тебя убалтываю!

– В общем и целом понятно, – констатировал Сюняев. – Давай резюме.

– Резюме такое: ничего страшного не происходит. Пусть их будет! Надо проконтролировать и, по возможности, не дать угробить свои молодые жизни. Шашни с ними заводить поздно – они в наши благие намерения все равно не поверят. А впредь, в аналогичных случаях, проводить такую политику: договариваться на условиях нештатного подразделения ГУКа, чтобы иметь возможность хоть как-то влиять на принятие решений. По этому вопросу у меня все. Сам факт наличия упомянутого объекта в системе необходимо проверить. По линии безопасности он вряд ли представляет интерес, поскольку торчит на орбите невесть сколько лет, и ничего страшного не случилось. Короче, ну его к черту! Я лучше сделаю вам сообщение по поводу моей поездки в Гималаи.

– Ага, наконец-то! – Сюняев потер руки. – Честно говоря, мне на все эти космические зеркала тоже наплевать, пока там кто-нибудь не перешел в мир иной. К тому же, все эти сведения в форме слухов могут оказаться обыкновенным враньем. Давай-ка ты нам лучше про Непал рассказывай.

– Момент! – вклинился в разговор Вася. – Смазка еще не требуется? Я жду команды.

– Давай, – приказал Гиря. – Но строго по чуть-чуть! Валентина, закусывать совершенно нечем. Где обещанный сервис.

– Сейчас, Петр Янович. У меня все готово: салат с крабами, сыр… Что нибудь еще надо?

– Тащи все, – приказал Сюняев. – Я от этих разговоров опять проголодался. – Глеб, помоги супруге.

– Только без нас не начинайте!

– Конечно не начнем, – Петр Янович галантно улыбнулся. – У нас ведь салон, а не забегаловка, так что без хозяйки никто ничего не начнет.

Стол подновили, и фокус общественного внимания уперся в Петра Яновича. Последний какое-то время тянул резину, купаясь в лучах славы, но Валерий Алексеевич, блюдя общественный интерес, вернул его на почву реальности, выступив с речью:

– Послушай, хватит злоупотреблять крабами. Оставь насекомых в покое, говорю тебе! Уберите их от него… Свинство, какое-то… Крабов ест, а отдачи нет. Где обещанный Непал? Мы жаждем эротики, то есть тфу!.. экзотики!

– Будет, – заверил Гиря, орудуя вилкой. – Салат отличный, правда Вовка? Помнишь, ты точно такой изобразил тогда с Маришей в гостях у Сомова… Кстати, о Сомове – он нашелся. Сидел в Катманду в отеле. Его вычислил Эндрю Джонович… М-м.., салатец, отменный!… Я с ним встречался, сделал внушение и прочее. Послезавтра он будет здесь… Так вот, Непал – я там был. Отличное место – рекомендую. Кругом, знаете ли, такие горки – отличные виды! Воздух – чистый кислород…

– Ты что, издеваешься? – Сюняев даже желваками зашевелил. – В следующий раз я поеду в Непал, а ты останешься здесь.

– Всенепременно, – заверил Гиря. – Ищи напарника и поезжай хоть завтра.

– Зачем мне напарник?

– Ну, залезешь куда-нибудь, да и брякнешься оттуда. Без напарника в горы не ходят – вон у Глеба спроси.

– Дохлый номер, – подтвердил я.

– А у тебя, надо полагать, он был?

– У меня – да. У Глеба есть брат – Коля. Вот его я и взял в напарники. Он, оказывается, там все места знает – очень полезный у тебя родственник.

– Чей родственник? – не понял Сюняев.

– Ну, не мой же – твой. Брат зятя – это кто?

– Сват, – подсказал Куропаткин.

Валерий Алексеевич втянул голову в плечи и ошалело помотал головой.

– Ладно, – сказал Гиря, – салат я доел. Валере еще коньячку подлейте три капли, чтоб не мешал… Короче, вот те горшочки – они на меня произвели впечатление, поскольку коррелировались с историей Шатилова. Я дал указание, брата Колю нашли – он был у мамы в Саратове…

– Стало быть, Джудит осталась ни с чем, – констатировал я.

– Стало быть, так… Ты, собственно, о чем?

– Пустяки. Не имеет отношения к делу.

– Тогда не сбивай… Да, в Саратове. Я с ним связался, мы договорились, ну, и махнули в Непал, – Петр Янович плавным движением руки показал, как именно осуществлялось перемещение из Саратова в Непал. – Сначала мы покатались немного на ишаках, то есть на ослах – просто для акклиматизации, а потом дунули в горы. Посетили несколько монастырей, покалякали с ламами, поучаствовали в соблюдении ритуалов.., – Гиря задумчиво побарабанил пальцами по столу.

– И что? – не выдержал я.

– Все, в общем, соответствует тому, что рассказывал твой брат.

– Горшочки, травка, лучик, лопнувшие камешки?

– Да, все было очень здорово. У Николая профессиональная память и впечатления он передал очень точно. Если честно, мне даже и прибавить нечего. Я полагал, что на месте смогу что-то углядеть, за что-то зацепиться… Вы не представляете, насколько их взгляд на жизнь отличается от нашего!

– Кого – их? – осведомился Валерий Алексеевич.

– Ну, всех этих.., кто там вокруг вертелся. Из разговоров я не смог извлечь ничего практически полезного… Зачем все это? – Ну, как же… Вон же небо, вон звезды! Там же кто-то есть, и надо с ними вести разговоры. – А камешки? – Камешки – вместилище индивидуальности. Человек умрет, а камешки будут хранить память о нем. – А потом что? – Потом – суп с котом! Когда оно придет, это потом, тогда свершится то, что на потом назначено. А сейчас делается то, что назначено на теперь. – Кем назначено? – Да тем же, кто назначил Солнцу и звездам светить вечно. Солнце – близко, звезды – далеко, но светят и те и другие, иначе наступит тьма. Бытие пронизывает весь мир сущий, все со всем связано и не может что-то рассматриваться иначе, чем в полном многообразии всех взаимодействий… Примерно так.

– И что из этого вытекает?

– Да ничего. Понимаешь, они мыслят не в категориях причинно-следственных связей. Причина и следствие для них эквивалентны, равно как прошлое и будущее. Это – как в релятивистской теории. Есть четырехмерное пространство-время, есть мировые линии частиц, которые взаимодействуют в мировых точках. Чистая комбинаторика! Я даже не понимаю, как к этому подступиться. Можно конечно, спереть у них несколько камешков, сделать рентгеноструктурный анализ, всякие иные анализы, но, думаю, толку будет мало. Точно так же, как в биологии. Можно изучить структуру ДНК, но, даже зная эту структуру полностью, почти ничего нельзя сказать о человеке, у которого взят генетический материал.

– Послушай, ты о чем?! – Валерий Алексеевич нервно пихнул от себя тарелку с недоеденным салатом. – О чем мы вообще?

– О том, что есть некоторое явление, и надо бы уяснить суть этого явления, его генезис. Тогда, возможно, удастся понять, как это явление связано с другими прочими из области наших интересов. Я поясню. Вот светит Солнце. Возможно, его кто-то сознательно поджег, чтобы нам стало хорошо, а может быть, оно светит само по себе, безотносительно к тому, есть мы, или нас нет…

– Но с камешками-то это ясно! Ведь ламы их таскают с места на место. Сознательно и по собственной воле. И был кто-то, кто придумал это действо. И у него был замысел, была какая-то цель.

– С этим я, пожалуй, согласен. Я хочу только сказать, что попытки выяснить указанную цель, допрашивая лам с пристрастием, ни к чему не приведут. Они не знают, зачем нужно бегать с камешками и горшочками. Они понятия не имеют, откуда берется лучик, и почему от травки он становится фиолетовым. И более того, их это не интересует. Они не задают себе вопросов, почему Солнце восходит по утрам, горы – высокие, а реки текут вниз. Им это не нужно.

– Хорошо, оставим лам в покое. Но лучик-то имеет место? Можно проследить, откуда он берется. Камешки кто-то из чего-то делает? Это можно выяснить.

– Разумеется. Этим, в принципе, занимается Зураб с приданным ему контингентом. Но пойми, это не наше дело, и мы не можем заниматься этим долго. Или ты предлагаешь установить слежку за каждым монахом? Добьемся одного: пустим волну, и этим заинтересуются другие люди, скажем, из Департамента Общественной Безопасности. Но как они себя поведут, предсказать невозможно. Можно через Шатилова выпихнуть вопрос наверх. Но что из этого получится, уж точно предсказать нельзя. Например, кто-то додумается пригнать бульдозер и снести все монастыри к чертовой матери! Или произойдет утечка информации, налетит пресса, раззвонит на весь свет, а потом наедут фанатики и растащат все камешки с душами на сувениры. Кому это нужно? Нам? Нет. Я ведь затем и собрал здесь вас, чтобы вы мне помогли понять, что, собственно мне нужно делать в сложившейся ситуации. До сих пор я просто собирал информацию, а теперь вижу, что некоторые явления укладываются в некоторый ряд, и надо что-то делать. Но что и как – вот вопрос!

– Тогда нужна рабочая гипотеза происходящего! – Сюняев окинул присутствующих многозначительным взором. – И я полагаю, что ПОКА расследование следует проводить в приватном порядке, притом, очень осторожно.

По мимолетной улыбке, промелькнувшей на лице Петра Яновича, я понял, что он своего добился. В крови Валерия Алексеевича появился адреналин, без которого мозг последнего не продуцировал ничего, кроме язвительных замечаний и философских сентенций.

– Можно вставить слово? – вмешался Куропаткин.

– Валяй, – благосклонно разрешил Гиря. – Молодым везде у нас дорога, правда, Валера?

– А как же! И тем более, когда дело касается непроторенных путей и непреодоленных трудностей.

– Так что, давай Вася, дуй до горы! – подытожил Петр Янович.

– Тогда я полез… Я считаю, что нужно для начала четко оконтурить тот ряд, о котором шла речь.

– Дельно. Начинай.

– Ну, во-первых, как я понял, горшочки, камешки, лучики и души. Это отчетливо коррелируется с тем, что случилось с Шатиловым, по признаку "отпечатки душ". Отпечатки снимаются, размещаются в камешках, хранятся, и потом через посредство лучика возносятся в прилегающее космическое пространство.

– Прекрасно! Особенно мне нравятся термины! – одобрил Валерий Алексеевич.

– Дальше. Надо полагать, эти души в виде, скажем, модулированного светового луча попадают… Куда?.. По первых, имеются брошенные КК. Во-вторых, по непроверенным данным, имеется объект, оставленный Пришельцами за орбитой Урана…

– Нептуна, – поправил я. – В эту же кучу суем "летучих голланцев".

– Зачем? – Сюняев пожал плечами. – При чем тут они. Обыкновенный бандитский элемент в космосе.

– Не могу с вами согласиться. Случаев пиратства мы не имеем. Возникает вопрос, кто и куда на них летает?

– Ну, скажем, э-э… молодые горячие головы, или спортсмены… Да мало ли! Романтика, скажем, стремление познать непознанное…

– И все же этот бандитский элемент мы иметь в виду должны, – задумчиво сказал Гиря. – Надо бы понять, нет ли в этом какой-то системы. Причем, этим можно заниматься вполне легально.

– В каком смысле? – Сюняев бросил на него быстрый взгляд. – Мы что же, намерены чем-то заниматься подпольно?

– Этот вопрос мы обсудим позже, – отрезал Гиря. – Не политизируй дискуссию. Вася – вперед!

– Как уже сказано, имеется некий космический объект, вокруг которого "бандитский элемент" создает нездоровую обстановку. Можно задаться вопросом: вот эти негодяи, о которых говорил Владимир Петрович, может быть они уже все разнюхали о горшочках, и являются нашими конкурентами?

– А что скажет уважаемый Владимир Петрович? – поинтересовался Гиря.

– Да ничего. Я про горшочки впервые узнал только сегодня.

– Но они произвели на тебя впечатление?

– Не очень… Это какой-то сюрреализм. Души записывают, еще чего-то… Нет, я во все это не верю.

– Но ведь Сомов – твой тесть. – Гиря пододвинул к себе остатки салата. – А он, как ты помнишь…

– Это было давно, и неправда. Оккультизм и черная магия. А я, как ты знаешь, планетолог, то есть ученый.

– Вот если бы ты курс ЯДУ сдал хотя бы на "хорошо", тогда бы я, быть может, вошел в твое положение. А так – извини. Может ты и планетологию изучил так же, как ЯДУ – откуда мне знать! Он "планетолог", ученый с большой буквы… Тьфу на тебя!

– Ну, вы не очень-то.., – недовольно буркнул Сюняев. – Кто не верит – его дело. Я, например, не верю в зеркало возле Нептуна. И что с того? Оно там либо есть, либо его там нет, независимо от того, сколько в него верующих. Давайте по существу, а "ля-ля" – потом. Куропаткин, ну-ка!..

– Я бы затолкал в общую кучу факт странного изменения траекторий брошенных КК.

– Толкаем, – Петр Янович покивал. – Тут среди нас есть эксперт, надо с ним проконсультироваться. Скажи, Вовка, ты в космобаллистике что-то смыслишь?

– Ну.., на уровне школьного курса.

– Понятно.., – Гиря поморщился. – А сдал, конечно, на "посредственно"?

– На "хорошо" – тебя устроит? Но у меня есть друг – он специализировался по космобаллистике и планетодинамике.

– Ага! Это хорошо. Понимаешь ли, какое дело: я хочу, по возможности, избежать вовлечения в расследование лиц посторонних. Но без консультаций специалистов обойтись трудно. И желательно, чтобы эти специалисты были своими людьми, в том смысле, что можно было бы предугадать их поведение. Я понятно излагаю?

– Более или менее.

– Замечен следующий факт. Аварийные КК, оставленные экипажами, без какой либо видимой причины начинают менять орбиты.

– То есть?!

– Ну, это не факт еще, а так… Допустим, что факт имеет место. Если мы подготовим информацию по координатам нахождения каких-то КК в какие-то моменты времени, он сможет выдать экспертное заключение?

– Какого рода?

– Такого, например, что пассивные космические объекты так себя вести не могут. Или могут, скажем, прецессировать, но не могут самопроизвольно группироваться к орбите Юпитера.

– А они что, группируются?

– Да вот, есть такое мнение… Но мы дилетанты, и наше мнение почти невесомо. А будет заключение, тогда можно.., – Петр Янович выразительно пошевелил пальцами.

– Политиковать! – догадался Гиря-младший.

– Именно.

– А в чем состоит цель политической игры?

– Зачем тебе это? Ты ведь ученый, так и занимайся наукой.

– А если это нечестная игра? Я в такие игры не играю!

Гиря тяжело вздохнул.

– Ну не дурак ли ты, – произнес он тихо. – Сначала нужно установить факт, а уж потом прыгать вокруг него. А ты уже начал исполнять ритуальный танец вокруг пока еще пустого места.

– Ну.., хорошо, – Гиря-младший повозил взором по столу. – Ты, как всегда, прав. Действительно, факт следует обнажить… А по поводу Юпитера я вот что скажу. Это хорошая штука.

Валерий Алексеевич прыснул в сторону, и подтянув тарелку с салатом к себе, начал в ней ковырять вилкой.

– Смотри, до чего ты довел Валеру Алексеевича, – сказал Гиря с усмешкой. – Он ведь даже не счел возможным язвить в твой адрес. Он порядочный человек, и издеваться над больными людьми считает ниже своего достоинства.

– Зато уж ты так не считаешь – это точно. Но я спокоен!.. Ладно, уговорили… Есть еще один пикантный космический факт. Вышеупомянутый приятель сообщил мне потрясающую новость. Недавно обнаружено, что откуда-то из дальнего Внеземелья во внутренние области солнечной системы летят два объекта типа кометы. Примерно через полтора года они сблизятся с Юпитером причем, один из них упадет на Юпитер, а другой пройдет в непосредственной близости, изменит вектор скорости и, предположительно, уйдет из Солнечной системы.

– Хм.., – Петр Янович искоса взглянул на сына и потом уставился в какую-то точку за спиной Куропаткина. – Это что же, какой-то космический феномен?

– Это вообще уникальное явление. Если это произойдет, то будет единственный случай за всю историю наблюдательной астрономии.

– Угу.., угу… Очень интересно!.. А, Валера? Это ведь очень интересно, правда?

– Сказать по правде, я не люблю феерических зрелищ.

– В самом деле? Но ведь она…

Петр Янович потер лоб и какое-то время поочередно смотрел то на меня, то на Куропаткина. Потом вдруг спросил:

– Вовка, а где они сейчас?

– Кто?

– Кометы.

– Откуда ж мне знать?!

– И какие параметры?

– Понятия не имею. Впрочем, он, говорил, кажется, что, предположительно, одна имеет ядро с поперечником километров двадцать, а другая – чуть ли не все триста.

– И какая улетит?

– Которая триста.

– Большенькая, значит… Это хорошо.

– Да не очень. Это же комета. Часть ее испарится. Во всяком случае, я так думаю.

– Думаешь?.. Он думает! А ведь до недавних пор я этого за ним не замечал. Надо обмыть переход моего сына в новое качество. Куропаткин, как у нас с ресурсами?

– Осталось немного.

– Ничего. Разливай остатки. Хотя, стой!.. Возможно это у него ненадолго. Так сказать, временное помрачение рассудка. Вот когда он объяснит, почему так думает, тогда мы и выпьем.

– Я так думаю, – Гиря-младший хмыкнул, – потому что в зоне Приземелья группируются железокаменные астероиды. А с окраин Солнечной системы к нам прилетают только кометы. Кометы от астероидов отличаются наличием оболочки из льда различного состава, но главное то, что они имеют очень вытянутые эллиптические орбиты, и, как следствие, весьма значительные и разнообразные по значительности периоды обращения. В центре каждой кометы почти всегда есть твердое ядро, или конгломерат таковых, но у данной кометы оно аномально большое.

– И какое именно?

– А какое это имеет значение?

– Как это – какое! Юпитер сорвет с орбиты вместе с базой – и кукуй потом.

Вовка подмигнул Валентине и сказал вальяжно:

– Пустяки. Меры уже приняты. Все опасные направления укреплены мешками с песком.

– А где песок воровали?

– На Марсе. Там его прорва. В общем, ты не волнуйся – все под контролем.

– То есть, можно расслабиться?

– Можно. Вася, наливай!

– Но ты, на всякий случай, уточни, что и как. Массу, плотность, всякие там параметры орбиты, и прочее. А то неровен час…

– Папа, ваш ГУК имеет лучшую в Солнечной системе базу наблюдательных данных, ею все пользуются, кому не лень, и я в том числе. Не проще ли обратиться к специалистам?

– Нет. Мне сан не позволяет. Скажут, мол Гиря проспал астероид…

– Комету.

– …Ну, пусть комету. Так что ты уточни. Может, стоящая комета и надо ее как-то завернуть, чтобы, значит, не улетела. Что, у нас кометы есть лишние… А потом понадобятся – где будем брать?

– Ну, этого барахла завались. В поясе Оорта, говорят, примерно сто миллиардов штук кометных ядер.

– Шутишь!

– Какие шутки – коньяк стынет! Правда, вот эта конкретная – уж очень большая. И потом, она должна была и раньше прилетать, надо бы посмотреть в каталогах… Разве что период обращения слишком велик… И непонятно, почему раньше не произошел захват… Триста километров… Интересно, а масса какая…

Гиря-младший, похоже, перешел в стадию осмысления феномена, но Петр Янович не дал ему воспарить в эмпиреи.

– Вот видишь, а ты говоришь! Так что разберись на досуге… Ладно, давайте выпьем и еще поскребем по сусекам насчет переселения душ.

Мы выпили, закусили и послали Валентину за чаем-кофе. Валерий Алексеевич доел таки свой салат и изъявил желание размяться до туалета. Когда он вернулся, беседа уже перетекла в иное русло и протекала весьма бурно. Петр Янович утверждал, что проблема переселения душ уже близка к научному обоснованию, и вскоре перейдет в стадию технической реализации. Куропаткин ему оппонировал, оперируя категориями высшего разума, сферы духа и прочими штуками из этого набора. Гиря-младший то подливал масла в огонь спора, то выливал туда же ушат холодной воды. Я разбивал тезисы дискуссантов на части и пытался из образовавшихся частей речи наскоро создать гипотезу мыслящей Вселенной для Сюняева.

Валерий Алексеевич немного послушал этот базар, а потом заявил, что мы все пьяны, и он в том числе. Петр Янович, категорически опроверг инсинуацию, сказав, что лично он находится в состоянии "упоения в бою у грозной битвы на краю". И уточнил, что, с его точки зрения, край в сфере познания – это самый центр, ибо дальше – неведомое.

Кончилось тем, что Валентина явилась из кухни и произнесла сакраментальное: "ваш кофе, сударь!". Фраза была адресована мне. Остальным досталось жалкое: "чай стынет!".

– Отличный чай! – похвалил Петр Янович, прихлебывая и жмурясь, как кот. Давненько я такого чая не пивал… Вот ты, Куропаткин, перешел в стан скептиков. Это такие люди – у них со временем возникают проблемы с желчным пузырем. Мне они не близки. Я предпочитаю романтиков.

– Я, – Вася тоже отхлебнул из чашки, после чего ткнул себя в грудь. – Я, Петр Янович, реалист. И попросил бы не вешать ярлыки!

– Да какой же ты, к свиньям, реалист, если не моргнув глазом толкуешь о мировом разуме, который никто никогда не наблюдал. А вот есть люди, которые ни о чем таком не говорят, зато пишут такое, что шары на лоб лезут. Но, заметь, они предлагают программу действий, а не просто балабонят. Вот поэтому, когда мы завтра с утра будем обсуждать подробности беседы Глеба с Шатиловым, я дам вам один приватный документ. Вы его почитаете, и на пару предложите мне практические выводы. А то я сам там ни черта не понял… И, кстати, сообщаю, что господин Сомов, вероятно, на подлете, если уже не сел. Ты, Глеб, с ним встречаешься в самое ближайшее время. Кто он – тебе известно. Твоя задача – синхронизировать наши позиции. Тебе следует иметь в виду, что он отнюдь не наш сторонник, но и не противник. Он как бы третья сторона и самостоятельная величина. Наши цели близки – он тоже друг всего разумного и мыслящего. Но его стиль вызывает у меня недоверие.

– Встреча тет-а-тет, или можно взять Васю?

– Нужно. Без Куропаткина ты теперь ни шагу. Он ведь перешел в категорию скептиков, а такие люди у нас на вес золота!

– Да не перешел я, не перешел! – возопил несчастный Вася. – Валерий Алексеевич, вы бы хоть заступились…

– Э-э… В самом деле, Петя, что это ты… Так-то зачем?.. Молодой человек подает большие надежды в плане… э-э… Он вчера, например, подал мне идею вполне в духе… э-э…

– Что ты все "э-э", да "э-э". Какую идею?

– Ну, не здесь же ее обсуждать. То есть не сейчас. Завтра после обеда у нас рандеву с Кухарским, а потом и обсудим. Все равно ведь надо с текучкой разобраться, да и есть кое-какие наметки по навигационным центрам…

На лице Гири появилось кислое выражение.

– Не мог сам этот вопрос раскрутить, – буркнул он. – Все тебе надо утрясти, все согласовать… Бюрократ – вот ты кто. Прогнивший бюрократ! И меня скоро сделаешь бюрократом. Когда начнешь проявлять самостоятельность?! Я тебя зачем здесь оставил? Чтобы ты разгреб всю рутину, всех разогнал, и всем надавал по шеям. А приезжаю – все по-прежнему.

– Но, Петя, зачем нам теперь скандалы. Мы ведь…

– А без скандалов ты всех разогнать не можешь.

– Ну… Без скандалов они не расходятся, – Сюняев развел руками. – Не умею я, Петя…

– С завтрашнего утра начну учить. А сегодня на сон грядущий повторяй одну фразу: "Уважаемые дамы, любезные господа, леди и джентльмены! Я далек от мысли, что все вы – бессовестные негодяи, наглые лгуны и отъявленные мерзавцы, но…". Вот если с этой фразы начинать, то дальше можно крыть хоть матом, никакого скандала не будет. Понял?

– Понял, – сказал Сюняев обреченно. – Я думал, что надо наоборот. Сначала маты, а потом эту фразу. Наверное, я ошибался…

Глава 15

Утром Петр Янович выслушал мой подробный отчет о встрече с Шатиловым и даже ни разу не перебил. Потом выслушал сообщение Куропаткина о его деятельности по обеспечению доступа к базе данных навигаторов и задал только один вопрос: "Слушай, Василий, а есть хотя бы один человек, который может гарантировать достоверность сведений, добытых нами из этой базы?". В ответ Вася только пожал плечами.

После этого Гиря какое-то время смотрел в потолок и морщился. В заключение буркнул что-то невразумительное, отчетливо произнес: "черт знает что!", встал и открыл свой знаменитый сейф. Краем глаза я увидел в нижнем углу что-то металлическое и блестящее, решил, что где-то во время доклада мы проштрафились и приготовился к аутодафе. Но, вопреки предположению, Петр Янович достал из сейфа не сакраментальный ятаган, а все ту же синюю папку. Открыв ее, он выудил из середины несколько листов, бросил на стол и строго посмотрел на Васю. Вася поежился, но выдержал взгляд.

– Вот, – Гиря постучал пальцем по листам. – Вот оно – то самое, о чем я тебе вчера говорил. Этот полет мысли в заоблачные выси попал ко мне очень давно – примерно тридцать лет назад. Тогда он не произвел на меня никакого впечатления. Я даже испытал к автору некоторое подобие отвращения – он человека превращает в черт знает что. В какой-то биоэлектронный гибрид… Сей документ провалялся в разных местах, пока я под сурдинку не приобщил его к делу и не засунул в эту папку. А случилось это аккурат после расследования аварии на "Вавилове". Ты, Кукса, наконец, соизволил ознакомиться с отчетом? Времени было достаточно.

– Так точно, Петр Янович!

– Нечего тут изображать из себя унтера Пришибеева! Да – "да", нет – "нет". И безо всех этих "Петров Яновичей". Ясно?

– Так точно, Петр Янович, – произнес я нахально.

– Я тоже с ним ознакомился, хотя никаких указаний не получал, – вставил Вася.

Шеф был явно не в духе. Я решил дать ему повод излить на меня свое раздражение. Я полагал, что, вероятно, он перенес большие психологические нагрузки, разговаривая с ламами, и ему нужна разрядка. А с меня не убудет.

Но Гиря на мою эскападу не отреагировал. Он только сморщился как от изжоги, встал и потер грудь. Потом посмотрел на нас с Куропаткиным и сказал уныло:

– Зря вчера коньяк пил. Бимарион совсем не к черту стал…

– Что не к черту? – изумился я.

– Бимарион.

– А что это?

– Вот в этих бумажках написано, что это такое. Вы здесь почитайте пока, а я отлучусь кое-куда. Будут звонить, скажите, что вышел, пусть через часок перезвонят.

И он удалился. Мы с Васей переглянулись и начали читать бумажки, передавая друг другу листы.

На первом листе слева вверху рукой Гири было написано:

"Что за фигня? Кто автор?"

Далее следовал печатный текст следующего содержания:

ПСИХОЛОГИЯ СМЕРТНЫХ

Сознание собственной смертности – это единственное, что качественно отличает психологию человека от психологии животных – все остальные отличия лишь количественного порядка (например, шимпанзе не столь хорошо способны к речи, логическим операциям и к применению орудий труда как люди, но как показывают некоторые эксперименты, эти способности у них можно в определенных пределах развить).

Осознание собственной смертности происходит у детей в возрасте трех-четырех лет и приводит к глубокой психической травме. Некоторое время они плачут при мысли о смерти, но в конце концов срабатывают защитные механизмы психики, и на этом месте в сознании образуется "слепое пятно". Страх смерти перестает восприниматься на осознанном уровне, и начинает проявляться лишь в опосредствованной форме в виде синдрома Хеопса. С этого момента поведение человека становится принципиально отличным от поведения животных.

Некоторые мысли, переживания или воспоминания могут столь сильно травмировать психику, что они вытесняются защитными механизмами сознания в область подсознательного, и на сознательном уровне уже никогда всерьез не воспринимаются – можно сказать, что в сознании в этом месте образуется "слепое пятно".

Наличие "слепых пятен" связанных с темой собственной смертности – отличительная особенность психологии смертных. С одной стороны, без этих "слепых пятен" смертные просто не смогли бы нормально жить, но с другой стороны они искажают восприятие действительности и приводят к поведению с неосознаваемыми мотивами.

Например, мысль о том, что бессмертие может быть изобретено уже после его смерти, столь невыносима для человека, что в сознании на ее месте образуется "слепое пятно" и он может не осознавать эту мысль, однако она действует на бессознательном уровне и проявляется в том, что человек начинает считать изобретение бессмертия ненужной и опасной затеей, и даже находит доводы формально подтверждающие правильность такой точки зрения.

Другое проявление психологии смертных – синдром Хеопса, то есть стремление человека к тому, чтобы любая выполняемая им деятельность несла дополнительную нагрузку-сверхзадачу – оставить по себе какую-либо память, и таким образом обрести некое иллюзорное бессмертие. Синдром Хеопса охватывает все сферы деятельности человека и придает специфический "человеческий" оттенок даже тем видам поведения, которые являются общими для людей и для животных (например, стремление к продолжению рода связывается у людей с представлением о детях как о продолжателях их собственной жизни). Особенно ярко синдром Хеопса окрашивает у людей их иерархическое поведение – слава и высокие должности нужны им не только сами по себе, но еще и как средство войти в историю и обессмертить свое имя.

Люди смогут избавиться от синдрома Хеопса лишь после изобретения бессмертия.

ПСИХОЛОГИЯ БЕССМЕРТНЫХ

Изобретение бессмертия приведет к радикальному изменению всей психологии человека. В сознании его не будут больше образовываться "слепые пятна", что даст ему наконец возможность адекватно воспринимать окружающий мир, а место синдрома Хеопса займет понимание необходимости прилагать усилия к обеспечению бессмертия человечества, ибо только оно может гарантировать личное бессмертие.

Необходимость обеспечения бессмертия человечества потребует уделять больше внимания покорению Природы, что может привести к переориентации присущей человеку агрессивности к себе подобным на мертвую природу. Такая психологическая ориентация приведет к существенным отличиям общества бессмертных от обычного общества смертных.

ОБЩЕСТВО БЕССМЕРТНЫХ

В ныне существующем обществе, обществе смертных, усилия каждого индивидуума направлены в основном на обеспечение личного комфорта на протяжении короткого срока собственной жизни. Следствием этого является непрерывная борьба "всех против всех", зачастую ведущаяся в ущерб бессмертию человечества, что наглядно видно на примере надвигающейся экологической катастрофы. По самой своей природе общество смертных обречено действовать по принципу "после нас хоть потоп".

В отличие от этого, общество, состоящее из бессмертных, вынуждено беспокоиться не только о том, что произойдет завтра, но и о том, что произойдет через миллиарды лет, поскольку от бессмертия человечества как целого, будет зависеть индивидуальное бессмертие каждого. Внутренняя борьба в обществе бессмертных отойдет на второй план, уступив место усилиям, направленным на покорение природы.

БЕССМЕРТИЕ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА

Достижение всеми людьми индивидуального бессмертия (например, с помощью модульной системы бессмертия – смотри ниже) еще не означает достижения бессмертия человечества, поскольку даже бессмертные могут погибнуть в результате какой-либо космической катастрофы (например, удара о Землю крупного астероида), если они не сумеют преодолеть межпланетный барьер роста, и гарантированно погибнут через 10 миллиардов лет, когда Солнце, исчерпав свои запасы ядерного топлива, погаснет, если только человечеству не удастся преодолеть межзвездный барьер роста.

Колонизация Вселенной значительно повысит шансы выживания человечества как целого, ибо в случае какой-либо локальной космической катастрофы (например, взрыва сверхновой) погибнет только одна из множества цивилизаций земного происхождения, а другие не будут затронуты, поскольку будут находиться далеко. Да и у этой невезучей цивилизации будет шанс спастись, воспользовавшись звездой-убежищем. Но и после этого выживание человечества не будет гарантировано – сама Вселенная может оказаться невечной, и человечество должно будет попытаться сделать ее вечной, используя те могучие инструменты, которые к тому времени будут в его распоряжении (например, звезды-роботы). Не исключено, что в этом и есть предназначение человека, и Вселенная создала его для того, чтобы сделать саму себя бессмертной. Однако может оказаться, что Вселенную нежелательно делать бессмертной, что это приведет к информационному равновесию между человечеством и Природой, а такое равновесие всегда чревато неожиданной катастрофой и внезапной гибелью. В таком случае, достижение высокой степени переносимости сознания открывает дорогу к созданию из элементов того мира, который займет место нынешней Вселенной, суперкомпьютера, способного стать носителем сознаний всего человечества и одновременно средством реализации псевдомира-оболочки, который позволит человечеству жить в новой, непривычной для него Вселенной.

В любом случае, обеспечение бессмертия человечества – это вечный процесс, опирающийся на бесконечный технический прогресс (на нынешнем этапе развития человечества – в первую очередь на развитие технологий освоения космоса), который никогда нельзя будет считать завершенным. Стопроцентная гарантия бессмертия никогда не будет достигнута, однако непрерывное стремление к покорению Природы дает шанс на выживание, отказ же от этого стремления означает гарантированную гибель.

ПЕРЕНОСИМОСТЬ СОЗНАНИЯ

Для реализации индивидуального бессмертия необходимо решить проблему переносимости сознания. Под переносимостью сознания понимается одновременное наличие двух возможностей:

1) возможность реализовать одно и то же сознание на различных носителях сознания;

2) возможность осуществить пересылку сознания с одного носителя на другой.

Переносимость означает независимость сознания от конкретного носителя сознания. Поскольку критерием технического прогресса является продвижение к свободе, степень переносимости сознания будет постоянно увеличиваться. Историю цивилизации (или, скорее, разумной жизни вообще) можно условно разбить на периоды характеризуемые достигнутым уровнем переносимости сознания.

Первый период – до изобретения письменности. Посредством устной речи – единственного в то время канала передачи информации – из мозга одного человека в мозг другого переносятся чрезвычайно ограниченные и искаженные обрывки сознания. Чрезвычайно низкий уровень переносимости сознания.

Второй период – после изобретения письменности. Расширяется круг людей способных обмениваться информацией, для этого уже не нужно быть лично знакомым друг с другом или жить в одно и то же время. Увеличивается объем передаваемых отрывков сознания, однако уровень искажений в канале связи по-прежнему так же велик. Весьма низкий уровень переносимости сознания.

Третий период – после изобретения аудиовизуальных средств (звукозапись, кино и т.п.). Уровень искажений чуть-чуть снижается за счет того, что разные сознания могут при передаче отрывков сознания ссылаться на некоторые эталонные зрительные и слуховые образы. Низкий уровень переносимости сознания.

Четвертый период – после изобретения компьютера. Первая попытка реализовать крохотную частицу человеческого сознания на носителе сознания, отличающемся от человеческого мозга. По-прежнему низкий уровень.

Пятый период – после изобретения внутримозгового биоинтерфейса. Возможность переносить сознание из одного мозгового модуля в другой достаточно полно для того, чтобы обеспечить бессмертие этого сознания, хотя часть информации все же теряется. Удовлетворительный уровень переносимости сознания.

Шестой период – после изобретения компьютера способного стать носителем человеческого сознания и способа пересылки сознания в него. Происходит стирание грани между человеком и техникой. Хороший уровень переносимости сознания.

И так далее…

МОДУЛЬНАЯ СИСТЕМА БЕССМЕРТИЯ

Способ осуществления бессмертия основанный на использовании мозговых модулей подключаемых к бимариону посредством биоинтерфейса. При этом мозговые модули должны составлять полный мозг (в простейшем случае, когда используются только два мозговых модуля, один мозговой модуль представляет из себя левое полушарие мозга, а другой – правое полушарие), между этими модулями должен быть обеспечен внутримозговой биоинтерфейс и разница в возрасте модулей должна равняться времени достаточному для того, чтобы из старого модуля по внутримозговому биоинтерфейсу успело просочиться в новый модуль ("чистый", "без записей") достаточно информации, чтобы новый модуль, в силу голографичности памяти, мог считаться таким же носителем личности данного человека, как и старый модуль. После этого старый модуль может быть заменен новым ("чистым") без гибели данной личности, и цикл перекачки информации из старого модуля в новый может повторяться до бесконечности. Таким образом, модули мозга всегда остаются достаточно молодыми, и в них храниться только информация значимая для личности (ненужные вещи человек, вернее его старый модуль, не вспомнит ни разу за все время работы "в одной упряжке" с новым модулем и потому эта информация в новый модуль не перейдет). Таким образом решаются проблемы переполнения мозга и смены поколений. Что же касается бимариона, то он в принципе может быть заменен в любой момент, либо по причине старения, либо по болезни, либо просто потому, что его телосложение вышло из моды. Тело – это не более чем одежда души, и достаточно технически развитая цивилизация будет обращаться с ним именно как с одеждой.

ЭТАПЫ РЕАЛИЗАЦИИ МОДУЛЬНОЙ СИСТЕМЫ БЕССМЕРТИЯ

Для осуществления модульной системы бессмертия требуется разработка технологий биоинтерфейса, создания бимарионов и мозговых модулей. Для того, чтобы обеспечить всех желающих стать бессмертными, необходимо будет создать мощную производственную базу для выпуска бимарионов и мозговых модулей. На это уйдет много времени – десятки, а возможно и сотни лет. Никто не станет вкладывать средства в проект, который может дать практический результат только через сто лет. Поэтому проект модульной системы бессмертия должен реализовываться поэтапно, причем результатом каждого этапа должен быть какой-нибудь промежуточный продукт, имеющий самостоятельную коммерческую ценность.

Последовательность этапов может быть следующей:

ПЕРВЫЙ ЭТАП: Создание частичного биоинтерфейса, обеспечивающего связь между несколькими десятками или сотнями нервных волокон с магнитофоном или компьютером. На основе такого примитивного биоинтерфейса уже можно создать "электронное ухо" и ароматрон. Производство ароматронов и создание индустрии ароматической музыки, подобной индустрии звукозаписи (а возможно и слияние с последней, а также с киноиндустрией и индустрией компьютерных игр) позволят заработать средства необходимые для реализации второго этапа.

ВТОРОЙ ЭТАП: Разработка технологий биоинтерфейса до уровня, позволяющего осуществить полный биоинтерфейс, и создание технологии производства бимарионов. Эти технологии позволят осуществить протезирование функций организма, но наибольший коммерческий выход на этом этапе следует ожидать от мгновенных путешествий. Возможно также, что найдется немало любителей острых ощущений, готовых платить за использование нечеловекоподобных бимарионов.

ТРЕТИЙ ЭТАП: Доработка технологий биоинтерфейса до уровня позволяющего осуществить внутримозговой биоинтерфейс, и создание технологии производства мозговых модулей. Эти технологии позволят сначала заменять пораженные инсультом полушария головного мозга. Опыт таких первых операций позволит впоследствии перейти к замене стареющих полушарий мозга у относительно здоровых людей, не дожидаясь их выхода из строя. После этого, при наличии большого парка бимарионов, созданных на втором этапе для осуществления мгновенных путешествий, можно будет начать подключать к этим новым мозговым модулям новые модули тела (т.е. бимарионов) через имеющийся у них полный биоинтерфейс.

ЧЕТВЕРТЫЙ ЭТАП: Создание псевдомиров и стирание грани между человеком и техникой и построение на их основе технокосма выходит за рамки собственно модульной системы бессмертия, хотя и является логическим развитием этой системы.

Когда технологии третьего этапа станут общедоступны, можно будет считать модульную систему бессмертия реализованной. Однако для того, чтобы бессмертные на самом деле никогда не погибли, человечеству потребуется научиться предотвращать космические катастрофы, которые легко могут уничтожить все живое на Земле, а для этого потребуется развивать технологии освоения космоса.

ТЕРМИНОЛОГИЯ

БИМАРИОН (сокр. от БИологическая МАРИОНетка).

Живое тело (обычно человеческое, хотя возможны исключения – см. Нечеловекоподобный Бимарион), у которого отсутствует мозг, но имеется полный биоинтерфейс позволяющий подключать к нему мозговые модули.

На ранних этапах реализации модульной системы бессмертия экспериментальные образцы бимарионов будут по-видимому создаваться из больных с диагнозом "смерть мозга", но со здоровым и живым телом (сейчас таких больных разрезают на "запчасти" для трансплантации органов).

Не исключено, что к этому времени уже будет существовать парк клонов для биологических протезов, которых можно будет приспособить для создания бимарионов.

Для массового выращивания тел без мозга придется прибегнуть к помощи генной инженерии.

Основные области применения: Протезирование функций организма, Мгновенные путешествия, Модульная система бессмертия.

ПСЕВДОМИРЫ

В тех случаях, когда информация получаемая носителем сознания через частичный или полный биоинтерфейс не является результатом работы органов чувств (т.е. не отображает физическую реальность), а представляет из себя результат работы компьютерной программы, можно сказать, что носитель сознания "перенесся", соответственно, в частичный или полный псевдомир.

Если, кроме того, эта компьютерная программа способна воспринимать информацию, поступающую через биоинтерфейс от носителя сознания, и реагировать на эту информацию, соответственно изменяя информацию на выходе программы (т.е. на входе в носитель сознания), то такой псевдомир можно назвать интерактивным псевдомиром.

На первый взгляд может показаться, что псевдомиры – это то же самое, что виртуальная реальность, однако принципиальным различием между псевдомирами и виртуальной реальностью является использование в псевдомирах биоинтерфейса, а не информационных средств, использующих в качестве посредника для передачи информации от компьютера к органам чувств акустические волны, свет, электромеханические преобразователи и т.п., как это имеет место в системах виртуальной реальности, где в результате этого происходят потери и искажения информации, не дающие достигнуть полного эффекта присутствия. Но еще более важным является то обстоятельство, что биоинтерфейс исключает из каналов связи "компьютер-сознание" и "сознание-компьютер" не только физических посредников для передачи информации, но и органы чувств и исполнительные органы модуля тела, что делает его в принципе излишним, и, после достижения переносимости сознания, открывает возможность эмиграции в псевдомиры".

КОЛОНИЗАЦИЯ ВСЕЛЕННОЙ

Огромные расстояния даже до ближайших звезд (десятки световых лет), и невозможность перемещаться со скоростью превышающей скорость света, означают что колонизация других планетных систем сможет начаться не раньше, чем будет изобретен способ достижения индивидуального бессмертия, или Солнце будет превращено в странствующую звезду.

Использование для колонизации Вселенной обычных космических кораблей (звездолетов) означало бы, что их экипажу придется провести сотни лет внутри корабля в отрыве от земной цивилизации, не совсем ясно представляя, что ждет его в конце пути, и не имея возможности передумать и вернуться назад. Такая несвобода плохо согласуется с представлением о возрастании свободы как критерии технического прогресса. С другой стороны, странствующая звезда позволит всему человечеству путешествовать по Вселенной, не покидая своего дома, и не отрываясь от всей земной цивилизации. Однако если в ходе путешествия встретится подходящая звезда, часть человечества может захотеть "отпочковаться" от общей человеческой цивилизации, и, переделав эту новую звезду в странствующую, отправиться странствовать по другому маршруту, отличному от того, по которому странствует планета Земля со своей странствующей звездой. Таким образом, в результате последовательного "отпочковывания", может сложиться ситуация, когда по Вселенной будет летать множество странствующих звезд с обитаемыми планетами, населенными цивилизациями земного происхождения. С одной стороны, такая ситуация в большей степени гарантирует бессмертие человечества на случай космической катастрофы, способной погубить население одной из звезд, не затронув другие звезды. С другой стороны, общение между этими цивилизациями будет затруднено, что может помешать им обмениваться новыми знаниями и осуществлять космоинженерные проекты Вселенского уровня, требующие высокой степени координации и согласованности. Поэтому им придется принять соглашение о тактировании времени…

Я шел на одну страницу впереди Васи, но читал он быстрее, и все время порывался сунуть нос в мой лист. Я его периодически отпихивал и порицал, а он нудел, что я читаю по слогам, и, увидев на очередной странице это загадочное слово "бимарион", буквально вырвал ее из рук. Я решил не связываться. Молодо-зелено, кровь играет… А я человек солидный, опытный, практически, женатый, и бимарион от меня никуда не денется. Да и читать после Васи можно было вдумчиво и не торопясь.

Я ошибся. Этот тип, то есть, Куропаткин, махом дочитал до конца, и опять начал гундеть про то, что я читаю по слогам. Ему, видите ли, не терпелось высказать свое мнение. Вдобавок, он перемешал страницы так, что последний раздел, я дочитать не успел – вернулся Гиря.

Он встал напротив, небрежно засунув руки в карманы брюк и склонив голову набок, постоял немного, потом хмыкнул и поинтересовался:

– Ну, и как вам сей опус? Впечатляет?

– Фантастика! – сказал Куропаткин. – Просто блеск!

– Да, – подтвердил я. – Чувствуется размах.

– По сути возражения есть?

– Конечно есть! – Вася даже подпрыгнул на стуле. – Во-первых…

– Это хорошо. Но ты, Василий не прыгай зря. Я тоже над этим думал лет двадцать тому назад, и у меня тоже есть масса возражений. Для примера: автор предполагает, что сознание может развиваться беспредельно – ему только свежие мозги подавай. Между тем, безусловно, возможности любого сознания ограничены возможностями носителя этого сознания. Если не предполагать непрерывное развитие сознания в сторону усложнения, то какой смысл ему существовать вечно? Если же и возможности носителя увеличивать беспредельно, то мы упремся в ограниченность ресурсов Вселенной, или еще во что-нибудь. И опять начнется борьба за ресурсы, но теперь уже между вечно существующими сознаниями. Вообще, автор как-то очень легко относится к понятию "вечность".

– Но ведь.., – начал было Куропаткин, но Гиря не дал ему закончить.

– Момент! – сказал он. – Сейчас и здесь я не намерен обсуждать данное художественное произведение.

– А кто его автор, кстати? – поинтересовался я.

– Не знаю. У меня все время было ощущение, что это Сюняев. Причем он не сам писал, а стоял за спиной. Шутка, конечно. Когда сей документ попал в руки Cпиридонова, а это было давненько, Валерий Алексеевич был очень далеко. Я уже работал в секторе, а Сюняев еще болтался на орбите вокруг Марса в качестве выпускающего редактора широковещательной марсианской радиостанции, а также вел ежедневную передачу под сакральным названием "И на Марсе будут яблони цвести"… Я хочу обратить ваше внимание на два термина: "бимарион" и "псевдомиры". Что касается первого, то вот какой вопрос: не явился ли такой вот бимарион к Шатилову, имея в голове сознание Спиридонова? Как вам идейка?.. А вот что касается второго, то я бы хотел об этом хоть что-то узнать. Вопрос Куропаткину. Скажи, Василий, ты ведь специалист в области информатики, что там слышно сейчас про виртуальную реальность, и какие виды имеются на псевдомиры? Есть конкретные результаты? Вообще, кто-нибудь этим занимается?

– Знаете, – Вася поморщил лоб, – одно время был бум, но это было лет двадцать тому назад. А потом все как-то сошло на нет, и вернулось на почву твердой реальности.

– А почему?

– Не знаю, – Вася махнул рукой. – Наверное, мода прошла. Лично мне эта идея не близка. Согласитесь, есть в ней что-то патологическое. Наркоманы ведь тоже уходят в воображаемые миры, да не все потом возвращаются… Нет, реальность как-то надежнее. И потом, еще Вольтер осознал, что наш мир – лучший из возможных. Чего, спрашивается, еще надо!?

– Нет, тут ты не прав – идея была перспективная. Я понимаю, что в рабочее время надо пользоваться реальностью. А в часы досуга – почему бы нет. Берешь себе какую-нибудь подходящую псевдореальность, скажем, море, пальмы, мулатки, и, значит… Тут что приятно: я вот в натуре Гиря, а в виртуальной реальности могу стать стройным мулатом, и даже, при желании, свежей мулаткой. Как сказал классик: "хочешь – можешь стать Буденным, хочешь – лошадью его".

Гиря улыбнулся и подмигнул мне. Вероятно, ему стало лучше, пока он был в отлучке.

– Так, голуби вы мои сизокрылые, давайте-ка освобождать кабинет, у меня тут ряд встреч намечается… Глеб, сегодня после обеда Сомов вас ждет на квартире своей дочери и одновременно моего сына. Инструкции общего характера ты вчера получил – помнишь?

– Так точно, – подтвердил я. – Обмен информацией, общий зондаж, поиск точек соприкосновения.

– Молодец! Но в первую очередь – контакт. Ты должен ему понравиться. И Куропаткин – тоже. Вежливость, корректность, такт, уважительное отношение к возрасту и опыту! Но в то же время, напористость и эрудиция! Да мне ли вас учить… Все, валите отсюда!

– Но, Петр Янович, как-то неудобно, мы явимся и… что мы ему скажем? Мол, пришли устанавливать контакт? Глупо ведь! Нужен удобный предлог.

– Кому нужен, тебе или ему?

– Ну, я не знаю… С чего-то то надо будет начать.

– Начать?.. Хм… А ты вот с чего начни – с "Вавилова". Там в свое время исчезли магнитные записи результатов экспериментов – это раз. А второе то, что "Вавилов", как выяснилось, менял траекторию. Может он что вспомнит. Впрочем… если бы хотел, уже вспомнил бы. В общем, темнить с ним не надо, да и бесполезно это… Все! Сами там разбирайтесь – не дети уже!..

Гиря махнул рукой, вернулся к своему столу и начал рыться в ящике, давая понять, что не располагает временем на вытирание нам носов. Мы, естественно, переглянулись, давая ему понять, что сами кому хочешь нос утрем. И гордо удалились, особенно Вася. Я, правда, особых иллюзий на этот счет не питал, поскольку с недавних пор приобрел статус зрелого человека, но решил поддержать реноме Куропаткина.

Интересно то, что сам Куропаткин наплевал на свое реноме, едва вышел за порог кабинета, и понес какую-то ахинею насчет бессмертия. Я слушал вполуха. Я вдруг осознал, что вокруг меня скопилось очень много странных фактов, но все они, так или иначе, находили себе какое-то объяснение. С применением Пришельцев, без таковых, или как-нибудь еще. Но вот этот странный факт – исчезновение магнитных записей там, на "Вавилове", не находил никакого объяснения. Ведь Гиря сказал, что записи не были стерты – на носителях вообще никто никогда ничего не записывал! И не просто сказал – он сказал, что это подтверждено экспертизой. Следовательно, носители были новые. Но из этого вытекает, что на них либо вообще не писали, либо их попросту заменили. Если не писали, то для чего возили в такую даль? А если таки писали, но потом заменили? Кто и зачем? Не говоря о том, как? Собственно, даже и кто – не суть важно. Зачем? И что там, интересно, было такое записано, на этих носителях? Пожалуй, Гиря прав – это хорошая затравка для разговора…

– А ты сам-то как относишься к бессмертию? – вдруг спросил Вася, толкнув меня в бок.

Я очнулся.

– Я?.. Ну, как… Нормально отношусь. В том смысле, что дело хорошее. Живешь себе – никаких хлопот. Спешить некуда, времени навалом.

– Ясно. А куда детей девать?

– Каких детей?

– Обычных. Дети-то будут рождаться?

– А куда же они денутся. Должны.

– Здорово. Никто не умирает, новые рождаются, так рано или поздно все переполнится. Вечность ведь впереди! А это такая штука…

– Понятно, – я сделал озабоченное лицо, – надо искать выход.

– Да чего искать – выход простой. Надо тех, кто уже пожил, выпихивать в космическое пространство. Другого-то и не придумаешь.

– Ну да, ну да… Разумеется… И куда они денутся потом?

– Полетят к другим мирам. Вселенная почти пустая – пусть ищут подходящее место.

– Прекрасно!.. А лететь на чем? На астероидах?

– Вот над этим и надо думать. А мы тут все ерундой занимаемся, – недовольно проворчал Вася. – Лично я вечно жить не желаю, но ведь нас с тобой не спросят.

– Ну, возможно, ты еще переменишь мнение, – заметил я тоном многоопытного человека и похлопал его по плечу. – С возрастом, знаешь ли, люди меняются, обретая так называемую жажду жизни…

– Х-ха! – коротко парировал Вася. – Я за себя ручаюсь. Ничто не заставит меня изменить своим принципам. Ничто!

– Но ведь тогда твои принципы умрут вместе с тобой.

– Я успею передать их новым поколениям, – в голосе Васи я обнаружил пафос, но он тут же добавил уже будничным тоном. – Так мы идем? А то ведь еще пообедать надо.

– Давай обопремся на "авось". Если мы пообедаем, нас наверняка заставят обедать еще раз.

– Но если мы не пообедаем, то есть риск, что нам больше не представится такая возможность.

– И тебя это смущает?

– Да, меня это смущает. Я, знаешь ли, как-то привык обедать. И ужинать тоже привык.

– А уж как ты привык завтракать – любо дорого посмотреть. Но интересы дела нельзя приносить в угоду милым привычкам… Пошли!

– Хорошо. Но я буду голодать под твою ответственность.

– Лады. После это тебе зачтется.

Я оказался прав. Нас действительно начали кормить чуть ли не самого порога. Голодающий Куропаткин пытался отнекиваться, но Марина Евгеньевна, подстрекаемая Владимиром Петровичем, не дала ему и рта открыть, а когда он это проделал, было уже поздно – во рту уже находился кусок антрекота. Пришлось его жевать, и в этот момент я вдруг осознал, что отчество дочери не соответствует имени отца. И вспомнил, что Марина Евгеньевна – вроде бы приемная дочь Сомова, но как бы не вполне, то есть, на этот счет мнение не вполне сформировано, поскольку история запутанная. И подумал, этично ли будет прямо спросить об этом, но тут появился и сам подследственный Сомов Владимир Корнеевич.

Сомов… Он оказался самым обычным человеком среднего возраста. Невысокий, но довольно стройный и спортивный. И без каких либо признаков раздвоения личности, а, наоборот, с виду очень веселый и жизнерадостный.

– А! – воскликнул он, – Пришли! Отлично! И уже едят – просто здорово! Практически уже сыты – прекрасно! Можно брать голыми руками. Особенно вон того, белобрысого. Да и этот готов! Отлично, Мариша, отлично! Володя, борща им! А потом кофе!

Мы встали, и Вася даже попытался сделать официальное лицо, но с набитым ртом это у него не получилось.

– Ладно, парни, чего уж там.., – сказал Сомов усаживаясь за стол. – Давайте как-нибудь по-домашнему. Мне Петр Янович сказал, что пришлет каких-то страшных спецов по выдавливанию информации – напугал до смерти. Ну, думаю, явятся какие-нибудь… Еще похлеще Сюняева… Я ему категорически сказал: Сюняева не присылай – у меня от него заикание сделается. А вы, как я вижу, нормальные ребята, так что дело будет. Он сказал, что пришлет Куксу. Вот, думаю, спасибо! Звоню Сюняеву, мол, кто такой? Да, говорит, есть у нас один такой. Дознаватель – зверь, все из тебя выдавит! Так что давайте сразу выкладывайте, что там Гиря велел из меня достать? А то я со страху начну вываливать все подряд – мало не покажется!

Я понял, что предлагается разговор в форме дружеской беседы умудренного опытом, ироничного и доброжелательного старшего товарища с юными пинкертонами, жаждущими загадок и разгадок.

Сомова я видел только один раз в жизни, при обстоятельствах совершенно рядовых, представлен ему не был, но, судя по всему, мое лицо он запомнил. А теперь решил сделать приятное и себе и нам.

Вася пихнул меня локтем в бок, мол давай, завязка есть.

– Ну, – начал я, – велено так. Сначала "ля-ля", потом дать понять, что мы не лыком шиты, знаем многое и спуску никому не дадим. Потом намекнуть на общность интересов. Потом зайти сбоку и предложить сотрудничество. В случае согласия перейти к делу, в случае отказа – вызывать Валерия Алексеевича. Примерно так.

– Ясно. А кто из вас Кукса?

– Я – сказал я.

– Ага! Так мы знакомы. А он, стало быть, Куропаткин?

– Самый настоящий.

– И кто главный?

– Естественно, он.

– Ничего подобного, – запротестовал Вася, – я на стажировке.

– Врет, – сказал я. – Петр Янович так и сказал: "Ты, Куропаткин, будешь старшим, а Кукса на подхвате". Вы же видели, как он меня пихнул в бок.

– Конечно, видел. Да мало ли… Может у вас там новые порядки – откуда я знаю, какая нынче в ГУКе субординация… Вы ешьте, ешьте, не стесняйтесь. Ты – я помню – Глеб, а Куропаткин кто?

– Василий.

– Понятно. Будем считать, что знакомство состоялось. Так что ты, Вася, больше его локтем не пихай, а лучше команды отдавай, и продумывай политику, – Сомов усмехнулся и задумался о чем-то своем.

Марина Евгеньевна незаметно ускользнула на кухню, Гиря-младший сидел с отсутствующим видом, и время от времени почесывал затылок, из чего я сделал вывод, что он тщательно проинструктирован отцом, и вообще затевается какая-то комбинация. Но какая, и на какой, собственно, почве?

– Ну, хорошо, – Сомов тряхнул головой и усмехнулся. – Начнем с "Вавилова" – так ведь запланировано?

– Так, – сказал я, соображая, откуда ему могли стать известны наши планы.

– Секретов у меня нет, – сказал он, как бы отвечая на мой вопрос. – Я ведь понимаю, что Петр Янович вас проинструктировал в плане завязки разговора, да и сама тема для него актуальна, поскольку в эпизоде с "Вавиловым" он не смог добиться полной ясности. Он не из тех людей, которые оставляют свои вопросы без ответов. Но, скажу вам сразу, ответов на его вопросы у меня нет, хотя, я понимаю, на что он надеется – на свежий взгляд и молодой напор. Кроме того, он хочет сличить ваш доклад с тем, что получил от меня лично, и к чему-нибудь прицепиться. Этот очередной его наскок в вашем лице инспирирован смертью Калуцы. – Сомов задумчиво покивал головой. – Да, я последний живой свидетель в этом деле. Я готов еще раз пересказать всю историю, но большого желания не испытываю, поскольку… Сами понимаете.

– Понимаем, – сказал я. – Мы.., то есть, собственно, я, достаточно подробно ознакомился с отчетом, так что… В общем, этого не требуется. Но я бы хотел задать ряд вопросов…

– Сколько угодно! – Сомов поднял ладони. – Меня это более чем устраивает, потому что сам себе я их задал уже сотни, и если вам удастся придумать какие-то новые, то, отвечая на них, я и сам начну что-то понимать. Не будем терять времени. Итак.

– Ну…, – я запнулся, – не буду касаться всех этих дел с обменом личностями, ибо это сфера психофизиологическая, в которой я ничего не понимаю. Во всяком случае, та гипотеза, которая предложена в качестве объяснения, не имеет явных противоречий и как-то все объясняет. А вот некоторые вещи совершенно необъяснимы.

– Например?

– Например, тот факт, что, согласно акту экспертизы, на съемные магнитные носители оборудования Калуцы никто никогда никаких записей не делал.

– Да. – Сомов кивнул. – Быка за рога… Следующий вопрос: куда делся бортовой журнал?

– Да, – сказал я. – Собственно, это и последний вопрос. Хотя…

– Озвучивай все – будем обсуждать.

– Хорошо. Авария, катастрофа или диверсия?

– Понятно, – Сомов побарабанил пальцами по столу и уперся взглядом в зятя. – Ощущаю хватку профессионала. – Он подобрался. – Отвечаю: это не была диверсия – безусловно. Это не была авария, поскольку у Асеева все системы на судне всегда работали безупречно. Он готовил судно специально, поскольку взял на борт Калуцу и понимал ответственность. Это не была катастрофа в обычном смысле. То есть, не столкновение с метеоритом или чем-то в этом роде, поскольку в корпусе "Вавилова" должны были обнаружить какие-то остатки, а их не обнаружили.

– Да, я читал… Но тогда что?

– Сейчас я думаю, что это был лучевой удар, либо сгусток плазмы.

– Но ведь.., – попытался встрять Василий.

– Понимаю. – Сомов вздохнул. – Если я заблуждаюсь, то, можете быть уверены, вполне искренне. Я, если вы помните, лично обследовал корпус "Вавилова", после того как нас перехватили, и своими глазами видел характер разрушений. И я утверждаю, что это не было столкновение с твердым телом.

– Понятно, – сказал я, хотя ничего понятного в том, что сказал Сомов, не было.

– Ну.., – он усмехнулся. – Понятно, так понятно… Да вы смелее! Пользуйтесь случаем, задавайте свои вопросы.

– А какой сегодня случай? – удивился Вася.

– Ну, как же! Петр Янович сказал мне, что этот балаган пора кончать и велел быть искренним. То есть, он меня предупредил об ответственности за ложные показания. И за сокрытие – тоже.

– Давайте вернемся к магнитным носителям и журналу, – предложил я.

Сомов развел руками.

– К сожалению, даже в состоянии полной искренности добавить что-то к тому, что вам уже известно, я не могу. Есть, правда, один ньюанс. До сих пор всех интересовал вопрос: КУДА девался бортжурнал? Я бы, на вашем месте, задал другой вопрос: ПОЧЕМУ он исчез?

– Это вопрос акцента, – сказал Вася.

– И тем не менее. Так вот, я думаю, что исчез не бортжурнал и не записи на носителях. Исчезла информация. Сначала следует понять, какого рода информации мы лишились, и уже исходя из характера этой информации можно было бы строить гипотезы о том, кто мог ее нас лишить, и зачем ему это понадобилось.

– И какова ваша точка зрения?

– Да нет у меня точки зрения. Особенно, в отношении бортжурнала. Ну, что там?.. Полетные данные, какие-то текущие события… Вот, разве что данные о каких-то аномалиях… Нет, я теряюсь в догадках… В отношении лабораторных записей могу сказать, что они содержали информацию о личностях испытуемых. – Сомов улыбнулся. – Возможно, эти личности кому-то понадобились. Кто-то похитил наши души. Но зачем?!

– Так ведь мало того, он, этот кто-то, их стер. Но зачем? Мог ведь просто снять копию.

– Да, и это самое загадочное во всей истории.

– Ничего тут загадочного нет, – буркнул Вася. – На носителях были души, и у вас внутри они имеются. А душа дожна быть в единственном экземпляре.

– Вы, юноша, широко мыслите! – Сомов сощурился. – Я тоже рассматривал эту гипотезу. Но для следственных органов она интереса не представляет, поскольку не конструктивна. Почему, собственно, в единственном? И что плохого, если они удвоятся? Об этом я тоже размышлял. Попытаюсь вам бросить кость, а уж вы из нее выбивайте мозг. Кость такая: при когерентном сложении личностей возникает сумасшедший либо маньяк. То есть, если в один мозг засадить одну и ту же личность дважды, возникает интерференция личности. Результат – паранойя!

Я вспомнил, что фразу о кости и мозге уже однажды воспроизводил Петр Янович. И понял, что делаю ошибку. Я пытаюсь выдавить из Сомова какие-то новые факты, но все факты, которыми он владел, из него уже давно выдавили. Наша же задача состоит в том, чтобы наладить контакт и выудить мысли. Иначе говоря, выяснить, что думает Сомов по тому или иному поводу, и поделиться своими соображениями. Тогда, видимо, по плану Гири, могут родиться какие-то гипотезы, которые он скормит Сюняеву, а уж тот их переработает в адреналин – будьте благонадежны!

Судя по тому, что Куропаткин приостановил жевательные движения, им владели похожие мысли. Но, когда он открыл рот, я понял, что его мыслями овладело когерентное сложение личностей.

– Нельзя ли как-то более подробно, – сказал Вася. – Нам бы хотелось кое-что уяснить.

– Можно. – Сомов опять улыбнулся. – Сегодня все можно. Такой день…

– А какой сегодня день?

– Вторник. По вторникам можно гораздо больше. Практически все. Впереди почти вся неделя. Вот по пятницам – нет.., – Сомов сделался серьезным. – Я понимаю. Вас интересую я. То есть, моя личность. Так?

– Да, – нахально сказал Куропаткин.

– Тогда задавайте вопросы. Но только чтобы это были вопросы, а не всякие там… Давай, Василий, задавай.

– Вообще-то я только недавно.., – Куропаткин смутился, – То есть, буквально, на прошлой неделе смотрел отчет по "Вавилову". И когда я cопоставил факты с заявлением Глеба о том, что гипотеза пересадки личностей рассматривалась как серьезная, я несколько обалдел. И вот теперь – вы… Что, ваша теперешняя личность действительно сформирована из двух?

– Это хороший вопрос, – Сомов сделал головой движение, как будто у него судорогой прихватило шейные мышцы, и провел ладонью по щеке. – Я и сам его себе задавал. И вынужден ответить: да.

– А вы не могли бы как-то описать генезис вашей теперешней личности из тех двух.

– Ну.., – Сомов испытующе на нас посмотрел. – Если так неймется… Я ведь его описывал уже многим, и Петру Яновичу в том числе. И все они не то, чтобы не верили. Они как бы отводили это в сторону и выносили за скобки. Просто, обычному человеку это трудно понять в силу отсутствия адекватных понятий, оперируя которыми можно уложить мои излияния в прокрустово ложе понимания. Я понятно изъясняюсь?

– Вполне, и даже более того, – машинально пробормотал я.

– И все-таки, – не сдавался Куропаткин, – давайте попробуем. Вот в начале – две личности?

– Настырный парень.., – буркнул Сомов. – Такой не отвяжется… Да. Две.

– И как одна воспринимает другую?

– Никак. Она о ней понятия не имеет.

– А потом?

– А потом начинает иметь.

– И в чем это выражается?

– Это невыразимо. Но я попытаюсь. Чуть позже возникает примерно такая ситуация. Личности существуют в режиме разделения времени. Одна воспринимает реальность, а другая в это время как бы спит и видит сон. И в этом сне воспринимает вторую личность как некое постороннее лицо. Но она знает, что это лицо – она и есть. То есть, она как бы смотрит на себя со стороны но не понимает мотивации поступков. Реальность при этом искажена, поскольку воспринимается, преломляясь через чужое сознание… Вы сны видите?

– Ну, в общем, да.., – подтвердил Вася.

– Что-то стало понятней?

– Пожалуй.

– Это радует. Было так: просыпаюсь – что за черт! вся обстановка переменилась, но помню, я во сне что-то делал, куда-то ходил, с кем-то общался… А тот, второй, во мне в это время как бы засыпал. И это продолжалось довольно долго – примерно год. Потом сны начали становиться все более реальными, пока совсем не слились с реальностью.

– А личности? У них ведь разные предыстории.

– Понятно. Воспоминания. Сейчас я их воспринимаю как разные отрезки реальности, в которых я имел место быть.

– Но сейчас вы – один?

– Один.

Куропаткин помотал головой.

– Но как же так?..

– Да вот так… И как? Стало намного понятней?

– Нет, – признался Вася. – Но зато стало понятней, почему все это так воспринимают.

– И это уже что-то, – Сомов покивал сам себе. – Я пытаюсь перевести свои ощущения на язык ощущений обычного человека, но обычный человек понимает ощущения другого, только если сам их когда-то переживал. Для сравнения: попробуйте слепому от рождения объяснить, что такое багровый закат!

– Понятно, – вмешался я. – Давайте оставим эту тему.

– Ну, почему же. Если имеется желание, можно и продолжить…

– Желание имеется, – заявил Куропаткин.

– Нет, – жестко сказал я. – Василию надо все это обдумать, переварить, и потом, может быть, мы вернемся к этой теме. Но, в другой раз. Я правильно сформулировал?

– Вполне, – Куропаткин блеснул взором. – И даже несколько более того. Давишь прерогативами?

– Давлю, – сказал я с вызовом. – У меня свой план допроса.

– В принципе, правильно, – поддержал Сомов. – Но если потом возникнет желание – встретимся, поговорим. Мне ведь и самому интересно в себе разобраться. И здесь нужен хороший партнер… Единственное, что хочу отметить. В живых нас осталось трое: я, Свеаборг и Калуца. И все мы – комплексные личности. Но у каждого процессы смешивания протекали по разному. Свеаборг, как вы знаете, погиб, и о его ощущениях я могу судить только по записям в блокноте. А вот Калуца… Мы с ним часто касались этой темы, и он… В общем, это отдельный разговор… Вернемся к повестке дня?

– Да, – я погрозил Васе пальцем. – У нас тут в повестке еще братья по разуму и личное бессмертие, так что сиди и не рыпайся!

– Прекрасные вопросы, просто великолепные, – Сомов расслабился и откинулся на стуле. – Может быть, имеется желание горло сполоснуть?.. Мариша!

– Что, папа? – откликнулась Марина Евгеньевна из смежной комнаты.

– У нас какие-нибудь промывочные средства есть в запасе?

– В смысле коньяка?

– А может быть не стоит? – сказал я. – Мы вчера промывались…

– Вот как? Ну, смотрите…

– Так нести? – поинтересовалась Марина Евгеньевна, проходя на кухню.

– Да, пожалуй, нет. Мы решили воздержаться. А Володя куда подевался?

– Сидит в кабинете, с кем-то болтает по видеофону. Решил вас оставить наедине. Он вам нужен?

– Он нам просто необходим, – сказал я веско. – Как эксперт.

– Направь его стези сюда, – приказал Сомов.

– Может быть, чай или кофе? – Марина Евгеньевна из дверей кухни улыбнулась поникшему Куропаткину. – Или мороженое?

– Давай, тащи что-нибудь. Надо же как-то заполнять паузы, – Сомов посмотрел на Василия. – Давай мороженое! Надо охладить страсти.

Мороженое оказалось кисло-сладким, что вполне соответствовало физиономии Куропаткина. Владимир Петрович присоединился к нам и состряпал изумленную физиономию.

– А что мы тут делаем? – поинтересовался он.

– Прохлаждаемся, – пояснил Сомов. – Тебя ждем. Без тебя никаких серьезных вопросов не поднимали.

– Так кто же так прохлаждается?!

– А как надо?

– Надо с шоколадным ликером. А это что? С клюквой?

– С ней.

– С развесистой?

– Нет. Впрочем, не знаю. Я ее не развешивал.

– Не пойдет. Я сейчас принесу, чтобы можно было с ликером, – Владимир Петрович возвысил голос. – Мариша, я хочу с ликером!

– Иди и возьми. Я не знаю, где у нас ликер.

– Она не знает, где у нас ликер.., – забормотал Гиря-младший. – И это называется забота о человеке, то бишь, обо мне… А я знаю, где у нас ликер! Все на мне, все…

Он удалился на кухню и через какое-то время припер целую миску чего-то шоколадного, каковым и облил мороженое. Сомов и Куропаткин немедленно покусились на это мороженое и сгребли себе весь ликерный шоколад. Гиря-младший выразил протест, опять ушел на кухню и притащил целую бадью шоколада, да еще бутылку коньяка и лафитнички в придачу. Я махнул на все рукой, ожидая, пока закончится балаган с дележкой. Владимир Петрович принялся пространно объяснять, что собственно ликер закончился, но если в шоколад добавить коньяку, то будет даже лучше. Хотя, конечно, на любителя. В это время из кабинета послышалась мелодия, означающая вызов по видеофону. Сомов удалился и, вернувшись через минуту, объявил, что вызывал Петр Янович, интересуясь, занимаемся ли мы тут делом, или все опять как вчера?

– Так что давайте кончать, – подвел черту Сомов. – Делом надо заниматься! Что там у нас в повестке?

– В повестке вот что, – сказал я. – Вы в курсе истории с камешками и горшочками?

– Разумеется. Про эти камешки я в курсе уже давно. Именно ими я и интересовался в Непале. Теперь Петр Янович мне объяснил, что больше ими пока интересоваться не следует, потому что теперь он сам ими заинтересовался, и займется, буде возникнет острая необходимость. Я попросил, все же, держать меня в курсе.

– И что же он?

– Он сказал, что, безусловно, поддерживает все полезные начинания, но не склонен поддерживать самодеятельность, посему все нужно обдумать, сопоставить и спланировать. Но это возможно только тогда, когда возникает доверие и взаимопонимание, а еще лучше, если возникнет дружеская привязанность, и все такое прочее. Что касается информации, то ее необходимо складывать в копилку для всеобщего употребления, а не рассовывать по закромам, где она стареет, портится и превращается в свою противоположность. В результате мы пришли к выводу, что необходимо работать в тесном контакте, как делают все порядочные братья по разуму.

– А насчет истории с Шатиловым он вас осведомил?

– Схематично. Сослался на тебя, как на первоисточник. Я хотел бы ознакомиться с деталями.

– Нами почти достоверно установлено, что факт имел место.

– Интересно. И как же это установлено? – Сомов ухмыльнулся. – Что, есть способы это установить? Тогда, если можно, подробнее.

Я достаточно подробно рассказал о своем визите к Шатилову.

– Т-так.., – сказал Сомов, выслушав резюме. – Вот уж, действительно, история… Теперь я понимаю, почему Петр Янович так взбодрился. А я-то, грешным делом, решил, что он…

– Уж вы-то, как никто другой, должны знать, что Петр Янович…

Сомов меня перебил:

– Уж я-то – разумеется. Но я полагал, что он подослал вас ко мне с целью выудить какие-то нужные ему факты, а он оказывается…

– А у вас есть какие-то факты, которые могут понадобиться Петру Яновичу? – напористо встрял Куропаткин.

– У меня? Да я просто набит всякими фактами! И ломал голову, какие из них понадобились Петру Яновичу теперь. Я же не могу всучить ему сразу все – он их просто не воспримет. Но, как выяснилось, ему в данный момент нужны не факты. Ему нужен анализ. Но в каком аспекте?

– Пришельцы, – брякнул Вася. – Братья по разуму. И еще он хочет виртуальную реальность.

– Что? Что он хочет?

– Ну… – Вася смутился. – Чтобы мы все проанализировали. Я так думаю. Да он нам это и поручил. Ведь так, Глеб?

– На меня прошу не ссылаться, – сказал я сурово и тоже навалил себе мороженого. – Петр Янович не давал указаний раскрывать цель визита. У нас следственный орган, а не шарашка.

Сомов сунул в рот ложку мороженного и скривился.

– Ладно, ладно, никого ваши цели особенно и не интересуют. Интересно другое: почему он вас подослал, а не того же Сюняева или Кикнадзе. Кикнадзе ведь специалист по связям с общественностью?.. Видать, решил кадры омолаживать. Угадал?

– А-а, – Гиря-младший махнул рукой, – в этом ГУКе такой бардак, что пока они свои кадры омолаживают, те успевают состариться и задеревенеть… В смысле, закостенеть.

Сомов посмотрел на него неодобрительно:

– Вот этого сейчас не надо… Глеб, давай ближе к делу. Вешай вопрос.

– Хорошо. Мы обнаружили, что аварийные КК почему-то спонтанно меняют параметры своих орбит.

– Ну и что. Аварийные КК – это хлам. Естественно, что кто-то занимается его утилизацией. Гиря делает вид, что он этого не знал?

– А должен знать?

Сомов пожал плечами.

– Наш разговор приобретает какой-то очень странный характер. Куда ни ткнись – вы ничего не знаете. И возникает впечатление, что у вас там не сектор безопасности, а общество слепых. Между тем, я совершенно точно знаю, что уж Петр-то Янович знает гораздо больше моего, и я подозреваю, что, либо он проводит воспитательное мероприятие и желает, чтобы нужную информацию вы получили не от него, а от третьих лиц, либо ее перепроверяет. В силу каких-то причин. Возможно, потому, что эта информация неофициальная. То есть, причины мне неизвестны, и я целиком полагаюсь на здравый смысл Петра Яновича. К тому же, следует войти в его положение.

– А какое у него положение? – заинтересовался Куропаткин.

– Сложное и двусмысленное.

– В каком смысле?

– Во всех, – Сомов опять вздохнул. – Во всех мыслимых смыслах. С одной стороны, он должен конкретно заниматься безопасностью людей в космосе. И в этом качестве выступает официально. Всем же прочим, и особенно здесь, на Земле, Гиря занимается строго неофициально. Но почему он вынужден это делать. Да потому, что безопасность людей там, зависит от людей, которые сидят здесь, и, притом, в полной безопасности! – Сомов помолчал. – Не знаю, понимаете ли вы, но, с точки зрения вашего ведомства, полная безопасность всех людей наступит в том случае, когда за пределами земной атмосферы не останется ни одного человека.

– Мы это понимаем, – сказал я солидно. – И всячески стремимся к этому состоянию освоения космоса.

– А вы понимаете, что при достижении такого состояния, в вашем ведомстве отпадет всякая необходимость?

– Разумеется. Именно поэтому, вероятно, мы строго дозируем свои усилия.

– Ага! – теперь Сомов улыбнулся. – Вы, оказывается, на самом деле, все понимаете, только склонны валять дурака. Вот в этом и заключается основная сложность положения Гири. Он, и только он один, стремится к тому, чтобы все перестали валять дурака, а все прочие, и я в том числе, не только хотят, но и валяют его при всяком удобном случае… Но вернемся к обыденному. Мне известно, что вам известно, что "Межпланетная Лига" хотя и почила в бозе, но дело ее живет в умах и сердцах, и присутствующий здесь мой зять и, одновременно, сын Петра Яновича может немедленно развеять любые сомнения по этому поводу.

"Присутствующий здесь" Гиря-младший выглядел несколько смущенным, но очень солидно поболтал ложечкой в чашке, солидно отхлебнул из нее то, что ранее было мороженым, и важно кивнул.

– В свое время, – продолжил Сомов, – Петр Янович не дал растерзать макушку этой лиги, имея в виду, как он однажды выразился, "создание конструктивной оппозиции деструктивной позиции некоторой части руководства ГУКа" – я цитирую дословно. Но он понимал, что упомянутым лицам надо дать флаг, причем на нем должен быть написан лозунг, призывающий к какому-то вполне конкретному делу. И такое дело он придумал. Хотите альтернативно осваивать космос и лететь к далеким мирам – так займитесь полезным делом! Не орите на своих сборищах без всякого толку и смысла, а сядьте и по-ду-май-те. Все конструктивные идеи будут поддержаны сначала неофициально, а, буде возникнет такая необходимость, и с помощью административного рычага, над созданием которого тоже должны работать лучшие умы. Например: ГУК заполнил космос аварийными объектами – это хлам. Пожалуйста вам – космическая экология. С другой стороны: это материальные объекты, и из них можно сделать что-то полезное. Подумайте: что и как?

– Нет слов! – Куропаткин даже привстал. – Глеб, ты понял!

– Я понял, понял… Не возбуждайся.

– Вот эту идею Гиря, предъявил бывшим космическим экстримистам, и какая-то их часть ее восприняла. Но, к сожалению, а, быть может, и к счастью, идея эта пустила слишком глубокие корни и, я бы сказал, изменила направление роста. Петр Янович недооценил темп развития процессов, и теперь вынужден проводить очень сложную политику, чтобы процессы не вышли за рамки разумного, доброго и вечного. Ведь вы только подумайте, что может происходить! Вот есть КК в составе Космофлота. Уходит в далекий рейс, имитируется авария, собирается комиссия, делается липовое заключение, КК списывается без утилизации и летает по орбите, готовый к применению…

– И что, такие случаи уже имели место?

– Об этом вы должны спросить Петра Яновича.

– Но ведь это даже не уголовщина! Это…

– Глеб, – Сомов поднял руку, – я вовсе не утверждаю, что такие случаи были. Я просто пытаюсь проиллюстрировать сложности, стоящие перед службой безопасности ГУК и Петром Яновичем лично. По моим оценкам, общее количество судов всех классов – примерно пятнадцать тысяч. Из них, однако, лишь немногим более полутора тысяч в разной степени пригодны для полетов за орбиту Юпитера. Все эти суда контролируются, и пока нет повода для беспокойства.

– Но какая-то новая информация у вас есть?

– Да.

– И вы готовы ею поделиться?

– Теперь, безусловно да.

– А до этого?

– А до этого я безуспешно пытался найти тех с кем можно поделиться, теперь же Петр Янович прислал вас, и мне стало гораздо легче, – Сомов посмотрел на Гирю-младшего и ухмыльнулся. – Сейчас неожиданно выявились некоторые новые факторы, беря во внимание которые, я принял точку зрения Петра Яновича о том, что нам надо не просто делиться, но очень тесно сотрудничать, ибо… Может быть кофе, или чаю?.. Мариша, что с кипятком?

– Уже закипает – сейчас все будет, – откликнулась та из кухни.

– Прекрасно, прекрасно!.. – Сомов потер ладони. – Нет никакой необходимости отвлекаться – сервис на высшем уровне… Давайте по порядку. Скажу вам прямо: ГУК я не люблю. Я всегда считал, что его надо разогнать, суда раздать тем, кто сумеет их использовать эффективно, а вместо него создать некий наднациональный орган – нечто вроде космической полиции с диспетчерскими функциями. Гиря придерживался иной точки зрения, во всяком случае, декларировал это, но, фактически, проводил политику, конечной целью которой является именно такое положение вещей. То есть, в какой-то перспективе он видит ГУК как организацию, лишенную распорядительных функций, и наделенную очень широкими контрольными. Не будем вдаваться в детали, ибо до этого еще очень далеко. Взять те же аварийные КК, утилизация которых была признана нецелесообразной. Как вы полагаете, чьей собственностью станет такое судно, если кто-то его перехватит на орбите, отремонтирует и начнет эксплуатировать?

– Конечно же ГУКа, – немедленно откликнулся Вася. – Тут и думать нечего!

– Не могу с вами согласиться, уважаемый. Например, с точки зрения международного морского права позапрошлого века затонувшее и поднятое судно является собственностью того, кто его поднял, причем, со всем грузом. Правда, только в том случае, если оно затонуло в международных водах. Мне кажется, что космическое пространство может рассматриваться как международное, то есть, никому не принадлежащее, – есть иные точки зрения?

– Ну-у, – Куропаткин повертел головой, – в принципе…

– Мы используем механизм прецедентов – это общепризнанное правило при отсутствии международного правового регулирования. Если с этим согласиться, то в данный момент ничто не мешает любому частному лицу, либо группе лиц, либо компании, фирме, и прочее, и прочее, овладеть бывшим КК из состава Космофлота и лететь на нем хоть на Альфу Центавра, хоть в черную дыру. Было время, когда функционеры ГУК наложили лапу на все космические полеты – никто и пикнуть не мог. Но сейчас времена изменились. Империализм ГУКа больше не имеет международной поддержки, научное сообщество встало в оппозицию, да и колонии на планетах Приземелья тоже, в общем, недовольны. Но внятных предложений по международному регулированию пока нет, вопрос находится в подвешенном состоянии. Не так давно, за неимением лучшего, решением Исполнительного Комитета ООН на ГУК возложена обязанность проверять любые суда на предмет безопасности полетов, а также расследовать любые происшествия, но как он может этим правом воспользоваться? Службы ГУК находятся в глухой оппозиции – они занимаются только судами Космофлота, а на остальное им плевать! Ну.., почти плевать. Конечно, если будет крупная авария, жертвы, все тотчас забегают, но в некоторых случаях никто даже и знать ничего не будет – этих судов нет в реестре ГУК, диспетчерские службы за ними следят спустя рукава, да и вообще… Их просто официально не существует – вот в чем фокус.

– Бред какой-то.., – пробормотал Куропаткин.

– Конечно, бред! – Сомов стукнул кулаком по столу и взъерошил волосы. – Но то ли еще будет, если так пойдет дальше. А в Ассамблее ООН, похоже, кто-то сознательно затягивает принятие соответствующих актов о реорганизации ГУКа, причем, если вы думаете, что этот кто-то из колоды экстримистов – ошибаетесь! Этот кто-то лоббирует интересы ГУКа – вот кто он такой. ГУК, как административная пирамида, не хочет расстаться со своей монополией на принятие всех решений. Но важно то, что при этом он будет игнорировать все, что не попало под его юрисдикцию. Я понятно излагаю?

– Не вполне, – сказал я, умело размещая в интонации оттенки многозначительности.

– Поясню. Во время одной из предыдущих встреч Петр Янович мне заявил об этом прямо и недвусмысленно. Я ему не поверил. Я считал, что ГУК и дальше будет пытаться наложить свою лапу на весь космос. Гиря сказал: нет. Он сказал, что это уже в принципе невозможно. Если бы КК двигались по рельсам – а раньше почти так и было, поскольку существовали наезженные трассы – тогда все оставалось бы по-прежнему. Но сейчас обозначилась тенденция летать везде, где ни попадя, и технические средства это позволяют. Централизованная система не справляется с управлением, а при этих условиях любая бюрократизированная структура стремится избавиться от неуправляемого балласта. ГУК постарается сохранить монополию на перевозки, но не монополию на транспортные средства. "Дело в том, – сказал мне Гиря, – что грузы всегда неукоснительно выполняют приказы. А вот транспортные средства – нет. Потому, что внутри грузов нет людей, а внутри КК есть экипаж. И если он душой и телом не принадлежит ГУКу, то последний не в силах им управлять. Тогда он начнет его игнорировать. Причем, это будет происходить неизбежно, помимо воли всех и всяческих начальников. Сейчас я, как надзорная единица, это наблюдаю воочию". Что, по-вашему, должен делать Гиря?

– Формировать политику, – твердо заявил Вася. – Это его человеческий долг и прямая обязанность.

– Нет у него такой обязанности. У него просто есть совесть. Но мы-то, мы – мы что же, останемся в стороне?

– Ни в коем случае!

– Правильно! Тогда по кофейку, и едем дальше.., – Сомов прихлебнул из подставленной Мариной Евгеньевной чашечки. – Если бы вы, други мои, знали насколько это еще не все…

Он наклонился над пустой плошкой из-под мороженного, какое-то время смотрел на потеки растаявшей массы по бокам, потом устало потер веки и лоб.

– В Непале, мы довольно плотно поговорили с Гирей на общие темы. Так, о смысле жизни, о человечестве, и вообще… Он дал понять, что, в целом, понимает мое положение и состояние. Я, в свою очередь, дал понять, что готов обсудить конкретно сложившуюся ситуацию. Ибо я в ней запутался. Но он меня остановил. Он вдруг заявил, что конкретной информацией мы будем обмениваться через третьих лиц, и, как я понял, вы – первые из этих лиц. Зачем это нужно – не понимаю, но Гире виднее. Сейчас я обрисую вам состояние дел в целом, а потом, постепенно, можно будет уточнить детали. – Он помолчал. – Итак. После аварии "Вавилова" я, как вы знаете, некоторое время разбирался со своей личностью. Калуца тоже пытался это делать. Ему было трудно – мешали кое-какие законодательные установления.

– Второй параграф, – подсказал Куропаткин.

– Именно. Но тут в нашей окрестности появился Гиря, а позже Спиридонов, и дело сдвинулось. Последнего, увы не стало… Но Шатилов оказался человеком порядочным и, что гораздо важнее, толковым. Он… Он повел дело разумно. Он добился, чтобы комиссия таки обследовала "Вавилов" – результаты вам известны: материалы Калуцы куда-то исчезли. Калуца был вне себя и на какое-то время даже впал в депрессию, если не сказать, в детство. Но тут как раз, с подачи того же Шатилова, произошли какие-то подвижки в Законодательной Ассамблее ООН. Там долго гудели, но таки приняли какую-то поправку – я до сих пор не знаю формулировки – разрешающую проводить эксперименты на добровольцах. Калуца получил возможность что-то делать, и этой возможностью воспользовался незамедлительно. Детали опускаю, но ему удалось навербовать какое-то количество этих самых добровольцев, и они с Шеффилдом круто взялись за дело. Я тоже принимал участие. К этому моменту я уже полностью оправился и выяснил, кто я, собственно такой. К тому же родился внук, и я воспарил. Я зорким взором окинул историю человечества, и попытался бросить взгляд в будущее – ведь я "мудрец", по определению Калуцы, – положение обязывало! А Калуца, и особенно Шеффилд, желали непременно организовать сверхличность типа "гений". Но им нужна была глобальная проблема, во имя которой этот "гений" мог быть создан, и которую оный должен был бы решать. Так вот, я им проблему подкинул. Это был плод моих философских размышлений. Гиря мне сказал, что вы в курсе. Так?

– Речь, вероятно, идет о меморандуме в котором трактуется тема разложения человечества в замкнутом пространстве Солнечной системы? – спросил я.

– Примерно. Но сам меморандум – это уже продукт деятельности "гения". Гиря у меня выкрал черновик.

– Как это – выкрал?

– А так: пришел и выкрал. Я ничего не мог сделать.

– Но почему он выкрал не весь, а только часть?

– Я ведь как раз записывал откровения "гения". Он выкрал только то, что я успел записать. Остальное обещал выкрасть потом, когда все запишу. Впрочем, этот меморандум еще лет десять тому назад напечатан для служебного пользования – экземпляр у меня в столе. Если хотите – найду. Но он и у Гири наверняка есть – я давал. Спросите – даст почитать.

– Почему же он нам дал рукописные листки, а не полный вариант?

– Откуда ж мне знать! Например, чтобы вы по почерку выяснили какие-то новые для него черты моего характера. С него станется…

– Хорошо, – сказал я. – Мы это выясним. Продолжайте.

– Продолжаю. В самый разгар экспериментов Калуцы произошли международные осложнения, инспирированные деятельностью "Межпланетной Лиги". Известно ли вам, что весь экипаж лайнера, который увели из-под носа ГУКа, впоследствии проходил обследование на предмет вменяемости именно в институте Калуцы? Вижу, что нет. Так вот, единичные факты признаков шизофрении имели место, но в целом сборный экипаж оказался на удивление психически здоровым. Надо сказать, народ там подобрался своеобразный, и среди прочих была группа стойких борцов за полеты к дальним мирам. После разных юридических перипетий, в которых, между прочим, Гиря проявил себя как миротворец и либерал… Кстати, не знаете, почему?

– Я не знаю, – сказал "Вовка из колец". – Он был сатрап и ретроград. Для меня его поведение – загадка!

– А я знаю, – сказал я. – Он испугался за карьеру любимого отпрыска.

Сомов улыбнулся.

– Зная Петра Яновича, смею предположить, что это было не главное. Вероятно, была какая-то осмысленная политика. Отложим ее на потом… Так вот, когда все утряслось, Калуца уболтал некоторых из подследственных на участие в своих экспериментах. И результатом было то, что спорадически образовывающаяся сверхличность не только отчетливо сформулировала проблему, но и предложила некоторый вариант ее решения с разработкой различных аспектов, включая политические, этические и даже эстетические. Все это вылилось в то, что ты, Глеб, называешь меморандумом, который я упомянул. Надо сказать, что Калуца, ознакомившись с результатами, несколько сник, поскольку решения были, мягко сказать, неожиданными. Я, в общем, тоже.., хотя… Разочаровавшись в своем "гении", Калуца с Шеффилдом ринулись совершенствовать методики и анализировать данные, тут Шеффилда и настиг инсульт. Наступил кризис. Калуца впал в апатию, да и годы стали брать свое. Чем-то он потом еще занимался довольно интенсивно, но меня в свою работу уже не посвящал. Возможно, потому, что я занялся своими делами, и встречались мы нечасто. А его народ постепенно растекся, ученики рассосались, занялись самостоятельной работой, накоплением и осмыслением фактов. Возникла научная пауза, и как-то все начало увядать в ожидании следующего поколения фанатиков идеи. Между тем, вот эта группа подопытных кроликов, и примкнувшие к ней, исчезли из поля зрения, но не растворились в небытии. И года полтора спустя меня начали обхаживать на предмет того, чтобы я как бы возглавил идейно некое объединение на общественных началах, задачей которого было бы содействие дальнейшему освоению прилегающего космического пространства.

Сомов замолчал и как-то смущенно улыбнулся.

– Но что же было дальше?! – осведомился Гиря-младший, доселе сидевший и изображавший на лице тонкое понимание ситуации.

Мы с Васей переглянулись.

Сказать по правде, лично я в этот момент чувствовал себя даже не пешкой в чьей-то многослойной игре, а какой-то амебой в океане страстей.

– Дальше… Дальше было интересно. Вероятно, вы уже догадались, что из случившегося дальше первым было то, что на меня вышел Гиря Петр Янович. Разумеется, мы встретились совершенно случайно. Я был в растерянности. Ну, поговорили о том, о сем, и у меня вдруг возник порыв поделиться с ним своими сомнениями и опасениями. Он, однако, на мой порыв не ответил. Сослался на массу дел, на нехватку времени, на… Упоминались семейные неурядицы… И плавно исчез. Но перед этим как-то неназойливо посоветовал не самоустраняться от кипения жизни, но возродиться, искать новые стези, и, буде откроются какие-то перспективы, немедленно встать под знамена… Не знаю, почему, но я… То есть, я после некоторых раздумий, в конечном итоге согласился примкнуть к упомянутому неформальному объединению. Более того, меня немедленно избрали президентом.

– Я вообще ничего не понимаю, – буркнул Вася, – Что за объединение такое? Зачем оно нужно? Для чего?

– Вы что же, ничего о нем не слышали?

– Нет.

– Удивительно! Это очень интересная структура. Тень ГУКа. Нечто подобное английскому теневому кабинету.

– Но цель?! – Вася сделал выразительный жест рукой.

– А какая цель у ГУКа? – парировал Сомов.

– Ну… Освоение, коммуникации… То и се…

– То есть, цель абстрактная?

– Наверное.

– У этой новорожденной структуры цели, как таковой, не было вообще. Был флаг, на котором написано: "содействовать освоению космоса". Под этим флагом собирались люди. И каждый понимал этот лозунг по-своему.

– И каков же ваш теперешний статус в этом космическом идиотизме? – осведомился я.

– Ну… Теперь трудно сказать… В какой-то момент я заметил, что меня оттесняют. И безропотно ушел в тень. А теперь… Почетный член. Отец основатель. В таком духе…

Он погрустнел.

– Знаете, – я откинулся на стуле. – У меня какое-то ощущение нереальности. Как будто бы мы тут сочиняем сюжет фантастического романа. Ведь есть куча официальных органов, законодательство, наконец, какие-то ответственные лица, я не знаю… Неужели никто до сих пор не заинтересовался, для чего создана эта ваша структура?

– Отчего же – многие интересовались. Например, Департамент Общественной Безопасности. Но что он мог сделать – гражданам гарантировано право на добровольные объединения, каковые являются основой самоуправления.

– У вас на все есть ответ, – заметил Василий, сардонически хмыкнув.

Сомов внимательно на него посмотрел и сказал серьезно.

– Вы – дети. И как следствие, не понимаете многих вещей. Вот смотрите: на одной только Земле двадцать миллиардов людей. Каждый из них как-то живет. По большей части, люди эти занимаются рутинным делом всю свою жизнь. Им очень редко представляется возможность куда-то выплеснуть свой природный энтузиазм. Можно, конечно, на досуге выпиливать модельки суперлайнеров и клеить макеты рейдеров. Но если представится возможность участвовать в каком-то очень важном и героическом деле, используя, скажем, отпуск, или какие-то иные паузы карьеры, многие могут на это клюнуть. А найдутся и такие, которые будут готовы жизнь положить на алтарь. Например, ученые, идеи которых не встретили понимания. Так вот, я вам говорю, что у нас от энтузиастов просто не было отбоя. На нас даже жаловались в разные инстанции за то, что мы превратились в филиал ГУКа.

– Кроме шуток?

– Абсолютно! Основа всего – толковая агитация и индивидуальный подход. Вот, скажем ты, Василий. Представь, тебе предлагают провести отпуск на космической базе, скажем, в поясе астероидов, в хорошей компании. Весьма значительный процент симпатичнейших разновозрастных особ женского пола, элементы экстрима, некоторый риск для жизни, возможность приобрести навыки, скажем, монтажа металлоконструкций в условиях космического вакуума, и прочее в этом духе. Космический туризм с элементами героического свершения.

Я немедленно принял официальную позу и произнес официальным голосом:

– Меня, в данном случае, волнует некоторый риск. Это входит в мою компетенцию.

Сомов покивал головой.

– Риск есть везде. Тебя, на самом деле, интересуют нарушения правил безопасности. Что ж… Ищи.

– А меня интересуют элементы героических свершений, – сказал Вася.

– О чем и будет доложено Гире, – заметил я как бы вскользь.

– Вряд ли это его заинтересует, – сказал Сомов. – Забавно, что именно сейчас вы участвуете в героическом деянии: разоблачаете шайку космических негодяев. Загадка! Тайна! И энтузиазм просто распирает вас… Глеб, взгляни на вещи вот с какой стороны. Тебе мерещится, что официальная административная управленческая сеть пронизывает все поры общества. Но это отнюдь не соответствует действительности. Большая часть жизни людей остается за ее рамками. Очень большая. Практически, вся. А что касается смерти – она вообще не вписывается в эти рамки, ибо каждый человек вправе распоряжаться своей жизнью по своему усмотрению.

– Да уж!.. – только и смог произнести я.

– Частная жизнь человека. В контексте упоминавшегося меморандума, именно этот ресурс выделил "гений" Калуцы среди всех прочих, как главный.

Гиря-младший все это время молчал, задумчиво таращился в потолок и, время от времени, вытягивал губы трубочкой.

– А не могло ли случиться так, что этот "гений", а вернее, люди его образовавшие, не разбежались после завершения экспериментов Калуци? – вдруг сказал он. – То есть, он и теперь существует, вынашивает планы и строит козни?

Я машинально отметил, что конец этой фразы подозрительно соответствует лексике Петра Яновича. Сказывались, вероятно, родственные связи. Не хватало только слова "негодяй" во множественном числе…

Сомов встал и потянулся, положив ладони на затылок. Потом несколько раз наклонил голову туда-сюда, разминая шею, и сказал:

– Вполне может быть, Ведь, согласно Шеффилду, "гений" распадается только после решения поставленной задачи. Но она пока отнюдь не решена. А, Василий, не решена?

– Какая задача? – Вася мотнул головой, выходя из ступора.

– Задача создания стопроцентной гарантии земной цивилизации от гибели?

– Что, такая задача стоит на повестке дня?

– Разумеется, с самого зарождения упомянутой цивилизации. И это входит в компетенцию сектора безопасности ГУК, не так ли, Глеб?

Я прикинул так и этак. Действительно, входит. Более того, это самая приоритетная задача из всех наиболее приоритетных. И именно на нее указывало острие воспитательных мероприятий Петра Яновича.

Глава 16

Разговор с Сомовым прервался на самом интересном месте. Неожиданно в него вмешалась Марина Евгеньевна.

– Вот что, друзья, – сказала она строго, – уже одиннадцатый час ночи. Если ребята остаются у нас, я пойду стелить. Но у меня возникло впечатление, что Глеб будет понят неправильно, если не явится сегодня домой.

– Марина.., – начал было Владимир Петрович, но был остановлен.

– А ты, любезный друг, между прочим, не просыхаешь уже третий день под разными удобными предлогами. Это бывает, но я заметила, что инициатором появления на столе разного рода ликерчиков и коньячков являешься именно ты.

– Да, – сказал Сомов и поскреб затылок. – Ведь изначально никаких коньячков не планировалось. Откуда он тут взялся?

– Ума не приложу! – озадаченно произнес Гиря-младший, уставясь на пустой графинчик. – Это какая-то загадка природы…

– Давайте, парни, перенесем второй тур на завтра, – предложил Сомов, – Вопросов еще масса, а я, честно говоря, устал. Все же, Катманду – перепад высот. Кроме того, вы должны посовещаться с Гирей и получить ЦУ. Может быть мы здесь вовсе не о том трандим, о чем надо.

Мы вежливо откланялись.

– Слушай, Куропаткин, а почему бы тебе не перейти на нелегальное положение? – сказал Гиря, немного поразмыслив.

Размышления его были стимулированы моим докладом. В докладе я сначала изложил содержание беседы с Сомовым, а потом сделал соответствующие выводы. К сожалению, я не смог предложить перечень мероприятий – он у нас не склеился, как мы с Васей не пыхтели. Пункт о том, что "необходимо продолжить сбор информации" даже у нас не вызвал восторга, а уж Гиря непременно бы заявил, что список, содержащий данный пункт и не содержащий никаких иных, годится только курям на смех…

– Ну, я готов, – сказал Василий бодро. – Только как?

– Я попрошу Сомова о содействии. После решим… Вот ведь, какое свинство! – сказал Гиря умело имитируя крайнюю степень огорчения. – Понимаете ли вы, балбесы, что мы практически бессильны? Против частной инициативы отдельных лиц совершенно невозможно выстроить никакую осмысленную политику! И что теперь прикажете делать? Искать, в какой подкорке сосредоточился пресловутый "гений", и выяснять, какое безобразие он затеял? А может, он не в одной подкорке? Может, они стибрили у Калуци аппаратуру, и теперь собираются где-нибудь частным образом. Сидят и придумывают гениальные решения своих проблем. Что мы им можем противопоставить? Да ничего! Я вот смотрю на вас, и никакого проблеска гениальности не наблюдаю. И самое противное, что они, скорее всего, нарочно не нарушают никаких правил. Все чинно и благородно. Одни собирают космический хлам. Другие точат детальки. Третьи ездят на экскурсии и прилаживают к месту. Четвертые прикрывают всем задницы и морочат голову начальникам. Пятые политикуют и мутят воду. И всё это совершенно легально. – Он махнул рукой. – Дожились!

Скорбел Гиря недолго. Минуты полторы. Потом он уставился на свою раскрытую ладонь и начал загибать пальцы, шевеля губами. Одной ладони ему не хватило, он раскрыл вторую и тоже начал загибать пальцы. Кулак первой руки он держал на отлете, время от времени на него поглядывая. Я предположил, что у него там зажаты вопросы, и он боится, как бы они не улетели. Сами вопросы мне представлялись мухами. И там, в кулаке, они должны были жужжать.

– Уже пальцев на руках не хватает, – пожаловался Гиря. – Никак не могу подбить бабки… Да, есть кое-какая новая информация. Во-первых, касаемо вот этих горшочков, камешков и лучиков в Непале. Горшочки и камешки мы пока не трогали, а занимались, в основном, лучиком. Штокман провел большую работу, осторожно проконсультировался с разными специалистами, и вот его резюме. Лучик, идущий от Солнца с помощью травки сделать фиолетовым вряд ли возможно. Дело в том, что в спектре солнечного света фиолетовая компонета довольно слабая, а соответствующие фотоны высокоэнергетичны. Изготовить их из низкоэнергетичных желтых квантов здесь, на месте, в воздушном пространстве над монастырем, довольно проблематично. А проще всего их изготовить где-то на орбите вблизи Солнца с помощью преобразователя типа квантовый генератор. Энергии для его долговременной работы там вполне достаточно. Найти его там астрономическими методами практически невозможно – Солнце засвечивает, а искать на месте экспедицией – серьезная техническая задача. Поясняю: там может быть очень жарко – долго не вытерпишь. Но дело и не в этом. Технически возможно такой генератор приспособить для передачи информации к нам, на Землю, но совершенно непонятно, как ее можно гнать по лучику в обратную сторону. А если это, как трактуют Ламы, отпечатки душ, то объем информации, надо полагать, приличный. Впрочем, это, вероятно, зависит о того, чьи души транслируются в эфир, – заключил Гиря, упершись взглядом в Куропаткина, с трудом подавившего зевоту. – Не выспался, детка?

– Так вчера с Сомовым почти до одиннадцати сидели, а сегодня меня Глеб в восемь поднял, – буркнул Вася.

– Глеб, у нас тут, случайно, нет раскладушки? Ты ему вон там в уголочке разложи, пусть ребенок поспит… Констатирую: стройная гипотеза о трансляции душ лопнула. Теперь вообще непонятно, имеют ли горшочки какое-либо отношение к нашим делам. То есть, в ламах мы не разобрались, и шансов это сделать в ближайшее время нет. Натравливать на них большую науку я не желаю, и Сомову их трогать не рекомендую. Но ламы пока терпят – есть другие дела. Сегодня у вас второй тур. Постарайтесь выяснить, что он думает обо всем этом. Не то, что видел – я это тоже видел, а его соображения по поводу.

Гиря помолчал.

– Теперь второе, – сказал он наконец. – Оно, это второе, такого сорта. Глеб, помнишь эпизод с "Челленжером"? Там была заказана генетическая экспертиза останков погибших пилотов драккаров. Я про нее уже почти забыл, а, между тем, данные они должны были представить нам в обязательном порядке. Но они, биологи то-есть, почему-то тянули, надеялись, видимо, что как-нибудь… Пришлось нажать. И вот! – Гиря установил свой палец под углом в шестьдесят градусов к вертикали, а потом резко ткнул им в бумажку перед собой. – Результат такой: никакого генетического материала в останках не нашлось. Ни единого гена. Нуль!

– Ни-и хрена себе! – машинально выскочило из меня.

– Отставить ненормативную лексику! – рыкнул Гиря, и уже вполне буднично продолжил. – Это значит, Глеб, что ты своей рукой поставил визу на заключении о смерти неизвестно кого. Более того, биологи утверждают, что представленный для экспертизы материал – безусловно, органика. Но ее состав примерно идентичен материалу ложементов пилотских кресел в драккарах. Одно из двух: либо это чья-то плюха, либо… Либо что?

– Петр Янович, я…

Гиря не дал мне закончить:

– Да причем тут ты! Ты, что ли, эти пробы собирал.

– Но я же подписал!..

– И что? Галактика перевернулась от того, что ты подписал? Вот если бы ты им смертный приговор подписал, тогда другое дело… Короче, с этим надо разбираться.

– Я готов, – сказал я. – Пишите предписание.

– Нет, – Гиря поморщился, – Хартман сидит Луне – займется и этим в том числе. Я, конечно, не особенно рассчитываю, что он сможет прояснить этот момент, но вдруг… Вы с Куропаткиным нужны мне здесь. Вот, – он выудил из бумаг два стереофото. – Это они. На всякий случай, запечатлевайте.

Мы с Василием по очереди изучили физиономии. Судя по всему, это были копии со снимков на служебных удостоверениях. С первого на меня взглянул мужчина средних лет, темноволосый, глаза – серые, нос – прямой, взгляд исподлобья, подбородок… Очень импозантная внешность! Второй – кучерявый, волосы рыжие, лицо скуластое, улыбчивое. Рубаха-парень, любимец женщин.

– Фамилия молодого – Бодун, того, что постарше, – Асеев, – буркнул Гиря.

Куропаткин встрепенулся:

– А он, часом, не…

– Именно. Сын Асеева. Того самого. А ты, Глеб, не обратил на это внимания, когда подписывал?

Нет, я не обратил. Почему? Да потому, что в тот момент фамилия Асеев мне совершенно ни о чем не говорила. А когда она мне встретилась в отчете по "Вавилову", я машинально отметил, что где-то она уже попадалась, но где именно и в каком контексте, углубляться не стал. Не тем голова была занята.

– Виноват, Петр Янович. Прошляпил.

– Это я прошляпил. Я даже не поинтересовался, кто там погиб. Привык, понимаешь, трупы в штуках мерить, старый пень. И Сюняев тоже хорош!

Редкий случай. Гиря был очень недоволен собой, и не счел нужным это скрывать.

– Но, может быть, это просто совпадение, – предположил Куропаткин.

– Может быть. Но есть одно обстоятельство. Совпадают не только фамилия, но также имна и отчества. Асеев-младший – навигатор, он летал уже тогда, когда погиб его отец. Лет десять назад, я слышал, он был первым помощником капитана рейдера. Сейчас – заметный общественный деятель. В общем, фигура довольно известная. Если это он, то как оказался на борту "Челленджера"? В каком качестве? Что он там делал, и как мог очутиться в этом злополучном драккаре?.. Вернее… Р-растяпы!

В этот момент дверь открылась, в кабинет вошел Валерий Алексеевич и, услышав последнюю фразу, бросил на нас строгий взгляд.

– Что они еще натворили? – поинтересовался он.

– Ничего они не натворили, – прорычал Гиря, – Это мы с тобой натворили.

На лице Сюняева отразилась растерянность.

– А кто растяпы?

– Мы! Мы с тобой растяпы и головотяпы. А точнее, ротозеи.

– А что такое стряслось?!

– Ничего не стряслось. Просто один из погибших членов экипажа "Челленджера" оказался Асеевым-младшим.

– Ка.., – Сюняев открыл и закрыл рот. – Но как же так?

Фраза эта, видимо, как-то повлияла на настроение Петра Яновича. Он на секунду задумался, а потом спокойно произнес:

– Все, парни, идите. С Асеевым мы сами будем разбираться. Ваша задача – Сомов. Единственное, о чем прошу: спросите, встречались ли они с Асеевым последние пять лет, как часто, и при каких обстоятельствах.

Владимир Петрович на этот раз отсутствовал. Естественно, нас опять начали кормить, и я подумал, что добром это не кончится. Вчера нас накормили так, что ночью я попытался проигнорировать ужин и сразу завалиться спать. Валентина немедленно заподозрила неладное. Мол, я уже у кого-то харчевался, и интересно, как она выглядит. Я описал ей Марину Евгеньевну, и Валентина сказала, что, пожалуй, ей следует научить меня качественно врать, иначе потом греха не оберешься. То есть, она, в принципе, не против моей двойной жизни, но надо, чтобы вранье выглядело достоверно, иначе она должна будет делать вид, что заподозрила измену, а тогда я должен буду делать вид, что оскорблен в лучших чувствах, и ей придется устроить скандал со всеми вытекающими отсюда последствиями. В общем, ужин пришлось таки съесть, и все попытки утром проигнорировать завтрак были пресечены угрозой все того же скандала…

Я поделился своими проблемами с Васей. Он отнесся сочувственно, но заявил, что все хорошее должно иметь свою негативную сторону. Скажем, те же брачные узы. Иначе жизнь будет не полна. Лично он, исполнившись служебного рвения, вчера не ужинал, а сегодня не завтракал, и теперь полностью готов к выполнению задания шефа. При этом, он настолько обнаглел под воздействием голода, что требует и от меня соответствующих указаний и инструкций. Каковые я и не замедлил дать. А именно: он, Куропаткин, должен фиксировать малейшие вариации интонаций Сомова, сам же должен тщательно помалкивать.

"Избегай междометий!" – напутствовал я его непосредственно перед тем, как дверь открылась, и нас прямо с порога опять пригласили к обеду.

Я подумал, что если дела и дальше пойдут так же, то Куропаткин может привыкнуть харчеваться у Сомовых, мы будем торчать здесь каждый день до вечера, и у меня возникнут серьезные семейные проблемы…

– Н-нда, – сказал Сомов обхватив подбородок и внимательно разглядывая Куропаткина, – кажется, я понимаю замысел Петра Яновича. Но, судя по всему, гастрономические изыски Марины не произвели на вас должного впечатления. Молодо-зелено… Вам подавай бланманже в шоколаде. Когда это еще вы почувствуете всю утонченность и изысканность простого борща… Да, тут Гиря прав, тысячу раз прав!

Вася беспокойно завертел головой. Он покорно и с видимым аппетитом съел и предложенный борщ, и люля кебаб, и какой-то салат. Что, спрашивается еще?!

И тут я понял, чего недостает!

– Василий, – сказал я, – борщ был не кислый, а на твоем лице, при желании, можно увидеть элементы кислого выражения. Я-то, положим, знаю, что это сонная одурь после сытного обеда, а Владимир Корнеевич не в курсе.

– Угу, – подтвердил Сомов, – теперь и я склоняюсь к этой версии. Но элементов полного внутреннего удовлетворения не заметно. Между тем, я предупредил Марину Евгеньевну, что вы – очень важные птицы. Она сказала, правда, что знает Глеба как облупленного по сплетням с Валентиной, но в отношении второго фигуранта, то есть тебя, Василий, обещала принять все меры. И меры эти, как я теперь вижу, не оказали должного воздействия. Ты – опасный человек, следовательно, с тобой надо держать ухо востро.

– Да нет, я, вообще-то, смирный, – буркнул Вася. – Так, иногда хорохорюсь…

– А зачем ты хорохоришься, – поинтересовался я. – Ты возьми, да и не хорохорься.

– Да пусть его будет! – сказал Сомов. – Хорохорься, Вася, на здоровье. У нас в доме это принято. Видели бы вы, как тут иногда Володька хорохорится – это же любо-дорого посмотреть… Но, давайте к делу.

К делу, однако, мы смогли основательно приступить только после кофе. Дело в том, что Василия увлекли вафельные трубочки с кремом, и он ими начал хрустеть, запивая кофе. При таком хрусте о деле не могло быть и речи. Сомов одобрительно покивал, и тоже взял трубочку. По-моему, из вежливости.

Я подождал немного, осудил Куропаткина взглядом к пожизненному заключению врачей, но это его не впечатлило. Пришлось тоже хрустеть.

Наконец Сомов кивнул, мол, приступаем, сколько можно!

– Для затравки, пока не забыли, – сказал я, – нам поручено выяснить, встречались ли вы последние пять лет с сыном капитана "Вавилова", то есть, с Асеевым-младшим?

Сомов нахмурился и, я бы даже сказал, сделался официальным.

– С Артуром Ивановичем Асеевым?

– Да, – сказал я, вспомнив что значилось в подписанном мной документе. – С Артуром Асеевым.

– Я с ним встречался неоднократно… А почему вы этим интересуетесь?

– Дело в том, что примерно три с половиной месяца назад он погиб при некоторых странных обстоятельствах.

– Три с половиной?.. Вот как?

Сомов обхватил подбородок и устремил взгляд в сторону. У меня возникло впечатление, что в этот момент он принимает какое-то важное решение.

– Дело в том, – сказал он, – что я встречался с Артуром примерно четыре недели назад. Рассказывайте.

– Секунду! – вмешался Василий. – А фамилия Бодун вам о чем-нибудь говорит?

– Да. Мне известен человек с такой фамилией. В какой связи он вас интересует?

– Он тоже погиб вместе с Асеевым.

– Допустим. Но тогда бы Асеев при встрече мне бы об этом сообщил. Стоп! Я что-то запутался… Как бы он сообщил, если погиб вместе с Бодуном?.. Ничего не понимаю! Давайте подробности.

Я коротко рассказал об эпизоде с "Челленджером" и о результатах генетического анализа.

– Понятно, – сказал Сомов, внимательно выслушав. Хотел что-то добавить, но, видимо, передумал.

– У вас имеются вопросы или комментарии?

– И то, и другое, – Сомов потер лоб. – Асеев, безусловно, жив – я это заявляю вполне официально. Относительно Бодуна ничего сказать не могу. Но думаю, он тоже жив и здоров. Где сейчас оба находятся, мне неизвестно.

– Это официально?

– И неофициально – то же.

– Вообще-то, на официальный допрос мы не имеем полномочий, – сказал я. – Давайте продолжим в духе взаимопонимания.

– Действительно, что это я.., – Сомов нахмурился, а затем улыбнулся. – Сказываются годы подпольной работы…

– Вы полагаете, что эпизод с "Челленджером" инспирирован?

– Возможно. Но в какой степени – непонятно. Во всяком случае, тут могут быть варианты. Например, аварийная ситуация возникла самопроизвольно, и ею воспользовались. Но… Все выглядит слишком уж картинно… Все оказались вовремя в нужных местах, катапультировались… Асеев с Бодуном живы, а кто же управлял драккарами? Подставные герои?

– Бимарионы, – произнес Вася и округлил глаза.

– Что-то знакомое… Где-то оно мне попадалось… – Сомов откинулся на стуле и в задумчивости стал теребить нижнюю губу. – Нет, не помню, – сказал он наконец.

– Ну, это лица из той категории, которые являются с ящичками и камешками к Шатилову и иже с ним, – пояснил я. – Третьего дня Петр Янович ознакомил нас с некоторой бу… То есть, с документом. Там трактовались вопросы бессмертия.

– Точно! – выдохнул Сомов. – Мне он тоже предъявлял эту "бу". А было это…, дай бог памяти…, лет десять назад. Вспомнил! "Модульная система бессмертия" – вот какая была бумажка! Петр Янович исподволь пытался выяснить, не знаю ли я кого-либо, кто занимается разработкой этой темы. И вообще, что думают передовые ученые по этому поводу.

– Тогда и проблем нет. Петр Янович настоятельно рекомендовал нам обсудить эту тему с вами.

– Со мной? – изумился Сомов. – А я-то какое имею к ней отношение?

Куропаткин оживился:

– Надо ли понимать так, что проблема личного бессмертия вас никогда не интересовала?

– "Проблема личного бессмертия" – хорошая формулировка, – Сомов хмыкнул. – Это проблема?

– Хорошо, пусть будет тема.

– Видишь ли, Василий, бессмертие, это нечто… странное. Оно предполагает наличие в нашем распоряжении вечности. А вечность неявно предполагает, что так, как теперь, будет всегда. Некую статичность мира. Но мир не статичен.

– Отнюдь. Бессмертие – суть отсутствие смерти. И только!

– Но что есть смерть?

– Послушайте, – вмешался я, – давайте конструктивнее. В той бумажке предлагалась некоторая идея. Биоинтерфейс, то и се… С моей позиции единственное, что там не было определено – сознание. Корректно ли вообще представлять его чем-то таким, что можно "перенести". Возможно, оно органически связано с конкретным мозгом, зашито в его структуру.

Сомов посмотрел на меня испытующе:

– А ты гусь! И твой Петр Янович тоже гусь. Думаю, и Василий – он тоже гусь, только притворяется воробышком… Надо ли понимать так, что, в связи с особенностью биографии, меня пытаются использовать в качестве эксперта по вопросу переносимости сознания? Заявляю официально: я таковым не являюсь.

– Но ваша точка зрения гораздо весомее всех иных.

– Вы полагаете?.. Хорошо. Лично я думаю, что полная переносимость невозможна. Кроме того, сознание – это такая сущность.., м-м… очень динамичная. То есть, ваше сознание вчера и сегодня может отличаться радикально. Одно дело – человек: вот он, его тело, лицо, квартира, костюм – это, несомненно, он. А он, между тем, сегодня уже, скажем, рехнулся, и от вчерашнего сознания ничего не осталось. С другой стороны, что есть сознание, где граница между ним и подсознанием? А ведь есть еще память, природные инстинкты, моторика. Границы эти очень зыбки… Но!.. Но какое-то ядро, нечто основополагающее, ответственное за то, что называется личностью, как мне кажется, может быть перенесено. Я так думаю, потому что… Почему-то я так думаю, и все тут. Жизненный опыт подсказывает!

Какое-то время мы молчали. Я почему-то пытался ответить сам себе на вопрос: что происходит с сознанием, когда человек находится в бессознательном состоянии? А когда спит? А когда родился? Я, например, не помню ничего, что было со мной до двух лет. Было у меня тогда сознание? Был ли я уже личностью? И если да, то как она соотносится с моей теперешней? Интересно бы побывать в шкуре Сомова и…

– И все же, что вы думаете о бессмертии в контексте опуса из папки Гири? – вмешался Вася.

Я поморщился. Настырность Куропаткина бывает утомительна…

– Думаю? – Сомов покрутил пальцами перед носом. – Чисто индивидуально оно, конечно, заманчиво. Но с точки зрения общественной это целый букет проблем. Не знаю… И уж, во всяком случае, не сейчас. Человек продолжает эволюционировать. Бессмертие поставит на этом крест. Эволюция и индивидуальное бессмертие несовместимы – вот что я думаю.

– Это понятно, – сказал я. – Но взять тот же меморандум "гения". Там ведь указывалось на то, что ограниченность жизненного цикла существа типа "человек" является препятствием на пути освоения вселенной человечеством. В этом контексте бессмертие, или некое его подобие, ему не помешало бы.

– Не вижу в нем особой необходимости.

– Тогда мы зашли в тупик, – заявил Куропаткин чопорно.

– И никакого выхода?

– Я его не вижу.

– А я не вижу тупика – мой горизонт чист. Вывод: мы находимся в разных местах.

– Давайте, наконец, встретимся, и договоримся держаться вместе, – предложил я.

– Дельная мысль, – согласился Сомов. – Но ведь Куропаткин в безвыходном тупике.

– Пусть выбирается самостоятельно. Мы к нему в его тупик не пойдем.

– За меня можете не волноваться, – Вася гордо задрал подбородок. – Я не только отыщу верную дорогу, но и составлю карту моего тупика для прочих туристов.

Сомов хрюкнул в кулак. Я отечески похлопал Васю по плечу и продолжил тоном многоопытного человека:

– Вот Куропаткину хронически не хватает каких-то бессмертных фигур. А я вижу лишние, и меня, прежде всего, интересуют ходы. Я – лицо заинтересованное. Причина в том, что я лично подписал заключение о смерти Артура Асеева. И с этого момента юридически он перестал существовать. Но ведь, так сказать, де-факто он существует, то есть является лишней фигурой на доске жизни. При этом он отнюдь не бимарион. Он обладает сознанием, представляет из себя личность, то есть, эта фигура нуждается в дополнительном обсуждении, ибо может делать ходы.

– Да, – согласился Сомов, – теперь я это отчетливо понимаю.

– Вы с ним знакомы так, или по каким-то конкретным делам?

– Я с ним был знаком очень близко. Что касается дел – да, мы занимались совместно некоторыми делами.

– Что это за человек?

– Это… Это обычный человек. Но очень сложная натура. Я неплохо разбираюсь в людях, но не могу похвастаться знанием того, что он из себя представляет. Я так и не смог понять, что им движет по жизни, и чего он добивается. Он по складу характера отнюдь не фанатик, но, как мне мерещится, свою жизнь поставил на карту. А вот на какую, я пытаюсь понять до сих пор.

– Можно подробнее?

– Разумеется.

Сомов помолчал, словно бы что-то припоминая.

– Когда погиб отец, Артур уже имел лет семь летного стажа и два рейса во Внеземелье. А это, по тогдашним меркам, отнюдь не пустяк. Полеты становились рутиной, рейсы длились по году и более, старики держались – куда им было деваться, а молодые быстро теряли энтузиазм. Многие уходили. Он продолжал летать еще года четыре, последний рейс, насколько я знаю, делал уже в должности старпома рейдера. Потом неожиданно уволился и исчез.

– А он, часом, не был замешан в этой афере с угнанным лайнером?

– Артур? Нет. Такие штуки совершенно не в его характере. В контексте "Межпланетной лиги" он вообще не фигурировал, и вышел на сцену уже тогда, когда лига распалась. Научное ее крыло организовало так называемый конгресс по проблемам освоения Солнечной системы. Гудели сильно, осудили и экстремистов и бюрократов из ГУКа в одной обойме. Доклады были разные, некоторые – очень дельные. Обсуждались различные программы, в том числе и взаимно альтернативные. Теории, гипотезы, научные склоки – в общем, было весело и интересно.

– А вы там присутствовали?

– Да.

– В каком качестве?

– В качестве ветерана и почетного гостя. Не знаю, возможно для вас это новость, но там присутствовал и Валерий Алексеевич и Петр Янович, причем, последний сделал доклад и активно интриговал в кулуарах.

– Это для нас действительно новость, – сказал Куропаткин. – Надо будет ему поставить на вид за сокрытие ценной информации.

Я скривился, воображая, как это будет выглядеть.

– Разумеется, – продолжил Сомов, – самые интересные процессы развивались в кулуарах. Именно там я и познакомился с Артуром. Пиетет, с которым он ко мне отнесся, несколько смутил и помешал сближению. Но я как-то начал за ним присматривать. Он присутствовал на заседаниях почти всех секций, но, по впечатлению, старался держаться в тени. Я так и не понял тогда, что он делает на этом конгрессе. И даже решил, что просто развлекается. Но, как выяснилось впоследствии, он там отнюдь не развлекался. Думаю, он искал единомышленников. И думаю, нашел. А точнее, знаю. Но вот чего я не знаю – в каком деле. Одни догадки.

– Поделитесь! – немедленно отреагировал Вася.

– Отложим. Вас ведь интересуют факты, а не мои досужие мысли.

– Мысли нас тоже интересуют, – заметил я.

– Я надеюсь, что, овладев фактами, вы тоже начнете размышлять. Тогда мы сопоставим наши мысли, и, буде оные совпадут, образуется торжество всепроникающей мысли. А если нет, мы получим удвоенное количество мыслительной субстанции, что тоже совсем неплохо. Как вам схемка?

– Знакомая схемка, – сказал Вася солидно. – Такими схемками Петр Янович стимулирует нас денно и нощно.

– Вот и славно! Я возвращаюсь к фактам. Месяца три спустя именно Артур явился ко мне прямо на квартиру и сделал то самое предложение, о котором мы вчера говорили.

– Но что, собственно, предложил Асеев?

– Следующее. Создано общество содействия освоению Солнечной системы на общественных началах. В задачу ее входит содействие планомерному тра-ля-ля, пропаганда знаний о тра-ля-ля, воспитание подрастающего поколения в духе тра-ля-ля, а также помощь официальным службам в деле очистки космических трасс от тра-ля-ля. И прочие тра-ля-ля. Он, Артур, выступает от имени президиума, имея полномочия сформировать техническую секцию, в задачу которой входят всяческие тра-ля-ля, в том числе и обеспечение всевозможных научных тра-ля-ля.

Сказать по правде, меня эта трескотня несколько обескуражила. А когда он предложил мне пост президента, я и вовсе обалдел. Что они от меня, собственно, хотят? Ответ: представлять общество на различных уровнях, возглавлять президиум, санкционировать мероприятия, и прочее, и прочее…

Я сказал, что мне надо подумать. На самом деле я просто хотел осмыслить происходящее. И я это сделал. Я понял, что освоение космоса превращается в обыденное дело. Энтузиасты схлынули, чиновники остались, и дело начинает стопориться. Но интерес к космосу у молодежи растет. Там перспективы, там горизонты, ну и, разумеется, там тайны. А несколько ранее, как я говорил, Калуца провел свои эксперименты, и появился известный вам меморандум. И все это как-то сходилось в одну точку. Но зачем в этой точке понадобился я?!

А буквально через неделю я, как уже говорил, совершенно случайно столкнулся с Петром Яновичем, который бросил весомую гирю на чашу, перевесившую мои сомнения.

– У вас получился каламбур, – меланхолично сообщил Куропаткин.

– Возможно. Но предложение я принял. И работа закипела.

– В каком смысле?

– В смысле упомянутых ранее тра-ля-ля. Встречи, конференции, заседания, совещания, планы. А чуть позже, представьте себе, и финансирование, и ресурсы. Между прочим, из бюджета Исполнительного Комитета ООН, в графе ГУК, отдельным пунктом! Каково? С некоторых пор мы стали очень солидной организацией!

Я подумал что, вероятно, у меня глаза расширились от изумления. И, почти наверняка, челюсть отпала. Ну, это я так подумал, следя за реакцией Куропаткина, который отслеживал мою реакцию…

– Не буду вас утомлять деталями. Все бурлило и кипело. В смысле членов наше общество росло как на дрожжах. Во всяком случае, на бумаге. Лично я, в силу неопытности, погряз в бюрократизме по уши. Но вот, спустя года полтора, я обнаружил, что наша контора по заготовке рогов и копыт, помимо всего прочего, занимается какой-то кипучей но конкретной деятельностью, смысла которой я не понимаю. Скажем, в годовом отчете значилось, что произведена утилизация пяти малотоннажных КК, выведенных из состава ГУК. На баланс нам передано два устаревших туера, якобы, для обеспечения гарантий безопасности экспедиций и космических туристов. Ну, и прочее… Тут я насторожился. Космическая безопасность – это епархия ГУКа, и непосредственно, Гири Петра Яновича. Что, собственно, происходит?!

Но звонить в колокола не стал, а попытался прояснить ситуацию. Я встретился с Артуром. Он мне спокойно и по-деловому объяснил, что мы начали вплотную заниматься проблемой очистки Приземелья от разного хлама. Для этого необходимо то-то и то-то, а впоследствии и многое другое. Что ГУК в курсе этих дел, и обещал содействие.

Я вообразил, что возглавляю какую-то крупногабаритную аферу, имеющую официальный статус общественной организации. Тогда я вышел на Гирю непосредственно. И с удивлением обнаружил в его кабинете тупого чинушу. Он сделал официальное лицо, спросил, имеются ли в моем распоряжении какие-либо данные о нарушениях правил безопасности во вверенных мне подразделениях. Я, естественно, в своем распоряжении таких фактов не имел. Но по всем другим вопросам мне следует обращаться либо в кадровую службу, либо в финансовый сектор, либо в навигационную службу, либо в службу перевозок. Если мне требуется содействие, он, как член Коллегии, готов "выйти на самый верх". Содействие мне не требовалось. Мне требовался врач психиатр.

К чести моей, я довольно быстро пришел в себя. И немного поразмыслив, я понял, что, собственно, Гиря мне давал понять своим поведением.

Давайте перейдем к осмыслению изложенных фактов. Встанем, для начала, на позицию Петра Яновича Гири. Что произошло. Он, Гиря, учтя все обстоятельства истории с "Межпланетной лигой", сделал выводы. Он понял, что удерживать вектор общественной активности в деле освоения космоса в каких-то рамках будет проще, если учредить общественную организацию, имеющую солидный статус и широкие возможности. И активно этому содействовал, но предпочел позицию стороннего наблюдателя. Почему – понятно. Он – функционер ГУК, и не может допустить мнения о себе, как о пятой колонне в его недрах. Если у кого-то возникнет даже подозрение, ему придется несладко. С другой стороны, он хочет контролировать процессы в нашей организации, для этого нужны нити, связи и источники информации. А он знает, что личные связи – самые прочные. И толкает на сцену меня. Я сомневаюсь, но он знает заветные слова…

– Вот уж это – точно! – вставил я.

– Процесс пошел, а Гиря как бы в стороне. Но он понимает, что администратор я никакой, и, случись что неожиданное, или неприятное, я сам к нему прибегу. Так оно и получилось. Что ему делать? Наставлять? А если я потом взбунтуюсь. Петр Янович осознает, что быть пешкой в чужой игре – не в моем характере. С другой стороны, процесс развивается, с его точки зрения, вполне предсказуемо и не выходит за предначертанные рамки. Вмешательство не требуется. Все. Он изображает чинодрала.

Кроме того, я понял, что любая административная структура, в целом, не должна интересоваться целью своего существования. Ее должны интересовать ресурсы, кадры, финансы – все, что угодно, но не цель. И, как административное лицо, я не должен обсуждать с Гирей ничего, кроме административных вопросов. А встречи между нами в приватном порядке, он на время и вовсе исключил.

Однако, его незримое присутствие мною ощущалось постоянно. Вам, ребята, этого не понять… Высокий класс, отличная работа! Он не пытался манипулировать, думаю, даже не собирал полную информацию о нашей деятельности. Он исподволь следил за тем, в какую сторону поворачивается вектор, о котором я сказал ранее, и жестко реагировал на любые попытки игнорировать разумные меры безопасности. А таких попыток было множество, хотя до меня, как президента, доходили только отголоски. В то же время, он чрезвычайно аккуратно и элегантно демпфировал попытки тех или иных служб ГУК брать за глотку наших энтузиастов. А энтузиасты были, да еще какие. Ученые, годами пробивавшие экспедиции туда или сюда, выяснив, что у нас имеются кое-какие возможности, валили валом. Мы в течение двух лет соорудили в космосе обсерваторию, оснащенную так, что дух захватывает. Трехточечный радиотелескоп с базой в две астрономические единицы – а?! Оптический телескоп с двухсотметровым зеркалом на орбите вокруг Луны – а?! А здесь, на Земле – нейтринный телескоп? А космическая биологическая лаборатория в точке либрации?..

А где-то там, в Караганде, сидел Петр Янович, продумывая меры воздействия. Отдаете ли вы себе отчет, насколько тонкая была игра?! И на каком волоске все эти годы висело реноме Петра Яновича? Ведь под вывеской нашей организации в космическом пространстве циркулировали какие-то люди и какие-то грузы. Неизбежны всякие происшествия. И у очень многих официальных лиц в голове возникают всякие опасения: как бы чего не вышло! И возникает желание крепко дать по рукам, а то и просто запретить к чертовой матери, чтобы не путались под ногами! Этих Гиря нейтрализовал чисто административными мерами, такой, знаете ли, подковерной борьбой. Филигранная работа!

Однажды, помню, ко мне в офис пожаловал сам Шатилов. Он тогда еще был заместителем Председателя Коллегии, курировал кадры и безопасность. Его сопровождал Петр Янович. Мы покалякали о разном, вспомнили былое. Потом Шатилов осведомился, какие у нас проблемы, и может ли он содействовать. Ратовал за установление более тесных контактов. Потом сетовал на то что в ГУКе наметился отток личного состава, возникают кадровые проблемы, надо бы как-то шире пропагандировать значимость освоения космического пространства в молодежной среде, а для этого надо, опять-таки, устанавливать более тесные контакты. Потом пожаловался, что вот Петр Янович ему доложил о том, что некоторые наши мероприятия связаны с повышенным риском, необходимо тщательнее инструктировать и, есть предложение, при необходимости, вводить в состав групп соответствующих специалистов ГУК… Гиря в это время кивал головой, скорбно поджав губы. Понятно было, чье это предложение. И мне становилась понятна подоплека встречи. А вам?

– Разумеется, – сказал я. – Гиря хотел везде иметь "своего человечка".

Сомов скривился.

– Разумеется, нет. Петр Янович понимал, что если в составе группы имеется официальный представитель ГУК, то группа имеет уже официальный статус, и все прочие сотрудники ГУК со своими вопросами и претензиями должны будут обращаться к нему, а не к кому попало из состава группы. И это важно, поскольку кто попало не всегда знает что именно нужно отвечать и в каком порядке, если дело касается безопасности и разного рода формальностей. Неделей позже Гиря связался со мной, сказал, что вопрос с представителями решен положительно, но есть одно "но". Поскольку у них есть проблема с кадрами, желательно, чтобы мы выделяли представителя из своих рядов, каковой будет соответствующим образом снабжен соответствующим документом, проинструктирован, в том числе и по вопросам соблюдения мер безопасности, а в необходимых случаях и им лично. Он ожидает, что проведение этих мероприятий в жизнь существенно повысит безаварийность, уменьшит травматизм и усилит порядок на межпланетных трассах и в отсеках космических баз. И пожелал всяческих успехов.

– Каковые и не замедлили? – ехидно поинтересовался Вася.

– В обязательном порядке! – ответствовал Сомов. – Усилия утроились, результаты упятерились. Накал энтузиазма рос и пузырился. Я резко возвысился в собственных глазах. Мне даже начало нравиться мое положение. Я с удовольствием подписывал всякие красивые бумажки, председательствовал в заседаниях, представительствовал на форумах. Мне – можете вообразить! – стало нравиться распекать нерадивых и указывать на недостатки в работе. Мне чудилось, что я проник в план Гири и держу все нити в своих руках. Я решил, что найдена отличная форма канализирования романтики в нужное русло. Короче, я благодушествовал.

Но вот, однажды, в начале четвертого года моего президентства, анализируя текущую деятельность, я вдруг снова ощутил беспокойство. Я даже точно не помню, что, собственно, было тому причиной, – Сомов на секунду задумался. – Нечто геометрическое… То есть, я вдруг осознал, что в Солнечной системе есть какие-то точки притяжения, куда перетекают люди и грузы. И точки эти имели вполне определенные орбиты. Если бы они располагалась вблизи планет, или больших спутников, меня бы это не смутило. Но они располагалась в пустоте. Я вгляделся в эти точки пристальнее и понял, что их орбиты – в поясе астероидов. Вот тогда я пригласил Артура, и между нами состоялся очень важный приватный разговор.

Я не стал вилять и прямо спросил его, что все это значит. В ответ он молча достал из папки тощую брошюрку и положил мне на стол. Я взглянул на титульный лист – это был меморандум группы "Гений" – и сказал, что не только знаком с текстом, но отчасти, являюсь его автором.

"Тогда что вы, собственно, от меня хотите?"

"Ясности. Означает ли это, что вы пытаетесь соорудить космический корабль класса звезда-звезда?"

"Да", – ответил он.

Меня словно бы мешком с песком шарахнули по голове. Но виду я не подал.

"Тогда я хотел бы знать, кто, когда и куда на нем полетит? И главное, зачем?"

"На эти вопросы я не могу дать определенные ответы. И данный меморандум их также не содержит. Он, если вы помните, декларирует необходимость начать подготовку полетов за пределы Солнечной системы. Я принял это как руководство к действию. Моя задача проста. Я намерен создать ядро, способное улететь за пределы Солнечной системы. Я должен сформировать экипаж, который будет готов к старту в любой момент. Дальше ядро будет перманентно достраиваться, а экипаж – перманентно существовать в состоянии готовности к старту. Если в какой-то момент станет ясно что нужно лететь – мы к этому будем готовы. Как говорится, "отныне, и впредь". Человечество будет располагать таким средством, и пусть само выберет цель".

Лицо Сомова расплылось в улыбке.

– Как вам этот пассаж? – осведомился он.

Мы с Васей переглянулись и синхронно пожали плечами.

– Как лозунг – недурно. Цель благородная, и все такое.., – сказал Вася, имитируя вдумчивый подход.

– Цель – да. Но средства? – сказал я, делая то же самое.

– Угу.., – буркнул Сомов. – На самом деле, вот этот космический объект и есть средство. А цель… Ее мы пока даже обозначить не можем. Более того, эта цель намеренно не ставится. То есть, мы с вами ее можем придумать и предложить "человечеству". Но кто-то придумает другую цель, предложит, потом найдутся еще… И чего-то в этой схеме не хватает.

– Не хватает механизма определения цели, – сказал я.

– Именно. Но, согласитесь, это красиво!

– Возможно, – сказал я. – Но это наталкивает на разные неприятные мысли. Создается нечто, похожее на ружье, которое неизвестно когда выстрелит. И неизвестно в кого.

– Именно. Вот это последнее меня очень сильно обеспокоило. Я поделился своим беспокойством с Артуром. Он сказал, что пока мое беспокойство не имеет под собой никаких оснований. И в упор спросил, намерен ли я препятствовать. Я, немного подумав, ответил, что пока нет. Но буду иметь в виду, и буду думать. А ему советую подумать над механизмом принятия решения. Он сказал, что постоянно имеет в виду, что такой механизм должен быть найден, но пока актуальность этого вопроса не столь значима, поскольку реализация проекта еще только в зародыше. Если мне нужны гарантии того, что вопрос будет решен вовремя, он такие гарантии дает. И улыбнулся. Я первый раз видел улыбку на его лице. И мне вдруг показалось… Мне показалось, этот человек уже знает, что корабль класса звезда-звезда непременно понадобится человечеству в какой-то обозримой перспективе. И, похоже, он знает, зачем именно.

Я связался с Гирей, и настоял на встрече. Он с порога заявил, что не намерен обсуждать деловые вопросы, но готов мне лично дать деловой совет. Он убежден, что с меня вполне достаточно той порции кипения жизни, которую я получил, занимая столь ответственный пост, пора мне уступить дорогу молодым, а самому заняться дальнейшими размышлениями, обобщением опыта и, главное, философским анализом всего комплекса проблем, связанных с освоением космического пространства. Аргументация была примерно следующая:

"Чиновников, Володя, у нас вполне достаточно, а вот людей, способных указать человечеству светлый путь дальнейшего развития – кот наплакал. Как ты знаешь, у нас в ГУКе есть такая структура: прогнозисты. Но они ничего не могут спрогнозировать даже на ближайшие двадцать лет. Я пытался взаимодействовать с писателями-фантастами, но у них слишком буйная фантазия. Максимум, на что они сподобились – звездные войны. В результате, бедное человечество идет по пути прогресса наугад, практически вслепую. Оно вытягивает шею, пытаясь разглядеть, что там впереди, а, как сказал классик, вытянутая шея – чрезвычайно уязвимое место для любой петли".

Я осведомился, не имеет ли он в виду гипотетических пришельцев из сопредельных миров, жаждущих овладеть нашим?

"Нет, – сказал он. – Я пришел к выводу, что не видя перспектив, человечество попадет в силки, расставленные им самим. Или, хуже того, удавится от одиночества. Так сказать, самоустранится от бытия".

Мы еще поговорили о разном, разделили мнения друг друга, а под занавес решили, что пора нам однажды "соединиться воедино", взять детей, внука, и поехать куда-то, "где ярко светит солнце и волны ласкают песок". Упоминались также пальмы и, почему-то, "свежие мулатки".

– Вероятно, разговор шел под коньячок, – немедленно отреагировал Василий. – Я заметил, что под это дело Петр Янович часто к ним обращается. Видимо, какие-то воспоминания молодости…

– Да, – Сомов устало потер глаза. – Где-то с середины транквилизатор фигурировал в деле основательно… На чем, бишь, мы остановились?

– На свежих мулатках.

– Да. Я тоже начал всерьез о них подумывать. Действительно, карусель закрутилась, а Гиря не счел нужным вмешаться явно. Предполагать, что он не в курсе событий, было бы просто глупо. Плюс к тому, мои коллеги уже не раз давали мне понять, что мое присутствие, мягко говоря, не везде строго обязательно. А коли так… И на одном из заседаний я подал в отставку. Меня принялись уламывать, но я уже слышал вздохи облегчения, поэтому остался непреклонен в своем решении. И с почетом удалился на покой. Произошло это примерно семь лет тому назад. С тех пор я живу частной жизнью, но изредка появляясь на торжественных мероприятиях для омовения в лучах былой славы.

– Это, надеюсь, отнюдь не все, – сказал я.

– Это даже не самое существенное, – сказал Сомов. – Впереди еще семь лет.

– Но, может быть пора подвести промежуточные итоги?

– Уже? Что так скоро? Вы ведь еще далеко не все факты у меня изъяли. Не рано ли делать выводы?

– Я не сказал: "выводы". Я всего лишь сказал: "итоги". У меня есть дополнительные вопросы, и я бы хотел кое-что резюмировать.

– Я тоже, – сказал Куропаткин.

– Ладно, подводите свои итоги, – согласился Сомов.

– Ну-ка, Вася попробуй, – предложил я. – Потом сравним с моими.

– Лично у меня итоги такие. Поведение шефа мне кажется весьма предосудительным. Он нас гоняет по кругу, скармливает какие-то грамоты, заставляет изучать траектории аварийных КК, многозначительно палец задирает, а сам, между тем, еще семь лет тому назад прекрасно знал, кто и когда писал меморандумы, кто куда и зачем летает, кто меняет траектории аварийных КК, и с какой целью. И про межзвездный корабль он знал, и чуть ли не всех причастных поименно, включая своего отпрыска. И я, например, судя по тому, что здесь выслушал, склонен предположить, что Петр Янович лично возглавляет всю эту аферу из-за кулис. Дикси!

– А вы знаете, Владимир Корнеевич, это выглядит убедительно. Хотя, есть много всяких "но", – заметил я дипломатично.

– Угу, – Сомов покивал. – Представьте себе, что шесть лет назад я пришел точно к такому же выводу.

– Но! – произнес я многозначительно.

– Именно "но". Этот вывод напрашивался. И я насторожился. А вот вы, я вижу, – нет. Поэтому я схематично изложу, чем занимался все эти семь лет, и, в свою очередь, задам вам дополнительные вопросы. Смею предположить, что на мои вопросы вы ответить не сможете. Лады?

– Лады, – сказал Вася. – Мы принимаем вызов! А, Глеб?

– Не так помпезно. Давай потихоньку, в деловом ключе…

– Итак, – Сомов положил локти на стол и укрепился на стуле. – Целый год после отставки я откровенно бездельничал, занимаясь.., – он махнул рукой, – в общем, размышлениями и философией. Я даже пытался научно обосновать существование Господа…

– А не ваши ли тезисы на эту тему хранятся у Петра Яновича в синей папке?

– Там есть и нечто подобное? – искренне удивился Сомов. – Если это они, то я хотел бы знать, как они там оказались? Не иначе, как Вовка стащил. Вот ведь подлец!.. Впрочем, это ерунда. Хотя, конечно, она ярко характеризует Петра Яновича и его методы. Вы-то думаете, что он факты собирает. Не-ет, он вычисляет, что у кого в подкорке… Факты для него – так, семечки…

Так вот, по прошествии года, я став мудрым, как змий, обратил свой взор к делам земным и заподозрил Петра Яновича в смертных грехах. Как я рассуждал. Гиря, несомненно, знает основные тезисы "меморандума о человечестве". Он, как человек передовой, мог увлечься этими идеями. Он инспирировал создание общественной организации и организовал поддержку ее деятельности. В недрах организации возникает полуподпольное крыло, готовое воплотить идеи меморандума в жизнь буквально, и приступает к выполнению своей задачи. Гиря об этом осведомлен и поддерживает создание "звездного скитальца" всеми средствами, какими располагает.

Но, спросил я себя, чего же добивается Гиря?

Тут два варианта. Первый. Когда "скиталец" будет готов, Гиря, обуреваемый страстями, берет бразды правления в свои руки и стартует на нем к звездным мирам. Не знаю, как вам, но мне этот вариант кажется просто смехотворным. Что будет делать Гиря в звездных мирах – там нет ни ГУКа, ни Коллегии, ни Исполкома ООН. Там совершенно невозможно проводить какую-либо разумную политику. Между тем, явных признаков помешательства я у него не заметил…

– Но ведь нам он признавался, что не в себе, и бормотал что-то о пришельцах, – сказал Вася уныло. – Может, и вправду…

И ему, и мне было понятно, что вариант действительно смехотворный.

– Вариант второй. Гиря – провокатор. Он возбудил общественность, и далее все по первому варианту, вплоть до того момента, когда "скиталец" будет готов к полету. В этот момент Гиря накрывает всю шайку-лейку, и обнаруживает массу нарушений правил безопасности. Под этим предлогом новенький, с иголочки, "скиталец" конфискуется, ГУК получает великолепный прогулочный гиперлайнер, и вся Коллегия скопом летит на нем за орбиту Плутона на экскурсию. Или все туда же, к звездным мирам – на ваше усмотрение… Какие еще будут варианты?

Сомов умолк. Мы тоже молчали, подавленные развернутой перспективой. Я прикинул, что, поднатужившись, мы с Васей можем изобрести еще пару вариантов, столь же замысловатых, сколь и глупых. Но, в целом, это направление не казалось многообещающим.

– Вы помните, что мне сказал Артур Асеев перед тем, как я впервые увидел его улыбку? – сказал Сомов, с улыбкой. – "Человечество будет располагать таким средством, и пусть само выберет цель". Тогда меня это, не сказать, чтобы удовлетворило, но, скорее, вдохновило. И я… Не знаю… Ведь где-то в глубине души я романтик. Мне этого хватило. Я принялся думать о том, каким образом "человечество" будет выбирать "цель". Но почему-то не очень налегал на вопрос о том, какую же цель "человечество" сочтет безусловно приоритетной. А теперь я обращаю ваше внимание на то, что "меморандум" напрямую связывает опасности, угрожающие человечеству, с необходимостью иметь средства для межзвездных перелетов. Аргументация, на первый взгляд, кажется очевидной: в любой замкнутой физической системе энтропия может только расти. По аналогии: в любой замкнутой общественной системе должно происходить нечто подобное, например, рост негативных явлений. Но причем тут наш "скиталец"?! Он, допустим, улетит, а когда вернется – неизвестно. Да и вообще, вернется ли? Можно предположить, что таким образом человечество как бы выпустит пар и снизит внутреннее давление – наиболее романтичная и агрессивная его часть займется каким-то делом, а потом и вовсе исчезнет в межзвездных парсеках. Но что будет делать оставшаяся часть? Киснуть? Вывод, к которому я пришел, таков: в обозримой перспективе создание коммуникационной межзвездной сети весьма проблематично. И проблема даже не в том, что нам некуда лететь. Проблема в том, что нам не с кем сообщаться.

Вот к какому выводу я пришел шесть лет назад. И понял, что Гиря пришел к нему же несколько раньше. Худо ли бедно, но это хоть как-то объясняет его поведение.

Ход мыслей Гири примерно таков. Что делать – непонятно? Но что-то делать надо. Да, сейчас перспективы туманны. Однако, спустя какое-то время, возможно, прорежется что-то новое, обнаружатся новые факторы, ученые что-то родят… Но для этого необходимо, чтобы кто-то уже теперь думал и суетился, сосредотачивая усилия в нужном направлении.

Вот эту ситуацию он и создавал, поелику было возможно. Агитировал, спасал, направлял мудрым словом, дрессировал буйных, поощрял прилежных и порол нерадивых. За неимением лучшего, он создавал ситуацию мутной воды, надеясь выловить рыбку. А в мутной воде, судари мои, рыбку можно выловить только частой сетью! Это я вам говорю как мудрец…

Но, похоже, он недооценил темпы развития процесса, который сам же и запустил. В его сети залетела не то щука, не то золотая рыбка. Или рыба сом с большим усом. Короче, непонятно что. Сеть пока держится, но теперь неясно даже, кто кого поймал – Гиря рыбку, или рыбка Гирю! И Петр Янович, как только понял это, сразу же воспользовался советом классика: "Осмотрись, не в ухе ли ты плаваешь?"

Как вам такое объяснение?

– В первом приближении оно подозрительно напоминает правду, – произнес Вася тоном человека, обремененного жизненным опытом. – Я всегда считал шефа порядочным человеком.

– Пожалуй, – согласился я. – Кстати, мы и с Сюняевым трандели в этом же контексте, да и Петр Янович тоже кое-что воспроизводил в этом роде. Не могу только понять, почему он в "братьев по разуму" уперся?

Сомов хмыкнул.

– То есть, Гирю мы осуждать больше не склонны? Тогда братьев отложим, и поехали дальше. Как уже сказано, с Гирей я покончил, но Асеев?.. Лозунги – дело хорошее, но что он фактически делает? Мне представлялось разумным следующее предположение: он отлавливает в космосе разный мусор, стаскивает его в одно место, скажем, в поясе астероидов, и что-то там из него лепит. Все, естественно, при полной или частичной конспирации, под покровом тайны и в режиме сугубой секретности. Я попенял на себя за то, что, будучи облечен полномочиями, увлекся обеспечением грандиозных проектов научной секции, пустил все на самотек, и был совершенно не в курсе конкретной деятельности технической секции. А теперь у меня нет никаких полномочий, и меня не пустят даже на порог тех дверей, которые я раньше отпирал своим ключом. И вот тогда… Как вы думаете, что я сделал?

– Мы заинтригованы и теряемся в догадках! – сказал я.

– Но что бы вы сделали на моем месте?

Вася рубанул рукой воздух, наклонился и страшным шепотом произнес:

– Мы бы перешли на нелегальное положение, и попытались бы… К слову сказать, вчера Петр Янович мне это уже предложил.

– Прелестно! Но вы с Петром Яновичем опоздали лет на пять. Теперь в этом нет никакой необходимости, поскольку я там побывал уже множество раз.

– Где? – синхронно спросили мы с Васей.

– На нелегальном положении. Скажу прямо, большую часть времени в течение этих шести лет я был резидентом сыскного бюро, которое сам и возглавлял. Кроме того, я побывал в шкуре собственного агента, агента влияния, информатора, куратора и еще бог весть кого… Короче, тебе Василий, нет никакой необходимости переходить в нелегалы – я все и так знаю, что тебе нужно.

– Вы-то знаете, а я еще нет.

В голосе Куропаткина мне послышались нотки зависти. Вероятно, он с детства мечтал стать нелегалом, и теперь упустил верный шанс. Надо было не тащить его с собой, а дать ампулу с ядом, взрывчатку, дамский бластер, отобрать удостоверение и вытолкать взашей из конторы…

Вероятно, мои садистские мысли как-то отобразились на лице, и не скрылись от его взора.

– Кстати, – сказал он, – предложение было сделано именно мне, из чего следует, что мои потенции, как нелегала, шеф оценивает достаточно высоко. Потому, что, как он однажды отметил, у меня есть хватка.

Я поморщился:

– Хватка у тебя есть, но хватаешься ты ею за что ни попадя. Еще недавно ты подозревал шефа в том, что он агент влияния в ГУКе. А каждого второго подследственного ты подозреваешь в том, что он бимарион. Тьфу на тебя!

Глава 17

– Пожалуй, надо чаек заварить, – озабоченно произнес Сомов. – Вы тут резвитесь пока, а я схожу за оборудованием и ингредиентами. Василий, я понял, хорошо идет на трубочки с кремом, а ты?

– Да мне все равно, – я махнул рукой.

Он ушел на кухню, а я повернулся к Василию:

– Ну что, нелегал, как оцениваешь процент выполнения задания?

– По-моему, нормально. Контакт мы установили, остальное дело техники, – сказал Вася, озираясь по сторонам. – Интересно, почему Владимир Петрович сегодня не присутствует?

– Да потому, что действует режим секретности, вот его и выгнали, – сказал я. – Ты это.., трубками сильно не хрусти – мешаешь сосредоточиться.

Больше говорить было не о чем. Мы молча дождались Сомова. Он принес целую груду этих самых трубочек с кремом, буркнув что-то вроде "с запасом – разговор длинный", потом принес заварник и чайник, и поставил прямо на стол.

– Меня все время порицают за полировку, – сказал он, усаживаясь, и начал разливать чай. – Я все время утверждаю, что это кремний-органика, и ничего ей не сделается. Но все втуне! Какой отсюда вывод? Да такой, что традиция – это то, что довлеет над нами.

Он отхлебнул из чашки.

– Вот поэтому я действовал традиционно. Я решил лично найти место преступления, посмотреть, что там делается, собрать улики и прижать Асеева к стенке. Разумеется, я сначала отрастил усы и бороду, отработал перед зеркалом мимику и жесты, и запасся шпионскими аксессуарами. Потом связался кое с кем в своем бывшем департаменте. Ему я объяснил, что хочу нелегально посетить пояс астероидов. И не почетным членом, а рядовым, как все те, кто оказывает нам посильную помощь. Я хочу поработать, а попутно хочу выяснить, как обстоят дела. И поинтересовался, достаточно ли весомы мои заслуги перед обществом на паях для того, чтобы мне не морочили голову, и не показывали на меня пальцем. Мне сказали, что проконсультируются и в течение двух часов перезвонят. Уже на следующий день я выехал в космопорт.

Не буду живописать прелести маршрута и меры конспирации. Я сделал четыре пересадки: на Луне, на Марсе и еще две прямо в космосе. Никто нигде не задавал мне никаких вопросов кроме: "Вы Сомов?". Я отвечал, что да, мне говорили: "Ваша группа там-то, старт завтра в…". Все было до чрезвычайности просто и банально. И очень по-деловому. Перед последним этапом меня спросили, какими специальностями я владею. Я сказал, что когда-то был специалистом по ЯДУ, но это было давно. "Вы из летного состава ГУК?" Я ответил, что да, но теперь в отставке. "Хотите поработать, или просто с ознакомительными целями?" Я сказал, что и то, и другое. "Хорошо. У нас формируется группа для ремонта важного объекта – вам, вероятно, будет интересно. Познакомитесь с ребятами, если не понравятся – мы подумаем еще. К сожалению сейчас мы не можем ничего подобрать для вашего возраста и профессиональной ориентации".

Вот в таком, примерно, духе. Я только потому живописую детали общения, что Василию, как начинающему нелегалу, знание этих деталей просто необходимо. Кроме того, он должен знать, что необходимо уничтожать за собой всю туалетную бумагу.

Василий хрюкнул и поперхнулся.

– Я был всегда убежден, что следует сжигать все улики, – сказал он с достоинством.

– Великий человек! – произнес Сомов с дрожью уважения в голосе. – Величайшие умы всего человечества потратили столетия… Впрочем, я, вероятно, напрасно обременяю вас деталями – вас интересует результат. Вот он. Четыре года с некоторыми перерывами я потратил на то, чтобы обнаружить в Приземелье хоть что-то похожее на сооружаемый КК класса звезда-звезда. Я потратил массу воображения, представляя себе, что бы это могло быть с функциональной и иных точек зрения. Я побывал в самых разных местах, занимался самой разнообразной работой, и, замечу в скобках, не без удовольствия. То, что мы делали, порой, было просто захватывающе интересно, хотелось плюнуть на все и отдаться стихии творческой работы. Хотелось вновь найти себя в "кипении жизни", обретя вторую молодость. Да я, практически, ее обрел, и не жалею ни об одной потраченной секунде!

– Это заметно, – сказал я в сторону.

– Вот видишь!.. Но… Все то же сакраментальное "но", именуемое чувством долга перед нашей загнивающей цивилизацией. Я не поддался соблазнам. Я упорно шел своим многотрудным путем через тернии и… И что там еще?

– Рогатки. Препоны, – подсказал Куропаткин.

– Да, препоны, – Сомов взял трубочку, нарисовал ею в воздухе сложную кривую и сунул в рот.

Я подумал, что теперь и я знаю, выглядит настоящая препона, а он, отхлебнув из чашки, продолжил:

– Меня, несомненно пытались вести, либо отслеживали мои перемещения. В том числе и Петр Янович. Но я довольно хаотично менял маршруты, вскакивал на подножки уходящих космических составов, заставляя их всех потеть и задыхаться. Но главное, я взаимодействовал с множеством людей, подслушивал разговоры, перехватывал сплетни, участвовал в молодежных тусовках и спорах. А во время перелетов это – практически единственное занятие. Я впитывал информацию, классифицировал факты и складировал в своей голове. Я положился на известную мудрость о том, что шила в мешке не утаишь. И теперь могу вам сообщить итоговую цифру, – Сомов умолк и осклабился. – Цифра эта – ноль.

– В каком смысле? Поясните!

– Нигде в Приземелье никакой объект хотя бы приблизительно соответствующий моему представлению о КК межзвездного класса не сооружается.

– Х-ха, – произнес Василий торжествующе. – Так я и думал!

– Ну, твоя прозорливость уже вошла в поговорку, – сказал я. – Допустим, это так. А что насчет Внеземелья?

– Внеземелье всегда было закрыто для нашей полуобщественной конторы. Легально Асеев там действовать не мог. Я консультировался кое с кем, да и сам убедился в этом. ГУК прилагал все усилия, чтобы полеты во Внеземелье осуществлялись только под его эгидой. И Петр Янович этот момент скрупулезно и очень плотно отслеживал. Особенно он следил за грузопотоком – его туда практически невозможно организовать левыми путями.

Куропаткин заерзал на стуле. Что-то он родил. И действительно, последовало:

– А "Летучие голландцы"? Вы с ними не сталкивались?

Сомов изобразил на лице отеческую улыбку.

– Все-то вам расскажи!.. Конечно же сталкивался и даже участвовал в стыковках. Но… "Голландцы", как известно, возят души усопших. Под них работают флибустьеры, а эти ничего не возят. Ну, максимум, грабят всякие там бригантины и галеоны. Пиратов интересуют женщины и золото. Второе на межзвездных судах применяется ограниченно, а первое… Ну, возможно, возможно… Впрочем, я не знаю, нужны ли в дальних мирах женщины. Что с ними там делать?

– Как это что? – подыграл я Васе. – Размножаться, конечно!

– А там надо размножаться? – сказал Сомов, и как-то задумчиво уставился на Куропаткина. – Почему бы и нет, в конце концов… Это следует продумать основательно, – заключил он. – Вот ты бы, Глеб, – если бы ты собрался к звездам, взял бы с собой Валентину?

– Э-э… Не знаю… Не задумывался над этим.

– Подумай. Тебе и карты в руки.

– Женщины обеспечивают измены и бунты. Они должны быть на каждом уважающем себя корабле, – предположил Вася.

– Дельно! Но эта тема лежит в стороне от магистральной линии нашего разговора. Вернемся к ней. Итак… Что там итак?.. Ах, да! В конце второго года я нелегально попал в одно место. Есть там один хороший астероид – очень удобный. Он как-то не в струе. Метеоритные потоки его обходят, поверхность ровная, с впадиной – похож на Фобос, только побольше. Там на приколе стояли три бывших рейдера среднего класса – два аварийных и один просто списанный по ветхости. Их как-то соединили, чего-то там понагородили вроде ангаров, выдолбили какие-то огромные пещеры… Однако, даже на эмбрион будущего звездолета это не походило. А походило это на космический амбар, вернее, склад. И при мне эволюционировало в этом же направлении. Вы спросите, почему я так думаю? Да потому, что главное для КК – двигательная установка, а, извините, никакого даже намека на двигатель я не обнаружил, за исключением трех законсервированных новеньких реакторов. Вообще говоря, их наличие там меня удивило, да и Петра Яновича могло заинтересовать по основной специальности. Но, я решил, что вот пусть Петя своими силами с ними и разбирается, если мною манкирует. Опережая твой вопрос, Василий, могу сказать, что астероид реакторы не потянут – об этом даже смешно говорить.

– А вообще, можно ли, используя современные двигатели, столкнуть с орбиты что-то приличное, вроде хорошего астероида? – поинтересовался Василий.

– Какого, например?

– Ну, там, километров двадцать в поперечнике?

– Да можно, конечно. Думаю, на сантиметр в год при непрерывной работе на полной тяге. Впрочем, это так, навскидку. Ты же, Вася, образованный человек, посчитай массу, возьми справочник по ЯДУ, возьми тягу связки, скажем, из десяти, ну, пусть даже ста штук этих самых ЯДУ, посчитай импульс… И сразу отпадет охота задавать глупые вопросы.

– А если пожиже, допустим, километр, – не унимался Куропаткин.

– Зачем тебе этот километр? Какой смысл разгонять к звездам лишний балласт? Ну, соображай! При той же массе можно запустить в полет целый город полезной нагрузки. Город, Вася! И в нем можно жить, глотая парсеки.

– Но можно выдолбить лишнее, – не сдавался Куропаткин.

– И куда его деть? Оно же за тобой будет волочиться по той же орбите и стучать тебя по затылку.

– Да…, – Вася ожесточенно поскреб затылок. – Этого я не учел

– Слушай, Куропаткин, кончай свое безумство фантазий, – разозлился я. – Ты сейчас доведешь клиента до нервного срыва!

– Точно! – буркнул Сомов. – У меня уже нервный тик.

– Не волнуйтесь, Владимир Корнеевич, примите во внимание его юный возраст. Уверяю, в нашей конторе есть весьма квалифицированные специалисты, в ближайшее время мы устроим семинар и образумим дознавателя Куропаткина.

– Х-ха! – воскликнул Сомов. – Да один ваш Штокман стоит наших пятерых. Он же Василия по стенке размажет! Вы собираетесь его образумить, но может быть имеет смысл вразумить?

– А какая разница? – немедленно отреагировал Вася.

– Первое делается поперек лавки, а второе – вдоль, – лаконически пояснил Сомов.

– А как лучше доходит?

– Это зависит от позиции вразумляющего.

– Кстати, – вмешался я в философский анализ, – неужели все эти четыре года прошли у вас без контактов с Петром Яновичем?

– Почему же. Мы аккуратно, примерно раз в полгода, встречались, отмечали все прошедшие дни рождения… Нет, мы отнюдь не чурались встреч. Он ведь меня регулярно выслеживал, и через третьих лиц передавал приветы с приглашением на очередное семейное торжество.

– И в процессе этих встреч вы ни разу не намекнули ему, что, мол, вот какие странные дела?

– Да как сказать… Разговоры были, конечно, но… Не мог же я ему вот так прямо брякнуть: мы, дескать, собирались к звездам лететь, а теперь мои бывшие коллеги так упрятали транспортное средство, что я даже примерно не представляю, где оно. Это, все же, как-то… не очень… Я пытался навести его на мысль о том, что в моей бывшей вотчине не все благополучно, но он вел себя пассивно, и каждый раз старательно уводил разговор в сторону. Я даже заподозрил его опять, но потом решительно вернулся к прежнему выводу. Наверняка, Петя в очередной раз пытается загрести жар чужими, сиречь моими, руками, – думал я. Он, конечно, интересуется знать, как там и что, но если ничего важного нет, чего воду в ступе толочь. А будет, я и сам ему сведения принесу в горстях – куда же я денусь! Или, скажем, сболтни я что-то лишнее, а он-то лицо официальное, должен реагировать. И пошло-поехало! Нет, ничего лишнего Петя даже и знать не хочет. Только то, что ему нужно…

– Из этого следует, что шеф не осознавал тогда важность вопроса о деятельности Асеева, – констатировал Вася.

– С трудом, но допускаю. Возможно, однако, что он считал постановку этого вопроса преждевременной, или не считал своевременной.

– А какая разница?

– Этого я объяснить не могу – слишком тонкое различие. Тебе, Василий, пора бы уже начать самому разбираться в тонкостях словоупотребления. Иначе оттенки смыслов не постичь! Займись стихосложением. Вот, скажем, слово "адекватный" – тут бездна смыслов! Или тот же "аксессуар"… Кстати, вот эти трубочки – я их не зря принес. Ими легко затыкать рот оппоненту. Попробуй… Действует?

– Угу, – подтвердил Вася, запихивая трубочку в рот.

– А теперь запей, и снова можно злоупотреблять словами. Все, все, Василий, имеет свой лингвистический смысл!..

Сомов опять наполнил чашки, и они с Васей какое-то время упражнялись в словоупотреблении. Я отвлекся, машинально прихлебывал чай и соображал. Из шести лет осталось два последних. Перейти к ним, или мы еще не исчерпали предыдущие четыре…

– А что же Асеев? – вдруг спросил Вася.

– Вот наконец-то правильный вопрос, – Сомов ткнул в него пальцем. – Ты хотел спросить, встречались ли мы с ним в течение этих четырех лет, и занимались ли при этом коллективным словоупотреблением? Да, встречались и занимались. Два раза.

Первая встреча состоялась через полтора года. Мы столкнулись, видимо, случайно, на каком-то борту, откуда и куда – не суть важно. Он обрадовался, я, в общем, тоже был рад. Асеев – приятный в общении человек, весьма начитанный и остроумный. В чем-то он даже превосходит отца. Пожалуй, масштабом личности… Я только теперь понял, почему, когда я ушел с поста президента, он предпочел остаться в тени… Мы провели совместно двое суток. Говорили обо всем. Мне казалось, он все время ждет, что я вернусь к тому разговору, где он изложил свое кредо. Я же решил этой темы не касаться. Я был уверен, что сам во всем разберусь. Но я понял, что он это понял. Признаков беспокойства я не заметил, что меня несколько обескуражило и насторожило. Но мы расстались друзьями.

Второй раз мы встретились здесь, на Земле два с половиной года назад. Была какая-то конференция по каким-то проблемам, кажется, дальней космической связи. Я там оказался потому что меня заинтересовала именно связь. Вася не даст соврать, хорошая связь – основа любой нелегальной работы. Мне она была нужна не для того, чтобы связываться с кем попало, а для того, чтобы понять, какими возможностями обладает кто попало, и нет ли тут чего-то принципиально нового. Новое было. Не знаю, это только гипотеза или уже теория, но в одном из докладов утверждалось, что, в принципе, информацию можно передавать со скоростью большей скорости света, а вот материальные объекты и энергию – ни в коем случае! Какие-то квантовые дела. Запомнился только "коллапс волновой функции" – красивый термин. И еще какое-то "смешанное состояние фотонов"… Я слонялся везде, и случайно забрел на семинар по проблемам современной космологии. А там сидел Асеев, и внимательно слушал. Я тоже посидел и послушал. Бог мой, что они плели! И квантовые тебе флуктуации, и "пена вселенных", какие-то "шесть свернутых измерений пространства Колаби-Яу"… Асеев меня заметил, сделал ручкой, и пальцем так показал, мол, сейчас закончится, и мы, мол, куда-нибудь закатимся к мулаткам. Я остался и еще два часа делал вид, что тоже не дурак и кое-что понимаю. В конце даже похлопал какому-то гению, когда он заявил, что нашей вселенной рано или поздно придет конец, ибо она вывернется наизнанку.

– А что, у нашей вселенной есть изнанка? – удивился Вася.

– Как сказал мудрый Топорищев, у всякой медали есть своя оборотная сторона, но не ко всякой стороне прилагается медаль, – изрек Сомов, косясь на него.

Вася повертел глазами, соображая, ничего, видимо не сообразил, и только пожал плечами.

– К мулаткам мы не поехали, а вышли на берег океана и там, среди пенных валов протрепались весь вечер. Начали-то мы за здравие, но постепенно вернулись все к тем же баранам. Я предложил разговор начистоту. Он согласился. Я забросил несколько булыжников в волны. Он, в свою очередь, оставил свой след на песке, и с интересом наблюдал, как тот исчезает под воздействием все тех же волн. Согласитесь, человек, наблюдающий процесс такого рода – личность неординарная. Я спросил, как идут дела. Он ответил, что идут туговато, но зато именно туда, куда нужно. И, наконец, я осведомился, как скоро человечеству предстоит выбрать направление, о котором мы когда-то говорили?

Он оставил еще один след на песке и сказал:

"Владимир Корнеевич, мы ведь договорились говорить начистоту, не так ли? Но мы не договаривались говорить начистоту обо всем. Вас интересует, на какой стадии проект. Я вам отвечаю: он на вполне определенной стадии. Стадия эта была мною определена ранее, и теперь она наступила. Не сказать, что дела идут блестяще, но никаких неожиданностей не произошло, и это, на мой взгляд, хорошо. Я не люблю неожиданностей. Когда они наступают, всё куда-то расползается, и надо почти с нуля опять что-то планировать. А планировать я не люблю – я люблю работать. Поэтому и стараюсь планировать один раз, но зато уж наверняка. Получается не всегда, но я стараюсь…".

"Послушай, Артур, ведь во всем этом есть какой-то элемент абсурда. Неужели так необходим покров тайны? И неужели ты думаешь, что овладев ею, я немедленно отправлюсь в народ с целью обнародования. Ведь сейчас вся ваша деятельность представляется мне чистым и неприкрытым блефом, прикрывающим нечто иное, причем, что именно, я тоже не понимаю".

"Да, – сказал он, и почему-то вздохнул. – Именно так оно и выглядит. И мне это тоже не нравится. Но, к сожалению, другого пути я не вижу. Да его и нет. Вы знаете, чем я занимаюсь, и поверьте, я делаю именно то, о чем мы говорили когда-то. Вы хотите знать детали… Скажите, что движет вами кроме простого любопытства?"

"Ну, возможно, я смогу помочь".

"Нет, – сказал он резко. – Что бы вы ни предприняли, вы только помешаете".

"Так не бывает".

"Бывает. Если хотите, я приведу вам пример. Представьте себе, что есть некая женщина. Еще не старая, но, скажем так, не первой молодости. И так случилось, что она еще ни разу не рожала. Все было как-то недосуг: дела, заботы, развлечения, увлечения… Однажды она вдруг почувствовала недомогание, но значения этому не придала. Дальше – больше. Она решила, что больна, и пошла к врачу. Допустим, врач был неопытный, он не понял, в чем дело, и отправил ее к другому врачу – специалисту по женским болезням. И этот второй врач определил, что женщина беременна. И все бы ничего, но он установил, что срок беременности уже достаточно большой, плод вполне оформился, но, в силу некоторых анатомических особенностей, нормально эта женщина родить не сможет. В любом случае потребуется оперативное вмешательство. Можно провести операцию немедленно, тогда плод не выживет, и, скорее всего, женщина останется бесплодной. Но можно выждать положенный срок, плод созреет, и тогда… Разумеется, необходимо объяснить женщине ее положение. Но, предположим, это вздорная и капризная женщина. Скажем, истеричка, или психопатка. Она просто ничего не поймет, и ее реакция непредсказуема. А родственников у нее нет. А врач должен принять решение. И он его принимает: необходимо сделать все возможное, чтобы плод созрел. Я не спрашиваю вас, что должен делать врач, приняв такое решение. Я спрашиваю: кто и чем может помочь в этом случае? Друзья, знакомые? Они принесут цветы и наплетут с три короба. Одни скажут одно, другие – прямо противоположное. Третьи что надо немедленно что-то предпринимать, но не скажут, что именно. У каждого будет свое мнение на то, что необходимо делать, и все дадут советы. И кончится тем, что с женщиной случится припадок, либо она впадет в апатию, или, скажем, выпрыгнет в окно… Вы понимаете, что никто и ничем не может ускорить созревание плода? И сам врач не может. Он может только следить за процессом созревания, проводить общую терапию и заниматься коррекцией психического состояния пациентки. И, разумеется, делать все возможное, чтобы оградить ее от доброжелателей и сочувствующих… Так вот, я – этот самый врач. И я уже принял решение: плод должен созреть".

"Но у врача есть коллеги, возможно, ему будет полезно проконсультироваться со специалистами, как-то подстраховаться, – сказал я"

"Разумеется. – Асеев вздохнул а потом улыбнулся. – Я всего лишь привел пример, а вы пытаетесь вывести аналогию за рамки описанной ситуации… Вы, конечно, можете заявить, что пример несколько вычурный и экзотический. То есть, не жизненный. Так вот, этот пример взят из моей жизни. Причем, я был тем самым плодом. Отец, как вы знаете, почти постоянно находился в рейсах, а мать… У нее был очень непростой характер. И если бы не один толковый врач, я бы, возможно, не появился на свет. Можете представить, как я ему благодарен. А вот относительно матери у меня нет полной уверенности. Она мне как-то, будучи не в настроении, заявила, что после моего рождения все внимание отца переключилось на меня, а ей достались крохи…"

Не думаю, что он хотел меня впечатлить или удивить, но, скажу честно, удивил.

"Что касается лично вас. Единственный вариант, и притом весьма гипотетический, когда вы сможете мне помочь: вы сейчас же, вот тут, на этом месте исчезнете, и окажетесь совершенно в другом месте. И там вы мне, безусловно, поможете – я в этом ни секунды не сомневаюсь. Но при этом вам придется разорвать все свои связи со многими людьми, с вашими родственниками, близкими, и они не будут знать, где вы, что с вами, и живы ли вы вообще. Там начнется совсем другая жизнь".

"Тогда такой вопрос, – сказал я. – Считаешь ли ты, что наш разговор в этом контексте имеет смысл продолжать".

"Безусловно, – ответил он не колеблясь. – Ведь нас что-то связывает. Нечто такое, что я не могу переступить даже будучи.., – он замолчал, подбирая слово, и не нашел его. – Например, я не хочу, чтобы у вас осталась даже тень сомнения в том, что я поступаю правильно. Я должен вас как-то убедить, что это действительно так, но как это сделать – не знаю".

"Хорошо, а если я соглашусь исчезнуть здесь и теперь?"

"Хм… Вы ведь понимаете, что буквально так… Ну, допустим. Согласитесь, это крайне нежелательно с разных позиций. Вы – человек известный. Факт вашего таинственного исчезновения озадачит многих. Например, Петра Яновича Гирю. Что он предпримет в этом случае, я предугадать не могу. А за ним – целый шлейф. Валерий Алексеевич Сюняев, Зураб Шалвович… Можете себе представить, что они вот так сели кругом и рядят: Сомов исчез, ну и черт с ним. Смешно!"

Я представил – действительно смешно. Исчезни я теперь, такая волна пойдет…

"Тем не менее, ваше исчезновение, в определенном смысле, осуществимо, – Артур встал и бросил в воду камешек. – Более того, я как раз собирался найти вас. И у меня есть предложение…".

"На ловца и зверь бежит. Вот он я – предлагай".

"Чтобы избежать лишних вопросов, я скажу достаточно, но скажу только то, что считаю нужным сказать. Было бы чрезвычайно полезно, если бы вы согласились предоставить мне возможность снять с вас ментокопию. Ментокопия – это, по существу, копия вашей личности, причем, настолько подробная, что, в случае необходимости и при весьма специфических обстоятельствах, вас можно будет воспроизвести почти в том виде, в каком вы пребываете сейчас. Понимая ваш интерес, скажу, что технические средства для снятия копии у меня имеются, но умолчу о том, откуда они взялись. Добавлю только, что источник этих средств не Калуца, хотя в свое время именно он мне сообщил, что такой источник должен существовать, и даже указал, где именно, а впоследствии помог во многом разобраться. Это все".

Вася стукнукнул кулаком по столу. Он был возбужден до крайности:

– Но ведь Калуца тогда был еще жив, – зарычал он. – Что же вы сидели, надо было…

– Молодой, человек! – сказал Сомов чопорно. – Позволю себе заметить, что ваше поведение выходит за рамки приличий.

Вася поник и сел. Сомов начал выдерживать "томительную паузу", но не удержал до конца и рассмеялся:

– Василий, не мельтеши. Терпение – вот первая заповедь нелегала! Бери пример с Глеба. У него тоже крыша поехала, но он терпит.

Крыша у меня не поехала, хотя… Такого резкого поворота я не ожидал. Теперь… Что же теперь… Теперь понятно, что Гиря прав: все идет в одной связке. И понятно, почему у них начался "новый этап", когда умер Калуца. Наверняка Гиря знал о контактах Калуцы и Асеева. А не Асеев ли являлся к Шатилову? Черт!.. Я поймал себя на том, что хочется, по примеру Гири, начать загибать пальцы на руках. Но теперь их уже точно не хватит…

– С вашего позволения, я продолжу, – сказал Сомов. – Асеев спросил, согласен ли я на процедуру. Я… Не сказать, чтобы я колебался. Ведь, если вы помните, я когда-то уже участвовал в чем-то подобном. Но у меня появилось жгучее желание выудить из него что-то еще. И в то же время, я вдруг понял, что делать этого не следует. Существует некий информационный барьер, который я не должен пересечь. Или не имею права. Не знаю, как передать вам это ощущение…

Мы стояли на берегу, я смотрел на волны, Асеев – на меня. Между нами образовалась какая-то тонкая нить понимания, но… На этой нити был маленький узелок… Узелок сомнений… Да, это хорошая аналогия. И Асеев понял мое состояние.

"Я постараюсь вам помочь, – вдруг сказал он. – Вы помните, как сидели вдвоем с Калуцей там, на камбузе "Вавилова"? Помните о чем вы тогда говорили? "Никто не знает истину, а я знаю. И теперь можно хоть на костер!" – помните? Никто, кроме вас с Калуцей ничего этого знать не может. А я знаю".

"Это тебе рассказал Калуца?"

"Да. Но он мог рассказать об этом кому-то другому, а тот мне, не так ли?"

"Вряд ли. Люди не склонны распространяться о том, что они изрекали в подобных ситуациях".

"И тем не менее. Тогда другой эпизод. Вы помните, как сидели с моим отцом в гулете неподалеку от "Вавилова"? Номинально, там был все тот же Калуца, но вы-то знаете, что это был не он. Помните, о чем вы говорили, когда ждали сигнала от Свеаборга? "Личность – штука не автономная. Как только личности вступают в информационный контакт, уже невозможно понять, где кончается одна, и начинается другая. Мой юный друг, тепло души неразделимо. Как тебе сей экзерсис?.. Матерь божия, что он там копается!.. Шведы – хуже немцев в смысле педантичности…". Вот этого, согласитесь, кроме вас не может знать никто".

"В любом случае, он не стал бы об этом рассказывать никому", – пробормотал я.

"Ну, вот видите. А я это почему-то знаю. Мне пришлось это узнать, ибо я предполагал, что оно мне может понадобиться. Считайте, что мое предложение сделано вам от имени Калуци и моего отца".

Вот, собственно, и все. На следующий день он явился ко мне в номер, принес какой-то приборчик. Без кнопок, без стрелок – вообще ничего: идеальный параллелепипед размером примерно двадцать пять на пятнадцать на пятнадцать сантиметров. Углы и ребра скруглены. Цвет-серый. Из чего сделан – не знаю. Что делает – тоже не знаю. Да, из верхнего торца выходили два таких гибких шланга, на конце нечто вроде присосок. Асеев поздоровался, положил прибор на стол, попросил приставить присоски к вискам – те присосались. Он сел напротив и, отвечая на мой немой вопрос, сказал:

"Не волнуйтесь, все, что надо, уже происходит. Займет это часа полтора-два, возможно, несколько больше, учитывая специфику вашей личности. Если хотите, можете поспать, нет – давайте поговорим о чем-нибудь".

"А в чем, по-твоему, специфика моей личности?"

Он улыбнулся.

"Владимир Корнеевич, мы с вами не в кошки-мышки играем. У вашей личности очень непростой генезис. Не исключено, что могут возникнуть проблемы – однажды такое было. Вы, если что-то почувствуете, уж будьте так любезны, скажите мне…"

Честно говоря, я вообще ничего не чувствовал, о чем ему и сказал. Дальше неинтересно. Сидели, калякали о разном. Оба понимали, что все нужное уже сказано. Я спросил, жива ли его мать, есть ли жена, дети. Он ответил, что мать жива, есть жена и дочь. Но контакты он поддерживал только с дочерью, а с некоторых пор придется и их исключить. Видно было, что он не хочет касаться этой темы, и я не стал углубляться. Как-то незаметно переключились на науку. Он сказал, что в этой сфере имеет место спад, которого, по его мнению, общество не должно было бы допускать, но таки допустило. Я с ним согласился, мы обменялись мнениями о причинах, в чем-то сошлись, в чем-то разошлись, и тут он высказал интересную мысль.

Он заявил, что объем знаний, накопленных наукой, настолько велик, что человеческой жизни не хватает даже на то, чтобы усвоить весь этот объем хотя бы для одной какой-то дисциплины. То есть, грубо говоря, ученый вынужден большую часть жизни потратить на изучение уже известного, а когда он, наконец, готов к постижению неизвестного, жизнь уже закончилась. С этих позиций было бы полезно, и даже необходимо резко увеличить продолжительность жизни человека. Но, для ученых это благо, а для всех прочих – беда. Они слишком быстро устают жить.

Я с ним попытался не согласиться, но… Ведь, в сущности, он прав.

– И чем же закончился этот визит? – нетерпеливо поинтересовался Куропаткин.

– Ничем, – Сомов пожал плечами. – Он взял свой параллелепипед, поблагодарил за понимание и содействие, сказал, что многим мне обязан, выразил надежду, что мы еще встретимся, пожал руку и ушел.

– И больше вы с ним не встречались?

Сомов обхватил подбородок и уставился на Куропаткина.

– Послушай, дорогой, что с тобой?! Ведь прямо с порога вы задали мне вопрос, и я вам совершенно отчетливо сказал, что последний раз встречался с Асеевым три недели назад. Понимаешь? Не две, – он показал два пальца, – не четыре, – он показал четыре, – а ровно три с хвостиком!

– А я думал, он вас параллельно с Шатиловым обслужил, – разочарованно протянул Василий.

– Меня он, "обслужил" два года назад, а Шатилова… Да ну тебя вообще!.. Ты раб своих идей – вот ты кто.

– Он восстанет против них в ближайшее время, – заверил я. – А где состоялась последняя встреча?

– В Катманду.

– Вот как?! То есть, в Непале?

– Именно.

– А Петр Янович…

– Нет, Гиря тогда еще не подъехал. Он появился двумя неделями позже, и немедленно меня обнаружил. Вероятно, ему в этом крепко помогли.

– И что делал в Непале Асеев?

– Не знаю. Он, как вы помните, вообще не склонен делиться планами.

– Как себя вел при встрече?

– Обычно.

– Но это точно был он? – встрял Вася.

– Насколько я могу судить, да, – Сомов хмыкнул. – Возможно, конечно, это был второй экземпляр, но копия довольно точная.

– Вы шутите, или серьезно?

– Успокойся, Василий. Это был Асеев. Зачем ты сам себя мистифицируешь! Или у тебя параноидальный синдром? Ведь сказано, что генетический анализ дал отрицательный результат. Зачем тебе нужен второй Асеев?

– Да так…

– Нет, ну вы посмотрите на этого типа, – Сомов развел руками. – Тогда может быть и я – второй экземпляр?

– Все может быть.., – Вася нахмурился. – Мы пока не можем отвергнуть ни один вариант, пусть даже самый неправдоподобный.

– А-а! – воскликнул Сомов. – Вот оно что!.. Жаль, Глеб, что ты не видел Спиридонова. Вот этот, – он ткнул пальцем в Куропаткина, – того стоит. Он же меня провоцирует! Он думает, что я сейчас начну ощупывать себя, пытаясь понять, я это, или не я. И, тем самым, выдам себя с головой. Он схватит меня за руку, притащит к Гире, а сам поскачет искать меня первого.

Вася взял трубочку и демонстративно сунул в рот, мол, отныне я нем, как рыба.

– А без рук ее можешь сжевать?

– Угу, – Вася кивнул.

– Это проверочная процедура. Ты в курсе, что бимарион без рук не может? – сказал Сомов. – Так что давай показывай, только не подавись… Глеб, это конечно был Асеев. Мы с ним три дня совместно осматривали достопримечательности.

– Но что, по-вашему, он там делал? Впечатление?

– Заметал следы, – сказал Сомов серьезно, но потом, глядя на Куропаткина, улыбнулся. – Я неточно выразился. Он оценивал, насколько хорошо время скрыло какие-то следы.

– Следы чего?

– Вот этого-то я и не понял. Что Асеев и отметил для себя с удовлетворением. Но это стало мне понятно уже после того, как мы расстались.

– То есть, он использовал вас как индикатор?

– Думаю, да.

– А скажите, вы видели вот этот ритуал, когда камешки принесли на подносе, жгли травку, луч солнца стал фиолетовым, и камешки полопались?

– Да, – сказал Сомов отрывисто. – Но луч не был фиолетовым, и камешки не лопались.

– И… что?

– Ламы чрезвычайно обеспокоились, попробовали еще раз, у них опять ничего не получилось, и нас очень вежливо, но очень стремительно выпроводили.

– Но Гиря был там же после вас?

– Да.

– Это точно.

– Да.

– Буквально в том же монастыре?

– Да. Я сам его навел на этот монастырь, хотя, мне кажется, он и без меня знал, где это.

– Но у него камешки полопались!

– У него камешки полопались.., – машинально повторил Сомов. Он потер лоб и уставился прямо перед собой. – Это странно… Дело в том, что… Представьте, вот я приехал куда-то. Я знаю, что там произойдет нечто интересное. И вот оно, это интересное происходит. Естественно, во мне заметно какое-то внутреннее напряжение, особенно для тех, кто меня хорошо знает. Но Асеев не выказал никакого особенного интереса к процессу. Он словно бы знал заранее, что с камешками ничего не произойдет. И отнюдь не был разочарован. А вот я поймал себя на том… Я был раздражен. Как будто бы меня кто-то надул. Он же был вполне удовлетворен тем, что увидел. Позже я прокрутил все это в голове еще раз, и состряпал для себя такую гипотезу. Предположим, существовал какой-то механизм, созданный кем-то когда-то с неизвестной нам целью. Механизм этот со временем превратился в ритуал, и ритуал этот неукоснительно исполнялся. Но вот некто, например Асеев, понял, для чего нужен данный механизм. И в силу каких-то причин, решил его функцию взять на себя. Тогда логично предположить, что сам механизм должен быть остановлен. Вот Асеев его и остановил, а потом явился убедиться, что так оно и есть. Он спокоен, а все прочие беспокоятся!

– А я бы поступил не так, – вдруг ожил Вася. – Я бы вместо механизма установил имитатор. И никто не беспокоится.

– Ну-у, пожалуй… Пожалуй, это разумно. То есть, Петр Янович видел уже чистый ритуал, без примеси рационального зерна. Свежо! – Сомов похлопал Куропаткина по плечу. – Это мысль, достойная применения.

– Давайте, все же, открутим назад на два с половиной года, – предложил я. – Вот вы встретились с Асеевым, и что-то там произошло между вами крайне иррациональное. Допустим, он действительно снял отпечаток вашей натуры. Если предположить, что тибетский процесс и вот тот ящичек с присосками – части одного механизма, тогда получается, что еще два с половиной года назад этот механизм был раскрыт. Почему же его не выключили сразу, а ждали столько времени?

– Да, – буркнул Сомов. – Ну-ка, Василий напрягись еще. Ты, я вижу, спец по части гипотез – Сюняеву нос утрешь…

– Легко. – сказал Вася. – Механизм-то один, но части разные. И вот эта тибетская часть предназначена для чего-то иного, нежели ящик с присосками. Скажем, так: ящик – устройство записи. Камешек – носитель информации. Информация считывается вовсе не в Тибете, а где-то там, не знаю где. Ее считывают, и – фью! – передали куда-то, не знаю куда, – Вася ткнул пальцем в потолок. – Но после передачи ее не стерли. А камешек кто-то, не знаю кто, тащит к ламам. И процесс перемещения камешка достаточно длительный. Скажем, тайными тропами, контрабандными путями, через пустыни и воды океанов. Допустим, год, полтора. Но вот он на месте. Ламы совершают ритуал, работает другая часть механизма, камешек лопается и помещается в горшочек. И впредь до особого распоряжения хранится в монастыре. Зачем? Понятия не имею. Скажем, души избранных разделили на половинки и оставили для грядущих поколений. Я думаю, Гиря не зря потерял интерес к Тибету. Он понимает, что сейчас всей нашей науки не хватит, чтобы прочитать эти камешки. Черт его знает, на каком уровне там записана информация! Тем более, что они развалились на половинки. На соответствующих половинках, скорее всего, есть метки, и тот, кто знает, как они нанесены, легко разобьет всю кучу на пары. А все прочие могут перебирать варианты до одури.

– Что скажешь, Глеб? Есть рациональное зерно?

– Есть, есть… Но все же Василий – отвратительный романтик. Тайные тропы, воды океанов… Мне претит его стиль мышления! Информация у него – "фью!", а камешек – год, полтора… Но как схема – приемлемо.

– Что-то всегда лучше, чем ничего, – пробормотал Сомов. – Да и романтизм нам, рационалистам, не помеха. Мы будем как скульпторы: высекаем гипотезу из-под покровов романтизма.

Вася почему-то обиделся.

– Если вам не нравится, я могу и без покровов. Вот это самое "фью!" – модулированный нейтринный поток. Его ничто не остановит!

– И как же его модулируют, если не секрет, – поинтересовался я.

– Модулируют его перемещением замедляющего стержня в реакторе на быстрых нейтронах. На очень быстрых! – Вася многозначительно поднял палец. – так что "фью" у них получается хорошо.

– Знаете, – сказал Сомов задумчиво, – я на эти камешки полгода потратил, и теперь думаю, что впустую. После второй встречи с Асеевым, когда он меня обработал, я как-то подрастерялся, потом еще с годик, по инерции, мотался туда-сюда по Приземелью. Межзвездный корабль я больше не искал, но мне хотелось обнаружить хоть какие-то следы деятельности Асеева. Ведь что-то же он имел в виду, когда сунул мне этот меморандум! А что? Хотя бы примерно?.. Откровенно говоря, я и тогда не понимал, и сейчас продолжаю не понимать, зачем он мне его сунул? Он хотел быть со мной честным? Или провоцировал? Ведь Асеев уже тогда с большим размахом занялся вопросами утилизации и вполне мог придумать что-то нейтральное, чем я вполне был бы удовлетворен.

Сейчас я вам предложу квинтэссенцию фактов, добытых мной за четыре с половиной года каторжного труда. То, что я недоедал, недопивал, испытывал лишения и стрессы, можете в расчет не брать, но имейте это в виду. Квинтэссенция первая: мудрость в космосе не имеет практического применения. Вот простой пример: "баба с возу – кобыле легче". Попробуйте эту мудрость применить.

– Ну, при желании, можно, конечно, изобрести ситуацию.., – сказал Вася раздумчиво.

– А желание есть?.. Нет. Тогда квинтэссенция вторая. Понимаете ли вы, что расходы на утилизацию отходов в космосе сравнимы или даже превышают затраты на их производство. Не самих отходов, разумеется, а того, что в них превратилось. В связи с этим, я ответственно заявляю, что утилизацией отходов ГУК практически не занимается. Более того, он не выказывает особого желания этим заниматься, поскольку его возможности в этом плане довольно скудные. Судите сами: сбрасывать отходы на планеты Приземелья а также на Юпитер и Сатурн, запрещено решением Ассамблеи ООН. Их пока – я подчеркиваю, пока! – можно сбрасывать на Солнце, но для этого необходимо утилизируемые объекты перевести на соответствующую орбиту с гарантией, что они не прилетят обратно в виде, скажем, радиоактивного облака, если это, скажем, реактор. И потом, не будете же вы возиться с каждой отдельной железякой. Хлам надо как-то концентрировать в одном месте, пакетировать и уже после, отыскав подходящий центр масс, чем-то задавать соответствующий импульс… А, Василий? Ты возьмешься найти способ отыскания центра масс у произвольной кучи мусора? А ведь если элементы кучи жестко не связаны, этот центр постоянно перемещается, и попытка придать куче нужный импульс кончится плачевно. Она, мой друг, начнет крутиться, в ней все со всем начнет сталкиваться и хрустеть. А если внутри окажется ядерный реактор, и он начнет хрустеть? Вы меня понимаете? Нет, вы не понимаете…

Я благоразумно молчал. Вася открыл было рот, но Сомов жестом остановил его.

– Не надо, Василий!.. Все, что ты сейчас скажешь, я уже слышал, и не раз. Мы регулярно проводили конференции, там такие проекты рассматривались – пальчики оближешь! Да только цена им – копейка. Ньютона на хромой кобыле не объедешь – вот единственная мудрость, которую мне удалось применить в космосе без всяких исключений.

Нужен пример? Извольте. Радиоактивные материалы категорически запрещено возвращать с орбит на поверхности планет. Автоматически под этот запрет подпадают все двигательные установки КК. Повторяю: все без исключения. Это означает, что все они, сколько их ни понаделали за всю историю освоения космоса, – все они там и болтаются в том или ином виде. Сообщите этот факт любому начальнику в ГУКе. Он сделает круглые глаза и воспроизведет примерно следующее: "Как?! Не может этого быть!". Хотя отлично понимает, что иначе и быть не может. Вообще, когда речь идет об утилизации собственных отходов, ГУК воротит морду и отплевывается какими-то бумажками, которые снабжены красивой печатью Коллегии. Там значится: "принять меры", "обеспечить", "образовать комиссию" и прочее. Реально же, максимум, на что сподобился ГУК – организовал орбитальные свалки и стоянки для списанных судов возле орбитальных баз. Часть хлама втихаря выпихивается, поелику это возможно, на сильно вытянутые эллиптические солнечные орбиты. Хлам, конечно, улетит, но когда-то он начнет возвращаться. Да тех начальников, которые это санкционировали, уже не будет. Отчасти поэтому я и ратую за продление жизни – хотя бы под старость лет этих деятелей физиономией ткнуть в их же героические свершения! А теперь жди, пока наступит страшный суд, да толку-то с него задним числом…

Сомов в сердцах стукнул ладонью по столу, потом взял трубочку и начал остервенело ею хрустеть.

– Да, – сказал Вася, – Я и не думал, что это такая сложная проблема.

– Это потому, что ты не думал, – сказал я.

– Но ведь и ты не очень-то думал.

– Правильно, – сказал Сомов. – Никто ничего не думал. А вот Асеев подумал. И публично заявил, что берется за решение проблемы. И все вздохнули с облегчением: берется – пусть думает, а мы будем посмотреть, что он придумает. А лучше и не смотреть вовсе – голова не болит. Но Асеев – не дурак. Он потребовал, чтобы ГУК оказывал ему всяческое содействие. Он потребовал себе лично и иже с ним официальный статус. Ну, нечто вроде статуса внештатного сотрудника. Он также попросил, чтобы его не терроризировали в части безопасности и не трепали нервы его коллегам. Прошу заметить, о своих собственных он даже не заикнулся, и, при этом, попросил, а не потребовал. А вы ведь знаете, что всегда очень приятно выполнять просьбы и не выполнять требования. Эта мудрость действует безотказно везде, куда ни ткнись…

Уже через полтора года после начала своей деятельности Асеев сформировал первый пакет утиля, прицепил к нему несколько списанных ЯДУ и вывел на подходящую орбиту. А когда через три месяца этот пакет бесследно растаял в пучине Солнца, все заметили, что наше светило выбросило огромный радостный протуберанец. Примерно такой же протуберанец радости вырвался из недр ГУКа. Предшественник Шатилова на посту Председателя Коллегии выразил благодарность всем причастным и мне лично, и обещал в дальнейшем полное содействие. Все вздохнули с облегчением: дело пошло, нас не касается – можно забыть. А работы еще было – непочатый край. Асееву было где развернуться!

Я, кстати, только из благодарственного письма узнал, за что именно меня благодарят. Связался с Асеевым передал ему благодарность и поблагодарил за то, что он не счел возможным поставить меня в известность о своем успехе. Он ответил в том смысле, что все это делалось в плановом порядке и отражено в отчетах. Мне стало стыдно, ибо отчеты я подписывал не читая. У нас же общественная организация – что там может быть, в этих отчетах, кроме показухи…

Вот вам и третья мудрость специально для Василия: мелкие агенты всегда легализуются большими шишками, а вот резиденты – простыми дворниками. Почему? Да потому, что в куче мусора можно запросто спрятать что угодно. У дворника всегда под рукой большая куча, а у большого начальника только небольшая мусорная корзинка. На этом они и горят…

Теперь вам понятна диспозиция? У Асеева было все, что ему требовалось. А чего не было, то он мог смело клянчить у ГУКа. При этом у него были значительные полномочия, и его никто особенно не контролировал. Например. Лет восемь назад были разработаны принципиально новые ЯДУ. В ГУКе немедленно началась кампания по замене двигательных установок на крупнотоннажных судах. Как вы думаете, где сейчас списанные ЯДУ? А их десятки, если не сотни! Спросите у ваших эксплуатационников, где эти списанные агрегаты? Они пожмут плечами. Они уверены, что в ГУКе есть специальная служба, ответственная за утилизацию, и даже слышали об успехах в ее работе. Но ведь это – Асеев. А Солнце – оно большое. Оно все спишет… Мало того, я точно знаю, что пять штук новейших ЯДУ Асеев выклянчил для умощнения своих туеров, и ему их дали. Возможно, даже сказали спасибо. А сколько у него этих туеров, и каких, не знает, по-моему, никто. При этом, все суда, которые находятся в его распоряжении, регулярно подвергаются техосмотрам, проверяются на предмет безопасности и пользуются ремонтными доками ГУКа. Аварий у него нет, жертв нет, порядок полный, палубы – блестят!

– Черт побери, – сказал Вася. – Мне такой уровень конспирации и не снился. Но я не могу поверить, что Гиря об этом не знает.

– Гиря.., – Сомов нервно побарабанил пальцами по столу. – Этот Гиря… Вот вы скажите, почему этот Гиря не сидит сейчас здесь. Я не один раз пытался вылить все это ему на подкорку, а с него, как с гуся вода! Он, этот Гиря, все это наверняка знает, но ничего этого знать не хочет. Вот он какой, ваш Гиря! И я начинаю подозревать, что вы такие же.

– Нет, мы не такие, – сказал я твердо.

– Мы – честные, – сказал Вася.

– А Гиря, выходит, нет? Впрочем, это вопрос риторический… У меня, парни, летный стаж – девятнадцать лет… Ну, с учетом специфики моей личности… Я летал на таких калошах, которые нынешним космопроходцам и не снились. Я специалист по ЯДУ. Я знаю, что из них можно выжать при необходимости. Я знаю навигацию и знаком с космобаллистикой и планетодинамикой. Кроме того, я – планетолог. Теперь резюме. Я, обладая всеми этими навыками и знаниями, а также природной смекалкой и жизненным опытом, используя мудрость предков и опыт поколений, в течение четырех с половиной лет планомерно обшаривал наш звездный околоток, пытаясь обнаружить нечто, способное покинуть Солнечную систему, унося на борту какое-то количество людей с тем, чтобы доставить этих людей хотя бы к ближайшей звезде в разумные сроки и при минимальных но еще разумных гарантиях. Я проанализировал, как мне кажется, все возможные варианты как в плоскости эклиптики, так и вне ее.., – Сомов хмыкнул. – Не вижу реакции!

– А на что должна быть реакция?

– На "вне эклиптики". Вне эклиптики очень много места.

– В эклиптике его тоже навалом, – меланхолично отреагировал Вася.

Я благоразумно промолчал.

– Ладно, не буду вам голову морочить. Такого объекта два года назад в Солнечной системе не было, и никаких следов его сооружения я не обнаружил. Между тем, есть весьма авторитетный человек утверждающий, что сооружение этого объекта идет по плану. И я ему верю. Если в ближайшее время этот парадокс не будет разрешен – я сойду с ума.

– Два года назад, – пробормотал Вася. – Но может быть сейчас он уже есть?

– Чрезвычайно маловероятно. Два года – не срок. Современный лайнер строится года три в условиях оборудованной верфи. Таких верфей восемь – пять на орбите вокруг Луны, три на марсианской. Крупнотоннажные суда закладываются только на лунных верфях, ибо если что-то оторвется – есть время выловить, поскольку без атмосферы падает медленно. Кто-нибудь из вас там бывал?

– Я бывал, – сказал я. – Циклопические сооружения. Тихий ужас и страшный бардак.

– На твой взгляд, можно ли подобный ужас незаметно организовать в каком-либо ином месте в обозримые сроки? Я подчеркиваю: незаметно!

– Нет, – сказал я твердо.

– Совершенно с тобой согласен.

– Но может быть, Асеев свой объект делает по частям в разных местах. А потом их стащат в кучу… Такое возможно?

– В принципе – да. Мысль эта и у меня мелькала, но, понимаешь, строительство в космосе – дело канительное, затратное. И такое шило десять лет в мешке не утаишь.

– Да, – сказал я. – Такое – нет.

Вася покрутил носом и вдруг изрек:

– Чего-то я не понимаю. Вон же летают аварийные КК. Чини их, а потом сгоняй в кучу.

– Точно! – Сомов блеснул взором. – Свинчивай болтами, центрируй тягу, и вперед, к звездам.

– Можно и не свинчивать. Пусть так летят.

– Армадой, – сказал я.

– Стаей, – сказал Сомов и задумался. – Вариант смешной, но что-то разумное в этом, безусловно, есть, – произнес он наконец. – А то, что свинчено болтами, легко развинтить. Ведь если они прилетят на место – там им наверняка потребуются малотоннажные суда в розницу.

– И какое это место?

– Я не знаю. А вот Василий наверняка в курсе. Скажи-ка нам Василий, где у нас в Галактике теплые места? Ты ведь дока в этих делах…

– Пусть Глеб поговорит с шефом насчет командировки. Я слетаю, посмотрю где что, сделаю отчет. Тогда и спрашивайте.

– А как у тебя с транспортом?

– С Асеевым договорюсь.

– Так-так, – сказал Сомов. – Это надо сформулировать. Вот есть Галактика. В ней, разумеется, есть теплые места. Но где – неизвестно. Имеется некоторый Василий. Он хочет их найти. Но у него нет транспорта. Но транспорт уже есть у Асеева. Василий идет к Асееву, и Асеев везет Василия искать теплые места в Галактике… Я ничего не пропустил? То есть, целью являются не сами места, а, собственно, их поиск. Что ж, цель благородная. Ты согласен, Глеб?

– Насколько я понял, цель не лететь куда-то конкретно, а лететь на поиск теплых мест со "свежими мулатками"? Думаю, человечество возражать не будет.

И тут Сомов торжествующе задрал вверх палец:

– Нет, Глеб, нет! – сказал он проникновенно. – В том то и дело, что мулаток можно и нужно взять с собой! Понимаешь? Берем мулаток здесь, на месте, в нужном количестве и хорошего качества. Берем, и летим на поиск теплых мест. А как найдем, так и… Ты меня понимаешь?

– Ну… В общем и целом. А какая собственно, разница?

– Да такая, что теплых мест с мулатками существенно меньше, нежели таковых без мулаток!

– Ну… В общем, да. Предположительно.

– Дальше. Таких мулаток, как у нас, надо еще поискать! Это – одно. Теперь другое. Ведь против наших местных мулаток человечество ничего не имеет, верно? А они, мулатки, тоже являются частью человечества, то есть, частью того самого электората, за голосами которого будет гоняться наш доблестный Вася, когда он явится к Асееву со своим предложением, а тот ему предложит урну для голосования. И я уверен в том, что если кто-то соберется в теплые места без мулаток, последние будут против. Все ложится одно в одно!

И в этот момент торжества логики из соседней комнаты послышалось бурдение видеофона. Сомов встал и пошел отвечать. Я машинально посмотрел на часы – было уже два с четвертью пополуночи.

Глава 18

– Глеб, иди сюда, тут тебя Гиря вызывает, – крикнул Сомов.

– Легок на помине! – буркнул Вася недовольно. – Ему-то чего не спится…

Я встал, промочил горло чайком и отправился на рандеву.

Гиря сидел в своем кабинете. Вид у него был несколько потерянный.

– Это хорошо, что я тебя нашел, – сказал он. – А то меня тут Валентина затерроризировала. Первый раз звонила час назад. Сказала, что все ее бросили, сидит одна-одинешенька. Еще сказала, что ей одновременно хочется соленого и сладкого. С первым все в порядке, поскольку она глотает горькие слезы, а вот сладкого ничего нет – все горькое, даже сахар и судьба.

– Понятно. Синдром беременности.

Я старался быть предельно лаконичным, но Гиря не унялся:

– Второй раз звонила только что. Заявила, что брошена на произвол судьбы, умирает от скуки. Ну и это, сакраментальное: "мой муж подлец, верните мне мужа!".

– Вы ей сказали, что я занят оперативной работой, пусть ложится спать?

– Нет. Рука не поднялась.

– А зачем вам рука? Вы что, онемели?

– Онемеешь тут… Чуяло мое сердце!.. Я между прочим, неоднократно предупреждал, но вы не реагировали. Такого человека не уберегли…

Я, грешным делом, подумал, уж не Шатилов ли помер?

– А что такое стряслось?

– Случилось страшное, – произнес Гиря гробовым голосом.

– Это я уже понял. Что именно?

– Меня ментоскопировали.

Я подумал, что таким тоном должно преподноситься сообщение о том, что кого-то оскопили. Например, муж говорит это своей жене. Шутник, однако, наш шеф!

– Не вы первый, Петр Янович, не вы первый… Ерунда. Плюньте и разотрите.

– Ты это… Давай-ка подскакивай сюда ко мне. Надо кое-что обсудить. Ну и, разумеется, наметим план мероприятий в связи с этим делом.

– Побойтесь бога, Петр Янович! Третий час ночи, Валентина ждет. У нас ведь есть завтра и послезавтра. Да и потом можно будет время выкроить.

– Мне что, здесь до завтра так сидеть? – разозлился Гиря. – Я жажду умственной деятельности!

– И кто вам мешает?

– Мне нужен оппонет.

– Хорошо. Куропаткина брать?

– Нет, он еще с утра сонный был, а теперь, наверное, и вовсе невменяем. Пусть отправляется спать.

– А кто гипотезы будет сочинять?

– Сами сочиним, – отрезал Гиря. – Все, конец связи.

Он отключился. Я вернулся к столу. Сомов и Вася очень живо что-то обсуждали, но сразу умолкли и сочувственно на меня уставились.

– Я убываю на срочное совещание, – сказал я строго, – Куропаткину приказ: спать.

– Что там такое стряслось у Гири? – поинтересовался Сомов.

– Ничего особенного. Его ментоскопировали.

Сомов как-то сразу поскучнел.

– Если это шутка, то крайне неудачная, – произнес он деревянным голосом. – Это шутка?

– Не знаю. Если это шутка, то пошутил ее Петр Янович.

– С чего это ему брякнуло в голову так шутить? – Сомов в задумчивости покивал головой. – Обычно удача ему в шутках сопутствует, а тут почему-то изменила… Знаете, парни, у меня такое ощущение, что мы не все договорили… Ладно… Василия я оставляю спать у себя – куда он сейчас попрется на ночь глядя. Утром верну. А тебе, Глеб, деваться некуда – труба зовет. Петру Яновичу передай, что в ближайшее время я никуда не собираюсь, то есть буду весь к его услугам.

– Хорошо, – сказал я. И ушел в ночь.

Гиря сидел за столом и глядел в потолок, откинувшись на спинку стула и забросив руки за голову. Я рефлекторно отметил, что такая поза для него нетипична. Обычно он сидит, положив локти на стол и подперев подбородок большими пальцами рук. Если раздражен – смотрит в стол. Если доволен – на собеседника. Если деловит, или дает указания – смотрит вбок. Если в кабинете Сюняев – на него, вне зависимости от настроения.

На меня он почти не отреагировал. Я взял стул, подсел к столу и начал деловито:

– Петр Янович, выяснились кое-какие интересные обстоятельства. Мы с Василием…

Гиря убрал одну руку с затылка и сделал жест, который я проинтерпретировал так: "Да погоди ты, не до тебя!". При этом он состроил на лице мину, которую я однозначно проинтерпретировать не смог. Что-то вроде: "Господи! Ну вот только тебя здесь сейчас и не хватало. Провались ты со всеми своими обстоятельствами!.."

– Ночь на дворе. Все спят. А мы тут сидим, – сказал он наконец. – Вот жизнь! Кому все это надо, спрашивается… Ладно, Глеб, раз уж ты пришел, давай кое-что обсудим. Как тебе Сомов?

– В каком смысле?

– Ну, так, вообще. Нашли вы с ним общий язык?

– Да, и притом без особых усилий.

– Никаких отклонений, странностей?

– Никаких. А почему вы спрашиваете?

– На всякий случай. Вдруг я что-то проглядел. Тут такие дела…

– А какие дела?

– Я же тебе говорил. С меня сняли ментокопию.

Он повернул голову и стал смотреть в окно. За окном была ночь.

– Я.., – я сглотнул. – Я думал, это шутка.

– Нет, – сказал он. – Это не шутка, хотя, конечно, полностью исключить такую версию я не могу. И уж, во всяком случае, не я ее автор. Собственно, я и притащил тебя сюда в три часа ночи, чтобы ты засвидетельствовал мое состояние. А то мало ли… Может быть у меня галлюцинации, видения… Ты, например, не фантом?

– Ну… Вроде бы пока нет, – произнес я не очень уверенно.

– А вообще, на твой взгляд, как бы я мог в аналогичной ситуации получить твердую уверенность, что все происходящее вокруг меня, не плод моего воспаленного воображения?

– Например, позвонить кому-нибудь. Завтра можно будет выяснить, видел ли он меня здесь с вами.

– Это мысль! – Гиря повернулся к экрану и начал тыкать на кнопки.

Он делал это долго и старательно, пока, на экране не появилась заспанная физиономия Куропаткина, безмерно удивившая Гирю.

– О! – сказал Гиря. – Ты откуда взялся? Я куда попал?

– К Сомовым, – У Васи плохо открылся один глаз, он потер его кулаком и потряс головой. – Что случилось?

– Ничего. Ты там спишь? Все правильно… Ты-то нам и нужен! Значит, смотри – меня видишь?

– Вижу.

– Глеб, иди сюда! Сунь личность в экран. Глеба видишь?

– Вижу.

– Запоминай, сколько нас тут, и кто… Запомнил?.. Все, спи дальше, родной!

Гиря отключился и повернулся ко мне. Однако, он и рта не успел открыть, как видеофон забурчал. На экране появился все тот же сонный Куропаткин.

– Петр Янович, вы мне звонили?

– Звонил. Иди спи.

– Я думал, мне приснилось. Что случилось?

– Ничего. Все идет как по маслу. Ты проснулся? Слушай меня внимательно. Иди, ложись, и спи. И больше мне не звони. Это приказ, ты понял?

"Вряд ли", – сочувственно подумал я. И чисто рефлекторно отметил, что чувство сострадания мне не чуждо.

Гиря отключил видеофон и буркнул:

– Вот тебе яркий пример. Завтра он проснется, и будет соображать, наяву я ему звонил, или во сне. Так что все это мы проделали не зря. Звонки зафиксированы, свидетели в наличии…

– Я не думал, что вы поймете меня буквально, – сказал я. – И звонок и свидетели уже были. Вы ведь меня вызвали.

– Верно… Тупею! – пожаловался он. – Заполитиковался. За-по-ли-ти-ко-вал-ся, – повторил Гиря по слогам, стукнул ладонью по столу и опять уставился в окно.

Я тоже начал смотреть в окно. Ничего там не было. Ночь.

– Так. Все, – буркнул он, спустя какое-то время. И неожиданно улыбнулся. – В конце концов, ничего страшного не случилось – все мы живы и здоровы. Можно политиковать дальше. Тебя интересуют подробности?

– Вообще-то да, потому что…

– Тогда слушай, – перебил он. – Мы тут с Сюняевым засиделись в архиве – обсуждали кое-что, спорили… Потом навек рассорились, и он исчез. А я почему-то остался. Пришел сюда, сел, сижу. Думаю. Часов в девять до меня доходит, что вот это дреньканье, которое меня раздражает – вызов. Подключаюсь. И вижу на экране физиономию того самого Бодуна, который уже три с половиной месяца как покойник. Ну, то, что он никакой не покойник, я вычислил еще позавчера, когда его фото сличал с результатами экспертизы. И вот этот Бодун, вежливо сообщает, что звонил мне два раза домой, но никто не ответил. Тогда он решился – так и сказал: "решился" – побеспокоить меня по рабочему номеру. Я ответил в том смысле, что его решение было абсолютно правильным – я здесь. Он ухмыльнулся еще вежливее, и сказал, что хотел бы встретиться со мной, я цитирую: "как только возможно скорее, а лучше прямо сейчас". Представляешь, рыжий, да еще и нахал! Я решил, как бы это сказать.., сбить с него спесь. Хочет сейчас – пусть приходит сюда. Мне будет приятно встретиться с покойным в моем служебном кабинете. Он осведомился, удобно ли это, не помешает ли он, и нет ли у меня каких-либо более срочных дел. Я заверил, что все в полном порядке. Он сказал, что будет через полчаса.

Сижу, жду. Заходит здоровенный рыжий молодец типа "кудри вьются у лица – люблю Ваню молодца". С порога изображает на роже смущение и вежливо озирается по сторонам. Показываю на стул, берет, двигает к столу, снимает с плеча сумку, вешает на спинку, садится. Очень рад, говорит, Петр Янович, с вами лично познакомиться. И вежливо умолкает. Я сообщаю, что тоже испытываю некоторый душевный подъем в его присутствии, и плотно закрываю рот. Тогда он, видя что я не проявляю никакого желания выяснять, зачем он явился, ни говоря ни слова, расстегивает молнию на сумке, достает оттуда серый такой кирпич и ставит его мне на стол. Сверху из кирпича торчат трубочки, а на конце – пипочки.

"Петр Янович, – говорит он, – давайте, если возможно, обойдемся без преамбул и околичностей. Вы, безусловно, в курсе, что это такое. Аналогичный прибор использовался для ментоскопирования Шатилова и Сомова. Я предлагаю вам пройти ту же процедуру".

И вот, Глеб, я сижу и пялюсь на этот кирпич. И лихорадочно соображаю, как же мне поступить. Случай – не первый. Кирпич – непонятный. Детина – здоровый. Что делать? Сам я у него этот кирпич отобрать не могу, а никого под рукой нет. Ну, а если бы кто и был – что дальше-то? Допустим, пошлю я его на три буквы, он уйдет, я подниму оперативников, молодца скрутят, кирпич отнимут. Я не говорю о том, что это абсолютно противозаконно. Но что я буду делать с этим молодцем – пытать? А, главное, что буду делать с кирпичом? Если он изготовлен здесь – а это весьма маловероятно – то какие у меня основания им вообще заниматься? А если не здесь, а там, – Гиря ткнул пальцем в потолок и возвел очи горе, – то какие шансы разобраться в том, как он устроен? Ну, пусть даже так – разобрались. Скажи, Глеб, кому-нибудь на Земле этот кирпич нужен? Вон, Калуца всю жизнь пластался, изучал подкорку – и что? Никому особенно это не понадобилось. А для меня важно не то, КАК этот кирпич сделан и ЧТО он делает, а то, ДЛЯ ЧЕГО нужно то, что он делает. Но наличие этого кирпича никак не прольет свет на эту проблему. И будем мы на него таращиться, ковыряться в его кишочках, если они имеются, или, наоборот, удивляться тому, что никаких кишочков нет. И что? Нам полегчает?.. Меня интересует, что ты лично думаешь по этому поводу?

– Петр Янович, давайте мои мнения оставим на потом. Что мы сейчас философские проблемы будем решать – в четвертом-то часу ночи?

– А когда мы их будем решать?

– Как и положено, утром, на свежую голову. Сначала дайте информацию.

– Ладно. До утра недолго ждать. Ловлю тебя за язык… То есть я сижу весь в лихорадочных размышлениях. Время тянуть бессмысленно – впереди ночь. Этот рыжий тип смотрит на меня и вежливо ухмыляется. Надо либо гнать его в шею, либо соглашаться. В такой ситуации одна единственная здравая мысль решает дело. Она и появилась. Что, в сущности, я теряю? Ничего. А проверить ящик на себе – не помешает.

"Скажите, – говорю, – у Шатилова тоже были вы?" – "Нет" – "Но могли быть вы?" – Он пожал плечами. – "Тому, кто идет с таким прибором к конкретному лицу, становятся известны некоторые сведения личного характера, которые могут быть использованы для того, чтобы убедить лицо дать свое согласие на снятие ментокопии. Вы, вероятно, в курсе. Сведения сообщаются с помощью этого же прибора. При этом стараются, насколько возможно, не выходить за рамки этических норм. Я для Шатилова – человек совершенно посторонний, и… Надеюсь, вы понимаете?" – "Более или менее. Но вы и мне – человек посторонний. А вас, надо полагать, снабдили соответствующими сведениями" – "Не совсем так. Я ими уже обладал. Помните, когда расследовалось дело по "Вавилову", там в вашей окрестности мелькал некий "рыжий ирландец". Это был я" – "Но это было двадцать лет назад!" – "Мне тогда было двадцать четыре" – "Сейчас, стало быть уже за сорок. Вы неплохо сохранились" – Молодец осклабился: "Диета, размеренный образ жизни, гимнастика по утрам… Решайте: "да", или "нет". Мы ведь с вами профессионалы – зачем осложнять друг другу жизнь разговорами". – Каков нахал! – "Ладно, валяйте. Но при одном условии: вы меня будете развлекать именно разговорами. Что надо делать?" – "Хорошо. Разговоры на языке какой страны вы предпочитаете в это время суток?" – "На вашем родном" – Он хмыкнул: "К сожалению, я родился на Луне. Там говорят на разных языках" – "Так вы подпольщик с большим стажем!" – Он развел руками: "Куда же мне было деваться, если я даже родился нелегально"

Короче, он встал, не особенно церемонясь прилепил мне к вискам пипочки, потом сел на стул и уставился на ящик. Я поинтересовался, в чем дело, что-то не так? Он заверил, что все в порядке. Просто ему необходимо было в этом убедиться. – "А могло быть иначе?" – "Могло. Прибор снимает копию вашей личности, а если их у вас две – есть такая болезнь, он зашкалит" – "Ваша шутка не кажется мне удачной" – "Мне – тоже. Но, к сожалению, прецедент был" – "И что же было?" – "Не знаю. Я знаю, что должно быть. Если что-то иначе – должен немедленно прервать процедуру" – "На вопросы типа: кто вы, где взяли прибор, ответите?" – "Я – Бодун Сергей, прибор я получил от Асеева Артура. Откуда он его взял, мне станет понятно в свое время. Как, впрочем, и вам" – "Вот как? То есть, наступит такое время, когда все и всем станет понятно?" – "Не совсем так. Извините, но вы принуждаете меня говорить недомолвками. По прошествии некоторого срока – и мне он известен – станет безразлично, кто и что понимает. Тогда исчезнут все чинимые препятствия к пониманию, и те, кому это интересно, и кто умеет понимать, поймут многое. Некоторые – всё. Я думаю, вы относитесь к этой категории. Можно было бы избежать этой таинственности, если бы не опасения, что среди любителей понимать найдутся любители мешать, и даже решительно воспрепятствовать. Есть и иные соображения, но они, скорее, социально-этического плана. Здесь я не специалист, и хотел бы уклониться от разговоров на эту тему" – "Хорошо не будем ее касаться, – согласился я, – Тогда "Челленджер". Можете пролить хоть какой-то свет на то, что там произошло?" – "Могу намекнуть. Челленджер не должен был уйти в рейс. Он вам понадобится в другое время и в другом месте. Ни меня, ни Асеева на борту не было, и никто там не пострадал" – "Вы сказали, что "Челленджер" понадобится мне?" – "Да. Я на это очень надеюсь… Прошу меня извинить, но больше по этой теме мне сказать нечего".

Дальше разговор пересказывать смысла нет. Он вертелся как карась, балагурил, делал намеки, и за два с половиной часа умудрился не сказать мне ничего путного. По ходу дела, я строил всевозможные догадки относительно происходящего. В какой-то момент, я даже решил, что это – чистый блеф. Меня хотят припугнуть или одурачить. Или еще что-то, не знаю что… А кирпич – простой ящик с присосками. Потом я решил, что он хочет что-то у меня выведать. Я же задаю вопросы, а уже по характеру этих вопросов можно сделать выводы о том, что у меня тут…

Гиря постучал пальцем по лбу, потом взглянул на часы.

– Пятый час, Глеб! У меня сна – ни в одном глазу. А ты, я вижу, на ходу засыпаешь. Иди-ка домой.

– Да нет, я в норме. Если сейчас явлюсь – разбужу Валентину, она мне устроит сцену. Лучше уж тут посижу, при исполнении…

Спать мне действительно совершенно расхотелось.

– Ну, смотри… Тогда рассказывай, что там у Сомова. Только лирику не надо – она у меня вот где.., – Гиря показал, где у него лирика. – Приступай.

Я не очень связно изложил содержание наших сегодняшних переговоров.

– Так.., – сказал Гиря, – Стало быть, Сомов тоже имел дело с этим кирпичом… А я у вас был под подозрением? Хороши – нечего сказать. Причем, Сомов же меня и защищал, а Куропаткин… Ну, погоди, Куропаткин! Я тебя так заподозрю – мало не покажется…

– В основном разговор вертелся вокруг Асеева. Вы в курсе его деятельности?

– Как тебе сказать… Конечно в курсе. Но ты ведь знаешь мой принцип: если дела идут, я в них не лезу. Лезу, когда стоят.

– А лично знакомы?

– Знаком. Я старался не мелькать в его окрестности, но когда до меня дошло, что у его деятельности есть второе дно, я предпринял ряд демаршей с целью прояснения ситуации. Ситуация, наоборот, только затуманилась. Тогда я решил его припугнуть и посмотреть реакцию. Но, видишь ли, за Асеевым стоит довольно сплоченная компания. И он имеет кое-какие рычаги влияния в разных местах. Когда я понял, что пугать его бесполезно, поскольку он на это просто не реагирует, мы встретились. Прямо скажу, он произвел на меня хорошее впечатление. Он дал мне понять, что отнюдь не желает вступать в конфронтацию ни с кем, что все вопросы, связанные с безопасностью готов решать совместно и без всякого принуждения, и желает, чтобы между нами лично были исключены любые недоразумения. Но своей автономией не поступится, поскольку считает, что любая монополизация какой-либо деятельности в космосе ничего кроме вреда принести не может, а деятельность ГУКа имеет прямо противоположную направленность. Я дал ему понять, что отнюдь не желаю менять статус-кво, но есть определенные рамки, выход за которые буду оценивать достаточно жестко. На том мы и порешили.

Мой либерализм, Глеб, объясняется просто. Асеев взялся за очень важное и нужное дело. В процессе своего функционирования ГУК перерабатывает оборудование в утиль, а Асеев не только начал очень интенсивно очищать Приземелье от мусора, но и декларировал, что приступает к переработке утиля в сырье и готовые материалы прямо на месте. Что самое поразительное, ГУК не только не воспрепятствовал, но с удовольствием спихнул ему на баланс имеющиеся у него мощности. Хотя, мощности эти – одно название… Для меня, Глеб, это был симптом! Я не большой дока в экономике, но вот этот момент – многооборотность ресурсов – считаю принципиально важным. Ведь мы корячимся, поднимаем что-то с поверхности планет в космос, и оно там потом валяется где попало. Скажу в сторону, все были страшно рады, что Асеев взялся собирать утиль и нашел для него подходящее место. Но есть одно "но". Солнце сожрет все, однако, назад ничего не отдаст. А где потом брать будем, когда все кончится?! И что же? Асеев предлагает начать переработку – все воротят свои административные хари, на которых написано: "отвяжись!". Тогда он берется за дело сам. И вот в этом деле я – его безоговорочный союзник. А то, что я там виляю задом, угрожаю или, наоборот, ласкаю – это все административные игрища. В масштабах вселенной это просто – тьфу!

Гиря поискал взглядом, куда плюнуть, не нашел и сделал страдальческое лицо.

– Теперь понял мое политическое кредо?

– Понял, – сказал я бодро.

– В свое время я сказал Шатилову, что мы – варвары. А он знаешь что? Вот так развел руками, и говорит: "Петя, ты что думаешь, я этого не понимаю. А что я могу сделать? Решения-то мы с тобой напишем, и я их готов пробивать. Но ведь надо, чтобы у людей мозги в эту сторону разворачивались…". Вот отсюда истоки моей возни с этой лигой, примерно для этого я Сомова окучивал, взором сверкал, закрывал глаза на всякие безобразия… Надо было, чтобы оно взошло, поднялось, закустилось. Чтобы какой-нибудь баран не затоптал, понимаешь?

– Разумеется, понимаю!

– Разумеется!.. Это теперь оно "разумеется", да и то отнюдь не всеми. А когда начиналось, когда я флиртовал с этими деятелями из лиги, на меня вся Коллегия волком смотрела. Я только то и делал, что проводил, так называемую, "разъяснительную работу". Веришь ли, ничем не брезговал: подкуп, угрозы, доносы, шантаж, яды.., – Гиря ухмыльнулся. – У меня до сих пор в сейфе склянка с ядом стоит – хочешь покажу?.. Кураре – первый сорт, высшей очистки… Никогда не пробовал? Погоди, я сейчас…

Гиря сделал вид, что привстает со стула.

– Петр Янович, – сказа я твердо, – давайте так: сначала – работа, удовольствия – потом. Вот кончим, тогда и нальем по рюмашке.

– Решено!.. Теперь о другом. Почему я вас к Сомову отправил? Я ведь, ты знаешь, обладаю большой убедительной силой. Ну, убедил бы я тебя, и что? Это ведь все слова… Факты, Глеб, всегда имеют разнообразную форму, а если смотреть на них с одной стороны, видишь только одну проекцию. Вот я и хотел, чтобы вы мне принесли в жменьке другие проекции и мнения об этих проекциях.

– Это мне было понятно сразу.

– Тогда приступим к основному, что и является предметом… Итак, примерно лет пять назад я сопоставил кое-какие отчетные данные по перевозкам, и концы не сошлись. Постепенно, в течение года я пришел к выводу, что помимо своей основной деятельности, Асеев занимается чем-то еще. Причем таким, которое потребляет заметные трудовые и материальные ресурсы. Обращаю внимание: не основные, но вполне заметные. Хотя, меня и до этого удивлял какой-то странноватый энтузиазм – я все думал, как ему удалось свалками завлечь столько молодежи? Но, в сущности, меня это не касалось – просто зацепился. А потом как-то, на досуге, в своей папке ковырялся. Смотрю – рыба: вперед, к звездам. Чья рука? Ба, да это же Сомов. А где, интересно, бывший президент? А его-то и нет! Пошукали – а он вона где! Вернулся, встретились. Я его прощупываю, не он ли там у Асеева теперь на подхвате работает, на самых ответственных участках? С него станется! А он пальцем тычет в того же Асеева, но как-то так, невнятно. Мол, смотри, Петя, что-то там не то! Я заподозрил, грешным делом, что он меня просто морочит. Я и так знаю, что не то, ты мне факты давай! Естественно, я провожу мудрую политику такого рода: обозначаю наивность и беспечность. А баланс у Асеева до нуля по-прежнему не выравнивается, но никаких фактов нет. Кроме, естественно, энтузиазма. При том, что у Асеева есть Солнце, в котором любые подозрительные факты можно сжечь без остатка. И вот эта волынка продолжалась до последнего времени.

Гиря покивал головой, как бы соглашаясь со своими мыслями.

– Да, Глеб, я что-то проворонил, возможно, очень существенное. Но войди в мое положение. Не могу же я своих ребят употреблять в качестве шпионов против злого разбойника Асеева! Это же чушь – у нас своих дел по горло. Но и открытую волну поднимать на него не хочу – он начал очень полезное дело, случись теперь крупный скандал, найдутся охотники.., – он погрозил кому-то пальцем. – Однако, сегодня я хочу знать, что он там шаманит помимо основной деятельности, и почему из этого надо делать тайну?.. Так почему?

– Не знаю.

– А теперь, обрати внимание: имя Асеева отчетливо фигурирует в контексте всех ящиков c присосками. А недавно донесли, что он в Тибете зачем-то околачивается. Спрашивается, что ему там делать? Крупный общественный деятель, руководитель большого проекта, солидный человек… Ну, скажи, что?.. Это мы, мелкая шушера, шныряем тут, всякую мелочь к ногтю прижимаем, а у него Тибет элементарно подрывает репутацию. И, обрати внимание, он в последнее время даже не считает нужным скрывать свои грязные делишки. Ведь сегодняшний рыжий прямо сказал, что ящик получил от Асеева. И меня, представляешь, меня среди бела дня подвергли этой унизительной процедуре, я уж не говорю о Шатилове.

– Все происходящее нельзя расценить иначе, как то, что они полностью обнаглели.

– Ты думаешь?

– А тут и думать нечего. Ведь они к вам, как вы любите выражаться, "залезли в подкорку", и все ваши подозрения и намеренья им теперь известны. Зная их, они что хотят, то и творят!

– Хм, этот аспект мною учтен не был… Выходит, теперь я даже на себя самого положиться не могу. Только на вас с Куропаткиным, да еще на Сюняева. Действительно обнаглели! Давай-ка взбодримся и суммируем все, что есть у нас. Пробуем?

– Пробуем.

– Сопоставим два факта. Сомов – квалифицированный специалист. Тем не менее, Асеев ему прямо заявил, что воплощает в жизнь некоторые совершенно фантастические тезисы. Сделал он это без особого нажима со стороны Сомова. То есть, за язык его никто не тянул. Если он просто морочил Сомову голову, тогда возникает вопрос: зачем? Допустим, это просто отговорка, но почему такая вычурная?! С другой стороны, опыт взаимодействия с Асеевым говорит мне, что он не тот человек, который способен морочить голову, когда дело касается серьезных вещей. Он – человек сложный, а такие люди не используют примитивные методы. И, по совокупности всех факторов, мы приходим к выводу, что, возможно, он пытается сделать именно то, о чем говорил Сомову. Приходим?

– В предварительном порядке, – сказал я. – Во всяком случае, допустить мы это можем.

– Должны! Ибо если этого не сделать, тогда можно уже сейчас заканчивать разговор… Что же начал искать Сомов, и нашел ли он что-либо интересное? Грубо говоря, он искал какое-то циклопическое строительство в космосе. Что-то такое, вроде звездолета, или его частей, нечто, в котором наличествует мощная двигательная установка, способная придать большой массе импульс, достаточный для выхода из сферы притяжения Солнца. Но Сомов ничего подходящего не нашел. И вот теперь Василий предлагает гипотезу "стаи". Согласно ей, Асеев восстанавливает аварийные КК. В необходимых случаях он даже ЯДУ меняет.

Гиря чрезвычайно взбодрился.

– Куропаткин молодец, и его приоритет я не оспариваю. Но мне пришло в голову то же самое. Я тут два часа сидел, прикидывал так и эдак… Никакой альтернативы гипотезе Куропаткина я просто не вижу. Если бы не обнаружилось, что аварийные КК меняют орбиты, я вообще не видел бы необходимости изобретать какие-либо гипотезы, что бы там Асеев Сомову не нашептал. А теперь – извини! Все стационарные объекты и рабочие КК, мы, худо-бедно, контролируем. А на аварийные всем плевать. А их там… Сколько? За тысячу? Никто даже не знает толком, сколько их там болтается. А за семь лет… Да у Асеева теперь в распоряжении целая флотилия!

– Допустим, но где он берет экипажи?

– Да нет там никаких экипажей! Даже сейчас. Все КК законсервированы и летают в пассивном режиме. Если бы Асеев завел где-то левый экипаж, и попался с ним на орбите – все. Это такой скандал!.. Я первый взял бы его за шкирку.

– Но может быть, он менял орбиты с помощью туеров?

– Не имеет значения, как именно. Буксировка – ответственная операция, без санкции ГУКа совершенно недопустимая – ты это и без меня знаешь. Одно дело, просто причалить, а при буксировке судна с двигательной установкой на борту должен присутствовать полностью укомплектованный экипаж… И потом, орбиты всех аварийных КК зафиксированы на момент работы аварийных комиссий. После ими никто не интересуется – кому придет в голову, что орбиты пассивных объектов могут измениться? Вообще говоря, их должны учитывать навигационщики при прокладке трасс, но как это делается, и делается ли вообще, я не знаю. Опять же, теоретически, могут выясниться какие-то дополнительные обстоятельства, назначат новую комиссию, она прилетит на место, а там пусто. Куда делся объект? Шум, гам, скандал! Нет, он не дурак, этот наш Асеев.

– Понятно, что не дурак…

– Если все так – а оно та-ак! – к нему никаких претензий. Но зато целая куча вопросов. А у него на все есть ответ. – Зачем это вы, любезный восстанавливаете ходовые части? – Ну как же, ведь надо утилизировать, то есть, либо буксировать, либо… Но буксировка с таких орбит – вещь сложная – тут одними туерами не обойдешься. Да и экономически это нецелесообразно. А так, когда придет срок, получим санкцию, подпишем бумажки, доставим квалифицированный и аттестованный экипаж, протестируем системы, запустим реактор… И пожалуйста: хотим – сбросим на Солнце, хотим – приводим на разборку. Разумеется, при соблюдении всех мер безопасности, и конечно же в плановом порядке… – А почему план ремонтных работ не утвержден? – Как не утвержден? Вот план, вот моя подпись. – А почему не согласован со смежниками? – Мы проводим всего лишь подготовительную работу, и не обязаны ее ни с кем согласовывать. ГУК, например, ремонтные работы с нами не согласовывает. Да он вообще ничего ни с кем не согласовывает, кроме поставок оборудования… Еще вопросы имеются?

– Красиво, – сказал я.

– Не то слово, Глеб, не то слово! Сидел бы здесь Сюняев, он бы просто взбесился от злости. Почему я тебя и позвал – руки чесались все срочно понять, а мне нужен оппонент – одному-то тяжко! Оппонируй.

– Да вы сами себе противоречите! Нами обнаружено, что аварийные КК все-таки меняют орбиты. А каким это, извините, образом? Пусть ходовые части восстановлены. Но включать двигательные установки никто не имел права.

– Верно! – Гиря потер руки. – Отвечаю: да, обнаружено. Кто-то изменил орбиту вот этого конкретного аварийного КК. Но при чем тут Асеев? Его людей там нет, за руку мы никого не поймали. С другой стороны, а чем вы можете доказать, что данный КК менял орбиту? Может это какая-то ошибка? Надо бы разобраться. Вот и разбирайтесь… В том-то и дело, что формально и официально это доказать очень сложно. Ты ведь слушал беседу с Таккакацу. Пожалуйста! Подозрений сколько угодно. Но на подозрения Асеев чихал. Однако, делал это не всегда. Чихать он начал не так давно – года два назад, а до этого действовал строго в рамках правил и уложений. Левые экипажи у него наверняка есть, и народ в них весьма квалифицированный. Все делается по плану, тихо и незаметно. Их привозят на место в какой-нибудь малотоннажке, они делают все что нужно и смываются. Ищи их, свищи! Теперь, Глеб, слушай внимательно! Вот этот чих для меня сейчас означает многое. Я знаю, что любые подозрения рано или поздно выльются в доказательства. Это – административно-политическая аксиома. Заподозрили – начали копать – достали. Но на все это нужно что? Время! И чих Асеева означает только одно: он занялся орбитами в тот момент, когда вычислил, что остановить его затею уже НЕ УСПЕЮТ. Если бы Асеев действительно собирался утилизировать аварийные КК, а на это ушли бы годы, тогда массовая коррекция орбит совершенно бессмысленна. Сейчас, во всяком случае. Да и потом смысла не вижу, разве что из каких-то соображений безопасности. Асееву коррекция понадобилась только теперь, а это значит, что его затея перешла в завершающую стадию. И коррекция эта ничего другого означать не может, кроме как попытку собрать эти КК в некую группировку, а скорее, подготовку к таковой в нужный момент. И не зря Сомов на Васю так среагировал – он это тоже понял. Но он понял кое-что еще – мы к этому вернемся. А пока попробуй найти какие-то иные резоны для коррекции – возможно, я что-то упустил. Давай, не сиди, шевели спином. Почему я за вас должен делать всю умственную работу?!

– Петр Янович, – сказал я серьезно, – Я бы мог начать выдумывать какие-то дикие резоны в духе Куропаткина. Но сейчас половина шестого, а у нас, в смысле анализа, еще и конь не валялся… Никаких естественных резонов я не вижу, а противоестественные нам сейчас не нужны. Нам нужна рабочая гипотеза в части Асеева, понимаете, рабочая…

– Ф-фу! – Гиря шумно выдохнул воздух и поднял глаза к потолку. – Хвала тебе, Всевышний, внял ты моим мольбам… Наконец-то Глеб, я от тебя услышал то, что хотел услышать. Это значит, что ты сильно повзрослел и скоро достигнешь моего уровня трезвости мышления. Теперь мы почти на равных. Почти, потому что ты не завершил свой тезис. А именно: нам нужна рабочая гипотеза, и мы должны хотя бы в общих чертах уяснить, что следует предпринять немедленно, пока еще есть время. Вернее, если следует что-то предпринять, то что?.. С этим – все.

– У меня вопрос. В архив вы нас сослали, имея в виду вот эти самые коррекции орбит?

– Нет. Я про них еще ничего не знал.

– Тогда зачем?

– Я просто надеялся, что вы на что-то наткнетесь. Были и другие соображения, но не очень конкретные.

– А вам не кажется странным, что вы надеялись, и мы наткнулись?

– Что тут странного? Просто интуиция. То, что вокруг аварийных КК Асеев затеял какую-то возню, я знал еще года три тому назад. Но этому были вполне естественные объяснения, я ими удовлетворился и отложил разбирательство на потом. Теперь "потом" наступило. Вот мы с Сюняевым и сидели в архиве. Думали. О чем? Что затеял Асеев – непонятно. Взять его за хобот мы не можем. Валера предлагал пустить по административной глади волну подозрений, в надежде на то, что клиент задергается. Я был против, Валера стал психовать, и мы расстались. Мои аргументы: достоверных фактов мы не имеем, цели Асеева не знаем. В такой ситуации волну гонят только политиканы, а я не политикан.

Я улыбнулся:

– Кто же вы на самом деле, Петр Янович?

– Я – интриган, причем отъявленный, – Гиря стукнул себя кулаком в грудь, приосанился и повернулся ко мне в профиль.

– А какая разница?

– Разница та, что политикан делает все, чтобы разместить свою персону в центре событий. Какие это будут события – ему все равно. Квалифицированный интриган всегда преследует определенную цель, и выстраивает ряд событий в контексте достижения этой цели. На эту тему я как-нибудь проведу с вами специальный ликбез… Кстати, Валера имеет подсознательную склонность к политиканству, за что я его периодически осуждаю. Вероятно, ты это заметил… Но мы отвлеклись. Я не сомневаюсь, что Асеев все продумал и предусмотрел меры противодействия политиканам. Он правильно рассчитал все по срокам, и никакая волна его накрыть уже не успеет. По этой причине волну я сейчас поднимать не намерен. Есть против волны и иные аргументы, например, когда она проходит, то сметает на своем пути любые разумные начинания, и сопровождается бумажной ударной волной, ибо все начинают прикрывать свои задницы. Но мы опять сбиваемся на политику, а должны заниматься анализом и гипотезами. Давай лучше подумаем, для чего бывшие аварийные КК собирать в стаю? Для разнообразия придумай хоть какой-нибудь резон, пусть даже совсем дикий. Можешь? Только не говори, что он собрался лететь в теплые края к мулаткам.

Я усмехнулся. Ох уж эти мне мулатки!..

– Пожалуйста. Асеев собирает пиратскую флотилию, выходит на трассы и грабит торговые суда ГУК.

Гиря выпрямился, закинул руки за голову и кивнул:

– Довольно некачественный бред. А что-то, хотя бы на первый взгляд, вполне разумное?

Я почесал затылок.

– Это сложнее. Ну, скажем… Скажем так: Асеев сгоняет суда в кучу, а потом толкнет их скопом на Солнце. Возможно, это экономически оправдано. Или, допустим, из обломков пытается соорудить орбитальный завод по переработке отходов во что-то полезное. Или: Асеев хочет организовать обитаемую колонию в дальнем Внеземелье.

– И как тебе оно же на второй взгляд?

– Да тоже бред, конечно. Вся сумма факторов…

– Все, дальше не надо. Золотые слова! Именно эта сумма все время у нас и не сходится. Я прикидывал в уме разные варианты – не сходится, причем, с хорошим запасом. Вывод?

– Вывод, Петр Янович, неутешительный. В Солнечной системе данная стая пригодна только для утилизации. Судов у нас хватает – их даже избыток. Не хватает хороших идей и квалифицированных специалистов.

– Верно! Вот мы и пришли к выводу, что необходимо рассмотреть варианты разумного использования стаи вне Солнечной системы. Я убежден, что Асеев не идиот. Я почти убежден, что по крайней мере один такой вариант он нашел. Мы с тобой не идиоты. Вывод?

Я вздохнул:

– Боюсь, что Асеев свой вариант не нашел. Он на него наткнулся.

– Вот как? – Гиря встал и пошел к окну. – Возможно… Возможно, он и наткнулся. Но мы-то уже почти точно знаем, что такой вариант есть. Нам гораздо проще. Давай так: если есть один КК, на нем можно улететь… Куда можно улететь? Максимум? Давай прикинем. Какой ресурс жизнеобеспечения экипажа у среднего КК?

– Рейдер – год, ну, полтора от силы. Лайнер без пассажиров – от года до двух. Крейсер – три года, но их штуки. Все аварийные, а их было два, утилизированы. На них же мощные средства противокометной и противометеоритной защиты. Это, как ни крути, оружие…

– Да знаю, знаю! – Гиря махнул рукой. – Лично я считаю, что в смысле дальности полета стая КК ничуть не лучше одного. Твое мнение?

– Практически, то же.

– А почему практически?

– Ну, можно иметь один ведущий КК с экипажем, остальные идут в автоматическом режиме, загружены… Короче, летающие склады.

– Дельно!

– Но тут два варианта.

– Какие два варианта? Я не вижу.

– Активный полет и пассивный. При активном полете вся стая идет на активной тяге, сначала ускоряется, потом замедляется. Но нужен запас рабочего тела на разгон и торможение всех компонентов стаи, и на каждом судне свой экипаж. При пассивном полете рабочее тело не нужно вообще, но скорость относительно нас будет никакая. Что выгоднее – не знаю. Нужно считать. А для этого надо иметь критерии выгоды. А их, эти критерии, не зная цели полета, я даже придумывать не хочу. И думаю, что в любом случае далеко эта стая не улетит. Сомов, кстати думает так же.

– Сомов нам не указ. С твоих позиций, чисто интуитивно, на какой вариант наткнулся Асеев?

– Черт его знает… Если чисто интуитивно… Не вижу я смысла разгонять стаю. Как ты ее не разгоняй, сильно не разгонишься. В межзвездной среде совершенно иной масштаб скоростей, да и потом, скорость – вещь относительная. Разгонятся и тормозиться имеет смысл, когда летишь куда-то конкретно. А так, вообще-то, мы и без всяких стай летим вместе с маменькой Землей и папенькой Солнцем в рукаве бабушки Галактики. И потом, рабочее тело все равно когда-то кончится, придется лететь пассивно. Так почему бы сразу так не лететь. Склады забиты битком – лети себе…

– Ну.., – Гиря помялся. – В качестве лирического отступления. Разгоняться имеет смысл, когда есть желание улететь как можно дальше от места старта.

– Иначе говоря, просто удирать. Тогда, безусловно, да. Но вряд ли Асеев будет удирать. Зачем? Удирать нужно, когда за тобой гоняются.

– Так… Пошла философия и мудрость. Давай, все же, ее избегать, поелику возможно… Мне пассивный полет тоже кажется более подходящим для нашего случая. Посуди сам: ну где Асеев может разжиться рабочим телом? Незаметно и бесплатно?..

– Нигде.

– Не совсем так, но дело и не в этом. Ни при активном, ни при пассивном полете никакая стая современных КК ни до каких звезд не долетит. Это сразу было ясно Сомову, поэтому он и искал свой космический монстр. Это ясно мне. Тебе это ясно?

– Ясно. Но тогда мы зашли в тупик.

– Ничего страшного. Даже находясь в тупике можно продолжать шевелить мозгами. Голая стая КК для цели, декларированной Асеевым, не годится. Значит нужно искать еще какое-то звено, при наличии которого стая обретает смысл существования. Давай рассмотрим такой вариант. Помнишь, когда Валентина устраивала светский раут для повышения нашего морального облика, мой Вовка озвучил новость про комету. Вот, предположим, в какой-то момент комета совершает пертурбационный маневр в гравитационном поле Юпитера, стая пристраивается к ней, и вся эта лихая конструкция удаляется из солнечной системы. Допустим, Асеев знал про комету заранее и решился на такой вариант. Какие выгоды он имеет?

– Выгоды? Да, пожалуй, приличные. Во-первых, если лететь долго, то комету можно постепенно как-то оборудовать. Это не Земля и даже не Луна, но все же твердь. Во вторых, комета – это запас рабочего тела для стаи. Между прочим, для Асеева совершенно дармовой. Полет, конечно, пассивный – комету не разгонишь. Но если имеется намерение когда-то куда-то прилететь, то там, на месте, стая должна активизироваться, покинуть комету, и вот тут, как раз, без рабочего тела не обойтись. И его потребуется много, потому что надо синхронизироваться по скорости с целью. И делать это нужно заранее. То есть, характеристики цели следует оценить задолго до момента принятия решения.

– Это бы ладно, – Гиря нахмурился. – Но лететь придется очень долго, осматриваясь по сторонам. Помнишь: "неопределенно длительный полет"?

– Помню.

– Сделаем такое допущение. Асеев готовится лететь ОЧЕНЬ долго.

– Кстати! Сомова тоже заметно взбодрила мысль о том, что там, куда прилетят – "на месте" – стая КК окажется чрезвычайно полезной.

– Еще бы! Комету ведь не затормозишь – куда полетит, туда и полетит. А он ею овладел, этой мыслью?

– Да. Под занавес. Аккурат, когда вы позвонили.

– Ага… И она ему теперь снится. А мы ее видим наяву. Просто удивительное совпадение! Между тем, Сомова нельзя отнести к разряду звездных мальчиков. Он, скорее, звездный муж… Так-так… Теперь давай так. Вот у нас есть нечто гипотезообразное. Отбрасываем в сторону все остальное. Чего в этом "нечто" не хватает, чтобы оно приобрело какие-то реальные контуры?

– Людей.

– Раз!

– Цели полета.

– Два!

– Все.

– Три!.. Погоди, погоди… Что – все?

– Вы же сказали: "контуры". Тогда все. А вообще-то, не хватает многого. Трюмы КК надо чем-то набить. Сами КК переоборудовать для "как угодно длительного" пребывания людей, а это не мелкий ремонт. Нужно иметь технические средства для того, чтобы зондировать цель… Петр Янович, мы рискуем наше "нечто" похоронить под грудой дополнительных условий. Есть два главных: "люди" и "цель". Давайте займемся ими. Для затравки: Сомову очень понравилась мысль о том, что целью является не конкретное место где-то, а поиск подходящего. Звучало это так: во вселенной есть "теплые места", надо лететь на их поиск, взяв с собой "свежих мулаток".

Гиря внимательно на меня посмотрел и сказал:

– А вы там время зря не теряли. Мысль о том, что надо "искать теплое место" я усвоил в форме "подходящее место", и она мне кажется весьма перспективной. Но речь шла о том, чтобы именно "взять" свежих мулаток с собой?

– Ну… В общем, да… А что вы имеете в виду?

– Ничего. Просто уточнил.

– Видимо, здесь есть какие-то непонятные мне нюансы. Куропаткин просто рвался в теплые места, и ему было все равно, искать мулаток на месте, или брать с собой. А Сомов решительно настоял на последнем варианте, аргументируя тем, что во вселенной теплые места с мулатками попадаются гораздо реже, нежели без таковых.

– Вероятно. Но есть и другие аргументы, – сказал Гиря без тени улыбки на лице. – Возможно, что теплых мест с мулатками нет вовсе, возможно, что они есть, но все мулатки при своих мулатах. Возможны и другие варианты.

Я не смог понять, он шутит, или всерьез. И на всякий случай серьезно сказал:

– Например?

– Например, мулатки есть, но, с нашей точки зрения, место прохладное, – ответил он невозмутимо. – Или, скажем, место теплое но мулатки не свежие. В целом, гораздо лучше, если нужные мулатки под рукой. Есть кому утешить и приголубить… По-моему, Глеб, ты уже лыка не вяжешь. Отвезу-ка я тебя к твоей мулатке. Да и мне поспать надо…

Глава 19

С подачи Гири Валентина отнеслась ко мне вполне лояльно. Я добросовестно проспал семь часов и явился в отдел как раз в тот момент, когда Гиря обрабатывал Куропаткина.

– Садись Глеб, – сказал он. – Вот смотри на этого типа. Мне донесли, что вчера он подозревал меня в нехороших делишках, порочащих связях и злых умыслах. Скажи, а почему бы мне его тоже не заподозрить в чем-нибудь аналогичном? Но я ведь так не поступаю… А почему?

– Это для меня загадка. Я бы, на вашем месте, поступил.

– И это называется друг, – буркнул Вася.

– Но я так не поступлю, – сказал Гиря. – Потому, что соблюдаю принцип сохранения единства рядов. Я не только его не заподозрю, я буду продолжать в него свято верить. Потому что знаю: он, и только он один может добыть для меня один факт. А именно: меня интересует, примерное общее количество аварийных КК, изменивших свои траектории. Меня интересует их качественный состав. Меня также очень интересуют сроки, когда это происходило. Ну и, по возможности, параметры траекторий до и после коррекции… Василий, на тебя смотрит вся наша древняя цивилизация. Ты пропитался чувством высокой ответственности?

– Насквозь, – сказал Вася уныло, понимая, что ему предстоит опять взаимодействовать с какими-то "человечками" и ковыряться в базе данных, вместо того, чтобы упражняться в остроумии и сочинять блестящие гипотезы. Он сделал мученическое лицо и нарочито медленно начал выходить из кабинета, надеясь, что шеф передумает.

Но Гиря был суров и непреклонен.

– Меня не интересует, как ты это сделаешь, – бросил он Васе вслед. – Валерий Алексеевич гарантировал успех – все претензии к нему. Иди и работай. То есть, я имел в виду, хорошо все обдумай и начинай работать. И еще одно. – Гиря сделал многозначительную паузу, а потом добавил тихо: – Не светись.

Вася ушел заметно повеселевший. Сбывалась его мечта стать нелегалом.

После его ухода Петр Янович сделался необыкновенно деловит и энергичен.

– Глеб, – сказал он, – все это мне чрезвычайно не нравится. Вместо того, чтобы в свое удовольствие плести интриги и заниматься политическими играми, я вынужден почти непрерывно проводить какие-то дурацкие собеседования и заниматься воспитательной работой. Короче, болтовней. Плюс ко всему меня принудительно ментоскопируют в собственном кабинете. С этим пора кончать! Так и быть, сегодня я еще буду вести расследование сам, а с завтрашнего дня ты занимаешься звездными делами Асеева самостоятельно, под моим, разумеется, руководством. Придумываешь гипотезы, собираешь факты, продумываешь мероприятия, даешь указания Куропаткину, и так далее до бесконечности. И обо всем мне немедленно докладываешь. Отныне твой флаг – самостоятельность! Я делегирую тебе все свои полномочия. А сейчас свяжись с Сомовым, предупреди, что мы тут наметили вечернее заседание – его присутствие обязательно. Найди Валерия Алексеевича, скажи, что его интеллект нам необходим до зарезу. Часам к шести пусть подтягиваются…

Сомов "подтянулся" первым. Они с Гирей обменялись рукопожатием и похлопываньями по плечам, после чего удалились в буфет хлебнуть чайку. Чуть позже в дверь заглянул Сюняев, не обнаружил никого, кроме меня, и начал брюзжать. Успокоился он только тогда, когда я сел на место Гири, объявил заседание открытым, и дал ему слово. Он сразу замолчал, и мы молча прозаседали минут пятнадцать.

Наконец, Гиря и Сомов вернулись. Состоялся следующий диалог:

– Здравствуй Валера, здравствуй, родной!

– Здравствуй Корнеич! Страшно рад тебя видеть!

– Как жизнь? Как дети?

– Да какая там жизнь… Прозябаю, Володя, прозябаю… Конкуренция, завистники… Режут крылья на корню!

– Слышал, ты дочь выдал замуж?

– Да… Нашел тут одного молодого идиота – взял даже без приданого… Извини, Глеб, – спохватился он, – это я так образно выражаюсь.

– Бога ради, Валерий Алексеевич, выражайтесь на здоровье. Мне даже приятно… из ваших уст…

– Хм… Да'c… Язык мой – враг мой…

– Как тут у вас дела-делишки?

– Отвратительно, и даже еще хуже. Петя бесится, сходит с ума, а виноват всегда я…

На этом диалог закончился, поскольку Гиря выгнал меня со своего места и призвал всех к "восстановлению порядка в полном объеме". И тут же взял слово. Сначала он виртуозно исполнил монолог-резюме для Сюняева по всем эпизодам ментоскопирования. Закончил так:

– Фамилия Асеев упоминается в контексте всех эпизодов. Везде фигурирует некий ящик с присосками. Никаких доказательств того, что с нами проделали именно то, что декларировали, нет, и у меня такое предчувствие, что их и не будет. Какая-либо видимая связь этих ящиков с Непалом и ламами не прослеживается, однако Асеев в Непале был. Все. Нет, не все. Мне непонятно, почему они Валерия Алексеевича обидели…

– Кто это меня обидел? – изумился Сюняев.

– Ну как же! С меня сняли копию, а с тебя нет. Завидуешь?

– Да как тебе сказать, Петя… Нет. Я же понимаю, почему копию надо было с тебя снимать, а не с меня.

– Почему? Ты ведь умнее меня в два с четвертью раза – я это признаю.

– Ну, положим не в два, а в четыре, но это никому не интересно. Видишь ли, в твоей голове содержится все, что есть в моей, и еще много лишнего. Я ведь если до чего додумаюсь, сразу тебе докладываю, а таких "я" не один и не два.

– То есть, я, по-твоему, нужен как банка данных? Но ведь я умею интриговать и политиковать – может из-за этого?

Сюняев сардонически усмехнулся:

– Корову держат за вымя, а не за рога.

– Ты с-смотри, как он каламбурить выучился.., – прошипел Гиря. – Но тут же осклабился в ответ: – Корову, Валера, держат на молоко, а вот бодливых бычков – на мясо.

– Проинтерпретируй!

– Ты ведь умнее, тебе и карты в руки… Давайте, ближе к делу. Вчера, после этой моей позорной конфузии перед силами зла, сидели мы тут с Глебом до утра. И, путем скрещивания двух гипотез, родили третью. Вот ее основные контуры.

Гиря кратко обрисовал "контуры", сопровождая аргументацией и необходимыми комментариями. В заключение он сказал:

– Что я, собственно, хочу. Я хочу получить какую-то внятную и непротиворечивую концепцию того, что делает Асеев. Он занимается утилизацией – честь ему и хвала! Если он ничем иным, кроме утилизации не занимается, я о нем забыл. Есть, однако, некоторые аргументы за то, что он развил еще какую-то бурную деятельность, смысла которой я до сих пор не понимал. Некоторое время назад я вдруг остро ощутил необходимость начать что-то понимать. Это оказалось непросто, в итоге мы вчера с Глебом сели и вымучили озвученную гипотезу. Валера, я не прошу ее критиковать. Да, разумеется, я параноик, у меня идея-фикс, и дурдом по мне плачет. Но встань сегодня на конструктивные рельсы и помоги ее развить. Всех остальных я прошу о том же самом… Володя, – обратился он к Сомову, – какова степень твоей уверенности в том, что Асеев действительно рвется в дальний космос?

– Видишь ли, Петя… Делай со мной что хочешь, но я в этом убежден. Можешь считать параноиком или шизофреником, но, хоть убей, я не могу допустить, что он водил меня за нос… Он привел цитату из разговора, который происходил в гулете там, возле "Вавилова", между мной и его отцом в ситуации…

– Понимаю. Это тебя впечатлило. Я тоже не чурбан. Но для меня аргументом является только то, что он применил очень сильное психологическое средство. Значит, что-то от тебя хотел. И означенное хотение никак не увязывается с его повседневной деятельностью. Обрати внимание, что ко мне данное средство применять не стали.

– Как сказать, – вмешался Сюняев. – Про рыжего в окрестности Калуци знали только ты, я, да еще Спиридонов.

– И что? Я тебе проболтался, а ты разболтал всем.

– Я разболтал?

– Успокойся, Валера. Примени логику. Про рыжего знали многие: те, кто его приставил, знал Калуца, знал даже присутствующий здесь Володя.

– Послушай, а кто он, собственно, такой, этот Бодун? Откуда взялся, чем занимался?

– Это забота Эндрю Джоновича – я его уже факультативно озадачил, и он выглядел вполне озадаченным. Ты же у нас огранщик и шлифовщик гипотез – вот и займись делом по основной специальности… Давайте начнем с кометы. Корнеич, как она тебе с позиции навигатора и планетолога?

– С точки зрения планетолога это очень интересный объект. Для навигатора объект совершенно неинтересный и бесполезный, поскольку неуправляем. С позиции вашей гипотезы – бесплатный звездный корабль, особенно если его оборудовать. То есть, если отбросить фактор цели, это просто подарок судьбы. Меня смущает следующее. Солнечная система существует миллиарды лет – она стационарна. С точки зрения планетодинамики, орбиты естественных объектов давно стабилизировались. Все, что могло быть выброшено из системы, давно уже выброшено. Прежде, чем обсуждать эту комету, я бы хотел получить доказательства, что она имеет место быть.

– Имеет. Вчера со мной связался Вовка и полчаса трещал про параметры и эксцентриситеты. По первым прикидкам, орбита очень вытянутая, чуть ли не гиперболическая, и имеет значительный наклон к плоскости эклиптики. При этом она почти касается орбиты Юпитера в двух точках. Соотношение периодов таково, что встреча с Юпитером – явление чрезвычайно редкое. Но в ближайшие полтора года она состоится, комета получит дополнительный импульс и, предположительно, будет выброшена из Солнечной системы в направлении какого-то там созвездия – Вовка знает, а я забыл. Сейчас волна возбуждения пошла по астрономическим кругам, какое-то время понадобится, чтобы они развернули свои тарелки и прогрели свои компьютеры, после чего мы будем иметь точные данные… Володя, как ты полагаешь, вот эти аварийные КК после ремонта будут иметь возможность синхронизировать свою траекторию с траекторией кометы? Отдельно, до, и отдельно после маневра в поле Юпитера?

– До – безусловно. А после – зависит от начальных параметров движения.

– Угу… То есть, выгоднее пристроиться до, и вместе с ней…

– Разумеется, и особенно если проведена подготовительная работа по выбору стартовых орбит. А что, большая комета?

– Вполне приличная. Оценки диаметра твердого ядра, правда, несколько упали по сравнению с тем, что Вовка озвучивал три дня назад, но все равно в остатке пятьдесят километров.

– Пятьдесят?! Быть этого не может! Откуда она взялась? – удивленно воскликнул Сомов

– Володя, – мягко сказал Гиря, – Вовка живет с тобой в одной квартире, вечером вы сольетесь в планетологическом экстазе, и он разделит все твои эмоции. Я не за тем вас здесь собрал, чтобы выслушивать восторженные возгласы. Бери пример с Валеры – смотри, как он собран и сосредоточен. Мы обсуждаем полет к звездам – комета для нас всего лишь вторичный фактор. Главный фактор, как всегда, – мулатки.

– Хорошо. Мулатки – так мулатки. Что тебя интересует в аспекте мулаток?

– Меня интересует, нужно ли их брать с собой к звездам? Ваши точки зрения?

– Думаю без них обойтись нельзя, – твердо сказал Сомов.

– Вопрос с мулатками очень… э-э… щекотливый, – солидно заметил Сюняев. – Цель полета нами еще не определена, сроки э-э… туманны. Но, при заданной постановке, даже в первом приближении это десятки и сотни лет, если не тысячелетия. Без мулаток могут возникнуть… хм… кадровые проблемы.

– Да, – энергично поддержал Гиря. – А кадровые проблемы – главные, ибо кадры решают все, что не решают технические средства. Лично мне это стало очевидно еще вчера, а вот Глеб этот момент явно недооценил. Давайте вернемся к стандартной терминологии. Мулатки, в моем понимании, это лица женского пола. Вопрос я поставлю следующим образом. Есть некое небесное тело, покинувшее Солнечную систему. Рядом с телом движется некоторое количество искусственных объектов – вот эти самые, пока еще гипотетические, КК Асеева. Все это улетает неизвестно куда, причем сроки полета не оговорены в проекте. В данном образовании имеются какие-то люди. Спрашивается, как нужно организовать полет, чтобы кто-то когда-то куда-то прилетел, причем это были бы люди, похожие на нас, и, притом, в здравом уме и рассудке?.. Одно решение напрашивается: среди этих людей есть лица обоего пола, они живут нормальной жизнью, старики умирают, дети рождаются, и все идет своим чередом. Я вас спрашиваю: есть ли иные решения? Почему я это спрашиваю. Потому что, как мне кажется, предложенное решение нереализуемо. Проблема в людях.

– Гм…, – Валерий Алексеевич опустил голову и обхватил подбородок. – Действительно, есть проблемы, – забормотал он. – Популяция ограничена, может начаться вырождение. Замкнутое пространство… Условия земным не соответствуют – всякие там психические расстройства…

– И еще целый букет, – констатировал Гиря, – Главная беда: летят неизвестно куда и лететь неизвестно сколько. Через пару-тройку поколений смысл жизни будет утрачен полностью. А вместе с ним и культура и нравственные устои.

– Интересно, а у нас он какой? – сам себя спросил Сюняев.

– У нас он разный, – сказал Сомов. – Большая часть в нем вообще не нуждается – живут как все. Для остальных есть Земля и даже Солнечная система. Есть где искать этот смысл, поскольку имеется разнообразие условий. У нас есть социум, наука, культура, этика, эстетика. И, главное, выбор есть всегда и во всем, даже в мулатках, что особенно приятно, не так ли, Глеб?… Петя прав – там все будет иначе. Признаться, я этот фактор совершенно выпустил из виду, хотя в свое время размышлял над ним весьма основательно.

– Еще бы! Примерно то же самое и написано в меморандуме, экземпляр которого ты мне когда-то передал, и которым, якобы, руководствуется Асеев. Он его, разумеется, проштудировал, осознал проблему и…

Гиря сделал паузу

– И что?! – не выдержал Сюняев.

– И, вероятно, нашел какое-то решение. А мы не можем, хотя наши интеллектуальные ресурсы, в твоем лице, весьма значительны. Но я не жду от вас решения этой проблемы в описанной выше постановке. Я хотел бы услышать варианты самих постановок.

– Это что же, предлагается совершить э-э… мозговой штурм? Так сказать, полет мысли в заоблачные выси? – поинтересовался Сюняев. Признаюсь, от тебя Петя, я не ожидал подобных э-э…

– Все другие "э-э" я, Валера, уже опробовал. Попытки объяснить поведение Асеева другими способами не привели к успеху. И более того, в его поведении отсутствует рациональное зерно. Ну нет его, понимаешь?! Поэтому я решился на крайние меры.

Сюняев откинулся на стуле, вытянул ноги и, скрестив руки на груди, принялся рассматривать носки собственных ботинок. Сомов позы не изменил, как, впрочем, и выражения лица. Но у меня возникло ощущение, что Гире каким-то образом удалось предъявить ему тему под каким-то новым углом зрения, и теперь он под этим углом рассматривал свои выводы. Пауза затягивалась.

– Ну, допустим, все лежат в анабиозе в течение всего полета, – предложил я для затравки.

– Сотни и тысячи лет? – немедленно отреагировал Гиря. – Ну, таки допустим. А кто даст команду выйти из анабиоза, и по какому поводу? Летят-то неизвестно куда. Мне, лично, такой полет в законсервированном виде не очень нравится. Я бы предпочел, чтобы какая-то, сравнительно полноценная жизнь там протекала непрерывно…

– Можно мне вклиниться? – вмешался Сомов. – Вот цитата из упоминавшегося меморандума: "Таким образом, человечество должно начать подготовку технических средств для отправки достаточно больших групп своих представителей в межзвездные экспедиции. При отправке каждой такой экспедиции необходимо исходить из того, что в Солнечную систему она не возвратится, полет продлится неопределенно долго, ей, возможно, потребуется обследовать несколько звездных систем, пока не будет обнаружена планета с приемлемыми для выживания параметрами. Высадившись на нее, экспедиция должна основать колонию и положить начало дочерней цивилизации". Так что, думаю, спать им придется урывками, ибо подходящие планетные системы будут попадаться не часто, а по сторонам смотреть надо… Я вообще опасаюсь, что счет пойдет даже не на тысячи лет… До ближайших звезд – парсеки, а лететь они будут отнюдь не со скоростью света. Это уже космологические времена…

– А! – вдруг воскликнул Сюняев, словно бы очнувшись. – Глеб, что же вы мне с Куропаткиным голову морочили!

– Когда мы вам ее морочили? – изумился я.

– Да мы же с вами два часа сидели, искали цель!

– Что за базар! – Гиря завертел головой. – Кто искал? Какую цель?

– Цель полета!

– Какого к чертям полета? Ты о чем?

– Мы сейчас о чем долдоним? О том, что какой-то там Асеев собрался куда-то лететь.

– Ну!

– Ну и должна же у него быть какая-то цель полета? И вот, пожалуйста: "положить начало дочерней цивилизации".

– Валера, родной, ну как же так можно! – произнес Гиря с надрывом и ноткой отчаянья в голосе. – Ты ведь читал меморандум. Помнишь, лет пять назад я тебе его давал и просил обдумать, что бы это все значило. То-оненькая такая брошюрка, листочков так семь-восемь. Так ты ее читал?

– Да читал, читал… Но когда это было!.. И тогда, когда оно было, мне все это показалось откровенным бредом. Я тебе так и сказал.

– Не помню, – буркнул Гиря. – Про бред – не помню. Помню, ты что-то экал про весьма отдаленную перспективу. Вот она и наступила, извольте лицезреть!

– Каюсь, заявленную цель я тоже совершенно выпустил из виду, – сказал Сомов с улыбкой. – Я так увлекся поисками средства, что… А вспомнил только вчера, когда Глеб упомянул теплые места.

Я мысленно хлопнул себя по лбу. Я ведь тоже читал меморандум, и не пять лет тому назад, а всего лишь четыре месяца. Но, видимо, этот абзац тоже выпал из моей подкорки…

– Считаю случившееся недоразумением. Забыли! – Гиря пристукнул ладонью по столу. – Кстати, какие у нас сейчас достижения в области анабиоза – кто-нибудь знает?.. Нет. Ладно, я Штокмана озадачу… Ну, давайте, давайте… Не вижу работы мысли! Валера, о чем ты задумался?

– Э-э-э… Петя, я, вероятно, опять выскажусь не в струе… Но, видишь ли… э-э…

– Да не тяни же ты кота за хвост! Что тебе терять, все здесь присутствующие – уже с дефектами психики. Давай, вываливай мысль на круглый стол. Мы готовы к операции – Глеб, наркоз!

– Петя, – жалобно сказал Сюняев, – ты не мог бы выражаться менее ярко. У меня… э-э… ассоциации, я уже забыл, что хотел сказать.

– Нате-здрассте! Все, молчу.., – Гиря застыл с каменным лицом, подперев щеку кулаком.

– Но так еще хуже. Я смотрю на тебя и… э-э…

– Хорошо. Что мне сделать? Залезть под стол? Кричать петухом?

– Нет, пока не надо – я уже вспомнил. Мне кажется… э-э… Только не перебивай!.. Тут мы как-то сидели с Глебом и Василием и рассуждали по всякому. Глеб предложил метод скульптора.

– Так-так, понятно… Что за метод?

– Ну, э-э… есть такой метод рассуждения: берем глыбу вариантов и отсекаем все заведомо непригодные. У меня тогда мелькнула мысль, что есть еще один скульптурный метод мышления: смотрим, чего не хватает, и прилепляем то, что заведомо необходимо. Ну, и так далее… Так вот, мы уже вступили на этот скользкий путь: к стае КК прилепили астероид. Почему бы не продолжить в том же духе… Ты хочешь что-то сказать?

– Нет-нет, продолжай!

– Я вижу, что этот ваш Асеев уделяет значительное внимание э-э.., так сказать, сфере духа. Мне трудно судить, поскольку меня волна ментоскопирования обошла стороной, но выглядит она очень эффектно. И главное, все участники не рассматривают происходящее как какое-то э-э… увеселительное мероприятие, а сохраняют полную серьезность. В том числе и ты. Признаю, к этому есть основания: в деле участвуют какие-то вполне материальные ящики неизвестного происхождения, и приводятся высказывания разных лиц в качестве своеобразных паролей. Понятно, что я имею в виду?

– Понятно, понятно.., – сказал Гиря нетерпеливо, – Продолжай.

– Да, так вот… Обращаю внимание, что Асеев – личность очень целеустремленная. Во всяком случае, мне так кажется. Но тогда нам следует рассматривать его деятельность э-э… в контексте единой цели. Из этого вытекает, что нам следует как-то прилепить ментоскопирование к его э-э… астроинженерной деятельности.

– Разумно! – сказал Сомов.

– Пожалуй, – согласился Гиря. – И, надо полагать, ты это уже сделал.

– Я попытался, но э-э… Как бы это сказать… Я не успел!

– Угу.., – Гиря задумался. – Пожалуй, ты меня убедил… Действительно, чисто психологически непонятно, почему Асеев занимается столь разнородной тематикой. Это аргумент! Мы должны сосредоточиться на устранении данного пробела в понимании… Зря все-таки я Куропаткина использовал не по назначению. Он бы нам тут же выложил с десяток гипотез… Глеб, ты долгое время сопутствовал гению. Я не верю, что это осталось без последствий!

– Если в порядке бреда – я могу. У нас есть принципиальная трудность: как прожить "неопределенно длительное" время полета. Собственно, в нее все и упирается. Тут я вспоминаю "модульную систему бессмертия", "биоинтерфейсы" и "бимарионы". Но этот подход мне не кажется продуктивным.

– Почему, – удивился Гиря. – Все просто здорово. Неопределенная продолжительность полета бимарионами великолепно затыкается.

– Не знаю… Интуитивно. Вы же сами говорите, культура, мораль – "сравнительно полноценная жизнь". Если внутри бимарионов – люди, ну так они и люди. И все это им нужно. А если нет, то на кой черт Асееву их куда-то посылать? Впрочем, он и сам со временем станет бимарионом… Конечно, в плане фантастики все это смотрится недурно, но, для шлифовки нашей гипотезы непригодно. Что хочет Асеев – он же нормальный человек? Он хочет улететь отсюда Асеевым, и прилететь куда-то примерно тем же Асеевым. А "неопределенно длительный" полет просто вычеркнуть из жизни. Ну, спроецируйте на себя. Вам понравится десять тысяч лет лететь через абсолютно пустое пространство, где ровным счетом ничего не происходит. Да тут любой бимарион свихнется!

– Вот елки-моталки.., – Гиря совершенно по-детски взъерошил волосы. – И что теперь делать? Где выход из этого печального исхода?

– Есть один вариант. Но я его не продумывал.

– Давай свой вариант – мы его сейчас махом продумаем!

– Мысль такая. Нам надо как-то регулировать темп хода времени. В обычной реальности это сделать нельзя, а в виртуальной – можно. Нам необходима виртуальная реальность.

Гиря посмотрел на Сомова, тот пожал плечами и посмотрел на Сюняева. Валерий Алексеевич тоже пожал плечами.

– А почему опять я? – раздраженно буркнул он. – Почему я все время должен начинать что-то продумывать?

– Не ломайся Валера, – сказал Гиря проникновенно, но с ноткой скрытой угрозы в голосе. – Ты умнее меня аж в четыре раза. Я понимаю, что тебе нужны стимулы и адреналин. Последний я тебе обеспечил вчера из тех соображений, что запас не жмет. Сегодня его концентрация должна превышать норму. А стимулы… Именно сейчас они в тебя и вливаются с моей стороны.

Они какое-то время таращились друг на друга, а потом оба синхронно хмыкнули и рассмеялись.

– Ладно, уговорил. Можешь больше не супить бровь, – сказал Сюняев. – Итак, что есть такое виртуальная реальность? Ну, какие-то процессы в виртуальной среде… То есть, в этой среде должны существовать какие-то информационные эквиваленты реальных предметов и явлений. Например, природы… Э-э… Птички, разные там, я не знаю.., горы, реки, моря и э-э…

– И океаны, – подсказал Гиря.

– Если угодно… Принципиально важно, что там могут полноценно обитать виртуальные разумные существа, то есть, те самые личности, которые Асеев и записывает при помощи ящиков. Тем самым, эти ящики э-э… присовокупляются к обсуждаемой гипотезе.

– Ну вот, видишь. Я бы до этого сроду не додумался, – Гиря почесал бровь и поморщился.

– Да, – сказал Сомов, – все это до чрезвычайности интересно.

– Ты иронизируешь? – осведомился Сюняев.

– Ничуть. Я полагаю, наш мозг – это просто один из вариантов виртуальной среды. Помимо всего прочего, он вмещает себя не только наше "я", то есть личность, но и виртуальную модель реального мира. Ведь из реальности через рецепторы в наш мозг поступают всего лишь физические сигналы в форме звуковых и электромагнитных волн. А то, что мы считаем реальностью – это, на самом деле, ее отражение, то есть модель. К слову сказать, у каждого своя собственная, и, притом, способная функционировать в темпе, отличном от темпа развития событий в реальном мире. Например, быстрее. И если эта модель адекватна реальности, мы получаем способность прогнозировать события. А когда мы спим, наша модель вообще не имеет ничего общего с реальностью. Так вот, если существует способ личность скопировать и зафиксировать на каком-то носителе, а таковой Асееву, предположительно, известен, тогда, я не вижу принципиальных запретов на функционирование личности в какой-то другой подходящей виртуальной среде.

– Зачем так сложно? – сказал Сюняев. – Почему бы не сделать иначе. Личности изымаются из тел и записываются на камешки. Тела – в анабиоз. По прибытию на место все происходит в обратном порядке. И не надо никакой виртуальной реальности.

– Но мы же договорились, что полет должен контролироваться, – возразил Гиря.

– Контролирует дежурная смена.

– Черт побери, Валера, это же люди, а не треска. Чего их по двадцать раз замораживать. Заморозили, так уж заморозили – пусть мерзнут… Глупость какая-то!

– Ей богу, Петя, ты как малое дитя. Я же э-э… гиперболизирую в духе мозгового штурма. Не знаю, как фактически дело обстоит с анабиозом, но, вообще говоря, это термин из арсенала фантастической литературы. Лично мне анабиоз сроком на тысячи лет кажется весьма э-э… проблематичным. Конечно, известен факт, что при охлаждении можно замедлить жизненные процессы в какое-то там количество раз. Но ведь мутагенные факторы, всякие там излучения и э-э… прочее такое, будут продолжать действовать. Я вообще не уверен, что из анабиоза через тысячу лет выйдет та самая личность, которую в него погрузили. По мне, если и выйдет, то полный идиот, поскольку вся информация, хранящаяся в мозге будет разрушена. Почему? Да потому что никакой носитель не способен сохранять ее вечно из-за тепловых и иных флуктуаций. Думаю, статичное состояние личности невозможно – личность существует динамически, для этого нужна какая-то среда…

– А также четверг, пятница и все оставшиеся дни недели, – заключил Гиря. – Вот ведь не было печали…

– Да уж, – сказал Сюняев. – Но, однако же, амбиции у этого Асеева! Неужели он действительно решил основать дочернюю цивилизацию?

– А почему бы, в конце концов, и нет, – сказал Гиря, подумав. – Почему бы не основать и не стать отцом основателем? Оглянемся назад – все так делали. Плыли на кораблях, ехали на телегах… Зачем? Могли бы сидеть на месте и плевать в потолок. Нет, перлись черт те куда! Конечно, были и проходимцы и авантюристы, но основная масса людей перемещалась не за этим. Нет, Валера, не за этим… Не будь в истории таких людей, как Асеев, сидели бы мы с тобой сейчас где-нибудь в жаркой Африке на баобабах, трескали бы бананы, и ни о чем бы не думали. И не потому, что думать было бы не о чем, а потому, что нечем… Убедил?

– Убедил, – сказал Сюняев кисло.

– Это радует. А ты, Корнеич, о чем призадумался?

– Я, Петр Янович, призадумался вот о чем. Вот сидим мы сейчас и шлифуем некоторую гипотезу. При этом выдумываем всякую всячину в плане возможных технологических решений, необходимых для реализации нашего гипотетического полета к звездам для поиска теплых мест. Я бы хотел понять, какого рода технологии мы можем использовать для шлифовки – любые гипотетические, поелику они не противоречат законам природы и здравому смыслу, либо только такие, которые прочно и надежно освоены нашей цивилизацией?

– По мне, нам бы сейчас хоть как-то увязать концы с концами этой гипотезы. Пусть даже с применением гипотетических технологий.

– Тогда другой вопрос. Как ты полагаешь, мог ли Асеев и его компания разработать какие-то принципиально новые технологии? Биологические, кибернетические, космические?

– Так-так.., – Гиря оживился. – Начинаю понимать, куда ты клонишь… Нет. Разработкой технологий он заниматься не мог. Какие-то новые инженерные решения – да. Возможно, он или его коллеги могли предложить какие-то принципиально новые идеи. Но разработать конкретные технологии – нет. Это совершенно другой уровень организации, иные ресурсы и сроки. И главное, это нельзя сделать незаметно. Грубо говоря, технологию анабиоза в сарае или на кухне не разработаешь. Нужно современное оборудование, нужны лаборатории, нужны квалифицированные люди…

– А это означает следующее. Мы должны отдать себе отчет в том, что технологии, освоенные нашей цивилизацией к настоящему времени не позволяют осуществить никакой межзвездный перелет. С этим все согласны?

– Пожалуй, – согласился Гиря.

– Если мы предполагаем, что Асеев таки его собрался осуществить, значит существует некий внешний по отношению к нашей цивилизации фактор, который он собирается использовать. Старт мы как-то заткнули без этого фактора, финиш пока в тумане, но я не вижу неизбежности его привлечения. А вот сам полет…

– Дельно! – сказал Гиря. – И этот фактор – некая технология, или даже целая вереница связанных технологий.

– Вероятно так. Но эта технология когда-то и кем-то была разработана, причем разработчик не принадлежал нашей цивилизации. Теперь два варианта. Либо разработчик, условно говоря, "потерял" технологию, а Асеев ее случайно "нашел". Либо этот разработчик намеренно оставил ее в таком виде, чтобы Асеев нашел. То есть, он на это специально рассчитывал, и принял меры, чтобы это случилось почти наверняка. Я, разумеется, не имею в виду собственно Асеева, а кого-нибудь столь же ушлого.

– Ну, и третий вариант: Асеев непосредственно консультировался с разработчиком, и продолжает это делать сейчас, – заметил Сюняев.

– Пожалуй, – согласился Сомов.

– Чисто эстетически я предпочту второй вариант, – сказал Гиря. – Предполагать, что кто-то там потерял целую технологию я не могу из уважения к братьям по разуму, а торчать здесь и ждать дождичка в четверг им нет никакого резона. Разработчик намеренно оставил нечто, рассчитывая, что когда-нибудь выявится некто ушлый и дошлый, а сам отправился дальше по своим делам. У меня на этот счет есть разные соображения. Например, он, этот разработчик, циркулирует по Галактике, и везде, где найдет что-то перспективное в плане разумной жизни, оставляет такую вот технологию. Зачем? Да кто же его знает! Из общих соображений. А в прямой контакт он пока ни с кем не вступает. Возможно, избегая всяких межцивилизационных осложнений. Мы подспудно считаем, что разумная жизнь возможна только биологического типа, да и вообще поголовно антропоцентристы. А может разработчик какой-нибудь робот, или там, я не знаю, микроб. Я считаю, что контактами он до поры до времени не склонен баловаться. Ему не контакты были нужны, а что-то другое.

– Конкретнее, – посоветовал Сюняев.

– Пока процент дураков в нашей цивилизации не снизится до приемлемого уровня, никто с нами контактировать не пожелает, – сказал Гиря флегматично. – У нас тут и между собой нет полного взаимопонимания, а ты хочешь, чтобы я тебе сейчас немедленно понял, чего желал некто космический еще тогда, когда наши предки без штанов бегали. Ну, пожалуйста: хотел, чтоб бегали в штанах. И своего добился!

– Логично, – сказал Сомов. – Но, все же, какая-то цель преследовалась. Что хочет Асеев, мы знаем. А чего добивался неведомый разработчик в нашем конкретном случае, оставляя конкретную технологию?

– Возможно, хотел ему помочь.

– Но откуда он мог знать, чего захочет Асеев в далеком будущем? Не означает ли это, что составители меморандума сформулировали эту цель с чьей-то подачи?

– Но ты ведь сам участвовал в составлении меморандума! Об этом я тебя должен спрашивать, – буркнул Гиря.

– Но не я один в этом участвовал.

– Значит, среди вас был какой-то посторонний. Отдаленный потомок того самого благодетеля-разработчика. Микроб!

– Но ты считаешь, что он – благодетель?

– Да.

– А почему?

– Не знаю. А ты?

– Я тоже так считаю.

– А почему?

– Из общих соображений. Не верю в абстрактное космическое зло.

– А что скажет Сюняев?

– А Сюняев скажет вот что, – сказал Сюняев. – Имея воспаленное воображение, можно, конечно, представить, что кто-то там прилетел невесть откуда специально для того, чтобы э-э… доставить нам неприятности. Но даже и при таком э-э… умственном расстройстве трудно понять логику установки технологической бомбы замедленного действия. Не нравимся – уничтожай сейчас и здесь. Или плюнь и не связывайся. Среди людей попадаются маньяки, способные на многое. Но это – психическое нарушение. Вообразить себе высокоразвитую цивилизацию маньяка я не могу. У цивилизаций нет психики. Если же она поголовно состоит из маньяков, то такая цивилизация, на мой взгляд, нежизнеспособна. Вообще, я полагаю, что любой межцивилизационный конфликт может возникнуть только при дележке каких-то ресурсов. Но у высокотехнологичной цивилизации в распоряжении ресурсы всей галактики. Это – как минимум. И, как минимум, наше наличие здесь ей безразлично.

– На первый взгляд, довольно убедительно, – сказал Гиря. – Твое мнение, Корнеич?

– Валера как всегда на высоте.

– А ты, Глеб, что скажешь?

– Я иду на поводу у корифеев.

Валерий Алексеевич посмотрел в мою сторону, благосклонно хмыкнул и церемонно наклонил голову.

– Не на поводу, друг мой, но в одной упряжке! – произнес он отеческим тоном.

– Все, – вмешался Гиря, – возвращаемся к содержательной стороне фактора. Какого рода технология может спасти незадачливых космических путешественников? Как они могут не загнуться от скуки в течении долгих веков и тысячелетий в трюме кометы?

Сюняев поднял руку:

– Такое соображение. Если длительность полета заранее неизвестна, надо решать проблему радикально. Результат не должен зависеть от этой длительности. Я, пожалуй, соглашусь с Глебом – идея виртуальной реальности в этом плане может быть продуктивной. В виртуальном мире свое время, и принципиально важно, что его темп может быть задан произвольно. Более того, оно может течь неравномерно.

– Вот речь не мальчика, но мужа! – воскликнул Гиря. – Однако я ни черта не понял. Анабиоз мы уже отвергли окончательно, или как? – он повертел головой.

– Отвергли, – буркнул Сюняев.

– У меня появились дополнительные аргументы в пользу виртуальной реальности, – сказал я. – Не забывайте про те личности, которые изъяты в камешки здесь, на земле. Они тоже хотят если не жить, то хотя бы прилично существовать. Полагаю, им такая возможность будет предоставлена, если уже не предоставлена, иначе зачем они нужны Асееву?

– Да? – Гиря потер лоб. – Выходит, я сейчас сижу здесь, а какой-то другой Гиря сидит где-то там, в виртуальной среде, и готовится улететь к звездам? Лихо, ничего не скажешь!.. Но, признаю, бред сравнительно квалифицированный… Если его развить, то он многое объяснит…

– Это не все, Петр Янович, увы, далеко не все, – произнес я доверительно, – Ведь этот вы, сидящий в виртуальной среде, завербован Асеевым, и работает против нас. Он знает то же, что и вы, умеет интриговать, и политиковать. Совместно с ним там же сидят Олег Олегович и присутствующий здесь Владимир Корнеевич. А также Македонский, Христос, и "далее везде". Там за круглым столом собрались все выдающиеся мыслители прошлого, включая Лапласа и Спинозу. И как вы теперь расцениваете наши шансы против них?

– Н-ну, ты дал!.. – Гиря обвел взглядом присутствующих. – Я понимаю – гипотеза. Но людей-то зачем пугать?!

– А куда деваться, Петя, – с ноткой ехидства в голосе произнес Сюняев. – "Ты этого хотел, Жорж Данден"!

– Да не хотел я ничего такого! Это же чистый сюжет фильма ужасов! Договорились мы тут до чертиков… Все, расходимся по домам!

– Не нервничай, Петя. Надо просто сесть и все хорошенько обдумать.

– Правильно. Вот тебе я и поручаю: садись и все обдумай, благо есть чем… Володя, надеюсь, между нами теперь установилось полное взаимопонимание. Больше в отношении тебя я никакой политики проводить не намерен – имей это в виду. Постарайся быть все время у меня под рукой, или хотя бы доступным по связи – ты мне будешь нужен. А пока займись с Вовкой – нам надо в приватном порядке выяснить что-нибудь полезное про эту комету и аварийные КК. Что там происходит с их траекториями и двигательными установками? Возьми это на себя – Куропаткина, если он что-то добудет, я переадресую… Глеб, я временно дезавуирую свое предыдущее указание.

– Петр Янович, у меня в голове целая обойма ваших указаний. Уточните, какое именно вы изволили дезавуировать?

– А! – сказал Гиря, переглядываясь с Сюняевым. – Каков кадр! Этот решает все. Ведь он что делает, подлец! Он все мои ценные указания складывает у себя в голове. А для чего? Он ждет, пока я выдохнусь, а потом сядет вот сюда, – он ткнул пальцем в стол, – и будет давать мои же указания нам с тобой. Погоди, он еще и Володе даст указания, хотя тот, по выражению классика, "свободный художник и холодный философ".

Я, как мне показалось, скромно потупил взор. Не знаю, как это выглядело со стороны, но я старался…

На Гирю это не произвело никакого впечатления. Он продолжил, не сбавляя темпа:

– Глеб, я дезавуировал указание насчет делегирования всех своих полномочий. Теперь понятно, что все ты не потянешь. Поэтому ты займешься конкретикой, а я займусь политикой. Во-первых, свяжись с Карпентером – мне нужно знать местонахождение Асеева. Во-вторых, разберись с нашим нелегалом Васей и стимулируй его деятельность всеми доступными методами. А в-третьих, попробуй аккуратно навести справки, кто такой этот рыжий Бодун? Где он подвизался до сих пор? Ну и сам пошевели мозгами, что еще можно предпринять. Хотя, конечно, предпринять-то особенно нечего. Нужна информация, а она лежит по всяким закуткам… И все это – время, время!.. А у меня есть ощущение, что большим запасом времени мы не располагаем. Механизм запущен и набирает обороты. Все причастные насторожились и притаились. – Гиря умолк, сделал движение головой, словно у него болела шейная мышца, и он ее растягивает, а потом добавил: – Еще один вопрос не дает мне покоя: чем "Челленджер" отличается от всех прочих судов?

– А я знаю, чем он отличается, – сказал Сюняев. – Это не обычный рейсовый лайнер, а экспедиционное судно. Прекрасно оборудованные лаборатории – весь левый корпус забит аппаратурой. Мало того, "Челленджер" – мобильная обсерватория.

– И что, там есть радиотелескоп?

– Все есть. Оптика, ультрафиолет, рентген и радиотелескоп с базой на длине корпуса.

– Ага-а…, – Гиря задумался. – Тогда я, кажется, знаю, для чего он мне может понадобиться… Валерочка, родной, извини, но я опять должен передать тебе бразды правления. Я понимаю, что это трудно – а кому сейчас легко?! Ты сядешь здесь, будешь имитировать грозу в начале мая, и бить всех по макушкам, не стесняясь выражений. Ну, и, разумеется, указание думать остается в силе.

– И когда?

– С завтрашнего дня.

– Что за срочность? Ты куда-то убываешь?

– Нет, я буду здесь поблизости, но ты будешь делать вид, что я в бегах. Мне надо основательно прошвырнуться по кулуарам, навести справки, навести мосты, достичь взаимопонимания, и прочее в этом духе. Твоя задача состоит в том, чтобы возникло некоторое впечатление. А именно: мы раздражены до крайности и готовим радикальные предложения по усилению мер безопасности. Можешь даже намекать, что меры будут драконовские. Для чего это необходимо. С одной стороны, мне нужно, чтобы все пришипились и прекратили безобразничать хотя бы на некоторое время. Нам крайне важно, чтобы в течение года никаких крупных аварий и катастроф в космосе не произошло, и, как следствие, верхние эшелоны власти оставались покойны и безмятежны, пребывая в уверенности, что все под контролем и все идет по утвержденным планам. С другой стороны, возникнет некоторая суета в отсеках, и мы, я надеюсь, сможем кое-что прояснить, наблюдая, где она интенсивней. С третьей стороны, те, у кого рыльце в пушку, станут покладистее, и будут стремиться заручиться моей поддержкой. Пользуясь этим, я устрою перекрестный зондаж. Это, Глеб, такой передовой метод, когда я из Юры выдавливаю информацию про Колю, а из Коли – про Юру. Есть у людей такая склонность переписывать свои грешки на счет ближнего своего…

– Скандалы устраивать можно? – мрачно поинтересовался Сюняев.

– Нужно! Как это делается, не мне тебя учить. Думаю – справишься… И еще: нам надо как-то днями приватно собраться этим же составом и решить кое-какие интимные оргвопросы. Удобнее всего это сделать у тебя, Корнеич.

– В любое время дня и ночи! – Сомов и без того улыбался, слушая инструктаж Петра Яновича, а теперь и вовсе растянул рот до ушей. – Виртуоз ты, Петя, административный престидижитатор!

– Школа была хорошая, да и обстоятельства споспешествовали,… Стало быть, как-нибудь вечерком под покровом темноты… Всем спасибо!

Мы встали и потянулись к выходу. В дверях Валерий Алексеевич остановился, посмотрел на меня и пробормотал:

– А ведь этот Асеев реализует идею Ноева ковчега почти в чистом виде. Не иначе, как грядет потоп… Ему бы надо иметь всякой твари по паре хотя бы в зародышах…

Глава 20

Меня бросили на произвол судьбы. Про меня забыли.

Валерий Алексеевич размышлял и руководил, Петр Янович интенсивно пропадал, появлялся и снова пропадал. Куропаткин вообще исчез из поля зрения. А я, как вроде бы, и вовсе не существовал. Мне стало неуютно. На второй день после совещания я сунулся было к Валерию Алексеевичу, но он меня выпроводил со словами: "не мешай, не до тебя!".

Спустя неделю я вдруг понял, что жить самостоятельно разучился. Мне необходимо, чтобы мной руководили. И вечером пожаловался Валентине.

Да, Валентина… Она как-то незаметно изменилась. Стала менее порывиста, движения сделались плавными, разговоры с ней перестали прыгать с пятого на десятое. Вообще она теперь была сама деловитость и основательность. И в ее голосе все чаще прорезались нотки снисходительности. Как-то вечером пришла ее мать. Она тоже была чрезвычайно деловита. Наталья Олеговна и Валентина долго обсуждали какие-то непонятные мне проблемы, связанные с предстоящими родами. Дискутировалась необходимость расширения жилплощади, фигурировала какая-то "детская", какая-то не то "арена", не то "манеж". Единственное, предназначение чего мне было понятно – коляска. Я сидел на кухне, совершенно потерянный и никому не нужный.

Что касается мыслей, то они всю неделю вращались, в основном, вокруг этой проклятой кометы по орбите с весьма небольшим эксцентриситетом. Суть их была примерно следующая. До ближайшей звезды свет летит четыре года (К слову сказать, вот это выражение: "свет летит", удивительно настойчиво возникало в моем мозгу. И каждый раз я одергивал сам себя, констатируя, что свет не может "лететь" – он, как и всякое электромагнитное излучение, распространяется. И делает это в вакууме с групповой скоростью 300000 километров в секунду). При любом раскладе скорость кометы относительно Солнца после маневра в поле Юпитера не превысит сотни километров в секунду. Разогнать комету нельзя. Но тогда минимальное время полета до ближайшей звезды вычисляется путем умножения четырех лет на отношение скорости света к скорости кометы. Проделывая в уме эту незамысловатую математическую операцию, я с удивительным постоянством получал двенадцать тысяч лет. Двенадцать тысяч! Не дней, не недель, не месяцев – лет. После этого я делил двенадцать тысяч на среднюю продолжительность жизни человека, и каждый раз у меня получалось минимум сто двадцать. В первом приближении, именно столько поколений должно смениться за время полета. После этого я тупо соображал, что в сто лет никто детей не зачинает и, поразмыслив, умножал это число на три. Получалось совершенно бредовое число – триста шестьдесят поколений. Это без учета всех других факторов. Например: кто сказал, что комета полетит к ближайшей звезде? Кто сказал, что возле ближайшей звезды имеется сакраментальное "теплое место"? И так далее… И каждый раз я констатировал, что любые рассуждения о полетах нормальных живых людей к звездам – это полная бредятина! И все мы, включая Гирю, – идиоты, если всерьез размышляем о таких делах.

Но спустя какое-то время мне начинало казаться, что я где-то ошибся, что-то неправильно поделил или умножил, и я опять, в очередной раз, крутил все это в своем мозгу, и получал в итоге все те же триста шестьдесят поколений…

Не знаю почему, но раньше я как-то не ощущал того простого факта, что темп жизни человека и темпы эволюции галактических процессов различаются на порядки. То есть, сам факт был известен, но не представал передо мной "весомо, грубо, зримо". Теперь я начал понимать, что имеется принципиальный барьер. Человек, например, хочет отправиться к другу на другом конце города. Это его желание разумно, поскольку исполнимо. Он хочет поехать в Катманду и, пожалуйста, едет. Он, наконец, хочет посетить Плутон. Раньше это было неразумно, поскольку невозможно. Потом стало возможным, но отнюдь не для всех разумным. Ибо длительность полета была сопоставимой с длительностью человеческой жизни. Теперь такая возможность есть у каждого. Как только это случилось, стало понятно, что рано или поздно человечество обживет и эти места. Постепенно оно вплотную продвинется к границам Солнечной системы. Станут доступны Седна, Квавар, Эрида. Но есть принципиальный барьер. Пусть даже мы приблизим скорости наших КК к скорости света, все равно дальше чем на сто световых лет мы летать никогда не будем. И никакой парадокс близнецов не поможет. И вот эта сфера пространства радиусом сто световых лет – это сфера нашей цивилизации. Скорее всего, никакой другой разумной жизни в ней нет – мы тут хозяева. Но не дальше. Потому что лететь дальше не хватает человеческой жизни. Значит, обычный среднестатистический человек лететь туда не захочет. А значит, пространство за этим радиусом освоено быть не может. Возможно, в какой-то отдаленной перспективе что-то прорежется, но пока ничего даже не брезжит…

Как-то вечером я пожаловался на жизнь Валентине.

Она внимательно на меня посмотрела и сказала, что у меня нервный спад. А потом спросила, когда я последний раз брал отпуск. Я сказал, что не помню, когда я его брал, и для чего он нужен вообще.

– Понятно, – сказала Валентина. – Ты – трудоголик, и вот последствия. Отпуск необходим чтобы вместе с семьей поехать, например, к родственникам, или, скажем, куда-то, посмотреть новые места.

– И что там делать, в новых местах у родственников?

– Ничего не делать. Набираться впечатлений.

– Но полтора года назад мы с Куропаткиным ездили на Памир и покорили там одну вершину. Впечатлений была масса.

Валентина сардонически хмыкнула.

– Я не это имела в виду. Необходимо расширять круг общения, а вы с Васей на Памире его сузили до предела.

– Но у меня и без того достаточно широкий круг общения. Даже шире, чем нужно!

– Это деловой круг. Я же имею в виду совсем другое. Нужны встречи с новыми людьми, которые способны расширить твой кругозор, то есть духовно обогатить.

– Но у меня есть ты. Когда мы познакомились, я, одновременно, расширил свой кругозор и чрезвычайно духовно обогатился.

– Ты совершенно напрасно иронизируешь. Я говорю серьезно. Когда человек вращается в замкнутом кругу знакомых и друзей, у него и мысли начинают бегать по кругу.

– Но у меня они не бегают. У меня они отсутствуют.

– Правильно. Ты к ним привык, и перестал замечать, как они бегают. Это – как машины на улице. Они бегают, а ты их даже не замечаешь. Но они-то все равно бегают.

– Но ведь они бегают не по кругу.

– Они – да. А мысли – по кругу.

Я задумался. Спустя какое-то время я поймал себя на том, что уже в третий раз прихожу к выводу, что машины на улице бегают отнюдь не по кругу, но вот мысли мои явно зацикливаются.

Диагноз, таким образом, полностью подтверждался.

– Между прочим, – сказала Валентина, – мое положение еще хуже. Своими проблемами, вы, досточтимый сэр, меня не обременяете, учебу мне придется на время отложить, и что мне остается? Кирхе, киндер и кухня?

– Ну, это еще терпимо. У тебя хотя бы ККК, а у меня всего только КК…

– А что там с этими двумя "к"?

– Да так, разная ерунда…

Я вспомнил разговор Асеева И Сомова. Не знаю, почему я его вспомнил. Вероятно, в связи с заявлением Валентины.

– Послушай, Валюша, мне нужна консультация эксперта по одному вопросу. Я решил, что тебе и карты в руки.

Брови Валентины поползли вверх.

– С каких это пор я стала экспертом?

– Ну, ты же, как вроде, на сносях…

– Что означает это "как вроде"?

Я смутился.

– Ну, это я так, для красоты изречения…

– Тогда давай конкретней.

– Угу, – я сделал паузу, соображая, как бы половчее сформулировать тему. – Недавно один клиент в приватном разговоре изобразил следующую ситуацию…

Я довольно подробно пересказал ситуацию, заданную Асеевым, при которой любая помощь бессмысленна, завершив изложение риторическим вопросом:

– Как ты думаешь, этот врач поступает разумно?

– Конечно, – не задумываясь и весьма безапелляционно заявила Валентина.

– Почему ты так думаешь?

– Это интуитивно понятно.

– Смотря с каких позиций. Аргументируй.

Валентина сунула мне под нос тарелку с чем-то питательным, потом сунула в нее ложку, сказала "ешь", налила себе чаю, села напротив и задумалась.

Я машинально стал есть, соображая, о чем, собственно, она думает.

– В общем, так, – сказала Валентина. – Тебе ведь нужен квалифицированный ответ?

– Естественно. Впрочем, нет. Меня интересует в основном, аргументация.

– Тогда так. Каждый человек когда-то умрет. Так?

– Ну… В общем, да.

– Не "ну", и не в "общем", а да. Если после него ничего не остается, тогда непонятно, зачем он вообще жил. Так?

– Ну, так.

Я поймал себя на том, что мое "ну" можно трактовать как то, что мне известны какие-то исключения, не позволяющие считать данный силлогизм истиной. Однако, ничего похожего на опровержение я в своей голове не имел.

– Пока человек молод, он может родить ребенка, а когда стар – нет. Так?

– Ну, с некоторыми оговорками.

– Это у мужиков оговорки, а у баб никаких оговорок нет. Будет тянуть – родит больного или урода. Это элементарная биология. Отсюда простой вывод: ты сначала роди, то есть уплати природе долг, который взял при рождении, а уж потом занимайся подвигами, борениями и свершениями. Или просто живи, как тебе вздумается. Если ты кого-то родил, то твое собственное рождение уже как-то оправдано с позиции здравого смысла. А то ведь некоторые всю жизнь прокувыркаются, детей нет, да и свершений кот наплакал… Вот эта твоя дама из примера – тот самый случай.

– Весьма убедительно, – сказал я раздумчиво. – А вот этот тезис: "плод должен созреть", как он тебе?

– Вывод довольно очевидный, хотя, конечно, разные могут быть случаи… Но ты ведь привел абстрактный пример? Или есть какие-то дополнительные детали?

– Нет, просто некая общая ситуация.

– Ну, тогда нужно брать этот тезис за основу, а уж дальше рассматривать детали и решать конкретно, что там и как… Нюансы бывают разные.

– А ведь ты у меня, Валентина, очень здравомыслящая женщина!

– Ты в этом сомневался?

– Ну… В каких-то эпизодах эта твоя черта не проявлялась слишком уж выпукло, – сказал я дипломатично. – Например, однажды ты была порывиста, и уронила вазу…

– Я ее не уронила, а разбила – это разные вещи.

– Но ведь ты же потом загнала себе осколок в ногу!

– Естественно. Мне нужен был повод, чтобы не хлопнуть дверью.

– Надо ли это понимать так, что ты…

– Будет лучше, если ты не станешь это понимать, – сказала Валентина и мягко положила ладонь мне на запястье. – Лучше, если каждый будет понимать то, что умеет. А начнешь понимать что попало – дурачком станешь. Иногда понимать бесполезно, а иногда даже вредно. Вот например, если женщина будет пытаться понять все что происходит при зачатии, беременности и родах, она никогда не родит! Ты ведь сам мне это объяснял в ту памятную ночь.

– Ну да, ну да.., – произнес я, соображая, что бы такое сказать веское и по существу.

И в этот момент мне по затылку стукнула одна интересная мысль.

– Скажи, Валентина, вот как ты думаешь, должны ли цивилизации размножаться? Люди ведь размножаются, почему бы и цивилизациям не делать то же самое. То есть, в соответствии с каким-нибудь высшим принципом, типа: "подобное должно родить подобное"?

– Да, наверное должна. Скорее всего. Иначе, если цивилизация погибнет, не останется ничего… Ты ешь, ешь – кончай разглагольствовать!

Утром из подполья вынырнул Куропаткин. Это меня чрезвычайно обрадовало. Дело в том, что, занимаясь "конкретикой" в соответствии с указаниями Петра Яновича, я не добился никаких успехов. Несмотря даже на полномочия, которые он мне делегировал. Да и полномочий, как выяснилось, у него было – кот наплакал. То есть, при ближайшем рассмотрении, я и без него обладал почти всеми теми же полномочиями. Ну, допустим, я послал с полсотни запросов от его имени. И что? Среднестатистическая скорость получения ответов увеличилась на микроскопическую величину, поскольку никакие звонкие подписи не могли изменить угловую скорость основного приводящего вала бюрократической машины ГУКа, как, впрочем, и смежных организаций. Я мог теперь напрямую связаться по спецканалу с любым членом Коллегии в любое время, чего я, по понятным причинам, не делал. Я мог в любое время связаться с любым нашим дознавателем в любой точке Приземелья и чем-нибудь его озадачить. Но чем?.. То есть, я, конечно, связался с Эндрю Джоновичем, и от имени Гири настоятельно попросил его ускорить поиски Асеева насколько это возможно. Карпентер на экране видеофона развел руками и сказал: "Глеб, дорогой, я делаю все возможное и даже кое-что сверх того. Но, как и неделю назад, не имею даже намека на место его нахождения. И как раз хотел звонить Гире. Если бы ты мне дал такой намек, я был бы чрезвычайно обрадован". Я сказал ему, что если намек появится – непременно сообщу.

Далее, я предпринял усилия по прояснению фигуры Бодуна. Удалось узнать, что Бодун Сергей Иванович в настоящее время зарегистрирован в Караганде по адресу такому-то, а где сейчас находится – неизвестно. И кое-какие биографические подробности. В частности, он, на самом деле, родился не на Луне, а на орбите вокруг Луны, в процессе срочной эвакуации его матери. Образование получил в Минске, астрофизик, специализировался по трансплутоновым объектам. Примерно двадцать лет назад он был принят в научный сектор ГУК, и, помимо всего прочего, участвовал в трех экспедициях во Внеземелье. Восемь лет назад уволился, и с тех пор никаких сведений о нем в архивах ГУК не имеется. Ни в чем предосудительном никогда замечен не был. Имеет ряд научных публикаций.

Вот, собственно, и весь джентльменский набор сведений. Я несколько раз пытался связаться с Бодуном по коду домашнего видеофона – никто не отвечал.

Куропаткин появился в секторе именно в тот момент, когда я закрыл дверь кабинета Гири снаружи. Но самого Гири в этом кабинете не было – там сидел Сюняев и довольно уныло с кем-то пререругивался по видеофону. Я заходил к нему узнать, нет ли каких-либо новостей или указаний. Ни того, ни другого у Валерия Алексеевича под рукой не оказалось, он сказал, что ждал новостей от меня, но если их нет, я могу быть свободен. Я вышел, закрыл дверь, успел констатировать, что, в данном случае, свобода – это именно "осознанная необходимость", и тут увидел Васю. В руках он держал какой-то цветистый журнальчик, выглядел, жизнерадостным, бодрым и весьма довольным собственной персоной.

Мы приветствовали друг друга, Вася немедленно поинтересовался, как там Валентина, я сказал, что превосходно, и даже несколько более того, и, в свою очередь, спросил, с каких это пор он заинтересовался молодежной прессой.

Дело в том, что я успел разглядеть название журнала: "Мы и вселенная". Когда-то в юности, я тоже читал этот журнал – он был популярным во всех смыслах: и по степени популярности в среде юношей и девушек, и по уровню трактовок различных тем. Тематика статей была разнообразная, и, в целом, журнальчик этот достаточно квалифицированно информировал читателя о том, как устроен мир за пределами земной атмосферы.

– А вот посмотри, что я тут нарыл.

Вася полистал журнал, раскрыл на некоторой странице ближе к концу и сунул мне под нос.

– "Мы – малые дети Галактики" – прочитал я заголовок, набранный броским "космическим" шрифтом наискосок на фоне Андромеды. – И что?

– Да ничего. Ты посмотри, кто автор.

Я с трудом отыскал фамилию автора в левом нижнем рукаве Андромеды. Им был не кто иной как Сергей Бодун.

– Интере-есно! – протянул я машинально. – И что же тут пишет наш подследственный.

– Интереснее другое. Все это он написал еще восемь лет тому назад. Да ты почитай, почитай!..

Я принялся читать. Сначала я прочел то, что имело подзаголовок "от редакции". Там утверждалось, что данная статья провалялась в редакции целый год, ибо вызвала многочисленные споры. Но, в конце концов, ее решили опубликовать, руководствуясь тезисом о том, что истина может быть добыта только путем сопоставления различных точек зрения… И так далее. Реверансы я опустил и взялся за основной текст.

"Большинство читателей этого журнала наверняка интересуется будущим нашей цивилизации, и почти каждый не прочь в него заглянуть. Что будет через двадцать, тридцать, сто, или, скажем, триста лет. Но вряд ли кто, будучи в здравом уме, даже себе самому задаст вопрос: что будет с нашей цивилизацией, например, через десять миллионов лет?

Для человека, срок жизни которого исчисляется годами, миллион лет – это почти бесконечность. Между тем, наша Галактика сформировалась, по разным данным, от шести до десяти миллиардов лет назад, а Солнечная система существует уже по крайней мере четыре миллиарда лет. Времена такого порядка принято называть космологическими. Что касается цивилизации на планете Земля – она существует примерно десять тысяч лет. Для справки: за это время сменилось примерно 400 поколений, но принципиально изменилось все: объем знаний, технологии, культура, мораль. Обратим внимание, что, с одной стороны, этот временной промежуток несопоставим с временем жизни человека, с другой стороны, по сравнению с космологическими временами, это просто мгновение. Известно, что Солнце будет излучать в прежнем режиме, по крайней мере, еще шесть миллиардов лет. То есть, перспективы у нашей цивилизации как будто бы радужные.

Для каждого отдельного человека вопрос, сформулированный в первом абзаце, не имеет смысла – он родится, проживет свой век, и умрет. А что же цивилизация? Ей тоже отмерен свой срок, или она потенциально способна существовать вечно? Если же, в соответствии с принципом "ничто не вечно под Луной", ей тоже отмерен свой век, пусть даже и космологический, тогда вопрос: а какой смысл в ее существовании? Образовалась, совершила ряд телодвижений, и исчезла без следа… А если наша цивилизация не погибнет, то что она будет делать, ну, скажем, в ближайший календарный миллион лет?

Ответы на такие и подобные этим вопросы дает теология. Но для квалифицированного ученого, и, смею думать, многих читателей этого журнала теологические ответы совершенно неубедительны, ибо исходят из постулата бессмертия души, не отвечая на вопрос о том, что, собственно, такое душа. Кроме того, в мироздание вводится ненаблюдаемая сущность – Всевышний. Можно, однако, ввести другую сущность – суперцивилизацию, то есть цивилизацию, имеющую, с нашей точки зрения, достаточно большие технологические возможности, позволяющие разумным существам, которые ее сформировали, выходить за пределы своей звездной системы. Разница между Всевышним и суперцивилизацией заключается в том, что первый может творить чудеса, а последняя просто использует законы природы, действующие в нашей вселенной, и отнюдь не требует, чтобы кто-либо в нее слепо верил. Мы попытаемся искать ответы на заданные вопросы, используя эту новую сущность.

Для начала, давайте сформулируем некоторые ограничения. Во-первых, никакие технологические достижения не помогут суперцивилизации изготовить транспортные средства, способные передвигаться со скоростью больше скорости света в вакууме (что, кстати, Всевышнему вполне по силам, ибо он всемогущ). Возможности любой суперцивилизации в плане передвижения принципиально ограничены свойствами пространства-времени (для сравнения: Всевышний вездесущ). Во-вторых, никакая суперцивилизация не способна дать разумным существам, из которых она состоит, абсолютного бессмертия (что Всевышний, в некотором смысле, гарантирует). И в третьих: никакая суперцивилизация не может знать всего, что творится во вселенной и даже в нашей Галактике (Всевышний это может по определению, ибо всеведущ).

Отметим следующие факторы.

Ближайшая от нас звезда находится на расстоянии 4-х световых лет. При скоростях, характерных для современных космических судов, мы можем ее достигнуть за время порядка 25000 лет. Даже это время больше всего времени существования нашей цивилизации. За время такого путешествия должно сменится, по самым скромным подсчетам, не менее 500 поколений. Вдумайтесь, читатель! У Вас есть предки. Вы знаете хоть что-то хотя бы об одном из них хотя бы в двадцатом колене?!

Далее. Диаметр нашей Галактики порядка 100000 световых лет. Это практически означает, что никакая суперцивилизация не способна освоить все пространство Галактики в смысле обеспечения связности коммуникаций, если она образована биологическими существами. Мы определяем систему как коммуникативно связную, если разумное существо может переместиться из любой ее части в любую другую и вернуться обратно за время своей жизни. Можно, следуя фантастам, вообразить себе биологическое существо, живущее сотни тысяч лет, но, исходя из биологических и химических законов, есть серьезные основания полагать, что это невозможно. Разумеется, если передвигаться по Галактике со световыми скоростями, можно сэкономить собственное время, но в точках отправления и прибытия с временем будут происходить разные неприятности. Из этого вытекает простое следствие: субъектами внутригалактического сообщества могут быть только цивилизации, но никак не разумные индивидуумы их образующие. То есть, в пространстве Галактики должен формироваться следующий уровень иерархии разумной жизни, и именно цивилизации, а не индивидуумы, станут клетками галактического организма. Какое-то представление об этом процессе можно получить, используя аналогию с государствами и городами в средние века.

Приведем некоторые оценки. Объем нашей галактики с учетом неравномерности распределения звезд в ядре, диске и гало может быть оценен числом 10^14 кубических световых лет. С некоторой натяжкой можно принять, что цивилизация нашего типа может обеспечить коммуникации в кубе пространства со стороной 100 световых лет. Объем такого куба – 10^6 кубических световых лет. Поделив первое число на второе, мы получим 10^8, то есть сто миллионов. Именно такое число цивилизаций должна содержать наша галактика для того, чтобы быть коммуникативно связной с позиций разумной жизни. И это по самому гамбургскому счету.

Попытаемся теперь оценить общую ситуацию, которая сложилась в Галактике в отношении разумной жизни к настоящему времени. С позиции современной астрофизики, наиболее вероятной кажется следующая: одна или две суперцивилизации и чрезвычайно редкие островки разума на разных стадиях развития. Самое развитие разумной жизни в разных частях Галактики протекает на фоне множества негативных факторов, начиная от возможных близких взрывов сверхновых, и кончая ускоренным расширением Вселенной, сопровождаемым глобальным ростом энтропии. Могут возразить: Галактика не участвует в космологическом расширении. Но она непрерывно теряет энергию за счет излучения звезд. Кроме того, как и любая система, имеющая температуру, непрерывно теряет массу за счет звезд, которые в результате столкновений получают импульс, достаточный для ухода из гравитационной ямы Галактики. Галактика эволюционирует, точных прогнозов ее эволюции современная наука дать не может, но автор склоняется к мнению, услышанному им на одном из астрофизических симпозиумов: "гало рассасывается, ядро коллапсирует".

Каковы же перспективы, с точки зрения любой сущности, осознающей свое бытие, то есть разума. Глобальный рост энтропии в космологических масштабах времени неизбежно переведет ситуацию в разряд необратимых, при которых невозможно существование никаких достаточно сложных информационных систем. А только они и могут противостоять упомянутому росту энтропии.

Темпы же естественного развития разумной жизни сопоставимы с темпом хода космологических процессов. К тому же, молодые цивилизации практически беззащитны перед космологическими катастрофами. Напрашивается вывод: разумная жизнь не в состоянии освоить даже Галактику, не говоря уже о вселенной в целом.

Но этот вывод ошибочен – такая возможность существует!

Предположим, где-то в пространстве Галактики какая-то цивилизация достигла уровня суперцивилизации. Она осознает, что необходимо ускорить темпы развития разумной жизни во всей Галактике Но как именно? Стратегия экспансии, понимаемой как равномерное расширение сферы, освоенной данной цивилизацией, вряд ли приведет к успеху. Темпы этой экспансии не могут быть слишком большими, поскольку площадь контакта с неосвоенным пространством пропорциональна квадрату радиуса освоенной сферы, а объем этой сферы пропорционален кубу ее радиуса, и в этом кубе нужно поддерживать хотя бы минимальный порядок. Да и по сути своей, такая экспансия не что иное как оборона. Во-первых, попытки преобразовать всю Галактику в биологическом смысле "под себя" из одного центра обречены – на это не хватит никаких ресурсов. Во-вторых не увеличивается разнообразие типов мышления. Этот фактор – главный. Логично предположить, что, подобно тому, как разнообразие видов на земле обеспечивает устойчивость жизни в целом, так и разнообразие типов разумных существ является залогом стабильного существование разумной жизни в Галактике.

Признавая справедливость этого тезиса, и имея в виду сформулированные выше ограничения, какую глобальную цель может поставить перед собой суперцивилизация, выходя за пределы своей звездной системы на галактическую арену? Очевидно, она должна содействовать возникновению очагов разума везде, где только это возможно.

Какой стратегии она должна придерживаться?

Наиболее разумной представляется следующая. Необходимо начать формирование достаточно частой сети очагов разумной жизни одновременно (в космологическом смысле) во всей Галактике. Такая стратегия исходит из того, что в процессе развития разумная жизнь в каждом очаге осознает необходимость проведения той же стратегии, и будет действовать аналогично, то есть, одновременно с расширением своего очага, будет содействовать созданию новых. На взгляд автора, создание новых очагов должно являться, приоритетной задачей для каждой цивилизации. Именно создание, а не опека, которая на галактических расстояниях очень быстро истощит любые имеющиеся ресурсы. Этим суперцивилизация отличается от теологического Всевышнего, ресурсы которого неограниченны по определению, но который предпочел создать один единственный очаг разумной жизни.

Принципиально важно, что только такая стратегия гарантирует экспоненциальный рост освоенного разумом пространства Галактики.

Для наиболее эффективной реализации стратегии суперцивилизация может действовать следующим образом.

Первое: должен вестись планомерный поиск зачатков жизни во всех доступных местах.

Второе: везде, где обнаруживается жизнь и, в первую очередь там, где уже имеются потенциально разумные виды, должна, применительно к местным условиям, строится некая система. Эта система предназначена для того, чтобы в какой-то перспективе обеспечить репликацию найденного очага жизни в случае, если очаг превратится в молодую цивилизацию. А это, скорее всего, неизбежно во всех случаях.

Цель этой стратегии: увеличить плотность разумной жизни в Галактике до некоего критического уровня. В каком-то смысле, этот этап освоения Галактики можно назвать экстенсивным. Что должно произойти, когда этот этап закончится, и критический уровень будет достигнут? Можно предположить, что когда цивилизации образуют достаточно плотную сеть, они, совместно используя все доступные ресурсы, начнут планомерно превращать нашу Галактику в разумную среду одновременно во всех ее частях. Примерно такую же стратегию использовал человек, осваивая Землю.

Если это произойдет, тогда, быть может, встанет вопрос об установлении связей с соседними галактиками, и объединении галактик во всей вселенной. Новые возможности всегда порождают новые цели, при достижении которых появляются иные возможности. Нетрудно понять, что такая вселенная будет эквивалентна Всевышнему в религиозном смысле. И она найдет себе цель и смысл существования. Например, сможет творить новые миры, с иными, более удобными законами природы.

Но сейчас даже примерно нельзя понять, что произойдет в этом космологически отдаленном будущем, если описанная стратегия будет успешно реализована.

Что же должны делать мы, исходя из этой стратегии. Под "мы" здесь и далее понимается земная цивилизация.

В первую очередь мы должны попытаться понять, были ли уже обнаружены какой-либо цивилизацией, и не создана ли упоминавшаяся выше система репликации (далее репликатор). Если репликатор существует, мы должны им немедленно воспользоваться, вне зависимости от того, понятен ли нам до конца принцип его действия, или нет. Причины две. Первая: наша цивилизация может погибнуть в результате действия каких-либо случайных космологических факторов (близкий взрыв сверхновой, изменение режима светимости Солнца, столкновение Земли с крупным астероидом и т.п.), либо каких либо внутренних факторов биологического (например, пандемия) социального (глобальная война) или иного характера (истощение ресурсов). Мы должны застраховаться от того, что наш тип разума бесследно исчезнет. Вторая причина вытекает из осознания нами необходимости поддержать действия наших партнеров. И чем раньше мы это сделаем, тем больший эффект даст стратегия.

Итак, допустим, что в окрестностях Солнца есть некая система-репликатор, созданная гипотетической суперцивилизацией. Каково функциональное назначение репликатора?

В пассивном режиме репликатор должен, по возможности, собирать как можно более полную информацию о всех этапах исторического развития нашей цивилизации, минимально влияя на ее эволюцию. В активном режиме репликатор должен оказать содействие какой-то группе представителей нашей цивилизации покинуть освоенное пространство и, перемещаясь по Галактике, искать необитаемую и приемлемую для жизни, устойчивую, планетную систему. Найдя ее, группа должна иметь возможность основать дочернюю цивилизацию того же типа. Последняя не сможет в своем обозримом будущем контактировать с материнской, и до определенного (в космологическом смысле) времени будет развиваться автономно. Не исключено, что прибывшая группа подготовит на месте еще один репликатор, используя элементы уже имеющегося. Времени межзвездного полета, для того, чтобы разобраться в его устройстве, будет вполне достаточно.

Как может быть устроен репликатор?

Наиболее вероятно, это некоторая система, встроенная в достаточно крупный планетоид, астероид или комету с вытянутой орбитой и достаточно большим периодом обращения. По замыслу создателя, этот объект в определенное время должен естественным путем покинуть Солнечную систему, пройдя в непосредственной близости от какой-либо большой планеты.

Совершенно очевидно, что отправлять в таком объекте куда-то материальных людей нет никакого смысла. Материальные люди смертны. Создание же реального самовоспроизводящегося биологического социума в замкнутом объеме объекта проблематично. Это просто тюрьма, а в тюрьме любой разум деградирует.

Можно предложить следующую методику. Реальный объект, который покинет Солнечную систему должен обеспечить долговременное хранение пассивного биологического материала, например, яйцеклеток. Кроме того этот объект должен обеспечить функционирование некоей виртуальной среды обитания, в которой темп хода времени выбран с таким расчетом, чтобы время полета стало хотя бы сопоставимым с временем жизни человека. Создатель репликатора рассчитывал, что к моменту старта объекта, мы его обнаружим, поймем, что это такое, и сумеем им воспользоваться.

Почему среда должна быть виртуальной?

Преимущества очевидны. Вообще говоря, виртуальная, а иначе говоря, информационная среда, для своего поддержания требует гораздо меньшего расхода энергии, нежели биологическая. Причем, расход энергии может быть уменьшен простым уменьшением темпа бытия в этой среде, и сделан как угодно малым. Сам темп бытия может быть переменным, то есть, в случае необходимости ускоряться или замедляться относительно темпа течения физического времени. Кроме того, бытие в такой среде устойчивее, и поддается коррекции. Недостаток этой среды в том, что полноценная эволюция в ней вряд ли возможна. Почему – вопрос другой и здесь не обсуждается. Но эволюция и не требуется. Таким образом, информационная среда как раз то, что нужно для консервации личностей на неопределенно долгий срок.

Есть ряд очень важных условий.

Полет осуществляется хотя и в пассивном режиме, но должен контролироваться. Но самое главное то, что рано или поздно, объект приблизится к звездной системе с приемлемыми условиями, кто-то должен эти условия оценить и принять решение о том, что полет завершен. И запустить процесс расконсервации. Причем, решение это останется на его совести, а стало быть, последняя должна быть в наличии. То есть, решение должно быть принято осознанно, с учетом всех факторов и последствий. Мало того, на этапе полета могут возникать опасные ситуации, требующие анализа, выбора и принятия решений. Решение такой задачи почти неизбежно предполагает непрерывное существование в виртуальной среде некоего социума. Это не может быть аналог индивидуума, но обязательно коллектив индивидуумов, то есть личностей, пусть даже существующих виртуально.

Другое условие состоит в том, что на всех этапах виртуальная среда должна быть, в той или иной степени, разомкнута в реальную, иначе контролируемый полет невозможен. Следовательно, каждый виртуальный индивидуум понимает, кто он, и как соотносится с реальностью. В виртуальной среде отсутствует эволюция, ибо нет необходимости в адаптации – среда стационарна. Следовательно, размножение не предполагается. Но каждый виртуальный индивидуум условно вечный – он не стареет. Более того, может быть воспроизведен в нескольких экземплярах, хотя, особого смысла в этом нет. Дублирование не добавляет в сообщество таких индивидуумов нового качества.

Вообще, можно предположить, что без рождения и смерти эволюция невозможна. Это биологический и кибернетический закон природы. Каждая биологическая или кибернетическая система стремится поддерживать свое качественное состояние, но мутации и флуктуации неизбежны, вследствии чего система "портится". Интуитивно понятно даже на житейском уровне, что всегда проще создать нечто новое, нежели тратить ресурсы на ремонт старого. Эволюция тоже исходит из принципа минимума затрат на единицу продукта. Но если эволюция объекта не предполагается, смерть и рождение перестают быть обязательными, а, скорее, наоборот, крайне нежелательны. При передаче информации в процессе "воспитания" вновь родившегося индивидуума какая-то часть ее неизбежно теряется. В нашем же случае цель прямо противоположная: сохранить всю накопленную информацию, то есть культуру, стиль мышления и прочие атрибуты цивилизации в течение сколь угодно длительного периода свободного перемещения по Галактике. А быть может, и далее.

Другой важный вопрос: насколько должна быть открыта в реальность виртуальная среда обитания. Реальность всегда самодостаточна, поскольку ограничена только законами природы и не ограничена в пространстве и времени. Любая виртуальная среда – не более чем надстройка над реальностью и ограничивается принципиально ее свойствами, в том числе во времени и пространстве. Хотя, разумеется, это только интуитивный вывод. И неизвестно, к каким выводам мы можем прийти при более тщательном анализе. Важно то, что виртуальная среда может воздействовать на реальную, вызывая необходимые ей состояния последней.

Существование личности в виртуальной среде – совершенно особое состояние. Надо думать, что главный мотив к бытию в такой среде – стремление достичь поставленной цели. Сама же виртуальная среда ограничена рамками своего носителя летящего вдали от любых материальных объектов. И она должна поддерживать информационные процессы в себе, как минимум, до того момента, когда будет достигнута хоть какая-то реальность, отличающаяся от межзвездного вакуума. Цель задана извне – поддержание информационного гомеостаза, поиск подходящей системы и последующий перевод информационного виртуального бытия в реальное существование. Удачный исход – зарождение новой цивилизации.

К слову сказать, человек, а точнее, его мозг, не что иное, как носитель виртуальной среды, в которой обитает его сознание. Известно, что полная изоляция очень быстро приводит к сумасшествию, то есть дезинтеграции информационного процесса, каковым является сознание. Между тем, и человек, и виртуальная среда в его мозгу продолжает функционировать.

Можно, конечно, и дальше заниматься спекуляциями на тему особенностей виртуального бытия, но…

Здесь воображение автора уже полностью истощилось, ибо он вышел за пределы своей компетентности. Автор ясно отдает себе отчет в том, что и без того очень далеко перешагнул границу, за которой научный прогноз превращается в псевдонаучную болтовню. Но он готов поручиться за то, что высказанные им идеи не противоречат современным знаниям о вселенной. Этим они выгодно отличаются от идей, пропагандируемых некоторыми писателями-фантастами".

– Ну, как тебе статейка? – поинтересовался Вася, терпеливо ждавший, когда я дочитаю до конца, и наконец дождавшийся.

– Хорошая статейка.., – сказал я вяло.

А что я мог еще сказать? Мы тут подпрыгиваем уже которую неделю, проводим собеседования и совещания. Морщим лбы до боли. А потом является Куропаткин и приносит статейку в популярном журнале десятилетней давности, где все проблемы и загадки решены одной левой, и даже подготовлены соответствующие указания.

– Интересно, мы пойдем к Гире с этой уникальной информацией? – поинтересовался Вася.

– Нет. К Гире мы не пойдем, потому что Гири нет на месте уже два дня.

– И где он сейчас?

– В верхних эшелонах, предположительно. Формирует политику.

– Куда же мы пойдем?

– А нам нужно куда-то пойти?

– Ну, должны же мы получить новые указания.

– Надо понимать, что все старые ты уже исполнил?

– Ну.., – Вася помялся. – Не сказать, что… Но и сказать, что нет, тоже рука не поднимается.

– Изъяснись удовлетворительнее, – ядовито предложил я.

– Понимаешь, Глеб, с этими орбитами аварийных КК в базе данных какая-то чехарда. Система там такая: как кто-то зафиксирует координаты какого-то КК, так эти данные заливают в базу данных по орбитам. Все чинно, благородно. В базу мы с моим парнем проникли. Данных – море. Начинаю выборочно анализировать. И тут выясняется, например, следующее. Вот, некоторый КК. Все точки лежат на эллипсе, а три – нет. Что хочешь, то и думай! И если бы один такой был, а то ведь десятки!

– Стало быть, они меняли орбиты.

– Понятное дело. Дрейфовали, дрейфовали, потом включили тягу попали в точку, потом вернулись и принялись опять дрейфовать по той же орбите.

– Что, вот прямо так?!

– По данным из базы выходит, что так. Но самое интересное, что для попадания в нужную точку они должны были набирать чуть ли не десятую от скорости света. Ну, так выходит по датам…

– Но это же бред! В базе явно ошибочные данные.

– Ясно, что бред. Но какие данные я должен считать ошибочными, а какие нет? Мне нужны указания!

– Печально, – буркнул я. – Дело в том, что по этим вопросам все прерогативы Гиря передал мне. То есть, я тебе должен давать указания, но у меня никаких указаний нет, вот в чем штука…

– Так ты теперь большая шишка, – произнес Вася уважительно. – А насчет ответственности за порученный участок работы Гиря тебя предупредил?

– Угу… Ответственностью он меня загрузил по самую макушку. Ладно, пойдем-ка мы сходим к Сюняеву – он теперь ВРИО. Прерогативы прерогативами, а субординация субординацией…

Когда мы вошли, Валерий Алексеевич заканчивал очередной разговор по видеофону. Закончив его, он старательно изготовил на лице страдальческую мину и поинтересовался:

– Ну, что там у вас еще?!

– Да вот, Куропаткин хочет доложить о своих достижениях и получить указания.

– Ладно, пусть докладывает, – неожиданно покладисто согласился Валерий Алексеевич. Видимо свою суточную норму ипохондрии он уже выбрал.

Вася доложил.

Ситуацию с базой данных, орбитами и координатами Сюняев оценил как "вопиющий бардак". Я отметил точность формулировки – мне такая точность не по силам. Да и то сказать, Валерий Алексеевич был лингвистом, а я всего лишь математиком. С другой стороны, мне, как математику, было вполне по силам провести статистический анализ орбит в этой базе, и выявить все инородные включения. Работа не на день, и не на два, но при необходимости… Весь вопрос в том, а есть ли такая необходимость? И, как несколько ранее Васей, мною тоже овладело желание получить свежие указания.

Валерий Алексеевич какое-то время созерцал свои пальцы. Старательно. И не все сразу, а по очереди. Потом сказал.

– Ладно. Я подумаю. Что-нибудь еще?

– Еще вот тут у меня статья в журнале, – сказал Вася.

– О чем статья?

– Общие соображения по освоению Галактики.

Сюняев поскучнел.

– И что пишут?.. Ладно, давай сюда – сам почитаю.

Взяв журнал, он начал рассматривать обложку. Потом, вероятно, обнаружив год издания, вяло полистал и спросил:

– Где ты взял этот э-э… антикварный экземпляр?

– В библиотеке.

– И каким ветром тебя туда занесло?

– Ну, мы с одним парнем разговаривали, потом начали спорить, и он сослался на этот журнал. Только ни год, ни номер он не помнил – пришлось искать…

Сюняев махнул рукой:

– Хорошо, хорошо… Что я должен читать? С начала?

– Там по оглавлению найдите "Мы – малые дети Галактики".

Валерий Алексеевич принялся изучать оглавление. Тут он наткнулся на фамилию автора статьи и воскликнул:

– Вот ведь стервец, и тут наследил! Куда ни сунешься – везде этот рыжий Бодун. Чего он тут еще понаписал?

– Не "еще", Валерий Алексеевич, а восемь лет назад, – сказал я.

В этот момент дверь отворилась и на пороге появился Гиря.

– Ага! – закричал он жизнерадостно. – Кучкуетесь! Заговоры плетете! Меня подсиживаете! А вот я вас!..

Сюняев сделал ему ручкой и уткнулся в статью. Гиря продефилировал к столу и, став у него за плечом, тоже начал заглядывать в журнал.

– Нет, ты посмотри, что пишет! – зашипел Сюняев. – Тоже мне, гений выискался! Все дураки – один он умный!

– Где пишет? – Гиря склонился у него над плечом.

– А вот! – Сюняев ткнул пальцем в абзац. – Так трактует, что хоть беги…

– Ничего не вижу! Ну-ка слезь со стула…

– Еще чего! Я исполняю обязанности…

– Ага, ага… Тогда дай сюда журнальчик. Да дай же, вцепился, как клещ!.. Ты при исполнении – не имеешь права отвлекаться…

Какое-то время они делили журнал, потом Гиря победил, убежал к окну, упал в "крэсло" и затих.

– Тогда вслух читай, – воскликнул Сюняев в отчаянье. – Видели?.. Послал господь начальничка…

– Так это же Бодун! – вдруг сказал Гиря. – Это же он написал…

Первый раз в жизни я видел шефа таким ошарашенным. И, наверное, последний. Его взгляд выражал абсолютную беспомощность и даже обиду. Словно он только что понял, что вот этот роскошный новогодний подарок принес не дед мороз, а папа, потому что увидел бороду деда Мороза отдельно от деда Мороза, а папу в шубе деда Мороза

– А ты, вероятно, полагал, что это написал Достоевский? – желчно заметил Сюняев.

Но Гиря уже оправился от удара.

– Ладно, – сказал он. – "Смейся, паяц, над разбитой любовью"! Глумись над святыми чувствами. Юродствуй в храме моей души…

И уткнулся в журнал. Дочитав, он передал его Валерию Алексеевичу, тот еще раз проверил, не изменилось ли имя автора, убедился, что нет, и тоже начал дочитывать. Я открыл было рот, но Гиря меня остановил, приложив палец к губам.

– Они читают. Им мешать нельзя! – сказал он шепотом.

Наконец все утряслось. Все всё прочитали, всем всё стало понятно. Я полагал, что начнется обсуждение, но оно не началось. Потому что забурчал видеофон. Сюняев ответил и уже через минуту брызгая слюной внушал кому-то, что тот родился не вчера, что "в таких ситуациях следует не-мед-лен-но, ты меня слышишь?! немедленно"…

– Суровые будни, – пробормотал Гиря и поманил нас пальцем, указав на дверь.

Мы вышли в "предбанник", он поинтересовался, есть ли что-нибудь еще. Вася доложил про орбиты и координаты и в который раз запросил указаний. Гиря рассеянно посмотрев в угол, ответил, что с указаниями сейчас туго, но если сильно нужны, можно позже вторично обратиться к Сюняеву – он придет в себя и непременно что-то придумает. Хотя с его, Гири, точки зрения картина и без указаний достаточно прояснилась. То есть, можно, конечно, скрести по сусекам в поисках крупиц, но они эту картину уже существенно изменить не могут. Сейчас пора принимать какие-то решения и совершать какие-то конкретные действия, но какие именно, он, Гиря, не знает, а какие знал, уже предпринял. Он бы тоже с удовольствием получил указания, что ему делать дальше, и поинтересовался, нет ли у нас таковых? Хотя, разумеется, нет – откуда бы им взяться…

– Вот что, Глеб, – сказал он наконец. – Этот Бодун – он ведь где-то здесь ошивается. Шныряет везде, контактирует с подозрительными лицами. Я уже понял, какова его задача: он должен отслеживать реакцию нашего ведомства на все их художества. Я полагаю, у этой боевой бригады есть несколько сценариев поведения на случай, если ГУК вдруг начнет реагировать неадекватно. Так вот, Бодун припал к первоисточнику и ждет. Случись чего, он сообщит, а там уж разберутся, что к чему. Поэтому он должен быть здесь. Попробуйте-ка его, этого Бодуна, найти, и поговорить с ним начистоту. Неофициально. Расскажите, о чем мы тут догадываемся, чего недопоняли. И самое главное, сообщите мое личное мнение. Оно состоит в том, что я считаю ситуацию необратимой. То есть, если бы мы, почесались года полтора назад, тогда можно было бы развернуть кампанию по вылавливанию негодяев в отсеках, а сейчас – поздно. Обратите внимание, что я не даю никаких оценок их действий с морально-этических или каких-то иных позиций. Я просто констатирую, что пресечь их деятельность сейчас можно процентов на пять-десять. А шуму будет – на все Приземелье. Как минимум, деятельность ГУКа будет парализована года на полтора, а о политических последствиях и реакции общественности я даже и думать не хочу. То что происходило во времена "Межпланетной лиги" – просто семечки. Я – реалист. Поэтому я гарантирую, что с моей стороны никаких агрессивных действий не последует. А все мои последующие действия – не более чем акция прикрытия. Причем, я забочусь не о них – я, в данном случае, буду отстаивать интересы своего ведомства.

Мы с Васей переглянулись.

– Грубо говоря, Петр Янович, вот это да! – сказал я. Гиря в ответ только хмыкнул. – Но скажите, в какой степени то, что вы сказали, будет соответствовать действительности?

– Сто двадцать шесть и четыре десятых процента. Так и передай. От моего имени. И мои личные тому гарантии.

– Похоже, мы идем на контакт с нарушителями общественной безопасности, – бросил Вася небрежно. – А как же борьба?

– Борьба? – Гиря пожал плечами. – Вся борьба, Василий, еще впереди. Особенно у меня. До сих пор я пытался определить, кто злодей. Кто именно пытается нарушить безопасность? Теперь я с этим определился, а ты, видать, еще нет. Сейчас и ты определишься. Ведь это ты, Василий, – ты и есть главный нарушитель. И Глеб – он тоже. И Сюняев. И аз грешный. Все мы – негодяи и злостные нарушители. Но я уже начал бороться с собой, а ты еще нет. Почему?.. Завтра рядом вспыхнет сверхновая – мы к этому не готовы. Упадет астероид – не готовы. Погаснет Солнце – опять не готовы. Мы – формалисты и головотяпы!

Сказав это, Гиря повернулся и величественно пошел к двери в свой кабинет. Но по дороге он обернулся и бросил:

– Да, Глеб, передай этому Бодуну, чтобы он связался с Асеевым, если это возможно, или сам пусть примет решение по такому вопросу. Мне нужна полная гарантия, что происходит именно то, что происходит на самом деле. Такой гарантией может быть демонстрация его серого ящичка в действии. Я не требую личного участия в этой демонстрации. Вполне достаточно, если он продемонстрирует его тебе. Без такой гарантии я могу, хм.., предпринять какие-то неадекватные действия, что, хм.., нежелательно. Проще говоря, я не имею привычки оставаться в дураках, а поскольку с моей стороны однажды последовала любезность, я жду ответной.

И он исчез в дверях.

Вася повертел в руках свой журнальчик и сказал:

– Пойдем, что ли, к себе. Кофейку изладим, потом думать будем… А ты знаешь, Бодун действительно здесь – я его, кажется, видел.

– Кажется, или видел?

– Видел.

– Где?

– А в техническом корпусе, в операторской машинного зала. Он стоял возле блондинки. Блондинка шлепала по сенсорам, а он разворачивал перед ней перспективы.

– Почему ты так решил?

– Да потому что он так плавно водил рукой от себя к горизонту.

– Но может быть он ей заливал про космические бездны и космологические параметры.

– Вряд ли. Блондинка не того калибра.

– Много ты понимаешь в блондинках…

– Да уж побольше, чем ты. Валентина-то не блондинка.

– Верно. Надо ей об этом намекнуть. Мол вот ты, Валентина, не блондинка, поэтому Куропаткину кажешься непостижимой и загадочной… Но это хорошо, что Бодун здесь. Пошли.

Добравшись до места, я немедленно связался с Карпентером. Он был в Нью-Йорке. Я спросил, нет ли у него подходов к Бодуну Сергею Ивановичу.

– Есть, – сказал Эндрю Джонович весело. – И притом разнообразные. Но у него много клиентов – ты последний в очереди.

– А кто первый?

– Сюняев.

– Но я по срочному поручению Гири.

– Это меняет дело – будешь первым. Значит так. Бодун сейчас в Караганде. Его пасет Штрассен – знаешь такого?

– Знаю.

– Что ты хочешь сделать с Бодуном?

– Имею поручение от Гири с ним встретиться.

– Больше ничего? Напоить, скрутить, связать и доставить не надо?

– Нет.

– Бодуну следует знать о твоих намерениях?

– Было бы желательно.

– Тогда никаких проблем не предвидится. Жди. Я свяжусь со Штрассеном – в течение суток он тебе перезвонит.

– Но мне нужно конфиденциальное рандеву.

Эндрю Джонович показал с экрана большой палец.

– Можешь на меня положиться. Все будет конфиденциально и тет а тет. Шторы голубые, кресло глубокое, дамы в зеленом. И две нагие негритянки с опахалами. А также абсент и восточные сладости.

– Сердечное вам спасибо, Эндрю Джонович. Век не забуду ваших милостей!

– Привет Валентине.

Глава 21

Штрассен позвонил в конце рабочего дня. Сказал, что, предварительно, встреча назначена на завтра у Бодуна на квартире. И назвал адрес, который я и без него знал. Еще он сказал, что завтра утром Бодун сам со мной свяжется и уточнит время. Действительно, утром, часов в десять, на связь вышел сам Бодун, и мы в три секунды договорились встретиться немедленно у него на квартире. Я сдернул Васю с клавиатуры – он шаманил какую-то программку. С утра он заявил, что баста, что нечего ждать каких-то там указаний, что "дело делать надо!". И плотно сел за монитор. По-моему хотел таки проанализировать орбиты. К моменту, когда Бодун вышел на связь, он настолько вошел в раж, что даже хотел отвертеться от рандеву. Я ему указал на ошибки, пристыдил, и дал указание следовать за мной.

Шторы в той комнате, куда провел нас хозяин, оказались действительно голубыми. Сам он тоже полностью соответствовал описанию Гири. Выглядел лет на тридцать, рыжий, высокий и спортивный. Правда, никаких признаков нахальства я не обнаружил. Как, впрочем, и негритянок с опахалами. Мы с Васей представились, и Вася, как бы ненароком, выложил на стол свой журнал. Бодун бросил на него косой взгляд и хмыкнул.

– Понимаю, – сказал он. – Но, в то же время, надеюсь на взаимопонимание. Не буду вас уверять, что не располагаю временем – этого добра у меня просто завались. Но, как бы вам сказать… Я нахожусь в информационном потоке, а вы меня из него выудили. И я могу проспать что-то важное. Поэтому давайте без обиняков. Мне сказали, что вас уполномочил со мной встретиться Гиря. Петр Янович такая фигура, которую я не могу игнорировать. Поэтому я хочу немедленно уяснить, что он желает? Это возможно?

– С этого и начнем. Петр Янович неофициально ставит вас в известность, что ему примерно понятны ваши планы, намерения и возможности. Не ваши лично, разумеется, а того круга лиц, которые объединяются вокруг Асеева. Общая ситуация ему понятна настолько, что он готов принимать ответственные решения, и часть их уже принял. Более того, мы уполномочены проинформировать вас об этих решениях.

– Очень интересно! – Бодун откинулся на стуле и закинул ногу на ногу. – Большего и желать невозможно, поскольку я в последнее время только тем и занимаюсь, что пытаюсь прояснить, какие именно решения примет ГУК в связи с той информацией, которую накопил Гиря. А поскольку он один владеет всей совокупностью данных, то, надо полагать, от него и должна была последовать инициатива. И она последовала. До меня доходят слухи, что готовятся какие-то страшные меры в отношении всех поголовно. Местонахождение Петра Яновича мне неизвестно, но на его месте сидит Валерий Алексеевич Сюняев. Что это означает – известно всем. Он уже устроил один грандиозный скандал и два с половиной среднего масштаба. Навигационщиков он перепугал до такой степени, что они одеревенели и ни на что не реагируют. Задерживают рейсы без всяких объяснений!.. Сегодня утром в главном вычислительном центре мне заявили, что к ним едет ревизор по орбитам, и предупредили, чтобы я не портил им пейзаж хотя бы какое-то время. С часу на час ожидаю ареста. Не иначе, вы явились с ультиматумом или с ордером – это как минимум… Или уже с приговором?

– С ума сойти! – сказал Вася.

– Обуздай свои эмоции, – я посмотрел на Васю с укоризной и поинтересовался: – А что, для ареста есть какие-то юридические основания? Вы возглавляете преступную группировку? Если так, то это не по нашей части. Это – Департамент Безопасности. И мы, встречаясь с вами, здорово себя компрометируем.

Бодун улыбнулся:

– Нет, я чист перед законом. "И голову на плаху положу с высоко поднятою головою".

– Пикантная позиция головы, – заметил Вася в сторону.

– Слово кабальеро? – сказал я.

– Слово джентльмена. "Невинной кровью жертв я рук своих не обмарал, в том честью поручусь, и совестью своей не торговал, и имя предков гордое я черными делами не запятнал".

– А, так вы тоже лингвист?!

– В душе. По основной специальности – астрофизик. А кто еще лингвист?

– Гиря и Сюняев.

– Вот как? "И кто ж они? Товарищи по лире О горе мне! Собратья по перу, меня вы предали в угоду низкой злобе…". Но давайте ближе к делу. Что же хочет Петр Янович?

– Собственно, ничего. Петр Янович, через наше скромное посредство, информирует вас, что не намерен предпринимать никаких действий для пресечения деятельности Асеева. Он считает, что время для них упущено. Ситуация перешла в разряд необратимых, и воспрепятствовать вашим намерениям кто-либо уже не в силах. Можно пытаться вредить, но это не имеет никакого смысла, поскольку результат будет тот же самый. Гиря просил передать, что все его нынешние и последующие шаги являются не более чем камуфляжем, и вами могут в расчет не приниматься. В связи с вашей деятельностью, для ГУКа могут наступить тяжелые времена, и Гиря уже сейчас готовит позиции для обороны.

– "Мой бог, что слышу я! Ужели правда, что пал священный Рим, и толпы варваров теперь Сената стены оскверняют?!". Черт побери, вот этого я никак не ожидал! Петр Янович – великий человек, я обнажаю перед ним голову… А, кстати, парни, каково ваше мнение на этот счет? – Бодун кивнул на журнал. -Вы ведь читали мою статейку?

– Наше мнение почти невесомо. Петр Янович подавляет наше мнение своим величием, – сказал Вася сварливо, копируя манеру Сюняева.

– Но ведь вы свободные и цивилизованные люди. И, как часть нашей цивилизации, просто обязаны иметь свое мнение.

– Мы его имеем, – заверил я. – Но на баланс общественного мнения оно повлиять не может, поэтому мы наше мнение оставляем при себе. И потом, честь мундира… Вы меня понимаете?

– С некоторым трудом. Мой скромный опыт работы в научном секторе ГУКа не свидетельствует в пользу отстаивания чести мундира. Впрочем, наука – дело такое… Идет борьба идей, а на алтарь идеи, порой, бросается и не такая мелочь, как мундир… Вы, простите, кто по специальности?

– Математик.

– Завидую. Воистину, чистая наука. "Не юродствуй – докажи!" – вот ее лозунг. А в астрофизике даже эксперимент поставить нельзя. Только то, что идет оттуда, – он ткнул пальцем в потолок. – Гипотезы, концепции, трактовки… Поди, проверь!.. Впрочем, это я о своем, о девичьем…

– В математике тоже есть подводные камни, – сказал я. – Взять хотя бы споры о том, чьи аксиомы более истинны.

– Да, конечно. Везде драма идей… – Бодун рассеянно покивал. – То, что вы мне сообщили, звучит весьма обнадеживающе, и, скажу прямо, окрыляет. Уж если сам Гиря проникся пониманием… Я тоже полагаю, что главное – избежать общественных эксцессов. А вот Асеев делает вид, что ему на это плевать. Но он – человек прямолинейный, да, впрочем, и он только делает вид.

– Петр Янович уделяет этому аспекту первостепенное внимание.

– И, на ваш взгляд, он полностью утвердился в своих намерениях?

– Полностью, – сказал я.

– Дословно: на сто двадцать шесть и четыре десятых процента, – вставил Вася.

– Вот как? – Бодун обхватил подбородок ладонью и увел взгляд в сторону. – Сто процентов – мне понятно. Но что означают двадцать шесть и четыре десятых? Как вы полагаете?

– Мы тоже теряемся в догадках, – буркнул Вася.

– Не знаю, что они означают, – сказал я. – Но что-то они означают. Гиря процентами не бросается.

– Я бы, пожалуй… – Бодун задумался. – Впрочем, нет, об этом рано говорить… Хорошо. Это все?

– Не совсем. Гиря заявил, что не любит оставаться в дураках. Ему нужны гарантии. И в качестве ответной любезности он просит продемонстрировать работу того самого ящика, с помощью которого вы произвели ментоскопирование.

Мне показалось, что Бодун даже несколько растерялся.

– Продемонстрировать? Но как? Ему я ничего не могу продемонстрировать. Это просто невозможно!

– Он намекал, что вы могли бы связаться с Асеевым и как-то утрясти этот вопрос.

– Асеева на Земле уже нет, и здесь он больше не появится. Связаться-то я могу, да что толку. – Бодун покачал головой и прищурился. Лицо его сделалось жестким. – Передайте Гире мои сожаления. Его требование невыполнимо. Если такого рода гарантия – условие его благорасположения, то мы в нем не нуждаемся.

– Вы неправильно меня поняли. Петр Янович не ставит никаких условий. Он намекает на ответную любезность. Ему нужна твердая уверенность в том, что он полностью разобрался в ситуации. Иначе, он, как я думаю, может предпринять какие-то ошибочные действия, которые могут повлиять на развитие событий. Какие именно события он подразумевает, понятия не имею. Но у меня сложилось впечатление, что это в ваших же интересах.

– Черт побери! Где ваш Гиря был раньше со своей неуверенностью?! Сейчас я уже ничего не могу ему продемонстрировать, понимаете? Физически не могу. Технически. Нет у меня такой возможности. Именно ему – не могу!

– Хорошо. А не ему – можете?

– Кому, например?

– Мне.

– Вам – могу. Вы хотите сказать, что ему этого будет достаточно?

– Вполне. Он на это специально указал. Вот свидетель, – я показал на Васю.

Вася важно кивнул.

– Это резко меняет дело, – Бодун заметно повеселел. – Я уж было подумал, не желает ли Петр Янович… Будем считать, что я погорячился. Теперь понятно: Петру Яновичу нужны твердые доказательства неземного происхождения моего ящика. Ведь если это не так, то вся наша деятельность – мистификация с неизвестной целью. Он догадывается, что ящик – нечто большее, чем устройство записи. Собственно, я же ему на это и намекнул. И вы сейчас в этом убедитесь. Итак, гарантии в форме демонстрации. Одну минуточку…

Бодун вышел в соседнюю комнату, вернулся и торжественно водрузил на стол серый ящичек с шлангами и присосками. Мы с Васей видели его впервые, и, вероятно, пожирали глазами. За Васю я ручаюсь.

– Вот он, этот сакраментальный предмет, вожделенный для лицезрения, – сказал Бодун не без иронии. – Это, – он показал на ящичек, – устройство, а это, – он выудил из-за спины шкатулочку, открыл ее и показал маленький камешек, похожий на агат, – носитель. В данный момент носитель – не что иное, как Гиря Петр Янович. В известном смысле, разумеется. Излагаю диспозицию. Я понятия не имею, как все это устроено. И никто не имеет. И не знаю, будет ли иметь. При любой попытке воздействовать на ящик неправильно, он рассыплется в прах. Однажды я это наблюдал воочию. Произошла ошибка – мы с Асеевым были просто шокированы. Поэтому вам лучше не суетиться. Камешек без такого ящика – просто булыжник. Сейчас ящик настроен на меня. Для всех прочих это кусок чего-то там – не знаю чего. То, что этот ящик может изымать некую информацию из головы, вы знаете. Но он может кое-что еще. Поскольку это демонстрация, следите внимательно, чтобы ни одна ее крупица не ускользнула от вашего внимания. Петр Янович наверняка устроит допрос с пристрастием, а я крайне заинтересован, чтобы демонстрация состоялась и была признана успешной.

– Мы тоже в этом заинтересованы не меньше вашего, – заверил я.

– Тогда начинаем. Сейчас произойдет следующее. Я прицеплю вот эти присосочки к своей голове, вставлю вот этот камешек в ящичек, и какое-то время буду как бы отсутствовать. Вас это не должно смущать, и вы не должны ничего предпринимать. На мою моторику и выражение лица не реагируйте. И хочу предупредить особо: к ящичку не прикасайтесь. Когда я очнусь, наступит ваша очередь.

Бодун приложил присоски к вискам – они прилипли и даже как бы слегка всосались в кожу. После этого он вынул камешек из коробочки, аккуратно уложил его на середину ладони, поднес ладонь горизонтально к правой боковой поверхности ящика и резким движением ладони хлопнул по этой поверхности. Спустя секунду он повернул руку ладонью вверх. Камешка на ладони не было.

– Как говорится, вуаля! Посидите спокойно минут пять – мне надо обсудить вопрос с Петром Яновичем.

Сказав это, он опустил руки на колени, закрыл глаза и замер.

– Все выглядит очень натурально, – пробормотал Вася.

Ждали мы недолго. Бодун как бы очнулся после сна, снял присоски и потер глаза.

– Прелестно! – промурлыкал он. – Мой персональный Петр Янович сегодня в отличном настроении. Против встречи не возражает.

– А вы сказали ему, кто мы такие?

– Я сказал, что вы явились от его оригинала. И в вызывающей форме потребовали гарантий достоверности его существования. Он сразу все понял и даже пошутил, что сам бы хотел иметь твердые гарантии факта своего существования.

– Мы отнюдь не требовали гарантий существования виртуального Петра Яновича, – сказал я.

– Но факт его существования убедит вас в том, в чем вы желали бы убедиться? Постарайтесь определиться, что вас устроит. Я не могу заставить этот ящик творить чудеса или плясать джигу на столе, а исчезновение камешка в руке может продемонстрировать любой фокусник-манипулятор, – пробурчал Бодун несколько раздраженно.

– Хорошо, давайте ваши присоски и инструкции.

– Все до чрезвычайности просто, как и должно быть неземному, – сказал он, протягивая мне концы шлангов. – Итак. Успокаиваетесь, устраиваетесь на стуле так, чтобы случайно не потерять равновесие, не упасть и, паче чаяния, не сдернуть фурнитуру вместе с ящиком. Прикладываете присоски к вискам. Через пару секунд чувствуете очень легкое покалывание. После этого закрываете глаза и стараетесь не думать ни о чем. То есть, ни о чем определенном. Как только перед глазами возникнет туманное белое пятнышко с радужными краями, начинайте в него пристально всматриваться, не открывая глаза. Перед вами возникнет некая картина.., – он запнулся, подбирая слова. – Ну, такой как бы туман, а в центре Петр Янович. Можете с ним беседовать – все как обычно. Отличие в том, что себя вы тоже будете видеть краем глаза, но несколько сбоку, как бы сидящим рядом, и, возможно, не целиком, и не совсем таким, каким представляете. Вернее… Ну, в общем, там увидите. Все это поначалу сбивает с толку, но быстро привыкаешь. Чем-то напоминает озвучивание фильма. Постарайтесь не двигаться и не жестикулировать – это для вас самих будет выглядеть несколько комично. Теперь существенное. Если вы по каким-либо причинам хотите прервать контакт со своим визави, отведите глаза в сторону так, чтобы он исчез из поля зрения, и закройте их секунд на пять. Если же вы, не желая того, выпадаете в реальность, значит тот, с кем вы общаетесь, разорвал контакт. Мой виртуальный Гиря этим пользуется довольно регулярно. Обзывает меня дураком, и отключается. И я остаюсь в дураках. Уверяю, со мной он не церемонится, и, порой, ведет себя совершенно безобразно. А что поделаешь, приходится терпеть, – Бодун развел руками. – Пожалуй, в части инструкций, это все. Вопросы?

– Если у меня и без того закрыты глаза, как же я там их закрою еще раз? – сварливо поинтересовался Вася.

Бодун усмехнулся:

– Волевым усилием, дорогой, волевым усилием. Там все делается исключительно волевым усилием. Там можно себя поместить в того себя, который рядом и подобрать себе костюм. Можно даже сделать необходимый пейзаж и, при необходимости, вкусовые ощущения, если, скажем, вам захочется посидеть с вашим контрагентом в ресторане, и он не возражает. И многое другое. Но для этого нужен опыт. А опыт, как известно, "сын ошибок трудных". Пока же у вас его нет, вокруг будет нечто расплывчатое туманное и неопределенное. Не пытайтесь там экспериментировать с обстановкой – получится ерунда, и контакт может прерваться. На самом деле, этот ящик имеет довольно богатые возможности. К примеру, если он на вас настроен, вы можете подключаться к нему без камешка, погружаться в нечто, и творить в нем почти все, что вам в голову взбредет. При достаточно богатом воображении можно сотворить целый мир, в котором для вас персонально будет все, что угодно, за одним исключением. А именно: в этом мире будет существовать только одна личность – ваша, а сам мир будет существовать, пока вы в нем. В этом мире можно торчать до одури, или до почти полного истощения организма, правда ящик это почувствует и выбросит вас в реальность. Все о чем я рассказал, я пробовал сам. Вообще, этот ящик – очень чувствительная машина. Его можно использовать для медицинской диагностики и коррекции психического состояния. Если, разумеется, умеешь с ним обращаться. Асеев мне говорил, что если имеется чистый камешек, и ящик настроен на тебя, то появляется еще масса возможностей. Можно творить миры, запоминать их и к ним возвращаться при повторном входе. Из чего он сделал вывод, что камешек, это некий блок долговременной памяти очень большого объема. Он также сказал, что если ящик настроен на тебя, то можно даже зафиксировать свою личность, запомнить ее и после с ней взаимодействовать, как с отдельной от тебя, но в этом случае могут возникать какие-то неприятные эффекты и последствия, так что лучше без особой надобности с этим не баловаться… Ну, я, надеюсь, достаточно вас впечатлил, может быть все-таки начнем?

– У меня просто руки чешутся попробовать! – сказал Вася.

– Надеюсь, это не заразно, – сказал я строго. – Сунь их пока в карманы для профилактики.

Бодун подал мне шланги, я взялся за присоски и приложил их к вискам.

Я действительно почувствовал покалывание, но очень легкое и вполне комфортное. Взглянул на Бодуна – он кивнул, и я закрыл глаза. Через секунду возникло обещанное пятно – почти квадратное и с размытыми радужными краями. Я начал всматриваться, пятно на меня наехало, и я очутился в некотором замкнутом объеме пространства. Все, в общем, соответствовало описанию. Меня, как такового, не было, но справа на чем-то неопределенном сидел другой я, несколько, правда, помятый и потрепанный. И, видимо, ошарашенный или оторопелый – не знаю, что точнее. Я повернул к нему голову, он немедленно отвернулся. Я сообразил, что он просто копирует мои движения, и решил оставить его в покое. И, как велел Бодун, решил пока воздержаться от экспериментов.

Прямо передо мной сидел Гиря и внимательно меня разглядывал. Сидел он в своем кабинете за своим рабочим столом в обычной позе, и выглядел очень натурально. Правда, чем дальше от стола, тем больше обстановка теряла резкость, пока совсем не сходила на нет.

– Привет, Глеб, – сказал он деловито. – Ты как, очухался, или еще нет?

– Вполне, – выдавил я. – И даже несколько более того.

– А выглядишь неважно. Взъерошенный какой-то, невыспавшийся. Не здороваешься.

– Здравствуйте, Петр Янович…

Краем глаза я заметил, что мой образ справа шевелит губами. И Гиря смотрит не на меня, а на него. Я подумал, что это как-то не очень естественно, и надо бы мне переместиться на его место. Я начал мысленно сдвигаться вправо, и неожиданно под собой увидел свои руки ноги и грудь. Я пошевелил пальцами – они зашевелились. Наверно, я бы и дальше занимался собственными свойствами в новой для себя обстановке, но Гиря не дал мне закончить адаптацию.

– Глеб, ты бы кончил совершать идиотические телодвижения, – посоветовал он, – Смотреть неприятно, да и отвлекаешь. Плюнь на все это. Ты по делу явился, или как?

– Ну, собственно… Вы же сами пожелали… Вернее не вы…

– Я, я пожелал, – сказал Гиря несколько раздраженно. – Диспозиция понятна: мы сидим в ящике, ящик существует, и все это какая-то новая реальность, нам доселе неведомая. Сколько у вас там времени прошло с момента снятия моей копии?

– Ну, примерно неделя. Как вы себя здесь э-э… чувствуете?

– Как я себя чувствую? – переспросил Гиря. – Хреново я себя чувствую. Как арестант на допросах. Я даже не могу выбирать собеседников. Теперь кого подсунут, с тем и общаюсь. До сих пор бодался с этим Бодуном. Он меня агитировал и пытался завербовать. Но я держусь. В бытовом отношении тоже не сахар – никаких физиологических отправлений, но главное, никакой тебе общественной жизни. – Гиря улыбнулся. – Нет, Глеб, долго я тут сидеть не намерен – сбегу! Ладно, шутки в сторону. Давай о деле. Ты должен обязательно как-то свести Бодуна с этим… Ну, с тем… другим мной.

– С прототипом, – подсказал я.

– Именно. Я тут с Бодуном провел совещание, и он передо мной развернул некоторую перспективу, в которой могут возникнуть неприятные моменты. Их можно и нужно избежать. Я не сомневаюсь в том, что этих типов уже не удержать – смоются в любом случае. И в общем, они правы – другого такого случая в форме кометы нам не представится, а сами мы со своей бюрократизированной цивилизацией еще не скоро сподобимся на осмысленные деяния… Теперь о другом. Я, на твой взгляд, сильно отличаюсь от, хм.., прототипа? Нет ощущения, что меня подкорректировали?

– Пока трудно судить. На первый взгляд, нет.

– Да ты не ерзай, – посоветовал Гиря. – Говори как есть.

– А что я еще могу сказать – мы общаемся только пару минут.

– Ну, хорошо. Как я понял, вы с Василием посланы на предмет гарантий. Происходящее тебя убеждает, что вот этот ящик, в котором мы сейчас находимся не мог быть изготовлен здесь, на Земле?

– Да, безусловно. У нас таких делать не умеют.

– Ну, и разумеется, у тебя куча вопросов. Возможно, ты даже желаешь получить от меня какие-то ценные указания.

– Я бы не прочь… Но, боюсь, они могут войти в противоречие с указаниями вашего, хм.., прототипа.

– Тогда воздержусь. Я, в свою очередь, тоже не прочь бы узнать, как там развиваются события с момента моей фиксации в камешке. У меня тут все бытие эпизодами… Но это я, пожалуй, из Бодуна вытрясу. Меня интересует главное: что решил прототип? Что он собирается делать?

– Он считает, что проворонил момент для любых активных действий против Асеева, и теперь будет стараться сохранить статус-кво до последней возможности. Прикрывать, и демпфировать любые колебания в среде ГУКа.

– Ответственное решение. Но его мы приняли еще совместно. Что еще?

– Пока ничего. Хотя… Петр Янович, у меня к вам вопрос. Дело в том, что ваш прототип дал гарантии, что не станет чинить препятствий Асееву. Эти гарантии были выражены численно в процентах, и оказались равными ста двадцати шести с копейками. Как, по-вашему, что могут означать эти лишние двадцать шесть с копейками?

Гиря поднял голову и внимательно на меня посмотрел.

– Не для болтовни, Глеб. Лишние проценты, я думаю, означают, что прототип решил оказать Асееву содействие. Акция состоится. Пресечь ее он не может. Да и, если говорить откровенно, не хочет. Но в ней будут участвовать люди. Следовательно, нужно увеличить степень их защищенности, и, поелику возможно, облегчить дальнейшее существование. Но, повторяю, это – не для болтовни. Я понятно изъяснился?

– Вполне.

– Но не более того…, – Гиря усмехнулся. – Что лично ты думаешь по этому поводу?

– Я пока не определился.

– Тогда постарайся. Вот что, – Гиря опять задумался. – Прототип тебе, конечно, доверяет, но, как мне сказал Бодун, ему нужна безусловная уверенность, не зависящая от степени доверия к кому-либо. Мне кажется, можно использовать уже проверенную и хорошо себя зарекомендовавшую систему личных паролей. Передай ему от меня такую изящную фразу: "Карабумба намба тумба".

– И что это означает?

– Да ничего. Почти бессмыслица. Эта фраза известна мне одному. Она – из моего глубокого детства. Ну-ка повтори.

– Карабумба намба тумба, – сказал я.

– Блестяще, – восхитился Гиря. – Просто здорово. Феноменальная память! Для информации: "Кара" – это тюркский корень "черный". "Бумба" и "намба" – колдовские звуки. "Тумба" – она и есть тумба. В целом – заклинание. Карабумба – это такой негодяй и злой волшебник. Его придумал мой отец, когда вынужден был каждый вечер усыплять меня сказкой. Еще там фигурировали "Норик" и "Фофка" – положительные герои-путешественники. Тоже запомни, на всякий случай.

– Ясно, – сказал я. – Так ему и передам. Скажу, что джинн был в лампе, и все такое… Что-нибудь еще?

– Да, вроде бы и все… Привет передай от меня. Теперь-то мы уже не вполне одно и то же, так что можем пожелать друг другу успехов. Сюняеву – привет. Скажи, что мне его будет очень не хватать. Остальным передай приветы, но как-нибудь позже, при случае. И, пожалуй, давай заканчивать это дурацкое визави. Вся эта механика придумана вовсе не для развлечений, да и Бодуну не надо давать повод заподозрить нас в сговоре. Все, прощай. Выходи.

– Прощайте, Петр Янович.

Я посмотрел в сторону и зажмурился. А когда открыл глаза – уже сидел на стуле рядом с Васей.

– Ну, как впечатления? – немедленно поинтересовался Бодун. – Гарантии признаны достаточными?

– Вполне, – сказал я нарочито бодро. – Петр Янович сообщил мне новое и чрезвычайно эффективное заклинание: "Карабумба намба тумба"!

– А, – буркнул он. – Мне Гиря это тоже скормил. На случай, если придется шантажировать его самого в натуре.

– Как-то все не очень солидно, – заметил Вася. – Заклинания, беседы… Почему бы Гире лично не показать его самого со стороны. Все стало бы намного проще, и впечатлений больше.

– Я ведь уже говорил, что этого делать нельзя, – сказал Бодун и поджал губы.

– Почему?

– Ящик разрушится – останется кучка песка.

– Почему?

– У вас, юноша, что, распад функций мозга? Я же сказал: ящик разрушится.

– Но я не спрашиваю, почему ящик разрушится. Меня интересует, для чего так устроено, что он разрушится? В этом есть какой-то смысл?

– Очевидно, есть, коли так сделано. Лично я его тоже не вижу, и что с того? У меня встречный вопрос: а для чего вам необходимо обязательно иметь возможность общения с самим собой через ящик? Вы ведь вполне можете это сделать внутри самого себя. Или нет?

– Нет, – зло сказал Вася. – Сам себя внутри себя я подавляю. Я довлею внутри себя над самим собой, понятно? Мне нужно освободиться от собственного "я", со всеми его гнусностями и мерзостями. А Гирю уже давно следовало бы поставить на место, чтобы он прекратил издевательства над подчиненными. Он двуличен, и все лишние "я" из него следует вытряхнуть. И такая возможность была, но мы ею преступно не воспользовались из-за боязни утраты какого-то жалкого ящика.

– О, как далеко зашел процесс! – произнес Бодун и обратился ко мне: – Как вы в своем ведомстве терпите такую неуравновешенную личность?

– Да вот терпим, – сказал я. – А куда прикажете деваться? Он – "гений, парадоксов друг". А у нас строгая норма: один гений на сорок бюрократов.

– Неужели такая большая потребность в гениях? Кем же вы ее закрываете?

– Такими вот, и ему подобными. Всех других вы переманили к звездам. Наша цивилизация под угрозой! Да, Василий?

– При нынешнем подходе к проблемам, ей, безусловно, кердык, – заявил Вася безапелляционно.

– А что такое "кердык"? – Бодун завертел головой.

– Кердык – это синоним печального конца, – пояснил я. – Что-то из восточной мистики.

– Мы отвлеклись, – предупредил Вася. – Теперь моя очередь общаться с виртуальным Гирей. Я желаю с ним обсудить проблемы конца нашей цивилизации.

– Бог мой, – подумал я вслух, – ведь это второй Сюняев! И чем дальше, тем больше усиливается сходство…

– Минуточку, – Бодун поднял палец. – Мы не договаривались на два сеанса. Мой, пока еще персональный, Гиря может не пожелать контактировать вторично. Он и меня посылает ко всем чертям, если я не несу ему новую информацию. Общефилософские проблемы он не желает обсуждать принципиально.

– Бюрократизм! – Вася изобразил на лице отвращение. – И здесь бюрократизм. Как все это пошло и мелко… Хорошо, согласовывайте мой визит. "Я многое терпел, стерплю и это оскорбление. Но вы… Но вас отныне я больше не люблю, в душе моей погасла искра. А в сердце… Там лишь хлад и мрак, и вечная зима…"

– О! – произнес Бодун, цепляя присоски к вискам. – Если это импровизация, то весьма недурно…

Пять минут спустя, он вернулся в реальность и протянул присоски Васе.

– Петр Янович возражал, но я попросил, как о личном одолжении. "Ведь оба мы поэты, не так ли, мой юный друг. Но вы… Вы – Моцарт и Сальери в одном лице. Ах, нет, не говорите "нет"!"

– "О, чернь! Толпа, скажи, зачем толпишься ты?!", – магнетическим голосом продекламировал Вася, гордо задрал подбородок, принял чопорный вид, нацепил присоски закрыл глаза да так и застыл с чопорным лицом. Потом губы его слабо зашевелились.

– Процесс пошел, – сказал Бодун потирая руки. – Результаты воспоследуют.

Судя по всему, наш визит ему очень сильно развязал руки, и приподнял настроение. Мы помолчали. Вася продолжал шевелить губами. Надо полагать, виртуальный разговор набирал обороты.

– Все же это не укладывается в моей голове, – сказал я чтобы как-то заполнить паузу. Ведь этот ящик должен где-то черпать энергию.

– Вероятно так. Но, во-первых, энергетические затраты могут быть совершенно ничтожны. А во-вторых, вы заметили, что я сначала надел присоски, а потом вложил камешек. Возможно, что ящик использует энергию того кто к нему подключился. Калуца, например, полагал, что основные процессы происходят в мозгу, а ящик так, прилада. Асеев же считает, что ящик содержит элементы виртуальной среды. Я думаю, что прав Калуца, потому что когда снимаю присоски, мой виртуальный Гиря перестает быть. Мы с ним это проверили.

– Но он запоминает все, что с ним происходит?

– Да. Вероятно, информация как-то перегружается в камешек. Но виртуальный Гиря существует только в то время, когда присоски у кого-либо на висках.

– Активировать ящик можете только вы?

– Этот – только я. Он на меня настроен.

– А как снимается настройка? Или это уже навсегда?

– Нет. Как-то она снимается, но как – я пока не знаю. Это всегда делает Асеев самолично. А когда он меня настраивал, я ничего не понял. Очень похоже на действия шамана. – Бодун улыбнулся. – Кроме шуток.

– Что, с бубном бегал?

– Нет, так далеко он не продвинулся, но было интересно.

Я помолчал и таки задал вопрос, который вертелся на языке:

– А вас могут принудить активировать ящик?

Бодун как-то странно на меня взглянул и бросил:

– Нет.

– Вы это проверяли?

– Я – нет. Но другие проверяли. Одного даже сожгли на костре. У ящиков долгая история. Какие-то из них попадали в очень грязные руки. Но ящик умеет оценить состояние субъекта, который его пытается активировать. И того, который с ним работает в данный момент. Вы заметили, что первым присоски надел я, то есть тот, на кого он настроен? Без этого вы не могли бы им воспользоваться. И ни с каким другим камешком, кроме камешка Гири, он сейчас не активируется.

– Ну а, допустим, Вася снимет присоски, я выхватываю острый нож, приставляю вам к горлу, и мы вдвоем эскортируем вас к Гире. Сам Гиря присоски не одевает, но их одевает Сюняев, и… так далее.

– Во-первых, я скручу вас обоих с ножом или без ножа. Хотя, – Бодун критическим взором окинул мою фигуру. – Это, пожалуй, спорно…

– Да я и не собираюсь с вами спорить! Я просто обрисовал некую гипотетическую ситуацию.

– Ну так и я обрисовал гипотетическую, – невозмутимо сказал он. – Я ведь вижу, что никакого ножа за пазухой у вас нет, как, впрочем, и намерения им воспользоваться, если он таки есть. Что касается описанной ситуации, то я в нее не попадал. Допустим, она реализовалась. Но там, внутри ящика, и даже, возможно, у вашего приятеля в голове, сейчас сидит Петр Янович Гиря, а не кто попало. Как вы думаете, захочет он общаться с кем попало? Кого попало мы на камешки не записываем. И те, кто это делал до нас, тоже были, в общем, люди приличные. Они старались не связываться с патологическими личностями… Кстати, у реального Петра Яновича даже сейчас есть тысяча и один способ меня схватить, скрутить и вытрясти содержимое. Но он этого не сделал. Не знаю его мотивов, но, думаю, он понял, что это даже не бесполезно – это попросту бессмысленно. Ничего он из меня не вытрясет, потому что ничего такого особенного во мне нет. И уж тем более, ничего не вытрясет из этого, или какого другого подобного ящика. Современный уровень нашей науки и технологии этого сделать не позволяет. При любых грубых попытках воздействовать на него извне ящик просто самоликвидируется. Не я вам говорю. Это констатировал Калуца еще двенадцать лет назад. Вот если бы Гиря потряс Калуцу, может быть что-то бы вытряс. Но и этого он не делал. Почему? Да потому что не знал, что будет делать со своей добычей. Калуце Гиря доверял. А вот когда Калуца умер, Гиря всполошился, потому что не знал, к кому в руки попало то, что содержалось в голове Калуци, и попало ли к кому-либо вообще… Вы что же, думаете, мы всю эту секретность и подпольность развели для пущей романтичности предприятия? Смешно!.. Мы приняли элементарные меры предосторожности от административных дураков, которые склонны вот так приставить нож к горлу и орать: "Ну-ка выворачивай карманы. Что это у тебя там? Где взял? Кто разрешил брать?"…

Бодун взглянул на Васю и уже совсем другим тоном произнес:

– Похоже на то, что Петр Янович даже в таком виртуальном виде нашел возможность плести интриги?

– Ни секунды не сомневайтесь! – заверил я.

– Ну, пусть побалуется старик, – сказал он благодушно. – Когда еще такая возможность представится.

– А вы не пытались провести с ящиком какие-то более сложные эксперименты?

– С этим – нет. Но с другими Калуца работал очень плотно.

– И каковы результаты, если не секрет?

– Не секрет. Наибольшее впечатление произвели следующие результаты. Три ящика обратились в пыль по неустановленным причинам. Еще один обратился в пыль сам по себе, без видимых причин. Еще один – по недоразумению, я упоминал об этом. После этого мы начали обращаться с ящиками предельно осторожно. Предельно! Вот этот конкретный – исключение. Он выдан Асеевым персонально мне специально под Гирю. У меня такое впечатление, что Асеев предвидел нашу с вами встречу, поэтому до сих пор и не просит вернуть ящик туда, где ему надлежит быть. И камешек с Гирей не спешит у меня изымать.

– И много у вас таких ящиков?

– Ну.., – Бодун улыбнулся. – Не так много, чтобы обеспечить всех желающих, но вполне достаточно, чтобы сделать выводы. А именно: для тех, кто их производит, это вещь вполне заурядная. Я бы даже сказал, бытовая. Скажу так, у Асеева их не меньше сотни. А чистых камешков – существенно больше.

– Почему вы сейчас говорите достаточно откровенно о свойствах ящиков и камешков?

– Потому что теперь на Земле таких ящиков и камешков больше нет. Мои – последние. Впрочем, у этого конкретного камешка есть дубликат, поэтому он мой, личный. И впоследствии должен попасть к ламам в Тибет. Там он лопнет, когда потребуется. Собственно, я намерен передать его вам, но не сейчас – позже. Посмотрим, как пойдут дела…

– Тогда главный вопрос. Откуда они вообще взялись?

– Это трудный вопрос. Первый такой ящик принес Калуце один человек. Кто это был – не знаю. Асеев говорил со слов Калуцы, что это был не-то китаец, не то индиец, короче, он из тех краев, где живут упомянутые ламы. Он объяснил Калуце, что это такое и для чего предназначено. Он настроил этот ящик на Калуцу, дал ему один вот такой камешек, и на его изумленных глазах принял яд. И умер, как ни старался Калуца оставить его в живых. Он правда, был уже в очень преклонных годах, но все же, согласитесь, поступок неординарный. Кто сидел в камешке – не знаю, но, думаю, этот самый человек. Калуца начал с ним общаться через посредство ящика. Потом он и Асеева привлек к общению. И, видимо, спустя какое-то время, им было сообщено, где находится источник таких ящиков и камешков. Источник этот был где-то в Непале, в горах, в труднодоступном месте. Где конкретно – не знаю. Но это и не имеет значения – источник сейчас пуст. А приемник далеко.

– Комета, – уточнил я.

– Комета – это комета. – Бодун усмехнулся. – Она летит, и там свои дела. И комету, и ящики не дураки придумали, и не для дураков. Они пытались застраховаться от любых вариантов развития нашей истории. И нас, убогих, застраховать. Они понимали, что, например, технология ящиков, если она попадет не в те руки и не в свое время – это для нашей цивилизации будет штука пострашнее атомного оружия! С кометой то же самое. Представьте, что те, кто ее обнаружил, озвучили свое открытие. И кому-то из ваших больших начальников стало бы известно, что внутри кометы есть нечто, но что именно – неизвестно. А она летит сюда из Внеземелья. Я не поручусь, но не исключаю такой вариант: ее бы перехватили, разбираться бы не стали, а заложили бы несколько термоядерных зарядов, и разнесли бы в клочья вместе с перспективой межзвездного полета. На всякий случай. Мало ли чего…

– Это и сейчас не поздно сделать.

– Поздно, – жестко сказал Бодун. – Уже не успеете, а чуть позже эту комету будут охранять как… Мы там все сдохнем, будем таранить в лоб любой объект, который попытается подойти к ней ближе чем на сотую астрономической единицы. У нас теперь для этого есть и люди и средства.

– Вы это серьезно?

– А ты как думал! Ведь скоро она станет нашей единственной пядью родной земли. Или ты думаешь, что мы восемь лет вкалывали, а теперь вот просто так дадим какому-нибудь административному барану уничтожить все, во что мы верили и к чему стремились?

– Но ведь тем самым вы противопоставляете себя всей нашей цивилизации. Вы это понимаете? Вы – фанатики!

– И что? – холодно поинтересовался Бодун. – Да, я фанатик. Вот моя идея – она вон в том цветастом журнале. Изложена, на мой взгляд, вполне отчетливо чуть ли не десять лет назад. Тогда я не дождался никакой реакции. Ни официальной, ни неофициальной. Ни звука! Из ГУКа меня аккуратно выперли. Сам ГУК даже не почесался.

Бодун помолчал, уставясь куда-то в сторону. Потом глянул на меня в упор и сказал:

– Я ничего не крал и никого не обманывал. Никого не собираюсь убивать или грабить. А вон стоит ящик – он мою идею стопроцентно подтверждает. Вот ваш приятель – он сейчас виртуально получает свежие указания от вашего же виртуального шефа. Вот вы, взявший на себя роль судьи. Судите. Но сначала ознакомьте меня с перечнем этических норм, которые я нарушил.

– Дело не в этических нормах. Вы можете поручиться, что эта комета действительно не представляет опасности для нашей цивилизации? Мне не нужны ваши гарантии, мне нужны аргументы.

Он усмехнулся.

– Пожалуйста. Каждый год через Приземелье пролетают десятки, если не сотни комет. ГУК на это не реагирует, за исключением обычных мер противометеоритной безопасности. Наша комета уже проходила через Приземелье неизвестное число раз. Теперь она только чиркнет по краю Приземелья, она даже до пояса астероидов не дойдет. Если мы ошиблись в расчетах, и комета возле Юпитера не совершит нужный маневр – делайте с ней, что хотите. И с нами – то же самое!

– Ну, так надо договариваться, а не стращать!

– Именно! Я специально попросил виртуального Гирю отвлечь вашего приятеля, чтобы разговор этот состоялся без свидетелей. Я хочу через ваше посредство убедить реального Гирю, чтобы он нам помог договориться с ГУКом. Конкретно. Я точно знаю, что несколько наших КК успеет подойти к комете раньше, чем любое другое судно из состава ГУКа, за исключением двух ваших крейсеров противокометной защиты. Так вот эти два крейсера не должны подходить к комете ближе, чем на сотую астрономической единицы – это первое. Второе: позже, когда начнут подходить другие наши суда, они будут вставать на траектории вокруг кометы, прикрывая ее со всех сторон. Суда ГУКа не должны этому препятствовать. Лучше всего, если их там вообще не будет.

– Что произойдет, если эти условия ГУК не выполнит?

Бодун втянул в себя воздух и медленно его выдохнул. Прикрыл глаза, посидел какое-то время, потом открыл и сказал:

– Я не знаю, что произойдет. Но может произойти катастрофа. Ребята в наших экипажах подобраны боевые. С ваших позиций – фанатики. Они знают, на что идут. Фанатический стаж у них большой, так что их уже никто и ничто не остановит. Особенно капитанов.

– Но это хотя бы здравомыслящие люди?

– Не волнуйтесь. В части здравомыслия они дадут фору любому из летного состава Космофлота. Да большая их часть когда-то и была в этом составе. И, смею вас заверить, это была не худшая его часть. Дело не в здравомыслии, а в том, что тот, кто отдает приказы вашим капитанам, сидит здесь, и ничего толком не знает. А чаще всего, даже и знать ничего не хочет, просто хочет, чтобы все плясали под его дудку. И считает, что только он один стоит на страже интересов нашей цивилизации. А все прочие – босяки, не ведающие, что творят. У ваших капитанов есть чувство долга и обязанность выполнить любой приказ. У наших капитанов другая проблема. Они не имеют общего руководства, но имеют общую цель. И если у одного не выдержат нервы, другие его поддержат почти не задумываясь. Я говорю открытым текстом: комета уйдет из Солнечной системы в любом случае. Но в одном случае ее будет сопровождать довольно значительная группировка КК, а в противоположном случае, я даже боюсь подумать что…

– Однако же, картинки вы рисуете… Прямо Апокалипсис! – пробормотал я.

– Я всего лишь рисую картинки – не более того. Сейчас я курирую направление ГУКа у Асеева. И должен рассматривать все мыслимые варианты. Все, до единого, ибо я – фанатик. Но мы с вами, и, надеюсь, Гиря, а также Сюняев, Шатилов и прочие – здравомыслящие люди. За Асеева я ручаюсь. Мы не должны допустить даже создания предпосылок для того, чтобы эти картинки могли стать реальностью. Гиря прав: ГУК проворонил Асеева. Теперь ГУК, как административная система, спасая честь мундира, или блюдя реноме, или вообще спонтанно, может начать продуцировать глупости. Мы не должны этого допустить. Я прошу вас помочь мне убедить Гирю, что наши требования вполне разумны. Мы выводим свою группировку на комету с определенной целью. А с какой целью потащит туда свои суда ГУК? Никаких юридических оснований считать комету своей собственностью у него нет. Остановить комету ГУК не может. Единственное основание для любых его действий: желание не дать нам сделать то, что мы хотим. Именно так мы и воспримем появление его судов… Вот вы сейчас, сидя здесь, можете придумать что-то еще, кроме жалкого блеяния про гипотетическую угрозу Земле со стороны кометы? Только честно?

– Если честно, то нет, – сказал я. – Но комета меня не особенно волнует. Меня больше волнуют люди. Они куда-то полетят, и назад уже не вернутся. ГУК имеет полномочия не дать им это сделать.

– Возможно. Я не разбирался в юридических тонкостях. Но фактически задержать этих людей ГУК уже не в состоянии. Он не сможет перехватить больше сотни наших КК, не зная их координат и траекторий.

– А что, они уже сошли со своих орбит?

– Нет, но если потребуется, сойдут в течение пары месяцев. Почти все экипажи уже на местах.

– Во как! – вырвалось у меня. – И откуда же они взялись?

Бодун пожал плечами.

– Они не взялись. Они планомерно формировались и готовились в течение пяти лет.

– И ГУК об этом не догадывался?

– Что такое ГУК?! Это огромное количество людей и техники в разных местах Солнечной системы. Но у него нет мозгов, понимаете? Ему нечем догадываться. – Бодун развел руками. – Вы ведь не ребенок, должны это понимать. Только штатный контингент ГУКа – полмиллиона человек! А сколько еще сбоку припеку… Каждый из них о чем-то догадывается, что-то знает, что-то хочет. Но сам ГУК ничего этого не может. И Коллегия ничего этого не может, потому что не знает и сотой доли процессов, протекающих в такой гигантской административной пирамиде.

– Хорошо, – сказал я, – ГУК мы заклеймили. Но давайте подойдем с общечеловеческих позиций. Ваша цель мне понятна. Да, это благородная цель. Но лично мне хотелось бы понять, насколько она достижима, и насколько оправдан риск. Проще говоря, стоит ли овчинка выделки.

– Не знаю, – мрачно сказал Бодун. – Мне кажется, что он вполне оправдан. Но мне тоже хотелось бы иметь в этом полную уверенность. Асееву проще. Он знает кое-что, чего не знаю я. И заразил всех своей убежденностью. Но убежденность не есть уверенность. И у меня есть только первая, поскольку Асеев меня убедил.

– Тогда попробуйте и меня хотя бы убедить. Какое-то время у нас есть – Василий, похоже, вообще не собирается возвращаться в реальность… Предположим, это случилось. Маневры позади, вот комета, вот ваши КК, а вот и вы сами – летите в никуда. Что дальше? Можете хотя бы в контурах сообщить мне ваши планы? Они вообще существуют?

– Да. Всего на борту наших КК будет около двух тысяч человек. В том числе, ученые. И большая часть – молодые. У них будет время разобраться, что и как в этой комете устроено. Надеюсь, нашей совместной жизни хватит на то, чтобы разобраться. А после смерти у каждого начнется виртуальное существование.

– Вы твердо в этом уверены, или только убеждены?

– В этом я уверен полностью. Вот перед вами ящик. Его свойства вы примерно знаете. Но любому квалифицированному человеку понятно, что ни одного такого ящика, ни любой их совокупности недостаточно для организации полноценной виртуальной среды с теми свойствами, которые я популярно описал в своей статье. Это всего лишь многофункциональное универсальное индивидуальное средство. Чего? Да я вам немедленно перечислю десяток его применений. Например, усилитель мозгов. Асеев мне говорил, что у нас есть один математик, так вот он, находясь в виртуальной среде этого ящика, умудрился создать, а точнее, вообразить какой-то супер-пупер-гиперкомпьютер, и на нем моделировал поведение Галактики в ближайший миллион лет. И уверял, что если бы у него были точные начальные данные, он мог бы спокойно вычислить траекторию любой звезды в галактических координатах на тот же срок. Ну, фанатик – что с него взять!.. Или, например, я скажу что этот ящик с пустым камешком – индивидуальное средство спасения души в аварийной ситуации. Да бог знает, что еще! А мы, в общем, используем его для забивания гвоздей. Тем не менее, одних ящиков недостаточно. Если бы были только эти ящики, тогда было бы совершенно непонятно, с какой целью их завезли в нашу провинцию в таком количестве. Должно быть что-то еще. И оно есть – комета. У нее в ядре есть нечто. В этом я не просто уверен – я это знаю.

– Из чего это следует?

– Я астрофизик и знаю физику. Я специально занимался этим астероидом. Скажу только, что этот феномен излучает остронаправленный пучок радиоволн, и ось луча отслеживает Юпитер по орбите. И это не простой поток, а модулированный, то есть методично передается какая-то информация. Все! – он поднял руки. Я много чего знаю еще, но пока комета беззащитна, больше ничего не скажу. Просто из осторожности.

– Мне вполне достаточно. Но из чего следует, что комета и ящики как-то связаны?

– Это, во-первых, следует из здравого смысла. Совершенно невероятно, что Солнечную систему посетили в разное время представители двух цивилизаций, и оставили свои следы.

– Почему бы и нет, – сказал я упрямо.

– Понятно. Вы хотите раскрутить меня на откровенность. Ну, хорошо. Я скажу так: вероятность каждого посещения ничтожна, а вероятность двух является их произведением. Это вам, как математику понятно. Добавим сюда тот факт, что координаты и траекторию кометы сообщил Калуца, и только поэтому нам ее удалось обнаружить, да и то, сравнительно недавно.

– Когда примерно?

– Примерно два года назад.

– Ага! И обнаружение этой кометы развязало Асееву руки.

Бодун улыбнулся:

– Школа Гири. Это меня успокаивает и даже вдохновляет. С вами можно иметь дело. Думаю, мы поладим.

– Не сомневаюсь.

– После того как параметры измеренной орбиты сопоставили с данными Калуци и они, практически, совпали, Асеев приступил к активной перегруппировке КК. Она началась полтора года назад. Обращаю внимание: Калуца получил свои данные из такого вот ящика. То есть Асеев знал о существовании кометы задолго до того, как ее обнаружили.

– И вас ею вдохновлял.

– Да, вдохновлял. Но и только. Асеев всегда очень строго дозировал информацию. Я считаю, обоснованно. И могу объяснить, почему.

– Объясните, это интересно.

– Потому что мы действуем на общественных началах. В таких условиях любая информация расползается мгновенно, обрастая самыми фантастическими слухами и домыслами. А когда эти слухи достигают официальных ушей, возникают судорожные подергивания языка и конечностей. Официальные лица тем и отличаются от прочих, что обязаны на все реагировать, даже если не знают как, и их об этом никто не просит. Но оставим в покое этих тихих монстров… Я не сомневаюсь, что ящики и комета – части одного механизма. Я не сомневаюсь и в том, что Асееву удастся реализовать свой план. Мои сомнения касаются следующего пункта. Те, кто создавал наш "репликатор", не могли твердо рассчитывать на то, что к моменту ухода кометы из системы сложится именно такая ситуация. То есть: наша цивилизация не только овладеет космическими технологиями, но и заполнит свое пространство аварийными КК, родится Асеев, придумает, как вернуть их в строй, не возбуждая общественное мнение, и не привлекая внимание к этой комете. Ну, и так далее… Они не могли просчитать нашу будущую историю настолько подробно – это совершенно невероятно! Но они делали надежную систему. Предельно надежную и многократно дублированную – я в этом убежден. Ее механизм не должен зависеть от нашей исторической конъюнктуры. Примерно через год комета покинет Солнечную систему. С нами, или без нас. Механизм "репликатора", по моему мнению, должен сработать независимо от того, есть ли рядом с кометой наши КК, или их нет. Но если это так, тогда я не понимаю действий Асеева. Черт с ними, с КК, – это даже хорошо, что мы их уведем из Солнечной системы. Но для чего Асеев уводит живых людей? Это и для меня загадка!

– А вы пытались с самим Асеевым говорить на эту тему?

– Да.

– И что же он?

– Каждый раз происходило следующее. Он поворачивался боком, глаза стекленели, и он начинал монотонно повторять: "Мы должны лететь, мы должны лететь…". Потом поворачивался ко мне и спрашивал: "Сколько раз нужно повторить, чтобы это до тебя дошло? Скажи, я повторю нужное число раз". Я говорил: "Это до меня дошло. Но до меня не доходит, почему?". Он говорил: "Поверь, я знаю, что делаю. И давай закончим это разговор". И все. Раза два-три мы так поговорили, и мне надоело.

– Но Асеев точно не маньяк?

– Нет. То есть, вряд ли… Очень вряд ли…

– Как говорит Василий, пикантная ситуация… Тем не менее, вы Асееву верите?

– Верю. Но Асеев не Господь. И одной веры мне мало.

– И, тем не менее, вы уйдете вместе с ним?

– Уйду. Если, конечно, меня не схватят, не скрутят и не посадят в сырой подвал.

– Н-нда.., – произнес я.

– Именно, н-да.., – подтвердил он.

Мы помолчали.

– Похоже, что Асеев знает какую-то страшную тайну, – сказал я.

– Вероятно. Причем такую, что даже мне ее открыть не желает. А ведь я его ближайший сподвижник чуть ли не с первого дня эпопеи, – сварливо произнес Бодун.

– То есть, сейчас самое время вбить между вами клин.

– А это мысль! – он оживился.

– Не понимаю, где тут мысль?

– Ну, как же!.. Ведь если тайной владеют двое, их мнения могут разделиться, и каждый пойдет своим путем. А если один, то второй на привязи. То есть, мотивация поведения Асеева психологического свойства.

– Но тайна должна быть?

– Да совсем не обязательно. Должен быть выбран путь. И сделан вид, что выбор обоснован какой-то тайной. Примерно так поступает любой мессия. Но дело в том, что Асеев не претендует на роль мессии, и даже гуру. Это очень деловой человек. Он мне чем-то напоминает Гирю. Кстати, а у Гири есть тайны?

– Есть. У него целая синяя папка всяких тайн и загадок. Полная картотека. Советую об этом с ним поговорить.

– Хорошо. – Бодун взглянул на часы. – Но, однако!.. Я запросил у Гири час на нашу конфиденцию, а прошло уже лишних десять минут. Видимо, увлеклись…

– Тогда давайте еще поговорим о тайнах и загадках. Для меня, например, является загадкой, как могут наши КК десятки и сотни тысяч лет лететь рядом с кометой, и не превратиться в груду металла.

– Да никак, – сказал Бодун невозмутимо. – В перспективе, это для нас просто сырье. Асеев ведь занимался утилизацией. Но какие-то вещи можно и законсервировать.

– Хорошо. И что же дальше?

– Дальше как раз не очень хорошо. Асеев никому никогда и не обещал, что тот лично прилетит к далекой звезде и будет резвиться с гуриями на солнечных полянках далеких планет. Мы проживем свою жизнь, изучая содержимое нашей кометы. Рано или поздно каждый из нас умрет, как все нормальные люди. Но перед этим мы сделаем все, что нужно, и наши виртуальные копии заживут самостоятельной жизнью. О том, что там внутри кометы, у Асеева сведения есть, но он ими не делится ни с кем. Так прямо и говорит: "Там есть разное и много. Вот оседлаем – все всё узнают". Отчасти я его понимаю. Если эти сведения попали бы в открытую печать раньше срока – комету бы нашли и разорвали на куски другие фанатики.

– Но, в конечном итоге, на финише, кто-то же должен будет начать веселиться с гуриями. Иначе зачем все это нужно?

– Да, я на это надеюсь.

– Но тогда в астероид должен как-то попасть биологический материал. Как вчера выразился Сюняев, это должен быть некий аналог Ноева ковчега.

– Совершенно справедливо. Мои сомнения как раз и упираются в вопрос: как биологический материал должен был попасть в комету, если бы Асеев, не развернул свою деятельность? Какой механизм предполагали создатели?

– Ну, допустим, можно расшифровку генетического кода передавать с Земли на комету. Тогда никакого биологического материала не требуется.

Бодун скривился:

– Тогда, как минимум, на Земле нужно иметь систему анализа, а внутри кометы иметь агрегат для изготовления биологических существ в походных условиях способом, отличным от общепринятого. И потом, генетического кода недостаточно. Нужно описание человеческой клетки, и агрегат для ее сборки на молекулярном уровне. Все это сложно и не очень надежно. Нет, в этом деле я бы не взялся заменить природу. А тогда возвращаемся к готовому биологическому материалу, и к вопросу о том, кто бы его мог с гарантией доставить в комету, не подвернись под руку Асеев.

– Угу… Сейчас понятно: две тысячи человек, материала можно добыть сколько угодно.

– Именно. Но в том то и дело, что я в своем мозгу никак не могу совместить добросовестность создателей "репликатора" с порывом Асеева. – Бодун обхватил челюсть рукой и уставился на меня. – Можно, конечно, предположить, что создатели еще в те давние поры взяли да и загрузили в комету то, что было. Скажем, у неандертальцев яйцеклетки отобрали. Ну, и, там, фауну и флору, какая попалась под руку…

– Хорошая мысль! Я бы именно так и поступил, – поддержал я. – После этого по ходу истории собираем в камешки личности, содержимое камешков передаем в комету, комета прилетает на место, из яйцеклеток выращиваются неандертальцы, в их головы подселяют личностей из камешков…

– И мы имеем перед собой Петра Яновича Гирю в его истинном обличии, – бодро подхватил мою мысль Бодун.

– Совершенно справедливо. Правда, не здесь, а где-то там, в далеких мирах. Здесь мы его уже имеем в натуре.

– Мне от этого не легче – я как раз улечу к далеким мирам… Но если серьезно, схема интересная. Она хоть как-то объясняет порыв Асеева. Его, допустим, вариант с неандертальцами не устраивает, поэтому он берет с собой команду, надеясь в полете разобраться, как можно заменить клетки неандертальцев на клетки нормальных людей.

– Могу эту схему усилить. Вот эти две тысячи добровольцев – это ведь наиболее активная и дееспособная часть человечества. Их материал дорогого стоит. Элита, прошедшая через годы конспирации! Именно такие и понадобятся на месте в первую очередь. А хлюпикам, нытикам, маловерам и лицам с бюрократическими наклонностями там не место! – произнес я с нарочитым пафосом.

Бодун искоса на меня взглянул и криво ухмыльнулся.

– Вы знаете, – сказал он, – у вас, судя по всему, очень здоровая наследственность. Почему бы вам ни присоединиться к нам?

– Да нет уж, – сказал я. – Мы уж как-нибудь тут будем улучшать породу…

– Жаль. Здесь и без вас найдется, кому ее улучшать. А у нас каждый такой индивидуум будет на вес…хм…, – произнес он, многозначительно не закончив фразу.

– Благодарю за высокую оценку моих скромных возможностей, но, однако же, я так и не сумел помочь вам разрешить ваши сомнения. У вас, кстати, есть какой-то отбор?

– Какой-то есть. Но он носит, скорее, естественный характер.

– И что же… Есть женщины?

– Есть.

– Много?

– Примерно две пятых состава.

– Хм…

– Что "хм"? Много? Мало?

– Не в этом дело. А если пойдут дети?

– Дело житейское. Мы препятствовать не собираемся.

– То есть, о возможных социальных проблемах вы не думали.

– Мы думали обо всем и по много раз – время было. Я не специалист по социальным проблемам. Но думаю, что мы адаптируем наше сообщество к условиям полета.

– Возможно, вы и адаптируетесь. А дети? А их возможные дети? А впереди сотни тысяч лет?

Бодун поднял руки вверх:

– Вы полагаете, я знаю ответы на эти вопросы? Нет, не знаю… Но у меня есть встречные вопросы. Вы остаетесь здесь. Впереди сотни тысяч лет. Что вы будете делать? Я вам отвечу. Основная часть будет сидеть, киснуть и познавать самих себя. Придумают такие вот ящики, и углубятся в собственное воображение. Но другая часть, небольшая и очень активная, все равно куда-то рванет! Вы скажете: "мы построим звездолеты на фотонной тяге, мы полетим со скоростью света, и нашей жизни хватит, чтобы долететь до звезд". Возможно, когда-то вы построите звездолеты, хотя я сильно сомневаюсь, что их скорость приблизится к скорости света, поскольку я физик, и считать умею. Такие штуки строить не очень рентабельно с точки зрения ресурсов Солнечной системы. Но даже если это случится, звездолеты улетят безвозвратно. Понимаете? Им некуда будет возвращаться, потому что на Земле за время полета пройдут тысячелетия. Они даже не будут знать к моменту возвращения, существует ли такое место: Земля. Их возвращение бессмысленно. Запомните хорошенько: звездолеты не возвращаются, что бы там не писали наши фантасты. А это значит, что те, которые улетят, все равно должны будут адаптироваться сами и адаптировать своих детей, если они родятся в полете. И никакой принципиальной разницы между нами и ими я не вижу. Вот поэтому я лечу с Асеевым, а вовсе не потому, что он меня в чем-то убедил. Я по натуре авантюрист и бродяга. Короче, рисковый парень. Я не могу долго сидеть на одном месте. Я хочу попробовать и то, и это, и пятое, и десятое. Вы читали наш меморандум? Помните, что там написано про разделение на психотипы. Вот я и есть такой психотип – Номо Галактикус! И наверное почти каждый из наших такой же. А вы пытаетесь держать нас за штаны. Так мы и без штанов улетим!.. Ну а в довесок к этим аргументам можете перечитать мою статейку. Когда я ее писал, я уже познакомился с Асеевым, но ни про ящики, ни про комету еще ничего не знал.

– Могу сказать только одно: ваша позиция, в целом, не лишена привлекательности, – я улыбнулся.

– Она наполнена здравым смыслом до краев! – гордо и независимо произнес Бодун.

– Кое-какая приватная информация. Я поинтересовался у виртуального Гири, что, по его мнению, могут означать избыточные двадцать шесть процентов. Он сказал, что эти проценты, почти наверняка, означают содействие. Исходя из этого, если вы сообщите мне ваши потребности, то я, при случае, мог бы передать их реальному Петру Яновичу.

Бодун устало прикрыл глаза ладонями и глухо произнес:

– Мы люди гордые, в подачках не нуждаемся, но…

– А именно?

– Нам нужен "Челледжер".

– Почему именно он?

– Научное судно. Лаборатории, астрофизические инструменты, дальняя связь. Возможно, комета окажется нам не по зубам, и мы потерпим фиаско. У нас будет хоть какой-то шанс вернуться, если вовремя принять решение. Да и в любом случае иметь связь полезно. Мы ведь люди, в конце концов…

– Да, – сказал я. – Мы тоже, хотя и гордые, но все же люди. "Челленджер" Сюняев уже вычислил. Что еще?

– Это предел мечтаний Асеева. Он настолько этого хочет, что даже решился на безобразную выходку с "Челленджером", и меня втянул…

– Может быть прокомментируете? Я – заинтересованное лицо. Именно я подписал заключение о вашей смерти. Теперь по одним бумажкам вы живы, а по другим – ушли в мир иной.

– Тем более надо сматываться.., – пробормотал Бодун. – Нет, никаких комментариев. Мне стыдно. Если хотите, я раскаиваюсь. Приношу свои извинения. Но – никаких комментариев. No comment – уберите репортеров!.. Понимаете, не все причастные улетают с нами.

– Хорошо. Пусть это останется еще одной загадкой космоса. Что, по-вашему, нужно еще?

– Мое личное мнение: нам нужны достаточно мощные средства защиты. И, притом, достаточно мобильные.

– Еще?

– Нам нужна походная ремонтная и производственная база. Иначе ее придется лепить самим, а из аварийных КК это сделать непросто.

– Еще?

– Регенерационное оборудование. Мы хотим дышать полной грудью до последнего вздоха.

– Еще?

– Это все. Остальное – от ваших щедрот, но этого вполне достаточно.

– Продовольствие, медикаменты?

– Не откажемся, если в отдельной упаковке. Запас не жмет.

– Понятно. Каким временем мы располагаем для последующих контактов, если они потребуются?

Бодун бросил взгляд на Васю, потом на ящик, потом опять на меня.

– Это зависит от разных обстоятельств. Сейчас завершаются транспортные операции, и я должен проследить за отправкой кое-какого оборудования, крайне нам необходимого. – Он усмехнулся. – Забавно то, что поставщики даже не догадываются, где это оборудование окажется впоследствии… Ну а после мне, собственно, тут делать нечего. У меня к Петру Яновичу большая личная просьба. Пусть он со мной свяжется, но не сейчас, а когда примет окончательно все свои решения. Речь идет о моей скромной персоне. Сейчас я почти единственное связующее звено между ГУКом и Асеевым, и имею кое-какие полномочия. Спустя какое-то время, как я уже сказал, мне нужно будет эвакуироваться. На перекладных это долго. То есть возникнет пауза, и не будет никакой возможности напрямую о чем-то договориться, или предупредить, или что-то еще. Я бы хотел сократить срок эвакуации до минимума. Возможно, у Гири найдется какой-то приемлемый вариант…

– Хорошо, я передам.

– По-моему, мы уже обсудили все, что только возможно. А вот они, – Бодун показал на Васю, – еще нет. Два часа сидеть с одним и тем же выражением лица – это абсолютный рекорд!

Мне вдруг стукнула в голову мысль, и я сказал:

– Кажется, я догадываюсь, чем Вася там занимается!

– Чем же? – Бодун ехидно усмехнулся. – Мне просто по-человечески интересно, о чем можно трепаться два часа в таких дискомфортных условиях?

– Сначала, вероятно, Гиря формировал политику и грузил Васю указаниями. Но на это ушло всего минут десять. А после они вдвоем занялись изучением свойств виртуальной среды. Я просто ручаюсь, что это так. Не мог Василий упустить такую возможность, и он ее не упустил! Он ведь догадывается, что это последняя возможность такого рода. А Гире тоже интересно, что он может предпринимать в своей среде.

– Та-ак! – протянул Бодун. – И что теперь делать? Сколько это может продлиться?

– Да сколько угодно! У вас есть средство прекратить это безобразие?

– Ну.., есть. Но… Неудобно как-то. Как-то это неприлично… Я предлагаю, если нет возражений, ударить по кофейку. Как предложение?

– Если вы располагаете временем.

– Теперь я им располагаю. После нашей встречи уже больше нет необходимости бегать рысью по коридорам. Тем более, что там сейчас ревизор… Кстати, устроим розыгрыш! Мы будем пить кофе прямо здесь, а когда Василий к нам вернется, он не сразу придет в себя. Мы подсунем ему кофе, поинтересуемся, почему он так скоро вернулся, и не выпер ли его Гиря. Кофе будет дымиться – это действует психологически в том плане, что вот, все только что.., еще кофе даже остыть не успел!.. Одно мгновение!

Бодун необычайно воодушевился и исчез на кухне. Через пять минут он появился, неся в двух руках одновременно три чашки и ложки, горячий двухлитровый кофейник, сахарницу и пакет с какими-то кнедликами. Кое-как водрузив все это на стол, он попрыгал, дуя на пальцы, потом мгновенно разлил кофе по чашкам, сунул одну мне, другую поставил себе, на ходу сунул кнедлик в рот и упал на стул. После этого он чинно взял чашку, кивком головы предложил мне сделать то же самое, и покосился на Васю. Вася, как и два часа назад, продолжал сидеть с чопорным лицом.

– Интересно, если ему горячий кофе вылить на штаны, он очнется? – спросил я.

– Да, как только там сообразит, что у него здесь проблемы. – ответил Бодун. – Он ведь там осознает свое положение.

– А если присоски сдернуть?

– Тоже очнется, но не сразу. Вообще, это не стоит делать. Мгновенный обрыв каких-то сложных связей в мозгу – человек на время дуреет, может даже сознание потерять… Пусть их резвятся!

– Тогда продолжим. У меня ряд вопросов. Как соотносится темп хода времени здесь и там?

– В виртуальной среде такой же, как здесь. Вернее, он определяется мозговыми ритмами. Сейчас ваш коллега в покое, темп немного замедлен по сравнению с нормальным.

– А виртуальный Гиря подстраивается?

– Сказать по правде, не знаю. Все это как-то смутно… Я ведь уже говорил, что, возможно, Гиря существует как некий образ в мозгу Василия.

– Но ведь он же мыслит! Я имею в виду Гирю.

Бодун пожал плечами.

– Не знаю, кто там мыслит. Возможно Василий и мыслит за обоих.

– Но тогда кто такой этот Гиря? Может быть в мозгу Василия, Гиря мыслит иначе, чем в своем собственном? Это для меня существенно.

– Очень может быть. Но что вы от меня хотите? Я не специалист по части мышления в чужом мозгу. Был только один специалист – Калуца. Больше Асеев к этим ящикам никого не подпустил. И мотивировал тем что имеет вполне определенные указания от тех, кто эти ящики здесь оставил. Где он взял свои указания – не знаю. Возможно, на складе ящиков, там, в Тибете, он нашел иструкции.

– Угу… На языке племени хурду, – буркнул я. – На что я, собственно, намекаю. Будь в распоряжении земной цивилизации хотя бы один такой ящик с камешком, настроенный на кого-либо, мы могли бы многое узнать о свойствах мышления и… всяком таком, подобном. Чисто феноменологически, даже не распотрошив ящик.

– Да поймите же, я не уполномочен сейчас обсуждать такие вопросы, – с болью в голосе сказал Бодун. – А что касается Асеева – это базальт! Он упертый, как баран. Но вот что я думаю. Феноменологически ящики изучал Калуца. И это был как раз тот человек, который их и должен был изучать. Я думаю, он его изучил. Должны остаться материалы и отчеты. Где они? Не знаю. Но они где-то есть. Возможно, сейчас они у Асеева. Если нет, то когда мы стартуем, они так или иначе всплывут. Асеев сделает все чтобы старт состоялся. Но он отнюдь не враг всего прогрессивного человечества. С другой стороны, мне ясно одно: живой материальный ящик он прогрессивному человечеству вряд ли оставит. Видимо, убежден, что человечество, в целом, еще недостаточно прогрессивно. Да и я склоняюсь к этому мнению. А вот материалы Калуцы – вполне допускаю…

– Вы можете обещать, что если материалы Калуци у Асеева, они будут переданы нам?

– Сделаю все от меня зависящее, но гарантировать не могу. Возможно, смогу сделать больше, но, опять таки…

Бодун бросил косой взгляд на Васю, потом вскочил, мгновенно налил чашку кофе, сунул ему под нос, потом долил себе и мне, и упал на место. Вася медленно приходил в себя, таращась по сторонам.

– Что так скоро? – поинтересовался Бодун участливо. – Выпер тебя Гиря, не иначе.

– В каком смысле? – Вася непонимающе поморгал.

– Ну, как же… Сеанс длился пять минут. Я только кофе сварил – даже остыть не успел. Просто смех, а не виртуальное общение.

– Не может бы… – Вася поперхнулся и закашлялся. – Мы там… Впрочем, действительно, перебросились парой слов. Вздорный старикан, сразу начал брюзжать и выгнал с треском, – продолжил он вальяжно. Потом изящно взял свой кофе, не менее изящно отхлебнул, проглотил, прокашлялся и бросил на меня косой взгляд.

Бодун сидел и улыбался в пустую чашку. Наконец произнес:

– Ото так копають мак!

– Обманывать, Вася, нехорошо! – назидательно изрек я. – Мы уже два часа ждем – все жданки съели. Колись, чем вы там с Гирей занимались? Реальность изучали?

– Ну, допустим, – Вася тоже уткнулся носом в чашку и пробормотал: – Отчего бы ее и не изучить, если есть возможность.

– А я тебе, между прочим, таких указаний не давал.

– А там ты, между прочим, мне не указ. Там Гиря есть.

– Послушай, но ведь надо же соблюдать хотя бы элементарные меры безопасности! А если это воображаемый Гиря? Он, в твоем воображении, подстроился под тебя, и, пожалуйста, ты получаешь свои же собственные указания. Но ведь это нонсенс, если не сказать хуже…

– Вот оно, прогрессивное человечество, – заключил Бодун. – Дай такому ящик – и добра не жди! Сегодня обнюхает, завтра распотрошит, а через неделю начнет их штамповать, как пуговицы. Все схватят по ящику, нацепят присоски, застынут, как деревяшки, и удалятся в воображаемые миры. А результат – человечество вымрет от истощения и половой неудовлетворенности…

Глава 22

На следующий день, прямо с утра, я приступил к решению вспомогательной задачи. Я начал усаживать Васю писать объяснительную записку по факту его безобразного поведения в виртуальной реальности. Предупредил об ответственности за дачу ложных показаний, взял подписку о невыезде и подписку о неразглашении. Еще строго предупредил, что если он будет трепаться о нашем визите кому попало, я ему покажу то место, где раки зимуют, и заставлю их ловить голым ртом, не выпуская на поверхность (разумеется, Васю, а не раков). Вася заверил, что он будет нем, как черная дыра в новолуние, чем несколько сбил с меня спесь. Вероятно, я совершенно напрасно вообразил, что лингвистика – простая наука.

На все препирательства ушел час, но Васю я таки умял на писанину. Наставив его стези, я взялся за решение основной задачи. Я понимал, что информация, полученная нами, такого сорта, что ее нельзя вываливать на неподготовленных людей. Поэтому я решил найти Гирю и, минуя все промежуточные инстанции, доложить о результатах встречи непосредственно ему. Это решение стало роковым. Я безуспешно проискал Гирю два дня, ибо, как сказал однажды Валерий Алексеевич, был "юношей, упорным в своих намерениях". В ночное время Гиря отсутствовал везде. Где он пребывает в дневное время, не знал никто, включая Сюняева. На запросы по домашнему коду никто не отвечал.

Я позвонил Сомову. Он сказал, что в первый день, ближе к вечеру, Гиря заскакивал ненадолго, высосал из него информацию о том, что никаких новых данных по комете пока нет, кроме того, что она, безусловно, существует, велел форсировать получение таковых, и исчез.

Я связался с Карпентером. Эндрю Джонович сказал, что Гиря ему звонил и интересовался местонахождением Асеева. Узнав, что Асеев по-прежнему не обнаружен, он страшно обиделся, сказал, что разочаровался в жизни, что примет схиму и что-то там еще очень неприятное, чего он, Эндрю Джонович, не понимает, поскольку не знает русских традиций. После всего этого Гиря сказал, что Асеева можно больше не искать, поскольку он, вероятнее всего, засел где-то в поясе астероидов и носа больше не высунет. Дав указание не спускать глаз с Бодуна, но во всем ему потакать, Гиря отключился, и больше на связь не выходил.

Я решил довести дело до конца. Я связался с Кикнадзе. Зураб Шалвович сказал, что "брошен на произвол судьбы в этом богом забытом месте", и с Гирей не связывался уже неделю, поскольку доложить ему пока нечего, а сам Гиря его игнорирует. Я спросил, где это место? Он сказал, что в Непале, и мы простились.

Я связался со Штокманом. Тот сидел дома в ожидании каких-то "материалов" от Гири, из чего автоматически вытекало, что самого Гири там не было. Я уточнил. Штокман сказал, что моя гипотеза полностью подтверждается его личными наблюдениями.

Тогда я набрался нахальства, и позвонил Сюняеву по персональному коду. Валерий Алексеевич страшно развеселился, узнав, что я от него хочу. Он сказал, что Гирю видели одновременно в трех местах, причем, одно из этих мест – секретариат Коллегии, а другое – приемная Шатилова, и ни в одном из этих мест не подтвердили, что он там был. Но, впрочем, и не опровергли. Вероятно, это какой-то новый релятивистский эффект. Другое возможное объяснение: Гиря обзавелся собственной волновой функцией и размазался в пространстве, но тут надо проконсультироваться со Штокманом – возможно ли такое? В конце концов, какие-то части Гири должны остаться макрообъектами, а стало быть, должны наблюдаться. Я согласился, что дело нечисто, и мы разорвали контакт.

На третий день утром Гиря вышел на связь сам, без всякого принуждения.

Он сидел дома в пижаме и пил чай. Увидев меня на экране, он зевнул, и, прикрывая рот рукой, поинтересовался, что нового. Я сказал, что нового ничего, все по старому, но зато старое предстало в новом свете. "Ага! – сказал он. – Значит, встреча с Бодуном состоялась?". Я подтвердил, что да, и что даже несколько более того, а именно: там же состоялась еще одна встреча. Тогда он еще раз зевнул, и предложил явиться для приватного доклада прямо к нему на дом.

Я явился. Гиря угостил меня чаем. Во время доклада он позевывал, но слушал предельно внимательно, ни разу не перебил, и не задал ни одного вопроса. Потом сказал:

"Глеб, прошлую ночь я спал всего два часа, а эту ночь вообще не спал. Соображаю очень плохо. То, что ты мне рассказал, я воспринял, но мне это надо переварить. "Карабумба намба тумба" – очень убедительный аргумент. Сам бы я до этого не додумался, но, видать, там, в виртуальной среде, мои мыслительные способности резко обострились. Сказать по правде, если бы я раньше не имел дела с Калуцей и Сомовым, я во все это сроду бы не поверил, даже если бы ты все сказки про Карабумбу воспроизвел мне дословно. Сам-то ты веришь?"

"А вы подтверждаете, что Карабумба фигурирует в ваших детских воспоминаниях?"

"Да".

"Тогда простой логический вывод: Ни в каком участке моего мозга никакого Карабумбы никогда не было. Теперь он появился. То есть, каким-то образом он перебрался от вас ко мне. Этот факт имеет место, и во что-то не верить у вас нет никакой необходимости. Предъявленный нам ящик обладает именно теми свойствами, которые продемонстрировал Бодун".

"Недурно, – похвалил Гиря.- Но для меня лазейка остается. Суди сам: присоски я одевал, с ящиком взаимодействовал. Но кто мне доказал, что он зафиксировал мою личность? Никто. Я могу предположить, что это сказочный ящик, то есть он предназначен для выуживания из головы забытых детских сказок. Бодун их добыл, и прокрутил тебе – вот и все. Это никак не доказывает существование где-то там, вне меня самого, копии моей личности".

"Но, Петр Янович, я ведь лично беседовал с копией, и между прочим, Куропаткин тоже".

"Ты – это ты, а я – это я. Кто мне мешает предположить, что вы все находитесь в сговоре – ты, Куропаткин, Сюняев, Бодун, Сомов. Короче, все, включая моего Вовку. К слову сказать, Бодун не желает устроить непосредственный контакт между мной и моей копией под явно надуманным и смехотворным предлогом. Это меня чрезвычайно настораживает. Твои комментарии?".

"Ну, я не знаю… Думаю, у него есть основания не подпускать вас к самому себе. Если допустить, что Бодун прав, и ваша виртуальная личность разворачивается в мозгу того, кто к ней подключился, то что же получится, если она начнет действовать в вашем собственном мозгу?".

"А что тогда получится?".

"Да, ведь тогда в одном мозгу соберутся две ваших личности. Вы же там друг друга со свету сживете!".

"Это веский аргумент. И что? У меня в запасе есть предположение, что весь мир на меня ополчился, или, что он, этот мир, существует исключительно в моем мозгу, или, что я сошел с ума. Последнее, я, кстати, уже как-то предполагал на твоих глазах".

"Тогда я сдаюсь!"

"Вот то-то же… Но, Глеб, лично для меня есть еще один веский аргумент в пользу существования виртуального Гири. Дело в том, что он правильно проинтерпретировал двадцать шесть с лишним процентов моего нейтралитета. Ты, конечно, мог и сам это предположить, но тогда, воспроизводя мне интерпретацию, сильно рисковал. Ведь если бы ты ошибся, и я имел в виду нечто иное, я немедленно заподозрил бы, что вы с Бодуном стараетесь склонить меня к выгодному для него решению. А на такой риск Бодун пойти не мог. Слишком многое поставлено на карту, и он это понимает…".

"Петр Янович, я сегодня прекрасно выспался, но впечатление такое, что выспались вы, а я засыпаю. Ваше последнее логическое построение я вообще не воспринял!"

"Да это я так, резвлюсь перед сном. Вечерняя разминка мозгов. Ты, кстати мозгами потягиваться не умеешь? А зевать?".

"Нет, Петр Янович, зевать мозгами я не умею".

"Зря. Очень полезное упражнение… В общем, ты мне рассказал массу интересного. Дело в том, что ящики для извлечения сказок их мозгов наша цивилизация тоже делать не умеет. А значит, мы имеем дело с чем-то явно неземного происхождения. Следовательно, теорема доказана. Короче, я сейчас ложусь спать, а ты свяжись с Сомовым и Сюняевым. Вечером в семь встречаемся у Сомова".

"Куропаткин?"

"Нет. Гипотез мы больше измышлять не будем, и ему там делать нечего. Тем более, что, предположительно, вашего разговора с Бодуном он не слышал… Все. Иди".

Вечером, появившись у Сомова вместе с Сюняевым, Гиря прямо с порога заявил, что у нас состоится тайная вечеря, и поинтересовался, есть ли в наличии кровь Христова. Сомов сказал, что она разумеется, в наличии, но кто, собственно, здесь Христос? Гиря ответил, что значения это не имеет, "ибо важен сам процесс, а не персоналии, в нем участвующие". Лично он предлагает назначить на эту роль Сюняева, но если последуют возражения, то с его стороны возражений не последует. Валерий Алексеевич возражал. Он сказал, что, очевидно, стал жертвой очередной интриги, ибо опрометчиво занял не свое кресло. А теперь, вероятно, должен испить горькую чашу раскаяния и принести жертву "во искупление грехов всего человечества за отчетный период".

– На что, ты собственно, намекаешь? – осведомился Гиря.

Валерий Алексеевич нервно потеребил нос. Я решил, что, выражаясь лингвистически, "рыльце у него в пуху, и пух его щекочет".

– Ну как же! Я ведь, по твоему наущению, устроил целых четыре скандала. На меня конечно же возвели поклеп, и теперь, очевидно, запланировано распятие. Я выражаю категорический протест. Если я перевыполнил план по скандалам, то лишь только потому, что слишком усердно выполнял твои указания. Нельзя же, в конце концов, порицать за усердие и прилежание!

– Почему же нельзя? Можно и нужно! – Гиря энергично разрезал воздух ребром ладони, имитируя движение ножа гильотины. – Но не в данном конкретном случае. Наоборот, сейчас я склонен выразить тебе свое полное одобрение. Ты просто мастерски разыграл партию. Почти каждый, с кем я имел дело, немедленно начинал каяться во всех смертных грехах. Такого я еще отродясь не видел! Сам Астор бил себя в грудь и угрожал даже на смертном одре принимать строжайшие меры… Нет, Валера, ты просто молодец. А не хочешь быть Христом – пожалуйста. Должность Иуды пока вакантна. Оформлять?

– А какие еще вакансии? – деловито осведомился Сюняев. – Я бы предпочел занять место апостола Петра. Петр в переводе с э-э.., по-моему, греческого, – камень.

Сомов хихикнул сбоку, и произнес в сторону:

– Роль Петра по праву исполнит сам Петр Янович, ибо "тверда его длань, и поступь крепка, а сердце – кремень"…

– И сам он, как пень, – пробормотал Гиря.

"Началась лингвистика! – подумал я. – Теперь добра не жди…"

И сказал:

– Если без Христа никак – я готов. Давайте начнем процедуру.

– Сейчас начнем, – пообещал Гиря. – Так. Владимир Корнеевич у нас будет Павел, ибо "мудр аки змий, и рассудком зело обременен". А ты, Валера…, ну, кто там был еще? Скажем, Магдалина тебя устроит? Омоешь слезами, помажешь мирром – дело, в общем, пустячное…

– Однако…, – буркнул Сюняев. – Но, в конце-то концов, кто-то должен являть милосердие и сострадание… И, как говорится, если не я, то кто?

– Дележка портфелей – дело ответственное, – сказал Гиря. – Но пора и честь знать. – он поерзал на стуле и прочно укрепил локти на столе. – Шутки в сторону. Первое. Так уж получилось, что информация по интересующей нас теме рассредоточена. Полной информации не имеет никто, но круг лиц, обладающих теми или иными ее частями довольно обширен. А круг лиц, которые полностью понимают сложившуюся ситуацию, довольно узок. Собственно, мы четверо, да еще Куропаткин, и есть этот круг. Вероятно, со временем этот круг расширится за счет, например, Шатилова и еще кое-кого, но не сильно. Я бы хотел, чтобы, по крайней мере, он не расширялся без моего ведома. Можете ли вы мне это твердо обещать?

– Петя, ты говоришь таким тоном, как будто нас ждет катастрофа! – испуганно произнес Сюняев. – Что стряслось?.. Что-то стряслось?

Гиря поднял руки.

– Валера, не устраивай истерику. Ничего не стряслось. И впредь ничего не стрясется. Все будет крайне хорошо и просто замечательно. Уверяю тебя, нет никаких оснований для беспокойства!

– Но я же абсолютно ничего не понял из того, о чем ты говорил!

– Но я еще ничего не говорил!

– Ну, так скажи, наконец, в чем дело?

– Послушай, мы только начали, а у тебя уже нервический припадок. Что же будет к концу?! Прошу тебя, успокойся. Не знаю.., коньяку ему налейте, что ли… Валера, я всего лишь прошу, чтобы ты и все здесь присутствующие до поры до времени не делились ни с кем никакими своими прозрениями. Не насовсем, понимаешь, а только на время. Я ведь не могу знать, что тебе в голову стукнет завтра. И ты с этим побежишь в Коллегию, или напишешь докладную, что, мол, так и так, Гиря, мол, враг человечества…

– Но ведь ты не враг, я же знаю.

– Не враг. Я – лучший друг человечества, самый верный, и преданный, клянусь всем, чем тебе хочется. Но я начинаю очень сложную интригу, причем, желательно, чтобы все остальное человечество в нее не было бы втянуто. Пусть себе идет по пути прогресса – мы ведь не станем ему мешать, правда?

– Хорошо, уговорил!

– Ну, вот и ладушки! А остальные? – Гиря посмотрел на Сомова.

Тот улыбнулся и кивнул.

– Ты, Глеб? Я, конечно, могу тебе просто дать указание держать язык за зубами, но все же?

Я, по примеру Сомова, тоже улыбнулся и кивнул.

– Тогда у меня к тебе просьба: возьми на себя психологическую балансировку Куропаткина.

– Я думаю, с Васей проблем не будет – наш человек.

– Глеб, – Гиря просверлил меня взглядом. – Я не прошу тебя думать. Я прошу сделать так, чтобы проблема Куропаткина в перечне моих проблем не фигурировала. Если для этого нужно думать – думай. Если блеять козлом – блей. Но просьбу мою выполни. Куропаткин еще пацан, и вращается в своем кругу. А это такой контингент, в котором информация распространяется быстрее скорости звука, и желающих хоть завтра лететь к звездам предостаточно. Ты вот подумай лучше, что произойдет, когда эта часть всеми правдами и неправдами полезет в космос осваивать кометы… И еще: если он хоть словом обмолвится о том, что они с моим.., этим, как его,.. выделывали в виртуальной реальности, я ему уши оборву!

– Тогда уж логичней вырвать язык, – заметил Сомов. – Но, о чем, собственно речь?

– Погоди, Володя, дай мне закончить, – отмахнулся Гиря. – Что касается Кикнадзе, Штокмана и Карпентера, я их сам в свое время обо всем проинформирую во всех деталях. Они народ необидчивый – поймут. А лишний риск утечки информации мне ни к чему… Теперь, Глеб, рассказывай о визите к Бодуну. Без эмоций, но с деталями.

Я начал рассказывать. Я старался все излагать сухо и максимально подробно. Разумеется, я умолчал кое о чем, в частности, о том что Гирей обещано содействие. Я решил, что будет лучше, если этот момент он озвучит сам. Соответственно, я умолчал и о пожеланиях Бодуна.

По мере того, как я рассказывал, на лице Сюняева все явственнее проступала гримаса недоверия. Сомов же не проявлял никаких эмоций.

Когда я закончил, Гиря сказал:

– Я владею кое-какими дополнительными фактами. Но сначала хочу услышать ваше мнение. Ты, Валера, как вроде не веришь своим ушам. Я тоже испытал на себе это неприятное м-м… недоверие, но немного поразмыслив, пришел к выводу, что никаких доводов, подтверждающих его обоснованность изобрести не могу. В твоем интеллектуальном арсенале есть разные логические трюизмы. Самое время их сейчас продемонстрировать изумленной публике.

– Знаешь.., – Валерий Алексеевич потряс руками. – Все это настолько дико и фантастично, что…

– Да, – обронил Сомов. – Это впечатляет. Но для меня, лично, теперь многое становится на свои места. Меня даже не смущает тот факт, что виртуальный Гиря так буднично воспринимает свое состояние. Хотя он, как я понял, оказался в весьма необычном положении. Так вот, после аварии я лежал в клинике. Был момент, когда и я, и тот, второй Сомов, существовали одновременно в одной голове. Это трудно передать, но мы как бы стояли один против другого, а наше общее тело было для нас чем-то третьим. И как бы задавало немой вопрос: "что мне делать?". Я первый сообразил, кто мы и где мы. И сказал ему: "давай ты!". Потом наблюдал за событиями как бы со стороны, и мое бытие стало каким-то рваным…

– Володя, поговорим об этом позже, – мягко перебил Гиря. – Констатирую. У меня больше нет сомнений в том, что некая группа людей во главе с Асеевым создала м-м.., скажем так, консорциум, и в течении примерно семи лет готовила полет за пределы Солнечной системы, имея целью основать дочернюю цивилизацию. Сейчас они, в основном, уже готовы к старту. Какими дополнительными средствами располагают, вам известно. Главный вопрос, который мы, здесь сидящие, должны решить пока только для себя – я это подчеркиваю – что нужно делать исходя из интересов нашей цивилизации? Опять подчеркиваю: цивилизации в целом, а не тех или иных ее частей. Возможные ответы: игнорировать, помочь, воспрепятствать.

– Петя, – голос Сюняева дрогнул. – Что ты такое говоришь! Как мы можем препятствовать? Разве мы имеем на это право? Неужели… Это ведь… Это преступление. Этого нельзя делать!

– Валера, родной, – Гиря поднял ладони кверху, – я всего лишь отчетливо сформулировал варианты. Так я поступаю всегда. Если проблема конкретная, я подхожу к ее решению конкретно. Вот сейчас некая проблема конкретизируется прямо на наших глазах. Все возможные с нашей стороны реакции я перечислил. Рассматриваю реакцию "воспрепятствовать". Беру в расчет все последствия. Ущерб наносится? Практически, никакого. Наоборот, утиль с орбит исчезает. Люди гибнут? Ну, в каком-то смысле, да. Они ведь не вернутся, то есть исчезнут. Но исчезнут добровольно, и даже во имя какой-то высокой цели… Требуются значительные затраты ресурсов? Никаких!.. Моральный ущерб наносится? Тут могут быть разные мнения. Но особого ущерба я не прогнозирую, если конечно… Что еще? Все! Никаких оснований препятствовать я не вижу. Пусть летят. Обрати внимание: мне совершенно не понадобились эмоции.

– В тебе погиб выдающийся бухгалтер, – сказал Сюняев желчно.

– Ничего подобного. Он во мне живет и процветает. Ведет баланс условий, обстоятельств, действий и последствий этих действий. Я, как ты заметил, не взял на себя роль Христа, и не хочу страдать за все человечество, или какую-то его часть. Но считаю, что имею право взвешивать последствия и за всех скопом, и за каждого в отдельности… Твое мнение, Володя?

– Я согласен с Валерием. За все человечество решать не могу, но лично я препятствовать не считаю возможным. Из оставшихся вариантов я склоняюсь к "игнорировать", – сказал Сомов.

– Ты, Глеб?

Я подумал немного, как сформулировать свое мнение, но изящные формулировки на ум не приходили. Гиря вел разговор в деловом ключе, а мне в голову лезли какие-то лозунгоподобные фразы. Поэтому я сказал без выкрутасов:

– Я безусловно за вариант "содействовать". Если он возможен.

– Ага! Наметились разногласия. Это хорошо, – буркнул Гиря. – Ты, Валера, можешь отчетливо сформулировать свое мнение?

– Я выступаю за вариант "благожелательно игнорировать".

– И что означает сей гибрид предложных вариантов? Сказать им, что мы бы и рады, да у нас, мол, самих трудности и обстоятельства? Или проводить с оркестром и памятник поставить?

– Просто, по-человечески, я их понимаю…

– А как не понимаешь? – заинтересовался Гиря.

– Ну, все-таки это… э-э… нарушение… Какое-то пренебрежение ко всем остальным, недоверие что ли к нашим возможностям… Я имею в виду человечество…

Я не берусь описать мину, которую на лице состроил Гиря.

– Валерочка, ну что ты плетешь! Он, видите ли, обижен за все человечество! Ты только представь себе, только вообрази на секунду, что произойдет с этим человечеством, если я завтра ознакомлю с нашими фактами десяток депутатов Ассамблеи ООН. Что после этого случится! Сколько будет заседаний, речей и голосований. Что назавтра покажут и напишут в средствах массовой информации. Какой дикий вопль издадут академические круги. Караул, комету украли! И какая каша воцарится в головах обывателей. А это, между прочим, основная часть того самого человечества, на которое ты ссылаешься… Но это – пустяки. Ты лучше подумай, какие решения будут приняты от имени упомянутого человечества… Думай – я жду!

– Но Петя…

– Не надо про Петю. Петя тут совершенно непричем! Петя тебе скажет, что это и будет та самая катастрофа, сообщения о которой ты ждал от меня в самом начале. По мне, путь лучше эта комета брякнется на Землю, чем то, что я описал!.. Я понимаю вариант "игнорировать". Он означает следующее. Мы делаем вид что ничего не происходит. Вообще ничего! Асеева нет, Бодуна нет, кометы нет, все аварийные КК ходят по своим орбитам. Мы ничего не знаем, и знать не хотим! Асеев спокойно отбывает, и мы о нем забыли. Все.

– Тебя это не устраивает?

– Да, меня это не устраивает. Принципиально. Во-первых, меня переиграли, а у меня есть самолюбие. Я постараюсь отыграться.

– Не совсем тебя понимаю, – сказал Сюняев растерянно. – Помешать ты не можешь, игнорировать не хочешь. Как же ты собираешься э-э… отыгрываться?

– Я постараюсь оказать содействие.

– Совсем перестал понимать! Что там у тебя за самолюбие такое?! Поясни, как оно может удовлетвориться содействием? Да и что-то раньше я у тебя не замечал никакого самолюбия…

– Оно у меня есть, и было всегда. Просто оно не совсем обычное. Говоря откровенно, на месте Асеева я действовал бы точно так же, как действовал он. Меня обыграл не Асеев – я сам себя обыграл. Еще пару недель назад я совершенно не понимал, что происходит. А должен был понять еще два года назад. Случись это тогда, можно было бы организовать содействие Асееву совершенно легально. То есть, все были бы в курсе, все бы одобрили его план, в кильватере его группировки шли бы наши крейсеры, гремели бы фанфары, капитаны стояли бы на мостиках и отдавали честь посланцам нашей цивилизации, уходящим в неведомое. И уходя, эти ребята осознавали бы, что они именно посланцы, а не, извините, засранцы, удравшие от своей цивилизации, стибрив то, что плохо лежит. Теперь же, если мы сделаем вид, что даже не заметили их исчезновения, они подспудно будут ощущать себя изгоями, и, выражаясь фигурально, понесут это ощущение через парсеки. А лететь им долго. Так вот, мое самолюбие не позволяет мне это допустить.

Сюняев хотел что-то сказать, но Гиря не дал ему и рта раскрыть.

– Валера, ты только что обзывал меня бухгалтером. Как видишь, я действительно умею считать, и учитываю все факторы. Еще один учтенный мной фактор такой. Шила в мешке не утаишь – рано или поздно, вся эта история всплывет на поверхность общественного самосознания. И как наша цивилизация будет выглядеть в собственных глазах? Между тем, осознание собственной ущербности – неприятное состояние. Совсем иное дело, если сонное человечество однажды проснется и сообразит, что ведь оно уже вполне официально проводило в полет одну межзвездную экспедицию. Сначала оно удивится – как же так? А потом, возможно, задумается, не пора слать вторую?

Пока Гиря произносил свою речь, Сомов задумчиво смотрел в пол. Неожиданно он поднял голову и сказал:

– Ты прав. Надо их хотя бы проводить по-человечески… Но есть одно существенное "но".

– Есть целых два существенных "но", – сказал Гиря.

– У меня только одно, – Сомов улыбнулся.

– Ящики?

– Ящики. Мне кажется, что эти ящики… Это, хм… преждевременно.

– Да, не ко времени…

– Э-э…, – вмешался Сюняев. – Я не понимаю, о чем это вы?

– О том, что ящики афишировать нельзя.

– Почему?

– Ну.., – Гиря помолчал. – Мы ведь хотим проводить по-человечески? А ящики – нечеловеческий фактор.

– И… что?

– Значит, про них мы никому не расскажем. И про виртуальную реальность – тоже. Ящики – прямое свидетельство наличия в Галактике другой цивилизации. Мне кажется, для нашей будет лучше, если она пока останется в неведении относительно того, что, собственно, произошло. Разумеется, так не получится. Предел моих мечтаний, чтобы все информационные потоки ограничились рамками слухов и домыслов. Конечно, отчетливое понимание того, что мы во вселенной не одни, имеет свои плюсы, но, мне кажется, что в данный момент минусы их перекрывают. Знание того, что где-то там, пусть даже очень далеко, есть добрый дядя, всегда притупляет осторожность и обостряет беспечность. И, что гораздо хуже, ослабляет чувство ответственности за собственные деяния. Я бы предпочел, чтобы факт существования братьев по разуму вошел в общественное сознание постепенно и незаметно, как само собой разумеющееся.

– Как же ты будешь объяснять, куда и зачем летит Асеев? А, главное, как летит? Ведь любому образованному человеку понятно, что вот просто так, на бывших аварийных КК, Асеев никуда лететь не может!

– Да, это неприятное обстоятельство. Надо будет что-то придумывать. Но это мы обсудим позже, хорошо?

– Хорошо, – в сердцах буркнул Сюняев. – А второй фактор?

– Второй?.. А, ну да… Второй фактор такой. В связи с отправкой Первой Межзвездной Экспедиции, по ходу ликования, обязательно найдутся недовольные. Я не могу прогнозировать, сколько их будет, но то, что они будут, и на меня всех собак повесят – не сомневаюсь. И "Межпланетную лигу" припомнят, и твои, Валера, скандалы, и многое другое. До сих пор я считал, что сижу на своем месте, а тут придется освободить. Я буду вынужден рекомендовать тебя – больше некого. А это – негативный фактор.

– Еще бы! – воскликнул Валерий Алексеевич. – Ты в своем уме?.. Но я откажусь!

– Ничего не знаю, – отрезал Гиря. – Мое дело – прокукарекать, а там хоть и не рассветай.

– Но почему ты так пессимистично настроен?

– Потому, что я реалист.

– Ты сказал это так, как французский дворянин перед гильотиной: "я роялист!"

– Естественно. Возникнет ситуация: "король умер – да здравствует король". У тебя будут все шансы отыграться за все годы унижений и издевательств…

Сюняев ткнул в Гирю пальцем и заявил:

– Ты циник – вот ты кто!

– Валера, – сказал Гиря мягко, но очень серьезно. – Ты даже не замечаешь, что уже повесил на меня двух собак. Я у тебя и бухгалтер, и циник. А кем буду завтра – Бог про то ведает. Ты ведь догадываешься, что основные контуры мероприятия я уже продумал, а ты даже и не почесался. Придумал на ходу вот это "доброжелательное игнорирование" и пытаешься… Собственно, я теперь даже и не понимаю, в чем тебя нужно убеждать! "Проводить по-человечески" для меня означает "снабдить всем необходимым и пожелать доброго пути". Понимаешь, не-об-хо-ди-мым, – сказал Гиря по слогам. Именно это я и попытаюсь сделать. И это нужно обязательно сделать. Что такое аварийные КК? Это старье и рухлядь. Ведь вот наши братья по разуму, они же не действовали по принципу "возьми убоже, что нам негоже". Ящики дали качественные – вон Глеб не даст соврать. Комета тоже, говорят приличная. А мы? Я имею в виду пресловутое человечество? Мы что же, стадо босяков? Вот мне и обидно, тут и самолюбие взыграло…

– Умеешь ты вот так все вывернуть наизнанку…

– Умею, умею… Что-нибудь еще нужно вывернуть? Нет? Тогда считаю, что я вас убедил. И надеюсь, что это наше консолидированное решение. Мне это важно, потому что я один не потяну представлять все человечество, а мы четверо – уже нечто. А добавить к нам Шатилова – получится уже совсем недурно…

– А он в курсе? – быстро спросил Сюняев.

– Пока нет. И я пока не планирую его ставить в известность. Он сгоряча может надавать таких указаний, что мало не покажется. Ты внимательно слушал, что Глеб рассказывал. Ведь Бодун, как ни крути, выдвинул ГУКу ультиматум. И, судя по всему, они от своих требований не откажутся. Придется с Шатиловым основательно поработать. И с остальными членами Коллегии – тоже. И все это время, время…

– Времени вполне достаточно, – подал голос Сомов. – Минимум девять месяцев.

– Сколько?! – вскинулся Гиря. – Вы же обещали полтора года!

– Я же сказал: минимум. Данные уточняются. И от меня, как ты понимаешь, это не зависит. Комету я придержать не могу. Когда прилетит, тогда и прилетит. Зато и не опоздает к сроку.

– Работнички! – сардонически произнес Гиря. – Простую комету вычислить не могут… Вот и планируй тут с ними освоение Галактики. Тьфу!

Сомов взглянул на меня и подмигнул.

– Ты бы хоть сообщил нам свои наметки, чтобы мы могли сориентироваться по срокам, – произнес Сюняев недовольно. – Лично я не понимаю, чем мы можем содействовать.

– А я сообщу, – сказал Гиря угрожающе. – Я тебе все сообщу! Первое: им нужно передать "Челленджер". Он торчит возле Луны, готов к старту. Его нужно вернуть в док и дооборудовать. А как, и где взять оборудование – я даже примерно не знаю. Надо думать и придумать.

– Петя, это же новейшее судно! Астрофизики тебя сожрут.

– Подавятся! – сказал Гиря. – Второе: им нужно подготовить передвижной ремонтный док, полностью укомплектованный и дооборудованный средствами металлообработки полного цикла: от плавки до шлифовки.

– С ума сойти, – пробормотал Сюняев.

– Третье: им нужно передать два крейсера.

Сюняев вжал голову в плечи:

– Петя, ты в своем уме? Их же всего пять штук на весь ГУК.

– И что, мало?

– Да нет, но ведь это…

– Что – это? Чего ты жмешься? Подумай, куда и зачем они летят. Человечество что, себе крейсеров не наделает? А они где возьмут, если понадобятся?.. Меня обзывал бухгалтером, а сам…

– Но как это провернуть?!

– Вот и думай, как все это провернуть. А кроме того, как провернуть передачу еще двух рейдеров, да не пустых, а загруженных под завязку. И подумай, чем именно следует их загрузить. И все это счастье должно точно и в срок выйти на нужные орбиты, синхронизироваться по скорости с кометой, да так, чтобы никто не задавал вопроса: зачем это делается? Чтобы ответ был всем очевиден!

– Знаешь, Петя, при таком обеспечении я и сам улечу хоть к чертовой матери без всяких Асеевых и Бодунов.

– Кишка тонка, – отрезал Гиря. – Никаких разговоров о переводе к Асееву я не потерплю. Свободных вакансий старых маразматиков у него в штате нет.

– Видал, как раздухарился! – сказал Сюняев, глядя на меня и кивая в сторону Гири. – Прямо Наполеон!.. Нет, Глеб, серьезно. Звезды мне – тфу! А вот виртуальная реальность – это вещь. Я бы не отказался…

– Глеб, ты не мог бы связаться с Бодуном? – деловито произнес Гиря. – Объясни ситуацию, скажи что у нас тут есть один крупный руководитель – он бы желал ознакомиться с реалиями виртуальной реальности. Это можно устроить?

– Думаю, да, Петр Янович. Прямо сейчас?

– Нет, сейчас Валерий Алексеевич занят. Завтра. Хорошо бы организовать его встречу с тамошним руководством, чтобы он мог получить указания из первых рук. Только, желательно, без рукоприкладства. Пусть ограничится внушением. Она хоть и виртуальная, но все же реальность, а мы дорожим кадрами… Короче, ты меня понял.

– Так точно, Петр Янович. Все будет сделано в лучшем виде, – произнес я тоном завзятого лизоблюда.

– Тогда давай послезавтра – завтра я буду занят. Завтра у меня… Так.., – Сюняев задрал подбородок и устремил взор в потолок, как будто именно там он записал свою программу на завтра.

Гиря бросил на него косой подозрительный взгляд:

– Валера, я тебя прошу.., – он помолчал, – Помни, что Куропаткин у нас слабое звено. Он молод, осведомлен и очень опасен… Я угадал?.. Пожалуйста, без самодеятельности. Дело очень серьезное и очень тонкое. Каждый шаг должен быть выверен до миллиметра. Скандалы теперь – адресно, строго дозировано, и только по моему личному указанию. Политикую я, ты – думаешь. Это, кстати, всех касается. Все сначала думают, потом докладывают, а уже потом воплощают в жизнь…

– Петя, ты же меня знаешь! – очень убедительно произнес Сюняев.

– Знаю, – бросил Гиря. – Володя, тебя не очень смущают м-м… несколько авторитарные интонации в моем голосе?

– Совершенно не смущают. Я даже как-то начинаю осознавать свою значимость и полезность. Хочется снова окунуться в "кипение жизни", взять на себя какую-то важную задачу, – Сомов сжал руку в кулак и потряс им перед собой, – и выполнить ее с честью.

– Это называется энтузиазм. Вещь опасная, но полезная… Теперь вот что. – Гиря опять сделал паузу. – Мне нужна версия прикрытия. Врать нам придется. Что будем врать?

– Я не очень понимаю, кому и что придется врать? – сказал Сомов. – И, главное, зачем?

– Я примерно знаю, кому, и знаю, что придется, – сказал Гиря. – А вот что именно пока еще не знаю. Я не люблю врать, но еще больше не люблю дешевое вранье, которое выдумывается по мере необходимости. Причем одно вранье накручивается на другое, но хуже всего, когда кто-то потом начинает это вранье использовать для принятия каких-то ответственных решений, а ты это видишь, но ничего сделать уже не можешь, и твоя совесть просто звереет! Володя, так уж мир устроен, что политика без вранья невозможна. Поэтому я, на всякий случай, всегда запасаюсь качественным враньем. И, по возможности, красивым. А красивое вранье – это уже сказка. Она-то мне и нужна. Но про белого бычка не предлагать. Я ее эксплуатировал несчетное число раз – обрыдло!

– Петр Янович у нас сказочник, – благостно улыбаясь заметил Сюняев. – Идет направо – песнь заводит, налево – сказки говорит.

– Есть такой грех, – Гиря добродушно усмехнулся. – Мы ведь тут все лингвисты собрались. – Я – сказочник, Валерий Алексеевич – драматург. Трагедии сочиняет и тут же, на месте, в них участвует. Зураб Шалвович – тосты, спичи, скетчи. Карпентер – детективы. Штокман у нас прозаик. Есть у нас и представители иных жанров, а Куропаткина мы ангажируем на роль писателя-фантаста.

– А меня? – поинтересовался я.

– Ты? Ты будешь сатирик. Или критик злой. Выбирай.

– Хочу воспевать перси и очи. – сказал я капризно. – Хочу быть поэтом-романтиком. Можно?

– Можно. У нас все можно. Но, по совместительству, и критиком.

– Я что же, сам себя должен буду критиковать?

– Делай, что хочешь, – отмахнулся Гиря. – Считаю, мы договорились. Возвращаемся к версии прикрытия. Какие есть соображения?

– Готовой версии у меня нет, – сказал Сомов. – Но есть для нее заготовка. Сырой материал. Твой Вовка мне говорил, что комет две.

– Да, я тоже припоминаю… Вторая вроде бы как поменьше. И что?

– Она упадет на Юпитер.

– Она упадет на Юпитер.., – пробормотал Гиря. – Упадет… Упадет… Валера, нужен интеллект! Она упадет, и что?

– И получится феерверк.

– Верно! Массовое зрелище…

– Очень интересное в научном плане, – подсказал Сомов.

– Верно! Стало быть, "Челленджер" там вполне уместен… Слушай, а ведь кометы обычно сопровождает метеоритный рой.

– Если она рыхлая – да. Особенно на подходе и при отходе от Солнца.

– А там, возле Юпитера у нас никакого Солнца нет?

– Увы!

– Жаль… А какая комета идет первой?

– Вот эта самая, которая и упадет.

– И большой между ними интервал? Это известно?

– Точно – нет. Но, по слухам, буквально одна за другой. Сутки, двое… Поговаривают, что это, по существу, одна комета. Она развалилась на две, когда последний раз проходила возле Солнца.

– Отлично! Просто отлично. Но почему утверждается, что одна улетит, а другая упадет?

– А это, вообще говоря, пока домыслы. Никакими баллистическими данными это не подтверждено. Слухи. Собственно, я склонен думать, что эти слухи пущены с подачи Асеева.

– Глеб, а Бодун? Он что-нибудь говорил про вторую комету?

– Нет. Но относительно первой не выказывал никаких сомнений. Более того, он подчеркнул, что если комета не совершит гравитационный маневр, мы можем с ней делать все, что нам в голову взбредет. И с Асеевым – тоже.

– Володя, – сказал Гиря возбужденно. – А как скоро, по твоему мнению, мы можем точно установить по нашим измерениям, что произойдет с кометами?

– Месяца через два. Когда будем иметь координаты достаточно большого числа точек на траектории.

– То есть, данные Асеева имеют не измерительную природу? Он не мог по измерениям точно определить судьбу комет?

– Не мог. Если пользовался только теми приборами, которыми располагают наши обсерватории.

– Так, – сказал Гиря. – Та-ак… Вовку моего предупреди, чтобы не издавал больше ни звука! Упаси Бог, если он начнет трепаться про Непал и ящики. Мой гнев будет ужасен! И вам обоим задание по специальности. Вы, с Вовкой по поручению ГУКа – можете ссылаться на меня – проникаете в астрономические круги и начинаете наводить тень на плетень. Внедрять гипотезы. Как можно больше гипотез! Максимум возможного! Комета упадет на Юпитер! Всем крышка! Караул!

– Петр Янович.., – Сомов усмехнулся. – Все это не очень серьезно, и как-то несолидно…

Гиря сморщился и потер нос.

– И это я слышу от человека, который четыре года потратил на конспирацию.

Сомов рассмеялся:

– В каждое дело надо вносить элемент здоровой эксцентрики.

– И клоунады, – буркнул Сюняев.

– Именно, – Гиря пальцем нарисовал на столе круг и ткнул в центр. – Не очень солидно, зато очень эффективно. Одна фраза, Владимир Корнеевич, брошенная вскользь, но в нужное время и в нужном месте может изменить ход истории. Вспомни хотя бы знаменитое: "Караул устал!". После нее, как известно, все спокойно разошлись, а в следующий раз их уже не пригласили… Или это, сакраментальное: "Жребий брошен!"… Валера, а ты что приуныл? Взбодрись! Воспрянь!

– Я не понимаю своей роли в этом спектакле. Что я должен делать? Конкретно?

– Улыбайся. Сделай над собой усилие, начни – дальше уже будет проще. Кто-то из мудрых сказал: "Улыбайтесь, господа, улыбайтесь! Самые большие глупости всегда делаются с самым серьезным выражением лица". Из чего я сделал вывод, что великие деяния следует вершить с улыбкой. Примерно такой, – Гиря осклабился. – Еще какое-то время тебе придется сидеть на моем месте и визировать различные документы, связанные с обеспечением безопасности рейсов. В том числе, и внеплановых – я предполагаю, что нужда в них обязательно появится. Сейчас возникла нездоровая обстановка, которую мы же и инспирировали. Нужно дать задний ход. У людей должна появиться уверенность, что все вопросы можно решить, если проявить находчивость и сметку. В необходимых случаях ты сам должен ее проявлять, и даже предлагать варианты решений. А они есть всегда – не мне тебя учить. То есть, – Гиря задрал палец. – У смежников должно возникнуть ощущение, что наступают какие-то лучшие времена. Я подготовил почву для инсинуаций в наш адрес. В ближайшее время Шатилов отреагирует, выразив неудовлетворенность состоянием дел с транспортными операциями. И покажет пальцем на меня, как на главного виновника и инициатора создания барьеров на космических трассах. Я слегка покаюсь в разных грехах – это мне как раз на руку. Постараюсь организовать утечку информации из стен Коллегии, ну и, в целом, буду соответствовать. Но! – Гиря опять задрал палец. – Либерализм – либерализмом, но вожжи сильно отпускать нельзя. То есть, одно дело чисто формальные претензии по безопасности, связанные с нарушением каких-нибудь идиотских пунктов дурацких бумажек, и совсем другое, если кто-то явно пренебрегает мерами безопасности. Ты должен это четко отслеживать. Сейчас любая крупная авария сильно осложнит дело.

– Петя, все это я понимаю, но я не понимаю твоего плана. Я уже не говорю о крейсерах, но под каким предлогом, скажем, тот же "Челленджер" может быть передан Асееву?

– Пока не знаю. Буду думать. И ты думай. Возможно, предлог найдется сам. Сейчас не это главное. Главное, чтобы все суда в нужное время оказались бы в нужных точках, имея нужные траектории и скорости. Я всего лишь руководитель отдела безопасности и член Коллегии. Я даже не начальник сектора безопасности – просто исполняю обязанности. Я не располагаю никакими полномочиями перемещать суда по своему усмотрению. То есть, задача сложная, и без Шатилова решена быть не может. Я мог бы ввести его в курс дела, и почти уверен, что он меня поддержал бы, но я не уверен, что он выдержит эти девять месяцев, или сколько там их еще! – Гиря стукнул ладонью по столу. – С него хватит и одного инсульта. Рано или поздно это сделать придется, но я предпочитаю предъявить ему ситуацию в готовом виде, чтобы времени на принятие решения было сравнительно мало. Иначе старик начнет все взвешивать, колебаться, нервничать, и чего доброго… То есть, заговорщика я из него делать не хочу – нас вполне достаточно.

Гиря обвел взглядом присутствующих, а для Сюняева специально сделал заговорщицкое лицо.

– Теперь план. Это пока еще не план, а, скорее, его наметки. План примерно такой. Как вы понимаете, кометы не каждый день падают на Юпитер. Если это событие обрамить слухами, домыслами и гипотезами, научные круги обеспокоятся. Если аккуратно допустить утечку информации – в кавычках, разумеется – о том, что научный сектор ГУК скрывает от них подготовку экспедиции для изучения феномена, общественность всколыхнется, начнутся протесты и выпады в наш адрес. Отдел по связям с общественностью, естественно, выступит с опровержением, поскольку фактически никакая подготовка не ведется. И совершит глупость, которая только усилит недовольство. Положение резко обострится. Тогда я на Коллегии через подставное лицо (им, возможно, будет сам Астор) выхожу с разумным предложением: не ждать, пока повторится ситуация аналогичная той, что была во времена "Межпланетной лиги", а пригласить все заинтересованные стороны к диалогу, сформировать комплексную научную программу исследований феномена, и начать фактическую подготовку к экспедиции. Думаю, упоминание "Межпланетной лиги" впечатлит и Шатилова и Коллегию, ибо "еще свежи воспоминания…". Полагаю, на этой волне можно будет сравнительно легко протолкнуть через Коллегию все необходимые решения. Под всплеск научного интереса уже я сам предложу дооборудовать "Челленджер", с тем чтобы ученые мужи, вооруженные до зубов новейшими приборами, и защищенные новейшими переборками, могли в комфортных условиях изучать взаимодействие Юпитера и кометы. Основательная подготовка к экспедиции предотвратит спонтанные попытки выйти на кометы всяких безответственных лиц по собственной инициативе. Вполне естественно, что я, как руководитель сектора безопасности, буду сильно озабочен безопасностью мероприятия и предложу переместить туда же парочку крейсеров для защиты экспедиции и орбитальной юпитерианской базы от возможной метеоритной опасности. Их ведь для этого и делали – для чего же еще! Что касается дока и рейдеров, пока не знаю – тут надо думать и думать. Особенно док. Что ему там делать у Юпитера – просто ума не приложу! Валера, что там было бы крайне необходимо отремонтировать на месте?.. С рейдерами проще – они на то и рейдеры, чтобы совершать рейды…

Гиря помолчал и продолжил:

– Это – первая часть нашей задачи. Вторая часть состоит в том, чтобы непременно произошло следующее. В нужный момент наши экипажи, рабочий персонал, члены экспедиций и пассажиры, выполняя приказ, задание или по собственной инициативе, покидают упомянутые суда, а их место занимают, хм.., другие люди. Под каким предлогом это будет проделано, я, сейчас даже не представляю. Варианты есть, но слишком уж неуклюжие. Надо над этим думать… Валера, у тебя вопрос?

– Нет, с чего ты взял…

– А физиономия такая, будто ты хочешь что-то спросить.

– Да ничего я не хочу!

– Тогда – резюме. Ясно, что в некоторый момент возле астероидов сложится очень непростая ситуация. Все зависит от того, на каком этапе будет обнаружена "армада" Асеева. Вернее, в какой момент информация о ее существовании будет осознана руководящим звеном ГУКа. В наших интересах, чтобы это случилось как можно позже. Здесь я очень рассчитываю на элемент неразберихи. Разумеется, она возникнет и без всяких усилий с нашей стороны, но если постараться, можно эту неразбериху усилить до такой степени, что все вообще перестанут что-либо понимать, и поддерживать такое состояние на хорошем уровне достаточно долго. В деле создания неразберихи, уважаемый Валерий Алексеевич, я очень крепко рассчитываю на ваш огромный опыт. Но чрезвычайно важно, чтобы она не повлекла за собой аварийных эпизодов! Не дай бог, погибнут люди – это ляжет черным пятном и смажет всю историческую значимость происходящего для грядущих поколений, не говоря уж о моей репутации, которой я дорожу. Помимо всего прочего, я лично в ближайшее время встречусь с господином Таккакацу, прозондирую его умонастроения, и, если сочту целесообразным, введу в курс событий. Здесь мы рискуем, но делать нечего – нам нужна его репутация въедливого старикашки. Если с Таккакацу мы поладим – считай, половина дела сделана!

Вот, собственно, и все. И на все про все у нас девять месяцев. Сроки сжатые, а что делать…

Гиря для убедительности развел руками и состроил озабоченную мину.

У Сомова на лице было написано: "Нет слов! Ну просто нет слов!"

На лице Сюняева я прочитал крайнее отвращение ко всякой умственной деятельности.

– Ну, на первой комете – понятно, – вяло произнес он. – Там у нас виртуальная реальность. А вот что на второй? Может быть там что-то такое, что кому-то необходимо утопить в Юпитере? Какие-то остатки вашего репликатора?

О! – воскликнул Гиря. – Золотые слова! Там все улики, факты и, заодно, компромат на братьев по разуму. Отличная мысль! Володя, нельзя ли на второй комете обнаружить какие-то физические аномалии, или как-то иначе сфокусировать на них внимание научной общественности? В части второй кометы Бодун не ставит никаких условий, и у нас развязаны руки. С другой стороны, основная – та, что пролетит мимо – она вроде бы терпит, а эта ведь канет в Юпитер без следа. Надо успеть с ней разобраться! Вот такой очень удобный для нас лозунг образуется естественным путем.., – Гиря потер руки. – Валера, тебе переходящий приз!

– Слушай, а может быть действительно пустить дезу, что эта комета чуть ли не замороженный звездолет пришельцев. Гулять так гулять! Думаю, энтузиазм научных кругов достигнет максимального накала, – сказал Сомов.

– Особенно, если это и на самом деле так, – бросил Сюняев в сторону.

– Что? – Гиря поерзал на стуле. – И теперь он бесследно исчезнет в недрах Юпитера? Но это… Хм… Это неприятно! В самом деле, надо бы разобраться, что там, собственно упадет? Может действительно что-то интересное? Володя, я настаиваю, чтобы ты с моим Вовкой серьезно занялись этими кометами. Задействуйте все свои академические связи, берите за галстук любых докторов и членов. Что происходит? Кометы падают чуть ли не на голову, а мы узнаем об этом из третьих рук. Можно работать в таких условиях?! Нет! Так мы все на свете проинтригуем!

– Петя, мне кажется, ты слишком болезненно реагируешь на мои ремарки, – заметил Сюняев. – Иной раз мне просто боязно излагать свои э-э… построения в твоем присутствии.

– Ага! Стало быть, у тебя в запасе есть что-то еще.

– Ну, так… Мысли вслух.

– Излагай, – сказал Гиря деловито.

– Понимаешь, я тут предавался размышлениям о виртуальной реальности… Чисто абстрактно, э-э… в философском, так сказать, плане… Хотя, конечно, это не имеет отношения к делу.

– Нет уж! Наша копилка ценных мыслей практически пуста. Надо ее активно наполнять.

– Ну, хорошо… Я хочу обратить внимание, что технология виртуальной реальности очень интересно ложится на религиозные догмы. В самом деле, что нам диктуют почти все религии? Не греши, не прелюбодействуй, веди праведную жизнь. И что же взамен? Взамен ты обретешь бессмертие и попадешь в хорошее место. Ну, скажем, в рай. А иначе попадешь в плохое место, то есть, в ад. Я когда-то интересовался этими делами, и пытался понять, что, собственно, такого плохого в этом аду? Разумеется, я отверг примитивные конструкции типа той, что в аду грешников жарят на сковородках, – они логически противоречивы в своей основе. Души ведь бесплотны, поэтому плотские мучения э-э… как бы, не имеют почвы… А что же тогда? И вот, я где-то прочитал такую фразу: "ад – это место, где нет устройства". Мне кажется, просто замечательная идея! Понимаете? Фокус в том, что ты есть, а значит есть что-то еще, иначе невозможно утверждать, что ты есть. Ведь "ты есть" означает, что вот есть ты, а вот нечто отличное от тебя, отдельно стоящее…

– Это понятно, – сказал Гиря нетерпеливо. – Дальше.

– А дальше просто. Вот ты, вот нечто, какая-то среда, но она "не имеет устройства". А значит, абсолютно никаких свойств! Она ни мокрая, ни холодная, ни свет, ни тьма. Это даже не пресловутое "ничто", ибо ничто само по себе предполагает существование чего-то там… Так вот, мне представляется, что виртуальная среда, в которой существует единственная виртуальная личность дает хорошую модель ада. В самом деле! – Сюняев воодушевился. – Вот я сижу в такой среде. Я как-то "устроен", некая структура, существующая в этой среде. Но все остальное не структурировано. Я, разумеется, могу пытаться его структурировать, но все, что появится, – это тоже буду я. Ведь оно вышло из меня, понимаете? Я ни с чем, кроме себя не могу взаимодействовать, не могу получить ни бита информации! Думаю, это вполне приличные муки. Такая, знаете ли, своего рода, абсолютная тюрьма!

– Все это чрезвычайно интересно, и просто здорово, – саркастически заметил Гиря. – Но что же из этого вытекает?

– Многое. Представьте себе, что некая цивилизация владеет технологией создания виртуальной среды произвольной мощности. Ну, допустим, эта среда расширяемая за счет каких-то модулей… Не суть важно! Важно другое. Люди – пусть это будут люди – рождаются, живут и умирают. Но перед смертью копия их личности снимается, и…

– Вместе со старческим маразмом, – вставил Сомов.

– Володя, не утрируй. Копию можно снять заранее, или снимать ее периодически… Не в этом суть! Важно то, что копии размещаются на носителе, и хранятся, условно говоря, вечно. Каши они не просят, места не занимают – пусть себе лежат! При необходимости, их можно "вызвать" – примерно так, как рассказал Глеб. И вот тут начинается дифференциация. Те личности, которые при жизни вели себя активно и прилично, шевелили мозгами и э-э… сохранили потенции, будут "вызывать" часто. С ними захотят взаимодействовать – они будут кому-то нужны. Это и есть "праведники". Существование их будет прерывисто, но, в целом, они будут в курсе событий реальной жизни, смогут даже на нее влиять. Конечно, опосредованно, но это как поставить дело… А вот другие – "грешники" – они, в общем никому не нужны. Ну, с ними, возможно, захотят иметь дело родственники, дети – если имеются – но через два три поколения никто уже просто не вспомнит о их потенциальном существовании. И даже если позже, скажем, случайно кого-то вызовут, он окажется в совершенно чужом мире, о котором не имеет ни малейшего представления. Это – чистый балласт цивилизации. Камешки в горшочках.

– Да, – Гиря потер затылок. – Довольно сумбурно, но что-то в этом есть. В известном смысле подтверждается тезис: "живи праведно, и обретешь вечную жизнь". Причем все происходит естественным порядком, без всех этих иррациональных штучек. У меня даже появились некие этические соображения. Я буквально минуту назад, идучи мысленно вслед за Валерой, изобрел новое понятие "культура бытия". Хочешь жить вечно, изволь жить так, чтобы быть нужным кому-то еще, кроме тебя самого. Иначе попадешь в "место, где нет устройства"… Весьма содержательные соображения, Валера, весьма! Переходящий приз остается у тебя навечно. Когда закончится эта бодяга – Асеева спровадим, мне дадут по шее, а тебе намылят холку за соучастие – вот тогда мы плюнем на все, сядем и напишем трактат. Организуем секту виртуальных реалистов и начнем пропагандировать твои идеи. А там, глядишь, и технологии подтянутся – можно будет попробовать жить по-новому. А пока – рано.

– Как-то мне грустно стало, Петя, – вдруг сказал Сюняев.

– Что так, Валерочка?

– Приз ты мне оставил навечно, но я ведь не доживу до вечной жизни… Вы с Володей сподобились, а я…

Гиря вдруг оцепенел и в задумчивости уставился в одну точку.

– Да, – сказал он наконец. – Это мое упущение. Мы с тобой всю жизнь ходим в паре, ты меня снабжаешь ценными мыслями и передовыми идеями, но теперь, выходит, мой светлый образ рванет к звездам, а твой… Нехорошо, и даже как-то не по-товарищески. Что-то в этом есть малоэтичное и аморальное. Это одно. Другое то, что без тебя я в звездных мирах не смогу проводить эффективную политику.

– По-моему, ты преувеличиваешь.

– Да нет, Валера… Политика – это ладно. Никто и не обещал, что мне будет предоставлена такая возможность. Но вот прямо сейчас ты натолкнул меня на некоторую мысль. По существу, мы с тобой – в какой-то мере – уже давно одна личность, и вряд ли друг без друга сможем полноценно функционировать. Вполне допускаю, что тот виртуальный Гиря среди других камешков подберет себе виртуального Сюняева и продолжит свое грязное дело. Но сейчас-то мы имеем уже хорошо обкатанную связку Гиря-Сюняев, и если Асееву зачем-то понадобился Гиря, то, надо полагать, он имел ввиду полноценного Гирю, а без Сюняева таковой существовать не может. Это какой-то примитивный и сильно урезанный Гиря – та самая "жалкая и ничтожная личность", давно описанная классиками. Разумеется, возможности Асеева ограничены, но тот, кто готовил "репликатор", должен был учесть обстоятельства такого рода.

– Ты растекаешься мыслью по древу, – сказал Сюняев. – Давай суть, квинтэссенцию!

– Квинтессенция такая. Я еще более утвердился в мысли, что в недрах кометы есть некое устройство, позволяющее создать виртуальную среду обитания. И там, в этой среде, виртуальные личности должны жить непрерывно и непрерывно же взаимодействовать. Иначе эффективный коллективный мыслительный процесс невозможен. А он будет нужен, и особенно в критических ситуациях. Нам здесь, на Земле, гораздо проще. У нас и народу на порядок больше, и ситуация стационарная. Платон подумал – написал трактат про монады, через две тыщи лет Гегель почитал – пристроил монады к делу. Бог весть когда придумали колесо, и только сравнительно недавно – велосипед. А вот как понадобилось космос осваивать, собрали аж целый ГУК. Коллегии, начальники, приказы, указы – а эффективность… Она, господа, оставляет желать лучшего! Ведь вот, смотрите: мы здесь собрались, скоренько все обмозговали и, в общем, придумали, как разрулить ситуацию. Вы полагаете, я интриган от природы? Да мне все это – тьфу! Будь я уверен, что наша система коллективного мышления, реализованная в ГУКе, способна автоматически принимать эффективные решения, я бы сел, и, как Валера, мыслил бы "в миллиардах и парсеках". Конечно, не так эффективно, как он, но все-таки…

– Н-нда.., – Сомов поднялся и прошелся по комнате. – Это действительно требует осмысления. Но, во всяком случае, теперь мне понятно, почему Асеев так старательно изъял все ящики. Без виртуальной среды, которая, предположительно, есть в астероиде, эти ящики – просто артефакт. Игрушка. А вместе со средой – новая технология бытия. Я думаю, именно этот комплекс технологий позволил перевести цивилизацию, в разряд суперцивилизаций. Они научились с его помощью весьма своеобразно покорять пространство и время. Асеев понимает, что мы пока к такому бытию не готовы.

– Увы нам! – подытожил Гиря. – Ладно… Кажется, все обсудили, все вопросы согласовали – пора расходиться.

Сюняев удивленно поднял брови.

– Минуточку! – сказал он возмущенно. – А где обещанные новые факты?

– Ах, да.., – Гиря поморщился. – Факты, в общем, пустяковые. Во первых, Эндрю нашел, того, кто снимал ментокопию Шатилова. Он оказался вовсе не бимарионом, а обычным человеком. Более того, я его знал лично, поскольку лет десять назад он работал дознавателем в нашем отделе. Фамилию называть не хочу, но ты, Валера, его тоже знаешь. Мы с ним довольно откровенно поговорили. Фактами он меня не баловал, но, узнав, что я в курсе, подтвердил многие из уже известных.

– Он что же, собирается э-э… вместе с Асеевым?

– Нет, – Гиря улыбнулся. – Он уже далеко не в том возрасте, чтобы совершать опрометчивые поступки, но Асеева охарактеризовал как в высшей степени здравомыслящего человека… Мы жонглировали намеками и недомолвками, в результате нам удалось взаимно убедить друг друга в искренности намерений каждого, не сообщив, практически, ничего. Я испытал эстетическое наслаждение. Очень квалифицированный специалист! Единственный факт, который он довел до моего сведения: помимо нас, среди функционеров ГУКа на уровне ответственных лиц имеются достаточно осведомленные сочувствующие. Примерно, двое с группами поддержки. Имена он не помнит, но уверен, что они тоже развернули какую-то деятельность в пользу Асеева. Нам, Валера, предстоит их вычислить и наладить контакты, во избежание накладок. Кроме того у нас есть проблема дока и двух рейдеров, а одно из этих лиц, судя по всему, работает в сфере снабжения и укомплектования. Если это так – это просто Клондайк для манипуляций с грузами и оборудованием. Ты ведь знаешь снабженцев – у них все смазано и нигде не скрипит…

– И это все? – буркнул Сюняев. – Прямо скажем, не густо…

– Уверяю тебя, это немало. Разговор записывался, и я, при случае, дам тебе его прослушать. Факт номер два: Кикнадзе нашел таки место, где, как он полагает, находился склад ящиков. Но там случился грандиозный обвал, причем, именно тогда, когда Асеев посещал Гималаи. Симптоматично, не правда ли? Раскопками мы, возможно, займемся потом, когда эпопея завершится. Как, впрочем, и ламами, и камешками в горшочках.

– Это бессмысленно, – сказал Сомов.

– Согласен. Но мы ими таки займемся. С одной стороны, чтобы расставить все точки над "и", а с другой – надо будет решать, что с этими камешками делать. Их ведь не просто так по горшочкам рассовывали…

Глава 23

После встречи с виртуальным Гирей Вася сделался необычайно серьезным и вдумчивым. Через пару дней он принес мне кипу исписанной бумаги и заявил, что добросовестно описал все, чем они с Гирей занимались в виртуальной реальности целых два часа. Описание, по его словам, Вася снабдил своими соображениями и комментариями, и, к моему удивлению, предложил мне спрятать свое произведение в сейф, не читая. В ответ на мой удивленный взгляд Вася сказал, что это пожелание самого виртуального Гири, но он к нему присоединяется.

Немного подумав, я решил, что с моей стороны будет не очень тактично соваться в чужие дела. Материал не заржавеет, а придет срок, сядем, будем читать, и будем думать…

Я открыл свой личный сейф, достал конверт, вложил туда бумаги и, положив конверт обратно, запер сейф. И подумал, что сам Василий сейфа не имеет, хотя с того момента, как получил статус дознавателя, может на него претендовать. Далее я подумал, что он вполне может обойтись без всякого сейфа, если заведет пароль на своем компьютере, либо свои соображения будет размещать в зашифрованных файлах. Но Куропаткин почему-то предпочел их оформить в виде стопки бумаги.

После этого мои мысли разбрелись по закоулкам мозга, и спустя какое-то время я с удивлением обнаружил, что пытаюсь ответить на вопрос, чем стопка Куропаткина отличается от файла? Я сосредоточился и нашел правильный ответ: тем, что существует в единственном экземпляре. Можно снять копию, но это и будет копия – она будет отличаться от оригинала. А копия файла ничем от оригинала не отличается. Можно файл – пусть это будет документ – распечатать в десятке экземпляров. Но официальным документом станет тот экземпляр, на котором появится подпись и печать. Но и печать и подпись можно поставить на каждом экземпляре… И что из этого следует? Да, собственно, ничего…

Споткнувшись об эту констатацию, я совершил умственный рывок, и… И тут выяснилось, что я опять вышел на орбиту вокруг ящиков.

Допустим, есть десять ящиков. Допустим также, что есть десять камешков. Можно ли во все десять записать одну и ту же личность, скажем, того же Гирю? Вроде бы, никаких преград нет – могут одновременно существовать десять совершенно идентичных виртуальных Гирь. Но оригинал, так сказать, подлинник Гири, существует только в единственном экземпляре. Хорошо это, или плохо? Это хорошо. А чем, собственно, это хорошо? Допустим, существуют два материальных Гири. В какой-то момент они приходят к прямо противоположным выводам и начинают проводить прямо противоположные политики. Вот это и будет то самое "плохо"… А можно ли изготовить абсолютно точную копию материального Гири? В принципе – да. Гиря состоит из элементарных частиц, а с позиции квантовой теории элементарные частицы одного типа абсолютно неразличимы, то есть преград нет. Но каждый человек состоит из таких частиц. Чем же мы отличаемся? Очевидно, их конфигурацией, то есть, взаимным расположением. И, в конечном итоге, вот это самое взаимное расположение кодирует личность… И к чему мы приходим? Да ни к чему! Если в какой-то среде создать модели элементарных частиц, и взаимно расположить так же, как реальные частицы, то полученный Гиря начнет существовать ничуть не хуже реального…

С другой стороны, кто сказал, что наш мир и есть реальность? Быть может, мы сами существуем как некие конфигурации в некоей виртуальной среде. Если мы способны создать другую виртуальную среду из подручных элементов нашей, в ней могут существовать свои творцы виртуальных сред. И далее в этом же духе, то есть до бесконечности. Теперь просто напрашивается обобщение вывода до бесконечности в обратную сторону… Получается бесконечная иерархия вложенных виртуальных сред!.. Что-то в этом есть патологическое… Дурная бесконечность! Примерно та же история, как с иерархией множеств всех подмножеств в универсуме фон Неймана… Осталось сделать последний шаг: отождествим плюс бесконечность и минус бесконечность. Получим самодостаточное кольцо поочередно вложенных друг в друга виртуальных реальностей. Никакой первичной реальности не существует! Просто однажды спонтанно возникло из небытия кольцо, а мы – всего лишь виртуальные химеры в одной из счетного множества виртуальных реальностей этого кольца. А быть может, и не счетного. Я бы, пожалуй, предпочел этот вариант – все же в континууме жить как-то легче…

В конце концов, я решил, что стал слишком много думать, и совершенно перестал что-то делать. А надо бы… И поделился этой свежей мыслью с Васей, который сидел за своим столом и тоже о чем-то размышлял.

Я ожидал, что он меня поддержит. И тот, прежний Куропаткин, меня бы, вне всяких сомнений, поддержал. Но этот… Этот заявил, что, да, безусловно, дело делать надо. Но, прежде чем его делать, надо все обдумать. Причем, думать надо о том, что имеет отношение к делу, а о том, что не имеет, не думать категорически. В данный момент надо подумать о том, чего безусловно делать не надо. Скажем, он уже твердо решил, не без влияния виртуального Гири, разумеется, что обо всех наших делах надо помалкивать. То есть, исключить всякое спонтанное просачивание информации от нас во внешнюю среду. Виртуальный Гиря ему объяснил, что, вероятно, реальный Гиря затевает какую-то сложную комбинацию, элементами которой может быть строго дозированная утечка фактов в нужном направлении, смешанная с качественно приготовленным враньем в том же направлении, или в какие-то боковые ответвления нужного направления. Но те же самые факты, пришедшие из иного направления, могут произвести совершенно иное воздействие на контрагента.

Я был потрясен.

– Василий, – сказал я, – я снимаю перед тобой шляпу! Именно это я и имел в виду, когда угрожал заставить тебя ловить раков в суровых климатических условиях. И именно это говорил недавно реальный Петр Янович, указав на тебя, как на источник потенциальной опасности. Я за тебя поручился. И я рад, что ты не подкачал.

– Я не подкачал, не подкачиваю, и не подкачаю впредь! – гордо ответил Вася. – А что именно говорил про меня Гиря?

– Он указал на твою молодость, на круг знакомых, на недостатки характера, и просил сделать так, чтобы ты не фигурировал в списке его проблем. Теперь я вижу, что он может тебя вычеркнуть.

– Ясно. И что нам теперь делать? Есть конкретные поручения?

– В том-то и дело, что их нет. Я тебя информирую, что состоялось секретное совещание у Сомова, я сделал доклад, состоялись дебаты и был предложен некоторый черновой план. Гиря взял две недели на рекогносцировку. Поручений нет, указаний тоже нет.

– А в чем суть плана?

– Вася, придется потерпеть. Я проинформирую Гирю о твоем примерном поведении, он снимет табу, и я все расскажу. А пока придется ждать и бить баклуши. Судя по всему, никакой работой по профилю отдела Гиря нас загружать не намерен, а будет использовать на побегушках. Меня-то уж во всяком случае.

– То есть, придется сидеть и о чем-то думать. А мне кажется, что я уже передумал все, что мог, – Вася вздохнул.

– У меня точно такие ощущения. И в голову лезет всякая ерунда.

– Какая, например?

Я тоже вздохнул, и рассказал про изобретенное мной замкнутое кольцо вложенных виртуальных миров. В голубых глазах Куропаткина я увидел искорки недоумения, недоверия и даже возмущения.

– Чего ты на меня уставился? – изумился я.

– А то… Ну-ка достань мои бумажки.

– Зачем?

– Достань, достань…

Я достал конверт из сейфа. Вася покопался в нем, выудил один лист и подал мне.

– Читай!

Я стал читать. И среди прочих тезисов, не вполне мне понятных, поскольку они были предъявлены вне общего контекста, я обнаружил вполне отчетливое кольцо вложенных виртуальных реальностей.

– Ты что же, хочешь сказать, что я украл у тебя идею? – поинтересовался я?

– Нет, – отрезал Вася. – Просто мы с тобой одинаково сдвинулись по фазе. И поделом нам! Делом надо заниматься, делом!

– Надо будет сказать Гире, чтобы он тебя как-то загрузил, от греха подальше, – пробормотал я.

– Все! – Вася хлопнул ладонью по столу и встал. – У тебя, по крайней мере, есть указание ждать дальнейших указаний, а у меня нет даже этого. Я решил проявить сметку и трезвый расчет. Данные по орбитам я добыл, но они сырые. Попробую извлечь из них какую-нибудь квинтэссенцию. Короче, я иду в архив и сажусь за монитор. А ты сиди и шлифуй кольцо до блеска.

– Какое кольцо?

– Виртуальных миров.

– Но может быть, я тоже…

– Нет. У тебя указание: ждать. А я должен основательно проработать эти орбиты. Иначе опять, как прошлый раз, Гиря затребует фактический материал, а у нас никаких точных данных нет. Мне это надоело! Я хочу владеть точными данными.

С тем Вася и ушел. А я, соответственно, остался.

Валерий Алексеевич посетил Бодуна несколько позже назначенного им же самим срока. Отсрочка была вызвана тем, что с Бодуном я никак не мог связаться – он исчез на целых три дня. Но, появившись, он связался со мной сам и сразу поинтересовался, известны ли уже Гире все обстоятельства нашей встречи. Я ответил, что да, и более того, обстоятельства эти уже проанализированы, сделаны соответствующие выводы и приняты верные решения. Тогда он спросил, не могу ли я проинформировать его о характере принятых решений, и общей их направленности. Я ответил, что таких полномочий не имею, но поводов для беспокойства нет. Решения вполне укладываются в рамки предварительных договоренностей. Тогда он поинтересовался, не будет ли с его стороны слишком навязчивым предложить мне связать его с Петром Яновичем для конфиденциального разговора. Я ответил, что нет, но он бы мог обойтись без церемоний, и связаться с Гирей непосредственно. Он сказал, что попробовал, нарвался на Сюняева, решил, что, возможно, у нас тут начались кадровые перестановки, и ему следует, для начала, прояснить ситуацию. Я сказал, что ситуация стабильна, что мне неизвестно, где сейчас находится Петр Янович, но я его выловлю и передам пожелание. И спросил, устроит ли его, если Гиря позвонит вечером по домашнему коду. Он сказал, что вполне, и мы расстались.

Но выловить Гирю мне не удалось – в этот день он был неуловим, невзирая на то, что я использовал почти все свои уловки. Попался он на следующий день ближе к обеду, выслушал просьбу и попросил передать Бодуну, что свяжется с ним вечером, если тот будет дома. Я связался и передал. А поздно вечером уже Гиря позвонил мне домой и дал следующее указание:

– Глеб, – сказал он, – завтра с утра ты сопровождаешь Валеру к Бодуну – оба уже в курсе. С Бодуном можно не темнить – мы согласовали позиции. Состояние Сюняева близко к критическому. Он меня обвинил в том, что я хочу его оттереть от виртуальной реальности, говорил лозунгами и сверкал очами. Не давай ему там впасть в экстаз, ограничивай амбиции, и все такое… То есть, ты несешь полную ответственность за то, чтобы Валера оставался дееспособен после процедуры.

– Есть шеф! – сказал я бодро.

Разумеется, я отдавал себе отчет, что Сюняев – это отнюдь не Куропаткин, за дееспособность которого я теперь мог вполне поручиться…

Валерий Алексеевич просидел с Гирей в виртуальной реальности ровно три часа. Когда он возвратился, лицо его было совершенно непроницаемо. Какое-то время он сидел с отрешенным видом и молча пил свой кофе, услужливо подставленный Бодуном. Потом молча встал и молча пошел к выходу. И открыл рот только в прихожей, когда надел шляпу. Он протянул Бодуну руку и сказал:

– Благодарю вас за предоставленную возможность ознакомиться с работой этого феноменального… Н-да… Вы, как я понял, отбываете с Асеевым?

– Да, – нейтрально ответил Бодун, не знавший как ему реагировать.

– Тогда передайте господину Асееву мое искреннее восхищение. То, что он сумел сделать.., – Сюняев помолчал, уставясь в угол. – Случись это лет двадцать пять назад, я был бы с ним, – он опять помолчал. – Увы… Удачи вам. Я, со своей стороны, сделаю все возможное…

Тут он резко повернулся, открыл дверь и вышел вон. Мы с Бодуном переглянулись. Я еще постоял минуту-другую, полагая, что Валерию Алексеевичу нужно дать возможность привести свои чувства в порядок. И только после этого, пожав протянутую руку, двинулся следом.

Выйдя на улицу, я догнал Сюняева, и мы пошли рядом. Валерий Алексеевич сначала шел медленно, отрешенно смотрел прямо перед собой, но постепенно начал ускорять шаг. Потом вдруг остановился и посмотрел на меня.

– Однако, сегодня не жарко… Интересно, а что это мы так разогнались? – произнес он удивленно.

– Не знаю, – сказал я. – Темп задаете вы.

– А ты меня сопровождаешь, – констатировал он, и после некоторой паузы добавил уже совершенно другим тоном: – Слушай, а ведь Петя у нас – великий человек!

– В каком смысле?

– Ну.., – Сюняев сделал выразительный жест. – В общепринятом. Например, в смысле значимости содеянного им для человечества.

Он улыбнулся.

– Да, – сказал я и сдвинул кепку на нос. – Вероятно так.

– Я всегда отмечал, что все великие деяния свершаются как-то обыденно. Вот, скажем, Брут зарезал Цезаря… Наверняка, обстановка была совершенно рядовая. Цезарь и в мыслях не держал, что его могут сейчас зарезать, посетил туалет, выходит, смотрит – Брут! Ну, и с ним еще пара человек. Он помахал Бруту рукой, мол привет, а тот наверняка растерялся и тоже сделал ручкой. И только после этого вспомнил, зачем пришел. Достал свой ножик, и сам удивился: неужели вот в этого Цезаря, почти бога, он воткнет ножик. И ужаснулся. И вот тут-то, после того, как ужаснулся, он Цезаря и прикончил. Сам понимаешь, вот так, с бухты барахты в живого Цезаря ножик воткнуть невозможно. Нужен адреналин…

– Наверняка без адреналина тут не обошлось, – согласился я.

– А уже потом, в разных пьесах, накрутили-навертели всякого… Сначала Цезарь произносит речь в полном одиночестве, потом он же ведет дисскуссию с Брутом и компанией, потом Цезарь, истекающий кровью, опять говорит, потом еще кто-то.., – Сюняев махнул рукой. – И за всей этой болтовней от нас ускользает мотивация бытия.

– Не вполне понимаю, к чему вы клоните. Чья мотивация?

– Того же Цезаря и Брута. Что их влекло по жизни? Неужели впрыскивание адреналина? Так сказать, нервное возбуждение…

– Валерий Алексеевич, вы меня совершенно сбили с толку! Я не могу понять, причем тут адреналин? Адреналин – химическое вещество, вырабатывается организмом…

– Именно, Глеб, именно! Он вырабатывается даже не мозгом – организмом. И для большинства людей является причиной их активности. Разумеется, я имею в виду некий обобщенный адреналин. Химический метаболизм. Спрашивается, кому и зачем это нужно? Это же рудимент доисторического периода.

Я вообще перестал что-либо понимать, остановился и поднял руки:

– Валерий Алексеевич, я вас умоляю, не говорите загадками! Петр Янович дал мне задание провести эту операцию таким образом, чтобы вы остались в рабочем состоянии. Сейчас у меня ощущение полного провала. Как я буду смотреть в глаза Гири, если вы в его присутствии начнете высказывать сентенции об адреналине в крови Брута? Это почти то же самое, что кровь Македонского в крови у Эндрю Джоновича! Но там хотя бы фигурировала пробирка с надписью, а у вас то же самое на пустом месте…

Сюняев смутился

– Извини, Глеб, я кажется э-э… несколько… И не учел, что ты не в курсе того, что там происходило.

– Где именно? У Цезаря?

– В ящике.

– Ах, в ящике! – я облегченно вздохнул. – Вероятно, вы как бы продолжили свои рассуждения, начатые там.

– Не совсем так, но в целом – да. Ты должен меня понять – я испытал сильное потрясение. Сильнейшее! Вероятно, самое сильное за всю мою жизнь. И какое-то время находился, как бы это сказать, э-э… в ступоре. Да, вот именно. Это было заметно?

– Было заметно, что с вами не все в порядке. Бодун был несколько озадачен вашей прощальной речью. Я не знаю, о чем они договаривались с Гирей…

– С которым Гирей?

– С реальным. Впрочем он ведь и с виртуальным предварительно договаривался.

– Но с реальным у Бодуна разговор был?

– Вы разве не в курсе?

– Ну.., – Сюняев покрутил носом. – Мне Гиря сказал дипломатично: имеется договоренность. Впрочем, это теперь несущественно… О чем мы говорили?

– Насколько я помню, о потрясении. И о том, что Петр Янович – великий человек. И о Цезаре с Брутом.

– Ну, эти последние – пройденный этап. Что же касается Петра Яновича.., – Сюняев заметно воодушевился. – Ты, вероятно, заметил, что к виртуальной реальности у меня повышенный интерес. Все эти звездные дали, конечно, тоже небезразличны, но в общем, особой пищи для ума я в них не нахожу. Ясно, что пространства много, материи мало, и что-то надо с этим делать. И примерно понятно, что с этим делать можно, а чего нельзя, даже если хочется очень сильно. Например, нельзя перемещаться в пространстве со сверхсветовыми скоростями. Во всякие там трансгрессии, нуль-переходы и подпространственные дыры я не верю, и перспективы тут не вижу. Все это, как говаривали наши предки, баловство и любомудрие. А вот концепция Бодуна вызывает у меня уважение. Ощущается квалифицированный подход. И, как ты уже понял, я теперь просто яростный сторонник Асеева. Но! – Сюняев поднял палец. – Мой личный интерес, – он ткнул себя этим пальцем в грудь, – научный, философский и всякий иной, сосредоточен не в направлении изучения методов размножения нашей цивилизации. Тут мне все понятно. С любых позиций цивилизация просто обязана себя продублировать. И должна воспользоваться любым удобным случаем. Случай представился – вопросов не имею! Но меня в гораздо большей степени занимает вопрос о том, как же наша цивилизация будет развиваться дальше. Сейчас я встал на позицию Сомова. Да, виртуальная реальность – ключ к дальнейшей экспансии человека в космос. И именно эта технология позволит нам в будущем достичь уровня суперцивилизации.

– Надо ли понимать так, что в отношении нашей цивилизации вы стоите на патриотических позициях?,

– Да, – подтвердил Сюняев с некоторым вызовом. – Я на них стою.

– Но, надеюсь, вы не сторонник галактического изоляционизма?

– Ни в коем случае. Я абсолютно ничего не имею против братьев по разуму. Но я считаю, что мы должны быть с ними на равных. Если они вынуждены будут нас опекать, то на кой черт мы вообще нужны? Каждая цивилизация должна стремиться к тому, чтобы стать самодостаточной величиной. И вносить свой вклад в общее дело. Свои отличительные черты, свою индивидуальность она должна во что-то воплотить. Для этого ей необходимо иметь самолюбие, гордость и даже какую-то толику нахальства. Все как у людей!

Я констатировал, что состояние Валерия Алексеевича вполне удовлетворительное. Но следует уточнить, что именно повергло его в транс в виртуальной реальности в процессе общения с виртуальным Гирей, чтобы избежать рецидивов.

– Ясно, – сказал я. – Но мы уклонились от магистральной темы.

– А какая у нас была тема? – спросил он озадаченно. – Разве была тема? По-моему, мы просто болтали.

– Как можно, Валерий Алексеевич! Мы обсуждали ваши взаимоотношения с виртуальной реальностью. И не вообще с таковой, а именно с той, с которой вы имели дело недавно. Что вас там так поразило?

– Ах, да, конечно… Я скажу!.. Меня поразил виртуальный Гиря.

– Он что же, какие-то экстравагантные штучки там проделывал?

– Нет, хотя, конечно, сама обстановка… Он меня поразил тем, что это был именно Гиря, и никто другой.

– Помилосердствуйте, Валерий Алексеевич! Ведь было сказано, что в ящике будет предъявлен виртуальный Гиря. Кого же еще вы ожидали там увидеть!? И чем конкретно он вас удивил?

– Своей деловитостью. Ты ведь тоже с ним общался?

– Да.

– И он выглядел деловитым?

– Естественно, – я даже растерялся. – Но какой бы это был Гиря, если бы он не был деловит. Я вообще не припомню такого случая. Разве что в семейном кругу, да и то…

– Вот это-то и странно.

– Помилуйте, что же в этом странного!?

– Глеб, ты меня просто удивляешь. Представь себе, что там, в этом ящике, сидит не Гиря, а ты. Вот перед тобой находился некто, потом, вдруг, он исчез и появился совсем другой – я, например. Потом третий… А ты знаешь, что на самом деле тебя, как такового, нет. Да и того, кто тебя посетил, по существу, тоже нет – в реальности он сидит на стуле с присосками на лбу. И что же, ты, как ни в чем не бывало, начнешь обсуждать с ним какие-то земные делишки?

– Действительно.., – сказал я растерянно.

– И более того! Представь себе, какие я сам испытал ощущения, попав в ящик. А он даже глазом не моргнув, занялся "стабилизацией психического состояния" – моего, разумеется, – потом начал выуживать из меня общее состояние наших дел, и через какое-то время я уже почти забыл, где мы, и что мы тут делаем. Как будто мы не в ящике, а в его кабинете!.. Я сказал "почти", ведь на самом-то деле я непрерывно осознавал, что происходит. И исподволь его прощупывал. Так вот, он это почувствовал, и начал мне подыгрывать. И когда я это понял, я сказал ему, что хватит валять дурака. А он поинтересовался результатами моего прощупывания. Интересуешься, в каких выражениях?

– Да. Меня он тоже спрашивал, сильно ли, на мой взгляд, отличается от оригинала.

– Он мне сказал: "Валера, ты знаешь меня, как никто другой. Сейчас принципиально важно выяснить, чем виртуальный Гиря отличается от натурального. Это важно и для меня, и для вас. Судя по всему, в ваше распоряжение такой ящик предоставлен не будет. Хорошо это, или плохо, я еще не вполне взвесил. Но сам по себе ящик – ерунда. Придет время, вы его сделаете. Сейчас мы узнали, что существование подобных ящиков не противоречит законам природы. Но это – пройденный этап. Гораздо важнее для вас заранее получить сведения о каких-то свойствах виртуальных личностей и их отличиях от реальных. Сам я этим заняться не в состоянии – мне не с чем сравнивать. Бодун утверждает, что раньше этим активно занимался Калуца, но куда девались его материалы, он не знает. Крайне желательно, чтобы материалы попали к вам и подверглись изучению. Убедительно тебя прошу отследить этот момент. Я для нашего общения нахально потребовал у Бодуна три часа. Он сказал, что ты можешь тут сидеть хоть год, если это необходимо. Из чего я делаю вывод, что, по крайней мере с Бодуном, Гиря позиции согласовал. Я бы хотел тоже войти в курс того, что конкретно собирается предпринять Гиря, но не настаиваю. Зная тебя, могу предположить, что без его санкции ты воздержишься, а моей санкции здесь недостаточно, поскольку я не уверен, что мной нельзя манипулировать. Решай сам. Бодун сказал, что там, снаружи, сидит Кукса. Он бы мог запросить эту санкцию немедленно, да и вообще можно было бы устроить вечер вопросов и ответов. Но мы от этого воздержимся. Время пока терпит. Сказать по правде, я дорого бы дал, чтобы на твоем месте сидел первородный Гиря. И почему это невозможно, просто не понимаю. Скорее всего, оно просто нежелательно, но, похоже, Бодун в опаске, как бы, с Гирей не стряслась какая-то неприятность. Он спит и видит "Челленжер" в составе межзвездной флотилии и действует по принципу: от греха подальше".

Сюняев остановился, повернулся ко мне всем корпусом и поинтересовался:

– Не находишь все это странным?

– Совершенно классический Гиря. – буркнул я. – Не пойму, что вы к нему придираетесь?

– Я не придираюсь, – серьезно сказал он, глядя куда-то в сторону. – Я пытаюсь понять. И не понимаю. Этот Гиря человек, или уже нет? Что он вообще такое? Например, у меня довольно часто болит голова. А у него она может болеть? И вообще, есть ли она у него?

Я пожал плечами:

– Даже не задумывался об этом.

– Ну, ладно – голова, – продолжил он с жаром. – Если меня разозлить, у меня в крови появляется адреналин. Как у того Брута. Я возбуждаюсь, и мои эмоции влияют на ход мыслительного процесса. И обратно. И я начинаю бегать по комнате, рычу на всех и даже плююсь. А он? Что ему заменяет все это? Он испытывает эмоции? Чувство голода? Страх. И если да, то из чего все это сделано? Ну, ладно – чувства. Это всего лишь возбуждение нейронов. А адреналин? Он у него что?

– Валерий Алексеевич, ну что вы, ей богу, раскипятились? – сказал я, чувствуя, что уровень этого проклятого адреналина в крови Сюняева начинает зашкаливать. – Постепенно во всем разберемся.

– Разбираться надо сейчас, пока в нашем распоряжении еще есть виртуальная личность! Потом они умоются, а мы тут останемся со всеми своими приятными впечатлениями и вопросами… Вот я и горячусь!.. Что мы вообще знаем о свойствах личности? Да ничего!

– Вы правы – тут есть с чем разбираться.

– И даже существенно более того! – воскликнул Сюняев. – Бездна вопросов… Но возвратимся к конкретному Гире. Почему он всегда находит правильное решение почти во всех ситуациях? Я вот не могу, а он может. Я думал над этим, поскольку завистлив от природы. Если кто-то что-то может, а я нет, я ему начинаю инстинктивно завидовать. Понимаешь?

– Более или менее, – произнес я нейтрально.

– И вот что я надумал. Как действует Гиря? Пока ситуация стабильна, работают предыдущие решения. Но вот она изменилась, появились новые обстоятельства, возникла проблема. Он начинает искать решение. Но всякое решение предполагает последующее действие. А всякое действие, в свою очередь, предполагает наличие какой-то цели. А цель… Цель – это вещь в себе. И откуда она возникает в мозгу человека – уму непостижимо! Я знаю, что большая часть людей не имеет внутри себя источника целеполагания. Как правило человек действует исходя из нейтрализации внешнего воздействия. Что-то стряслось. Куда бежать? Да куда все! Что делать? Да то же, что и все! Только на первый взгляд кажется, что ты сам определяешь свою цель. На самом же деле, как правило, тебе ее уже кто-то указал или навязал тем или иным способом. Так вот, Гиря имеет в своей голове некий агрегат для определения цели, причем такой, что его продукция почти всегда приемлема для его окружения, и когда цель обозначена, все с энтузиазмом к ней устремляются. Что удивительно, достижение этой цели почти у каждого вызывает чувство внутреннего удовлетворения. Вот поэтому я и сказал, что Петр Янович – великий человек. Поверь мне, Глеб, такие люди попадаются чрезвычайно редко. Их – штуки. Они ни хорошие, ни плохие – разные. Македонский, Цезарь, Наполеон, Ленин… Они могут не выделяться иными способностями, но почти каждый из них в истории что-то наворочал. Это особый дар, или талант, или я не знаю, что… Скажу без ложной скромности: я – талантливый человек, но этим даром я не обладаю. К счастью, или к несчастью, но чего нет – того нет. И большая часть людей из моего круга общения в этом пункте особых дарований не проявляет. А вот у тебя, Глеб, такая способность, похоже, есть. И я думаю, что Гиря тебя выделил среди всех именно по этому признаку… А сегодня я обнаружил поразительную вещь: виртуальный Гиря эту способность сохранил! Понимаешь? Уму непостижимо! Ведь это означает, что умение выбирать цель определяется не физиологией, не инстинктами и не какими-то текущими потребностями. А тогда чем? Подумай над этим как-нибудь на досуге.

– Валерий Алексеевич, в очередной раз снимаю перед вами шляпу! – произнес я торжественно. – Вы предъявили мне тему виртуальной реальности с совершенно неожиданной стороны.

Произнося эту фразу, я имел в виду, на всякий случай, потешить тщеславие будущего тестя, хотя, разумеется, он сформулировал интересный вопрос. Действительно, какова мотивация бытия виртуальной личности, осознающей свое положение относительно реальности.

– А? – сказал Сюняев, улыбнулся и подмигнул. – Молодец! Интересно, ты делаешь это инстинктивно, или осознанно?

– Что именно?

– Обихаживаешь мое самолюбие.

Я несколько смутился, но таки признался:

– Осознанно, Валерий Алексеевич. Имею задание стабилизировать ваше психическое состояние. Использую все доступные мне методы.

– Еще раз молодец! – произнес он удовлетворенно. – Глеб, способность отдать должное чужому дарованию – это очень важная черта личности. У меня она отсутствует. В силу своей завистливости, я подсознательно пытаюсь обесценить чужие достижения, и всякий раз ловлю себя на этом. И стыжусь – оттого и задираюсь. А ты вот – нет… Я все пытался понять, почему Валентина в тебя сразу вцепилась? Мгновенно! Ведь по характеру она – стерва. И Ольга моя – тоже стерва.

– Валерий Алексеевич, – воскликнул я укоризненно, – зачем же так!

– Глеб, – сказал он строго, – тебе следует научиться называть вещи своими именами. Я ведь не кричу об этом на каждом углу. Но мы с тобой – не чужие люди, и в приватной беседе можем не стесняться в выражениях. Эпитет, который мной был использован, имеет негативный оттенок, но я вовсе не имел в виду оскорбить наших дам, или как-то принизить их в твоих глазах. Стервозность характера, обычно, проистекает из стремления добиться своего во что бы то ни стало, вопреки всему. Такие люди всегда идут напролом, и очень часто обжигаются. Но они всегда знают, чего хотят, а значит, умеют ставить перед собой цели. Я тебе уже говорил, что начисто лишен этого качества, поэтому наш брак с Ольгой можно считать успешным. Она мной манипулирует, я пытаюсь капризничать, и, в целом, мы как-то уживаемся. Но я совершенно не могу понять, как ты уживешься с Валентиной! Ведь она если что-то вобьет себе в голову, будет тебя изводить до тех пор, пока не добьется своего. А ты, насколько я успел заметить, чужому влиянию практически не подвержен.

– Мне кажется, что вы преувеличиваете, – сказал я. – И потом, я человек бесхарактерный, то есть достаточно легко адаптирую свое поведение к характеру тех, с кем имею дело.

– Весьма сомнительный тезис, весьма!.. Ну, да жизнь покажет… Обращаю твое внимание, что у Пети стервозность в характере отсутствует начисто, между тем как функция целеполагания развита необычайно. Как это все умещается в одной натуре, и как функционирует, я понять не в силах! Единственное, что могу сказать: человечество определенно нуждается в разных вариантах характеров – оно не может состоять из однотипных людей. А почему?

– Ну, это-то понятно, – сказал я. – Были бы условия жизни одинаковы и неизменны во времени – и люди были бы одинаковые.

– А вот я так не думаю. Даже пчелы в одном улье различаются функционально, да и те же муравьи.., – Валерий Алексеевич не закончил фразу, отвлекшись на проходящую мимо даму привлекательной наружности, одежда которой умело подчеркивала именно то, что обычно вызывает повышенный интерес в такого рода дамах.

– Вы что же, намекаете на то, что у каждого человека от самого рождения есть свое предназначение, и характер к нему прилагается? – сказал я.

– Что? – Сюняев бросил на даму прощальный взгляд и повернулся ко мне. – Извини, я как-то рассеялся. Повтори свой последний тезис.

Я повторил.

– Как тебе сказать.., – он поджал губы и задумчиво покивал. – Лично мне эта мысль не близка. Я сторонник свободы воли, и свободы выбора своей стези. Да и вообще, всяческой свободы. Но жизнь, понимаешь, сама жизнь постоянно меня подталкивает к такому выводу.

– Да, против жизни не попрешь, – заметил я философски. – И где, по-вашему, записано это предназначение? В генах? В структуре мозга?

– В Книге бытия, – Сюняев прокашлялся. – Это, разумеется, шутка. Я не знаю, где это записано. Но представь себе на минуту, что мы с Петей обменялись положениями. То есть, условно говоря, я начальник – он дурак. Как бы ты расценил такую диспозицию с точки зрения здравого смысла?

– Вы, Валерий Алексеевич, ставите меня в неловкое положение. При любой оценке я должен кого-то признать дураком, но вы меня извините.., – я развел руками. – Тем не менее, эту диспозицию я оцениваю как нереальную.

– Вот видишь! – воскликнул Сюняев. – А ведь мы по жизни идем почти параллельными курсами. Он даже в свое время чуть было не женился на моей Ольге, и с моей стороны потребовались титанические усилия, чтобы нейтрализовать его устремления.

– Неужели! И как же вам это удалось? Ведь Петр Янович – отпетый интриган.

– Хе-хе… И на старуху бывает проруха… У Ольги была подруга, и в нужный момент я Пете ее подсунул вместо Ольги. Это была классически исполненная любовная интрига с переодеваниями. Татьяна действовала стремительно – Петя даже и пикнуть не успел!

– Не с тех ли пор Петр Янович исповедует принцип: "браки свершаются на небесах"?

– Еще бы! – буркнул Сюняев самодовольно. – Они теперь как с Ольгой встретятся, так и давай свои шашни вспоминать.

– Не могу поверить, что Петр Янович орудовал на два фронта!

– Ты о чем, – Сюняев озадаченно поднял брови. – А-а, понимаю… Нет, он почти мгновенно женился на Татьяне, а уже через год родился Вовка, так что Пете стало не до шашней. Шашни с Ольгой у него были до того. Я был третий лишний.

– Запутанная история, – произнес я многозначительно. – И я не понимаю, почему Валентина на целых десять лет моложе Владимира Петровича.

– Да потому что я на Ольге женился только спустя семь лет. Это сейчас она классная дама, а тогда была – оторви и брось! Поклонников – тьма, – Сюняев повел рукой, обозначая количество поклонников у моей будущей тещи. – Как только Петя женился, мы с Ольгой поссорились. Потом помирились. Потом в дело вступил Олег Олегович. Я имел с ним крупный разговор, и в присутствии третьих лиц он мне заявил, что пока его дочь не закончит образование, о замужестве не может быть и речи. Страсти накалились – рыдали все! Я, естественно, гордо удалился и вскорости оказался на марсианской орбитальной базе. Только через шесть лет, когда мы с Петром случайно столкнулись на Марсе в связи с одним происшествием, и он меня переманил к Спиридонову, я вернулся на Землю. Все уже быльем поросло, я совершенно успокоился, но однажды на вечеринке у Гирей появилась Ольга, и, как ты понимаешь…

– Понимаю, – сказал я.

– Вряд ли. Разумеется, мне пришлось ее провожать. Я повел себя нейтрально – дело, как говорится, прошлое, да и мы уже были не дети. А вот Ольга… Вообрази, с ней вдруг приключилась истерика, она рыдала, кляла на чем свет родителей, ну, и прочее… Я был ошеломлен и раздавлен. Но я полагал, что она просто выпила лишнего, и благополучно доставил в отчий дом, где очень интеллигентно побеседовал с ее матерью. Все вроде бы обошлось, однако через два дня Ольга явилась ко мне и… И в результате я женился. Клянусь, Глеб, я до сих пор не понимаю, что она во мне нашла? Ведь за шесть лет…

– Что же тут непонятного – любовь…

– …Зла – полюбишь и козла, – продолжил Сюняев. – Ты, вероятно, это имел в виду? А как ты полагаешь, возможна ли любовь в виртуальной среде? Ну, скажем точнее, какой-то ее аналог?

– Валерий Алексеевич, – сказал я с улыбкой, – вы неисправимы. Мне на ум приходит бессмертная фраза: "Она меня за муки полюбила, а я ее – за состраданье к ним". Только теперь я понял, о чем здесь идет речь.

– О чем? – заинтересовался Сюняев.

– О муках творчества и философского осмысления бытия.

– Должно быть, так, – он вздохнул. – Никаких иных достоинств у себя я не вижу. А этого – хоть отбавляй. Что до любви, то она, как я думаю, в любой среде связана с продолжением рода.

– И с наличием двух полов.

– А с чем связано наличие именно двух полов – мне неведомо, – Он опять вздохнул.

– Это понятно, – сказал я. – С муками творчества. Один пол мучается, второй вдохновляет на мучение.

– Как ни крути, а оно так, – согласился Сюняев.

Мы помолчали. И тут Валерий Алексеевич озадачил меня еще одним соображением в форме вопроса:

– Как ты полагаешь Глеб, цивилизации размножаются половым путем?

– Э-э.., – я воспользовался его же методом. – Вы как-то странно э-э… ставите вопрос.

– У нас, похоже, тот самый случай… Кстати, с продолжением рода у меня тоже были проблемы. Плод у Ольги лежал как-то не так, или пуповина не там прошла – я не понял. Я тогда вообще был невменяем. Когда я узнал, что предстоит операция.., – Сюняев махнул рукой, – Врачи пытались мне что-то втолковать, но тщетно…

– Какая операция? – удивился я.

– Ах, да – ты не в курсе. Валентину Ольга рожала кесаревым сечением.

Я был не в курсе. И мне на ум вдруг пришла мысль, что я вполне мог не только не встретиться с Валентиной – она могла вообще не существовать! От этой мысли у меня в голове помутилось и зарябило в глазах. Я остановился и замер. И, вероятно, побледнел, потому что Валерий Алексеевич засуетился, схватил меня за руку, заглянул в лицо и участливо посоветовал:

– Вдохни глубже. Помотай головой.

Я вдохнул и помотал – стало лучше.

– Сердчишко-то у тебя – того.., – пробормотал Сюняев. – Надо обследоваться.

– Не надо, – сказал я. – Просто, это любовь.

Валерий Алексеевич еще раз заглянул мне в лицо – на этот раз с любопытством. И что-то, он, видимо, понял, потому что пробурчал:

– Черт побери, действительно любовь! Кто бы мог подумать… И то сказать, какая в твои годы может быть недостаточность. Впрочем, это дело наживное. Так оно всегда и бывает: сначала сердечная избыточность, а уже потом недостаточность. Как естественное следствие мук творчества. А практический смысл всего лишь в том, чтобы появился плод любви…

Глава 24

– Ну, что? – спросил Гиря, когда мы с Сюняевым зашли в его кабинет.

При этом Гиря смотрел на меня, и голос его как-то странно дрогнул. Похоже, он нервничал. Причем, находился в этом состоянии уже довольно долго, что меня несколько озадачило. Он что же, действительно опасался каких-то эксцессов со стороны Валерия Алексеевича?

– Все в порядке, Петр Янович, – сказал я поспешно

– Как Валера? В норме?

– А, интересно, почему ты его об этом спрашиваешь, а не меня? – раздраженно поинтересовался Сюняев, умащиваясь на стуле. – Ты меня спроси!

– Ага! – напряженность в лице Гири сменилась выражением, которое, по моим понятиям, возникает у начальника после того, как его подчиненные вернулись с ответственного и рискованного задания, он понял, что задание выполнено, потери минимальны, и можно планировать следующую операцию. – Доложи основные результаты.

Я решил быть предельно лаконичным:

– Валерий Алексеевич провел в ящике три часа, установил дружеские отношения с Бодуном и уже на обратном пути высказал несколько концептуальных соображений по ряду вопросов, относящихся к тематике виртуальной реальности.

– Вот как даже! – изумился Гиря. – То есть, все обошлось…

– И даже несколько более того, – подтвердил я.

– Может быть вы закончите валять дурака, – обозлился Сюняев. – Я вам что, подопытный кролик?!

– Что-то вроде того, – пробормотал Гиря, ухмыляясь в сторону.

– Валерий Алексеевич! – я развел руками. – Вы же видите, какая обстановка. Петр Янович никак не может расстаться с мыслью, что либо все его страстно желают облапошить, либо он и вовсе потерял рассудок. В этих условиях я вынужден лавировать между Сциллой его подозрительности и Харибдой вашей раздражительности. И куда прикажете податься бедному аргонавту?

Гиря взглянул на меня с интересом, потом обратил свой взор на Сюняева и сказал значительно:

– А он ведь у нас, оказывается, тоже лингвист.

– Так ведь с кем поведешься.., – буркнул тот.

После этого Валерий Алексеевич неожиданно впал в задумчивость. Заметив это, Гиря махнул рукой:

– Вот что, Глеб, ты давай иди, а мы тут приватно побеседуем. Надо решить несколько интимных вопросов, касающихся моей личности. Да и вообще… Я тут посовещался и решил, что нам следует перейти от практики коллективных совещаний к практике индивидуальных собеседований. А то как соберемся, так давай балагурить, а дело-то, оказывается, серьезное. И, чувствую, скоро станет совсем не до шуток. Так что уж ты не обижайся…

– Я понимаю, – сказал я вставая. – Какие-либо поручения будут?

– Будут. Найди укромное место, садись и подумай. То есть, всесторонне… Так подумай, эдак, но все строго по нашей тематике. Всеми способами, какими умеешь. Особый упор сделай на концептуальные соображения Валеры – мне понадобятся независимые оценки. Ну и так, вообще… И если что-нибудь придумаешь дельное – сразу мне докладывай. Или вот ему, если меня нет, – Гиря ткнул пальцем в Сюняева.

– Но, может быть.., – начал было я, но Гиря резко перебил:

– Нет, не может. С сегодняшнего дня переходишь на особое положение. Отныне ты у нас – спецагент по особым поручениям. Постоянно должен быть в пределах досягаемости. Шлифуй актерские дарования – предстоят встречи с разными людьми под весьма разнообразными предлогами на их площадях. Отрабатывай всякие улыбки и скорбные выражения. И смени гардероб, а то вон штанишки на коленках пузырями – несолидно!

– Это джинсы, – сказал я не очень уверенно.

– Вижу, что джинсы, – буркнул Гиря раздраженно. – Ты что, в джинсах попрешься на Коллегию?

– Я? На Коллегию?! Но почему…

– Слушай, Глеб, не задавай мне идиотских вопросов. Я не знаю, куда тебе придется идти, а куда нет. Понадобится на Коллегию, пойдешь на Коллегию, и должен выглядеть как коллега, а не как босяк. А надо будет крутиться в кулуарах Ассамблеи ООН – никто не должен даже заподозрить, что ты не депутат. Мимику отрабатывай, жесты и все такое. Имей в виду: есть вероятность ситуаций, где необходимо будет применять одеколон. Учись есть стоя – там у них в ходу фуршеты. На всякий случай брейся каждый день, и непременно при себе кристаллофон в нагрудном кармане.

– И парапистолет в заднем, – подсказал Сюняев флегматично.

Гиря посмотрел на него неодобрительно и снова обратился ко мне:

– Галстуки у тебя есть?

– Ну… Да. Один или два. А сколько надо?

Гиря махнул рукой:

– Ладно. Я Валентину проинструктирую… И вот что еще что…

Он отвел взгляд, помолчал, а потом воззрился на меня в упор и поинтересовался:

– Ты умеешь врать, глядя прямо в глаза? Потренируйся там на Куропаткине… Короче, завтра я разговариваю с Таккакацу, а послезавтра.., или еще днем позже ты встречаешься с одним деятелем. Разговор у вас будет аллегорический – я предварительно проинструктирую. Сделаешь полную запись, потом встретимся и будем интерпретировать.

После этого Петр Янович шумно выдохнул воздух, выдежал "томительную паузу" и произнес сакраментальное:

– Все. Иди.

И я пошел.

Интересно отметить, что по ходу своей тирады Гиря ни разу не ввернул свое обычное: "Я понятно излагаю?". Видимо, он уже был уверен в моей понятливости "вполне, и даже более того". Я решил, что, в известной степени, это делает мне честь. Однако, я и понятия не имел, насколько плохо понял, что собственно имел в виду шеф.

В тот момент я и вообразить не мог, в каких кулуарах мне придется побывать в ближайшие месяцы, с каким количеством людей предстоит встретиться, и какую дикую ахинею нести с самым умным выражением лица. И сколько придется врать. А уж о том, какие мнения о моей скромной персоне будут получены мной через знакомых и третьих лиц, я, разумеется, не имел никакого представления, как, впрочем и о том, чем все это закончится.

Сейчас я понимаю, этот день стал для меня переломным. С Куропаткиным я теперь встречался редко, зато очень часто сталкивался вблизи кабинета Гири с другими сотрудниками отдела, причем, некоторых из них я даже и в лицо не знал, хотя, как потом выяснялось, мы не один год работали бок о бок, но как-то удачно доселе не пересекались.

В целом, этот период моей жизни состоял, если можно так выразиться, из фрагментов бытия и небытия. Небытие наступало в тот момент, когда Гиря меня вызывал, грузил кучей бумаг и кристаллов и просил проанализировать, как он выражался, "материал в контексте текущих событий". Сначала я сидел, читал, слушал и формулировал вопросы. Потом шел к Гире, и он меня "ориентировал кто есть кто, зачем и почему". Потом я шел, читал все по второму разу, углубленно размышлял и делал выводы. И нес их Гире. Петр Янович их перетирал в муку, замешивал на "административной мудрости", принимал решения, и мы совместно "разрабатывали комплекс мероприятий". Как правило, в реализации этих мероприятий я участия не принимал, но зато иногда, совершенно неожиданно, Гиря поручал мне, например, встретиться с кем-то и "провести воспитательную беседу в нужном русле", причем само "русло" формулировал тут же, на месте, а воду, которая позже текла в этом русле, я должен был черпать из собственной головы, как выразился Петр Янович, "в рабочем порядке".

Иногда Гиря использовал меня как промежуточное звено в какой-то административной комбинации. По ходу комбинации я в нужный момент открывал рот и произносил нужные слова в нужной последовательности, которые извлекал из перечня, заранее очерченного Гирей. Я даже отвечал на вопросы, довольно ловко, как мне казалось, соединяя фразы из того же набора, и стараясь интонацией придать им форму ответов. При этом, относительно сути формируемого диалога я имел самое смутное представление, но это, как мне кажется, и не имело особого значения. Контрагент, как правило, был полностью удовлетворен беседой. Могу предположить, что ему требовалось услышать какие-то ключевые слова, а все прочее уже не имело значения и отсекалось как шумовой фон.

Спустя какое-то время я таки понял, наконец, что происходит. А происходило следующее: Гиря на моих глазах создавал виртуальную реальность. Средой, на которой эта реальность базировалась, была административная система ГУКа и прилегающие структуры, включая промышленную сферу, обслуживающую космос, соответствующие эшелоны властных структур и разнообразные общественые организации, преимущественно научные.

Однажды – это случилось примерно через три недели после первого похода Сюняева к Бодуну – Гиря меня вызвал и сказал.

– Глеб, ты меня извини, но терпеть придется еще довольно долго. Практически, до победного конца.

– Знать бы что, а я готов, – сказал я бодро.

– Практически, все, – лаконично пояснил он. – Увы, все, что нужно будет терпеть, тебе придется терпеть. Помнишь наш разговор о моих преимуществах перед Сюняевым и Кикнадзе? Сейчас у тебя сложилась аналогичная ситуация.

Откровенно говоря, я не помнил, но промолчал.

– Н-да, ситуация.., – Гиря воспроизвел популярную ненормативную лексическую единицу, и пожаловался: – Очень узкая щель для маневра.

– Понимаю, – сказал я.

– Вряд ли.., – Гиря оцепенел, в задумчивости уставился прямо перед собой, а потом сказал: – Видишь ли, кое-какие вещи я не могу делать сам. Я не могу везде мелькать и нашептывать одному одно, а другому прямо противоположное. Грубо говоря, я не могу уронить лицо. А в нашей комбинации вполне может возникнуть ситуация, когда это не просто желательно, а даже необходимо. То есть, нам крайне необходимо подставное лицо, которое уронить не жалко, а где его взять – ума не приложу.

– Петр Янович, к чему эти церемонии! – сказал я криво ухмыляясь, – Если необходимо что-то, имеющее форму лица, вы вполне можете располагать моим.

– А если придется… хм… ударить им в грязь?

– Но после мне это зачтется?

– О чем разговор – разумеется! Кроме того, ветошь и гигиенические салфетки за мной.

– Решено, – я решительно подвел черту. – Показывайте лужу.

– Не спеши, – Гиря поднял указующий перст. – Придет срок – скажу. Имей в виду, что отныне ты от меня дистанцируешься. Разумеется, в нашем узком кругу все по-прежнему, а вот вне его… То есть, ты становишься как бы самостоятельной политикующей величиной, понимаешь?

– Не очень.

– Что тут непонятного! – разозлился Гиря, – Нужно дозировать информацию, понятно? Говорить недомолвками и намеками, воду мутить. Но, подумай сам, к лицу ли мне это. Я ведь сравнительно крупная административная величина. Я должен ставить задачи и решать вопросы. В необходимых случаях выпучивать глаза и стучать кулаком по столу…

– Петр Янович, давайте конкретно, – произнес я капризно. – Кому и на что следует намекнуть?

– Опять – двадцать пять! – пробурчал он. – Мое дело – обозначить проблему, а уж кому и на что намекать – сам соображай. Я вам не нянька!

– Ну хорошо, хорошо, – я успокаивающе поднял ладони. – Вы ведь сами сказали, что без ваших указаний проявлять самостоятельность и сметку не следует…

– Это указание устарело, – отрезал Гиря. – Задача перед нами стоит сложная, так что придется тебе интриговать самостоятельно. В известной степени, разумеется. Даю первый репер: Таккакацу. Я с ним уже беседовал, мы нашли общий язык, но, как ты понимаешь, разговор протекал в плоскости общих мнений и философских обобщений. Таккакацу дал мне понять, что кое-что знает, о многом догадывается, и я ощутил близость наших позиций по многим моментам. Но не более того! Теперь настало время согласовывать конкретные действия. План таких действий у меня вот здесь, – он постучал себя перстом по макушке и показал его мне.

Я воззрился на палец.

– Ты рот-то закрой! – буркнул Гиря. – План у меня в голове, а не в пальце. Я хотел встретиться с ним сам, но теперь вижу, что повторно делать это не следует. Почему? Потому что я не могу действовать как заговорщик. Это, во-первых, несолидно, а во-вторых, чревато. Ты – другое дело. Молод, скептически настроен, имеешь собственное мнение и карьерные амбиции.

– Но.., – начал было я, но Петр Янович не дал мне продолжить.

– Начальник сказал: имеешь! Что должен делать квалифицированный подчиненный?

– Иметь! – рявкнул я.

– Вот именно. Твоя позиция: ты не противопоставляешь себя мне, но обозначаешь себя как третью величину в административных играх. Подвожу черту: ты ищешь солидный повод, выходишь с ним на Таккакацу и начинаешь его прощупывать. По мере необходимости под вывеской своей собственной излагаешь нашу версию поведения консорциума Асеева. Можно и без обиняков. Наблюдаешь реакцию и, опять-таки, намеком, или в форме подозрений, излагаешь мою позицию, каковой она тебе представляется…

– А какая у вас позиция фактически?

– Не валяй дурака! Как будто ты не знаешь, что я, фактически, играю на стороне Асеева. Но я пытаюсь это камуфлировать, чтобы, избежать вовлечения в процесс лиц, не имеющих к этому процессу прямого отношения, – произнес Гиря и посмотрел на меня сверху вниз. Для этого он задрал подбородок склонил голову набок и слегка повернул в сторону. На его лице читалось: "ну как?"

Я ощутил себя лицом "не имеющим прямого отношения", но не спасовал и продолжил:

– Понятно. А какой она мне кажется?

– Тебе непонятна мотивация моего поведения – раз. Ты опасаешься подвоха с моей стороны – два. Ты допускаешь даже, что моя позиция – камуфляж, и я намереваюсь в последний момент набросить на Асеева аркан. Но пусть даже и не так, тебе моя позиция кажется двусмысленной и половинчатой. Ты считаешь, что вопрос об Асееве надо решать радикально, иначе не уложимся в сроки. Комета ждать не будет. Вопрос надо выносить на Коллегию, и дальше действовать в зависимости от принятого решения. Если будет принято решение о содействии, начинать немедленно. А если нет… Ну, тогда ты не знаешь. И хочешь получить совет. Понятно?

– Примерно.

– Я тебе дам "примерно"! – Гиря сделал вид, что выходит из себя. – У тебя голова на плечах, или кочан капусты?! Мне нужно, первое: выяснить, не стоит ли за Таккакацу одна из упоминавшихся ранее групп поддержки Асеева, и если да, то второе: выяснить его намерения и сообщить свои. Но только так, чтобы, при необходимости, я мог бы сделать вид, что, мол, я – не я, и лошадь не моя. Все! Задачу выполнить и об исполнении доложить!

– Есть! – сказал я.

– Теперь другое. – Гиря аккуратно опечалился. – В связи с твоим убытием из рядов моих сторонников я ощущаю кадровый вакуум. А мне нужен сообразительный человечек на подхвате. Вообще-то, я крепко рассчитывал на тебя, но теперь вижу, что ты превратился в серьезную политическую фигуру, к тому же зять Сюняева и внучатый зять Председателя Коллегии. То есть, обременен многочисленными семейными связями, погряз в кумовстве, и не можешь фигурировать в роли моего клеврета…

– Кого-кого? – изумился я.

– Ну, неважно.., – Гиря скривился и махнул рукой. – Короче, ты – человек конченный, а мне нужны люди преданные.

– Извините, Петр Янович, но у вас их целый вагон, начиная с Валерия Алексеевича и кончая Эндрю Джоновичем.

– Это все не то. Старые пердуны, включая и меня. Интриганы и скандалисты. Кто перед ними станет откровенничать? Кто поверит, что их можно втянуть в сомнительное предприятие? И потом, пронырливость нужна, понимаешь? Ввинчиваемость и пролазчивость.

– Тогда, безусловно, Куропаткин.

– Вот! – сказал Гиря. – А ты его лояльность можешь подтведить? Можешь дать гарантию, что он не подставное лицо?

– Кто? Куропаткин?! Да вы что! – с жаром сказал я. – Вася Куропаткин – кристальной души человек, к тому же отличный конспиратор и… Кроме того, он почти совершенно лишен самолюбия, и личной славы не домогается, что вам, несомненно, на руку.

Не дожидаясь финала моих референций о Куропаткине, Гиря подвел черту:

– Уболтал. Но вся полнота ответственности на тебе. Значит так: ты его сейчас найди, сориентируй, объясни историческую роль, и завтра с утра пусть явится – мы с ним пошушукаемся кое о чем…

Как я понял, единственной целью разговора о Васе было возложить на меня еще одно бремя ответственности в воспитательных целях. Я вздохнул. Одной ответственностью больше, одной меньше – с меня не убудет…

Гиря тоже вздохнул, прикусил губу, и покивал, дескать мол, вот стараешься, стараешься, натаскиваешь, учишь уму разуму, а они один за другим становятся самостоятельными политическими фигурами, и все приходится начинать с начала. Наконец махнул рукой и сказал.

– Ладно… Теперь давай обсудим такой негативный момент.., – он еще раз вздохнул для порядка, положил ладони на стол и в задумчивости постучал пальцами. – Такой вот, довольно неожиданный для меня момент… Очень неприятный. Дело в том, Глеб, что ситуация развивается чрезвычайно вяло. В чем тут дело – не понимаю. И как ее еще стимулировать – не знаю. Сомов утверждает, что провел необходимую работу в научных кругах, но никакой реакции я не ощущаю. Похоже, мы просчитались. Возникает впечатление, что факт предстоящего падения кометы на Юпитер никого особенно не взволновал. Я допросил Вовку – он пожимает плечами. У тебя есть мысли?

Мыслей у меня не было. Я пожал плечами. Гиря покивал, как бы давая понять, что ничего другого он и не ожидал, а вопрос был чисто риторический. И перешел к констатирующей части:

– Ну вот, и у тебя тоже нет. То есть, придется звать Сюняева. А он опять начнет меня терроризировать своим бурчанием. Бодун радирует, что Валера день через день является и часами сидит перед ящиком. Это внушает беспокойство. Откуда мне знать, чем он занимается в виртуальной реальности – может они с тем Гирей козни плетут. Сам-то Сюняев в этой части не силен, а вот за свою копию я не ручаюсь… Как считаешь?

– Не думаю, – сказал я. – Скорее всего, Валерий Алексеевич интенсивно изучает виртуальную среду и виртуальную личность, предоставленную в его распоряжение. Добывает, так сказать, эмпирические знания.

– Ограничить его амбиции в этой части у меня нет никакой возможности, – произнес Гиря уныло. – Разве что устроить сцену, сказать, что он бросил лучшего друга на произвол судьбы, изменил, и все такое. Но вряд ли это возымеет действие. Он нашел стезю, увлечен, и слабо подвержен психологическому давлению… Слушай, Глеб, неужели мы с тобой такие олухи, что не можем обойтись без Сюняева? Давай напряжем извилины. Вот вопрос, почему научная общественность никак не отреагировала на демарши Сомова? Он мне доносит, что уже чуть ли не читает популярные лекции в академических кругах о загадочных физических свойствах нашей кометы. И никакой реакции. Что происходит? Думаем!

Я поскреб затылок.

– Ну, давайте по порядку. Первый вопрос: кто, собственно, должен реагировать? Второй вопрос: как? Начнем с первого. Я могу предположить, что как раз те, на реакцию которых вы рассчитывали, то есть самая активная часть научного сообщества, коррумпирована и находятся под влиянием корпорации Асеева. А самые оголтелые и дееспособные просто-напросто входят в состав акционеров и пайщиков.

– А! – воскликнул Гиря, и хлопнул ладонью по столу. – Черт меня подери, как же я сам не догадался! Все молчат в тряпочку, негодяи… – он забарабанил пальцами. – Во-от! Они и рта не откроют без команды. А эти академики и прочие, блюдут реноме. Ну как же, они ведь солидные ученые – как можно'c!.. Из этого вытекает, что… Что вытекает?

– Вытекает то, что ничего кроме шелеста в кулуарах вы не услышите.

– Но мне нужна агрессивная реакция. Чем я, по-твоему, должен впечатлять Коллегию?! – взъярился Гиря.

– Как говорит Валерий Алексеевич, увы… Она не воспоследует.

– Где же выход?.. Черт меня побери, просто свинство, а не ситуация! И пожалуй, я впервые оказался в таком положении. Одно дело, стучаться лбом в стенку – сила действия равна силе противодействия, и совсем другое – барахтаться в стоге сена… Шуршание есть, а отдачи почти никакой… – Он в задумчивости почесал кончик носа. – Надо что-то предпринимать… Вот что, свяжись-ка ты с Бодуном и обсуди с ним это дело. Но, как ты понимаешь, очно и чрезвычайно приватно. И пресса – надо ее возбудить. Нужна сенсация в виде разорвавшейся бомбы. Короче – действуй!

Так начался для меня период политической активности. Не могу сказать, что роль амбициозной политической фигуры мне удалась, и уж совсем не могу отметить, что оная мне понравилась. Ролька, в общем, так себе… Но постепенно я втянулся, и даже, отчасти, вошел во вкус. Несколько раз был отмечен Петром Яновичем за "сметку и боевой напор". Он заявил даже, что к финишу эпопеи я подойду прожженным политиканом, и отпетым интриганом, так что ему, Гире, в ГУКе уже будет нечего делать.

Но начиналось все очень туго…

С Бодуном я встретился уже на следующий день. Он долго не мог взять в толк, чего я от него хочу. Потом вдруг решил, что планы Гири переменились и под угрозой его любимая комета. Наконец мне удалось ему втолковать, что есть еще одна комета, и именно она должна попасть в фокус внимания научной общественности, прикрывая собой основную. Он потер лоб, поскреб затылок, потом опять потер лоб и сказал, что не в курсе, и что ему надо проконсультироваться. Консультировался он со вторника по четверг включительно, а когда мы встретились в пятницу, заявил, что закорючка над "й" поставлена, и спросил, что он должен делать. Теперь уже удивился я. Мне казалось, что я достаточно связно изложил суть проблемы. Но, оказывается, что пока Бодун прояснял позиции относительно второй кометы, он эту суть забыл. Я заявил, что это чистейшей воды бюрократизм и волокита, и поинтересовался, не потребует ли он в следующий раз изложить суть в письменном виде. Он клятвенно заверил, что нет, что с бюрократизмом покончено, что отныне он всецело и повсеместно…, и так далее. Я снова изложил эту самую суть. Когда уже изрядно вытертая о мой язык суть достигла, наконец, центров понимания его мозга, он опять начал скрести затылок, и я уже начал опасаться, что дальше все пойдет по кругу. Но тут Бодун взбодрился и заявил, что, кажется, понял, в чем корень зла, и за какие шнурки надо дернуть, чтобы узел проблемы развязался. Он предложил мне подождать пару дней, и если положение не изменится, тогда уж он начнет дергать за все веревки, до которых дотянется. "Это безобразие! – ненатурально возопил он. – У нас что кометы падают на Юпитер каждую неделю? А в этом ГУКе сидят какие-то чурбаны, не понимающие научной значимости… На то, чтобы таскать какие-то чугунные болванки с Марса на Луну у них транспортных средств достаточно, а на то, чтобы доставить для наблюдения редчайшего феномена светлые умы, видите ли, нет!"… И так далее. "Вот-вот, – поддакнул я в конце диалога, – пора осадить зарвавшихся чинуш!"

Через неделю в Канцелярии ГУКа лежало угрожающее письмо, подписанное четырьмя академиками и двумя депутатами Ассамблеи ООН. Гиря сказал "Ага!", потер руки и тотчас исчез, а его место занял Валерий Алексеевич, причем настолько унылый, что с него можно было писать икону. Еще бы! Вместо того, чтобы с одним Гирей предаваться неге общения в виртуальной реальности, он должен был нести бремя ответственности, возложенное на него другим, без всяких гарантий на компенсацию…

В промежутке между встречами с Бодуном я посетил Таккакацу, узнал кое-что интересное и заполучил от него координаты некоего Жофруа, с которым должен был удерживать контакт и взаимодействовать в дальнейшем.

Этот Жофруа оказался бойким парнем средних лет. С ним я встретился после второго посещения Бодуна, но еще до того, как Коллегия вплотную занялась кометными делами, хотя на столе у Шатилова лежали уже четыре весьма задиристых, но вполне официальных письма, которые он не мог долго игнорировать.

Несмотря на рекомендации Таккакацу, Жофруа долго меня прощупывал на предмет того, кто я, собственно такой и не являюсь ли чьим-либо "клевретом". Он старательно наводил тень на плетень, но в конце концов я его расколол на откровенность. Жофруа заявил, что в курсе всех дел Асеева, но, как я понял из контекста разговора, в курсе он был не вполне, и даже более того. Он считал, что Асеев организует флотилию сопровождения уходящей кометы с исследовательской целью, не надеясь на оперативность решений руководства ГУКа. А с этой кометой связаны какие-то феномены, и не исключено, что там будут обнаружены следы Посещения. Про комету, падение которой на Юпитер ожидалось, он тоже знал, но только рукой махнул, мол, большим начальничкам ГУКа на нее плевать – они заняты междуусобными разборками. Он признался, что в свое время был в числе экипажа захваченного Межпланетной Лигой лайнера, а с тех пор мало что изменилось.

Я не стал поднимать уровень его информированности относительно истинных намерений Асеева, но уведомил, что отнюдь не все "начальнички" заняты склоками. Петр Янович Гиря, например, хотя и подспудно, но активно поддерживает Асеева. Для Жофруа это было откровением. "Ну, если уж Безопасность нас подпирает – дело сделается!" Я заверил, что это именно так, и более того, Сюняев вполне лоялен к мероприятию. По моему, он мне не поверил, и даже опять начал в чем-то подозревать, но когда я сообщил, что, приходясь Сюняеву зятем (что легко проверить), имею информацию из первых рук, Жофруа раскололся окончательно. Он сообщил, что является координатором двух цепочек: кадровой и материально технической. По одной к Асееву текут завербованные кадры, а по другой – материалы и оборудование, предназначенные ГУКом для разбазаривания. О том, что Асеев восстанавливает аварийные КК, он знает, но как именно – не в курсе. Да это и не его задача. Его задача, в основном, обеспечить перетекание к Асееву информации о том, что и где неловко уронили и не удосужились подобрать, а так же оформление бумажной крыши. Все, разумеется, держится на личных связях. Я сказал, что его кухня меня не интересует. Тогда он напрямик спросил, что именно меня интересует. Я ответил, что предварительно зондирую каналы снабжения на предмет надежности и оперативности. В ближайшее время в верхних эшелонах ГУКа должно свариться распоряжение относительно отправки экспедиции к Юпитеру, в составе которой будет лайнер "Челленджер", два крейсера, ремонтный док и кое-что еще для поддержки созерцания падения кометы учеными мужами. Эти суда должны снаряжаться предельно тщательно и предельно оперативно в полном соответствии со списком, который мною будет позже предъявлен. Может ли он гарантировать именно такой подход, используя на выбор традиционные, либо нетрадиционные каналы снабжения. "Нет", – сказал этот тип, подумав. "Но это, в принципе возможно?" – спросил я. "Да", – сказал он твердо. "Что необходимо, чтобы это стало возможным?" – спросил я. "Нужны некоторые документы, позволяющие обходить некоторые формальности", – сказал он. "Источник?" – спросил я без обиняков. "Исполком ООН и Коллегия ГУК", – ответил он тем же манером. "Будем поддерживать контакт. Когда и какие именно документы необходимы, установим после принятия решения Коллегией", – сказал я. Жофруа посмотрел на меня задумчиво. "Знаешь, – наконец произнес он, – я сейчас сопоставил два факта: ты, по твоему собственному утверждению, зять Сюняева, а Сюняев, как мне достоверно известно, зять Шатилова. Последний же… Вот я и подумал, не наступила ли в нашем департаменте эра кумовства?" "Да, – согласился я, – очень похоже на то. Дело в том, что внучка Председателя Коллегии ГУК беременна". Это его не смутило. "И что с того?" – поинтересовался он. "Да то, что начальники размякли, но зато подчиненные обрели твердость духа", – отвествовал я. "Хм, – произнес он задумчиво. – Эти факты требуют дополнительного осмысления. Равно как и то, что Владимир Петрович Гиря приходится сыном Петру Яновичу, а Владимир Корнеевич Сомов, э-э-э…". "Вероятно, сватом", – подсказал я. "Весьма вероятно, – согласился Жофруа, и туманно добавил: – У французов с этим проще. Культивируются и перекрестные браки и порочащие связи, но это не препятствует взаимной привязанности".

Я удалился несколько озадаченный. Но решил, что уж, во всяком случае, голыми руками этого Жофруа никто не возьмет – на него можно положиться.

Здесь, если следовать хронологии, я был бы должен описать совершенно невероятное количество событий, встреч, диалогов и монологов. Все они интересны в той или иной степени, как, впрочем, и самая жизнь для человека, нашедшего себя в этой жизни, то есть занятого каким-то, с его точки зрения важным и полезным делом. Относительно важности дела, которым я занимался, у меня сомнений не было тогда, нет их и сейчас. Что же касается моего личного вклада, в сравнении с вкладом всех причастных к административной комбинации, проводимой Петром Яновичем, – судить об этом я, пожалуй, не возьмусь. Но, смею надеяться, вклад был положительным. Во всяком случае, я, наплевав на свое реноме, добросовестно выполнял все поручения, старался на совесть, и сделал все от меня зависящее, чтобы впоследствии очнувшееся от спячки человечество не комплексовало по поводу слабого оснащения своего космического дитя, без спросу упорхнувшего из родной колыбели в бездны вселенной.

Если говорить конкретно, то суть моей деятельности сводилась к тому, что я должен был соединять разрозненные звенья цепи, а точнее, отдельные ветви, самопроизвольно проросшие из трухлявого ствола ГУКа, в могучий дуб, который непосвященным напоминал бы развесистую клюкву, но, по существу, являлся бы проводником живительных соков, которыми наша дремлющая цивилизация должна была напитать космических странников, убывающих в неизвестность. Понятно, что выспренность слога и многооборотность предложения вызвана здесь исключительно тем обстоятельством, что мне необходимо как-то обиходить собственное самолюбие. Иначе я бы не вынес иррациональности происходящего. Либо истощил бы свои потенции упреками совести. А бывали ситуации, когда я мог бы сойти с ума, или просто лопнуть от смеха, наблюдая циркуляцию официальных бумажек в административных водоворотах, и сопутствующие ей взаимные выпады, реверансы и эскапады начальников всех калибров. Мотивация их поведения, порой, была мне совершенно непонятна. Например, один и тот же человек, будучи пересажен из одного кресла в другое, начинал отстаивать позиции, совершенно противоположные тем, которые он отстаивал до пересадки. Создавалось впечатление, что эти позиции есть атрибут должности, сам же индивидуум не имеет никакого собственного мнения. Или…

Однажды я не выдержал и пожаловался Гире, мол, сил моих больше нет! Он печально на меня посмотрел, а потом сказал серьезно:

– Слушай меня внимательно. Каши, по масштабу подобные той, которая сейчас заваривается, случались в истории и раньше. Единственное, что может спасти психику нормального человека в таких ситуациях, – молитва. Вот примерный перечень: "Делай, что должно, и пусть будет, что будет!" "Если не я, то кто?!",, "Служенье муз не терпит суеты!", "Пусть проигравший плачет!", "Пусть мертвые хоронят своих мертвецов", "Каждому – свое!", "Жребий брошен!", или там…, ну и так далее. Когда подпирает, выбирай что-нибудь подходящее, и повторяй, пока не достигнешь равновесия духа.

Уж не знаю почему, но я выбрал "Служенье муз не терпит суеты!" Да, господа, признаюсь: я утешался тем, что преданно служил музе дальних странствий. Не знаю по какой причине, но эта фраза действовала безотказно. Будучи произнесена раз двадцать нараспев, она наполняла смыслом все мои деяния. И превращала прозу существования в поэму бытия. Пусть мне пеняют на то, что я стал лингвистом. Пусть! Я ведь честно предупредил Гирю, что желаю быть поэтом-романтиком. И вот, в данном абзаце мое желание, наконец исполняется. Помните: "Безумству храбрых…". Им я посвятил свой административный гимн, написанный возвышенным белым стихом канцелярских оборотов…

Только один пример из Поэмы:

"Начальнику базы Луна Полярная Калюжному. Абзац. Весьма срочно. Абзац. Оперативное Распоряжение. Абзац. Довожу до Вашего сведения, что в соответствии с планом оснащения внеплановой экспедиции к Юпитеру, Вам надлежит в срок до АБ обеспечить переоснащение и перебазирование на гелиоцентрическую орбиту с параметрами ВГ и ДЕ Третьей Лунной орбитальной ремонтной спецбазы. Перечень поставляемого оборудования и перчень мероприятий по переоснащению прилагаю. Абзац. Напоминаю о том, что за соблюдение сроков выполнения данного поручения Вы несете персональную ответственность. О всех затруднениях и неувязках незамедлительно информировать меня лично. Абзац. Делегирую Вам свои полномочия по немедленному отстранению от выполнения своих обязанностей всех должностных лиц, препятствующих выполнению данного Распоряжения. Абзац. Исполнительный Директор Коллегии ГУК Сикейрос. Подпись. Абзац. Действительность Подписи и Гербовой Печати Коллегии ГУК подтверждаю личным кодом 2760DF7BF12EEE – Секретарь Канцелярии Коллегии ГУК. Подпись: Монтегю. Абзац. С текстом Распоряжения ознакомлен – Председатель Коллегии ГУК Подпись: Шатилов.

Замечу вскользь: ни Калюжный, ни Сикейрос, ни Монтегю, ни сам Шатилов на момент подписания не имели ни малейшего понятия о том, для чего упомянутая база дожна оказаться на упомянутой орбите к упомянутому сроку. Но что гораздо важнее, никто из поименованных не предпринял никаких попыток выяснить, так ли уж это необходимо. При этом все они были подспудно убеждены, что "перебазирование базы" входит в перечень каких-то плановых мероприятий, и, по существу, является штатной рутинной операцией для обеспечения неких еще более плановых мероприятий для решения глобальных задач по освоению космического пространства, стоящих перед ГУКом. Замечу также, что подобных распоряжений было нами продвинуто не два, не пять и не десять, а, примерно, сотни полторы…

Глава 25

Дело шло к финалу. Я следил за процессом с замиранием сердца. Гиря тоже начал проявлять признаки беспокойства. Бодун терроризировал нас обоих требованиями "держать его в курсе событий". Мы, в свою очередь, давили на него, требуя предъявить "план и сроки мероприятий" Асеева. Бодун по видеофону отнекивался и напускал туману. Гиря нервничал. В конце концов, он командировал к Бодуну Сюняева, потребовав, чтобы второй "не слезал" с первого до тех пор, пока не будет составлен, как выразился Гиря, "сетевой график смычек до последней запятой". Речь шла о том, что необходимо было установить точные сроки и координаты передачи судов под "юрисдикцию" Асеева. Когда Валерий Алексеевич осмыслил ситуацию, он выпятил челюсть и заявил, что это – вопиющий бардак! Почему его раньше не поставили в известность о возникшей ситуации?! Сроки приближаются, кометы на подходе, а "эти космические придурки и пальцем шевельнуть не желают". "Верно! – поддержал Гиря. – Имеет место разгильдяйство в масштабе Приземелья и даже за его пределами, а также головокружение от успехов. Валера, с этим надо разбираться. Кто у нас Главный Инспектор.., или кто ты там у нас? И куда он смотрит?"

После этого Сюняев два дня сидел у Бодуна, а когда вернулся, объявил, что убывает с инспекцией и требует предоставить ему транспортное средство. Куда именно предстоит "убыть", он не сказал, но я догадался. Гиря было ухватился за подбородок, соображая где в срочном порядке можно изыскать транспортный ресурс для перемещения Главного Инспектора в район инспектирования, но Сюняев заявил, что ему, собственно, необходимо не само средство, как физическое тело, а его бумажный эквивалент. Это заявление чрезвычайно взбодрило Петра Яновича. "Ага! – сказал он. – Надо ли понимать так, что в нашем поле зрения появился первый нелегальный объект из хозяйства Асеева?". "Объект достаточно легальный, – успокоил Сюняев, – но надо его, так сказать, "запротоколировать".

Как именнно "протоколировался объект", я не знаю, но Сюняев убыл аж на полтора месяца. Прибыл он в отличном настроении и в моем присутствии передал Гире пухлую папку. На мой вопрос о том, что оная содержит, Валерий Алексеевич с чрезвычайно самодовольным видом заявил, что данная папка частично содержит некий "перечень" для Петра Яновича, а в основном – "содержательную часть творческого наследия Калуцы". Наследием Гиря не заинтересовался – его интересовал "перечень". Завладев им, и почти насильно усадив Валерия Алексеевича в свое "крэсло" Петр Янович истребовал Куропаткина и стремительно исчез в его сопровождении. Сюняев какое-то время изливал на меня желчь по поводу того, что ему не предоставлена возможность восстановить силы после тяжких и праведных трудов, что он "работает на износ", и что в нашем ведомстве имеют место "перегибы в работе с кадрами". После этого он извлек из портфеля "наследие" и уткнулся в него. Мои просьбы о приобщении к делу он умело проигнорировал, а повторные такие же просьбы пресек тем, что без лишних разговоров выставил меня за дверь.

На какое-то время я оказался предоставленным самому себе. Я вдруг вспомнил, что у меня есть жена, что эта жена в последнее время видит меня чрезвычайно редко, и что, вероятно, в связи с этим обстоятельством, семейные узы испытали ущерб и требуют укрепления. "И черт с вами! – подумал я – Плевать я хотел на ваши космические бездны и тайны подсознания! Подумаешь…".

Короче, я обиделся. Это, порой, бывает приятно. Есть что-то возвышающее душу в гордом одиночестве. Пусть современники тебя недооценивают, пусть! Пусть даже презирают и скептически ухмыляются. Потомки во всем разберутся и отдадут должное…

Появившись дома я обнаружил Валентину в полном здравии, и, вопреки предположению, спокойную и умиротворенную. Меня это даже несколько шокировало, я даже подумал, нет ли смысла обидеться и на Валентину. Чтобы уж заодно… Но, поразмыслив, пришел к выводу, что это не усугубит мое гордое одиночество, а значит и не добавит остроты ощущению полного уничижения. Лучше лечь на диван и уставиться в потолок. И так лежать, дожидаясь вопроса, что случилось, и не заболел ли я часом. А дождавшись, гордо ответить, что я здоров физически и нравственно, но мир, окружающий меня со всех сторон, то есть, среда моего нравственного обитания поражена болезнью отвержения всего мало мальски незаурядного и… И так далее.

Ожидаемого вопроса я не дождался. Вместо этого я был принужден мучительно искать ответ на вопрос о том, что мы будем есть на ужин: пельмени по-сибирски, или плов по-узбекски.

О времена, о нравы!

В конце концов, я вспомнил, что пропустил обед, и ответил, что и то и другое. И отвернулся к стенке. Пусть мир рухнет под собственной тяжестью – я и пальцем не пошевелю! А если он таки испытает во мне необходимость, пусть вызывает по видеофону.

Я принципиально игнорировал мир сутки.

В процессе игнорирования я разговаривал с Валентиной на разные темы и узнал массу интересного. Живот у нее основательно округлился. Помимо всего прочего, она заявила, что решила не мелочиться и сразу родить двойню. Я опешил:

– Откуда ты знаешь, кто родится?

– Из компетентных источников, – был ответ.

Теперь я уже озадачился. И поинтересовался:

– Что еще за источники такие?

– Глеб, ты совсем обалдел со своей беготней, – возмутилась Валентина. – Источники самые обычные: врач гинеколог да врач терапевт. Мне сказали, что у меня будут близнецы, причем разнополые.

– Как это – разнополые?! – изумился я. – Откуда бы им взяться, разнополым? Что ты меня морочишь!

Валентина хихикнула.

– Сам виноват. Должно быть, перестарался. Кстати, могут быть осложнения – меня предупредили. Перехлестнутся пуповины – придется рожать кесаревым.

– Послушай, Валентина, ты хоть понимаешь, что говоришь?!

– Мне ли не понимать – сама так рожалась.

– У вас это что, семейная традиция?

– Не знаю… Просто мужики такие попадаются.

– А мужики-то тут при чем?! – возопил я.

– А кто же тогда при чем? – парировала она. – Ладно, не трепыхайся. Ты свое дело сделал, теперь моя очередь.

– Но ты хоть понимаешь, что тебя будут резать? – не унимался я. – Может быть что-то можно предпринять?

– Ну, совсем-то не зарежут, – сказала Валентина рассудительно. – Потом зашьют – оно и срастется, – она была сама невозмутимость. – А что касается "предпринять" – попробуй. Только папу не трогай – он ведь и сам с ума сойдет, и всех вокруг сделает психопатами.

– А матери сказать можно?

– Она в курсе. Собственно, ей врачи первой и сказали, чтобы меня не нервировать.

– И что же она?

– А она сказала мне.

– И что же ты?

– Я чуть-чуть понервничала, но потом поняла, что нервничать в моем положении очень вредно. И перестала. А ты можешь продолжать, если хочешь.

Мир проявил ко мне интерес в вызывающей форме через посредство Гири. Собственно, никаких иных внешних воздействий я и не ожидал. Мое одиночество мог прервать еще Валерий Алексеевич, или, на худой конец, все тот же Бодун. Для всех прочих я не представлял никакого интереса. Все были заняты своими делами, а я… Я так, отработанный материал… Так сказать, мавр, сделавший свое дело.

– Так, – сказал Петр Янович, появившись на экране, – ты мне нужен. Где ты болтаешься?

На лице шефа отражалось намерение взять быка за рога и немедленно вести на убой.

– Укрепляю супружеские узы, – сказал я кисло. – Что-нибудь стряслось?

Валентина, сидевшая рядом, показала мне кулак и тактично удалилась на кухню.

– Ничего не стряслось, – сказал Гиря. – Меняем стратегию на тактику.

– А именно?

– Шатилов потерял ориентацию и утрачивает самообладание. Он впервые за последние полгода вдруг проявил интерес к тому, что вообще просходит в нашей конторе. Потребовал какую-то "отчетность". Какую-то отчетность ему нашли, но он заявил, что это "липа" и потребовал "настоящую". Личный состав нервничает, участились сердечные приступы и нервные припадки. Придется шефа стабилизировать, иначе, боюсь, начнет ломать дрова. Будем его вводить в курс. Дальше тянуть некуда – нужны кое-какие принципиальные решения.

– А при чем тут я?

– Как это при чем?! – возмутился Гиря. – Ты женат на его внучке. Будешь стабилизирующим фактором. Я не мог этот разговор вести в его кабинете – мало ли что он мог выкинуть, имея под рукой все средства связи. Да и лишних ушей там избыток. Договорились, что мы будем его брать на дому. Готовься – вечером идем.

– Мне кажется, Валерий Алексеевич больше подходит на роль стабилизатора. Все же, как-никак…

Гиря скривился и изобразил на лице страдание:

– Послушай, ну хотя бы ты можешь мне не действовать на нервы, – буркнул он. – Или вы думаете, что они у меня железные? Я ведь могу и вспылить!

Я неприлично хихикнул. Даже и представить себе невозможно, что Петр Янович может вспылить по такому ничтожному поводу. Вот если что-то взорвется на какой-нибудь орбите…

– Хорошо, – сказал я. – А предлог?

– Что? – изумился Гиря. – Ты о чем?

– Ну что же мы, вот так придем и вывалим на старика…

– А-а…, – Гиря повертел головой, как будто искал что-то на рабочем столе, хотя, разумеется, сам стол я не видел, ибо он в объектив видеофона он не попадал. – Нет, – буркнул он озабоченно. – Какую-то работу я уже провел, допустил в его сторону утечку необходимой информации, потом написал докладную… Слушай, ты мне надоел! Я его должен уговаривать… Через час чтобы был на рабочем месте! Ты меня понял?

– Есть! – рявкнул я.

Валентина выглянула из кухни, показала мне язык и исчезла.

– Тут ты прав, – совершенно спокойно продолжил Гиря. – Именно, есть. Есть кое-какая новая информация к размышлению. Все обсудим и обговорим. Предварительно согласуем жесты, интонации, и все такое… Так что передавай Валентине привет и вали сюда. Как она там, кстати?

– Ждет двойню.

– Двойню – это хорошо, – пробормотал он, утыкаясь, видимо, в бумаги, и отключился.

По-моему, Петр Янович даже и не понял, что я ему сказал…

Разумеется, Гиря провел инструктаж по всей форме. В обязанность мне вменялось молчать, следить за состоянием "деда", а буде он, Гиря, начнет нести ахинею, немедленно одернуть. Никаких новых фактов Петр Янович сообщить мне не пожелал, а вместо этого послал в канцелярию Коллегии отнести какие-то бумажки, и взамен принести другие. Мотивация была лаконичная: "Куропаткин на задании, а больше некому".

Когда мы явились к Шатилову, стол был уже накрыт. Олег Олегович был одет, не сказать чтобы официально, но галстук на нем имелся.

– А бутылка-то зачем? – кисло поинтересовался Гиря, уставясь на галстук.

– Ну, как же…, – Шатилов вальяжно усмехнулся. – Сам ведь сказал, что визит будет официальный, а разговор – конфиденциальный. Ты ведь каяться обещал, а без бутылки какое же покаяние.

Гиря тяжело вздохнул.

– Олег Олегович, – сказал он веско, – если бы ты знал…

Шатилов тоже вздохнул.

– Вот что, Петя, давай без инициалов и отчеств. Разница возрастов у нас подстерлась – чего уж там… Давай-ка поговорим просто, по-человечески. Вот ты написал эту докладную, а я ее прочитал. И знаешь что я подумал? Вот, думаю, досиделся, старый дурак, уже все над тобой потешаются, а ты все сидишь и делаешь вид, что осуществляешь руководство. А ведь ты уже ни ч-черта не понимаешь в том, что происходит, – он пристукнул ладонью по подлокотнику кресла. – Тобой манипулируют, а ты сидишь и подписываешь бумажки, которые тебе подсовывают. Уходить тебе надо, уходить немедленно!.. Но потом я подумал о другом. Я, Петя, подумал, что ты ничего не делаешь просто так. И твоя докладная что-то означает. Означает?

Гиря усмехнулся:

– Означает, Олегович, еще как означает.

– Вот именно! – Шатилов нервно поиграл желваками. – Ведь сама по себе бумажка эта – сборник анекдотов. Но у меня хорошая память. Я вспомнил другую бумажку, которую когда-то мне подсунул Спиридонов. Она тоже казалась сборником, а потом выяснилось, что это всего лишь предисловие, но зато к целой эпопее… Так вот, я хочу знать все. Все, что ты знаешь, я хочу знать. И то, о чем догадываешься – тоже. И что только предполагаешь. Короче, я не хочу умирать дураком… Кстати, а его ты зачем сюда приволок? – Шатилов ткнул в меня пальцем.

– Опасался, что ты меня побъешь, когда расколешь, – буркнул Гиря.

– Я что же, по твоему, хулиган?! – возмутился Олег Олегович. – Ну, хорошо, пусть сидит. Рассказывай.

И Гиря начал рассказывать. Пока он рассказывал, – Шатилов сидел, откинувшись в кресле и полуприкрыв глаза. Казалось, он дремал. А когда Гиря кончил, он рывком приподнялся, схватил бутылку, налил себе полрюмки и залпом выпил. И замер, уставясь прямо перед собой.

Мы с Петром Яновичем переглянулись. Пауза затягивалась. Я уже было решил, что пора искать таблетки или даже вызывать врача, но Олег Олегович вдруг очнулся и очень внятно произнес:

– Черт меня побери!

У меня отлегло от сердца. Гиря испустил тяжкий вздох, тоже схватил бутылку, налил и выпил. Потом искоса на меня глянул и сказал:

– Присоединяйтесь, граф!

– Правильно, – сказал Шатилов, – давайте по второй.

И взялся за бутылку.

– Минуточку! – сказал я официальным тоном. – Олег Олегович, Петр Янович предоставил вам полный отчет. Теперь, как мне кажется, необходим обмен мнениями и выработка трезвого взгляда на события, – прилагательное я подчеркнул интонационно и бросил выразительный взгляд на бутылку. – Иначе мы рискуем так и не перейти из описательной плоскости в пространство принятия решений.

– А может завтра перейдем? – как-то жалобно и даже с некоторой просительной ноткой в голосе произнес Шатилов. – Ведь это же – с ума сойти!

– Нет, – сказал я твердо. – Инсульт, Олег Олегович, у вас с ходу не получился, так что давайте подумаем о будущем. Мы с Петром Яновичем не можем вас оставить наедине с этой грудой негативных фактов. Иначе я до завтра не доживу – меня Валентина съест.

Гиря крякнул, но не счел нужным что-то добавить.

– Строга? – поинтересовался Шатилов.

– Страсть! – подтвердил я.

– Знай наших!.. Как она там? Не звонит, не заходит…

– Двойню рожать собирается. Девочку и мальчика.

– Это что, еще одна байка? – сказал он подозрительно.

– Чистая правда, – сказал я.

– Черт меня побери! – снова воскликнул Шатилов. И стукнул по подлокотнику теперь уже кулаком.

– Олег, ты, кажется, начал повторяться, – осторожно заметил Гиря. – Я понимаю, что помощь нечистой силы нам не помешает, но все же… Надо как-то сосредоточиться

– Погоди, не гони! – отмахнулся Шатилов. – Все это у меня в башке не укладывается. Я ведь помню Асеева… Того. Да и этого знаю неплохо. Он не сумасшедший. Значит и комета и ящики – все это реальность.

– Ну, уж ящики-то – реальнее некуда. Валера у Бодуна торчит непрерывно, – усмехнулся Гиря. – Да ты и сам имел удовольствие один из них лицезреть.

– Звенья одной дьявольской цепи! – зловеще просипел Шатилов. А потом, словно бы только что осознал, что происходит, как-то совсем по детски спросил:

– Неужели они и взаправду улетят?

– По всему выходит что так, – Гиря отвел взгляд. – А иначе чего все это ради?

– И сколько у них всего судов?

– Думаю, от сотни до полутора сотен.

– Полутора чего?!… Господи!.. А личный сос… Людей, людей сколько?!

– Точно не известно. Но не меньше шести на каждое судно. Два пилота, штурман-навигатор, двигателист, приборист-кибернетик, врач. Это самый минимум, а Асеев летал достаточно, чтобы это понимать. Но, думаю, их существенно больше.

– Сколько, на твой взгляд?

– Тысячи две с лишком. Примерно треть – женщины.

– И они… не вернутся?

– Нет, – коротко и жестко сказал Гиря.

– Чепуха какая-то.., – растерянно сказал Шатилов. – Неужели нельзя остановить?

– Ну, почему.., – Гиря почесал нос. – Что-то можно. Например, послать крейсеры на перехват. Можно задействовать лайнеры – вот, например, у "Челленджера" специально усиленное противометеоритное вооружение… Сколько-то перехватить можно – думаю, с десяток-другой.

– И ты полагаешь, они испугаются крейсеров? Их что же из лазерных пушек обстреливать? Или на абордаж брать?!

– Да нет, я так… Ты спросил – я ответил.

Шатилов молча уставился в какую-то точку прямо перед собой. Гиря смотрел в сторону с деревянным лицом.

– И что теперь? – сказал Шатилов. – Что будем делать?

– Думать, – буркнул Гиря.

Оба они молчали довольно долго. Шатилов сидел опустив голову и кусая губы.

"Взбешен старик, – подумал я. – Кары изобретает…"

И тут я вдруг увидел, что из глаз Олега Олеговича выползли две капли. Сначала я не понял, что это такое. Но когда эти капли, прочертив две дорожки на щеках, докатились до губ, и Шатилов облизнул одну из них языком, до меня дошло: он плачет! И это плачет тот самый человек, который несет на себе груз ответственности "за перемещение любого живого существа в пределах Солнечной системы хотя бы на дециметр".

– Ты понимаешь, что произошло? Ты понимаешь?! – вдруг взорвался он. – Ведь это же наши дети – ты это понимаешь? И они нам не поверили! Ты понимаешь, до чего мы дошли? Они не поверили, что мы их поймем и поможем сделать то, что они считают нужным? А на хрена тогда мы жили?! Ведь мы когда-то сдохнем, а они останутся, и все равно сделают то, что посчитают нужным… А мы все сидели…

– Ну, положим, не все… Мы с тобой, во всяком случае, не сидели. Они же таки сделали, что посчитали нужным. А если бы мы сидели, то.., – Гиря ухмыльнулся, – Асеева бы и на выстрел не подпустили к космосу!.. Если бы сидели все, то… Ведь эти аварийные железяки не из вакуума сконденсировались. Мы работали, думали, куда-то стремились. Просто они нашли себе другую цель. И нашли средства для ее достижения. А то, что не поверили, что мы их поддержим, это… Это всегда так. Это жизнь… Так что ты себя особенно не казни, береги эмоции. Не волнуйся, и судьи, и палачи найдутся – в этих никогда недостатка не будет. Вот что путное сделать – это нет, а уж как дело доходит до разборок – тут охотников препираться лозунгами хоть отбавляй!

Вероятно, проникновенные слова Петра Яновича возымели свое обычное действие. Шатилов пришел в себя, звучно высморкался и произнес сварливо.

– Ладно, утешил… Умеешь ты, Петя, бальзамы замешивать… Смотришь на себя в зеркало – дурак дураком. А тебя послушаешь – и хоть сейчас самому себе памятник ваяй!.. – Он помолчал и добавил: – Вот что я думаю. Ведь это же часть нас всех, всей нашей цивилизации от нас отпочковалась. И что? Неужели же оставшейся части это безразлично? Ну, хорошо, удержать не можем, но как-то помочь, облегчить что-то… Я не знаю!.. Тебе такие мысли в голову не приходили?

– Да почему же не приходили – обязательно приходили… Но я как посижу на Коллегии, так они сразу уходят. И без того сплошные свары и склоки, а тут еще это, да какое!..

– Ну, погоди, погоди… Ведь люди же, не звери!

– Это так. Коллегию уболтать можно. На "решить" – нет, а на "рекомендовать" и "содействовать" их возможно и хватит. А если все это просочится наружу?.. Вообрази, какой поднимется гвалт. А какие-то слухи уже просочились. А собери все в кучу, какие начнутся разборы космических полетов!.. Так что я предпочел бы действовать приватно и кулуарно. Но тут есть одно "но". У нас, Олег, принцип единоначалия. Кто-то должен будет принять всю полноту ответственности на себя. В конечном итоге. И этот кто-то – не младший клерк в нашем департаменте.

– Я, – прорычал Шатилов и стукнул себя кулаком в грудь. – Я возьму всю полноту! – он вдруг успокоился поднял одну бровь, и его лицо сделалось слащавым. – Зная тебя, Петя, – он осклабился, – можно предположить, что эту полноту ты уже тщательно обдумал и взвесил. Давай-ка не валяй больше дурака, а говори, во что она выльется.

– Я тут прибросил.., – Гиря помолчал. – Они, пока не разберутся с тем, что там имеется в этой комете, по существу, беззащитны. А какое-то вооружение надо иметь – мало ли с чем придется столкнуться… Думаю, пара крейсеров им не помешает в любом случае. Далее, "Челленджер" закончил ремонт, полностью оснащен и готов к рейсу. Там дальняя связь, приборная база – флагман. Надо подумать, чем еще полезным в межзвездном быту его можно загрузить. И наконец, у них, в основном рейдеры и балкеры, большая часть устаревшие, и разная мелочь… Еще бы пару новых рейдеров. Ну и ремонтный док – это само собой…И еще что-нибудь от щедрот… Время пока терпит – успеем закомплектовать.

– Однако, у тебя запросы!

– Не торгуйся, Олег Олегович, не к теще на блины едут, – зло сказал Гиря. – Мы с тобой цивилизация, или так, местная фауна?

– Ладно, ладно.., – Шатилов поднял ладонь. – Не кипятись. Чуть что – он сразу в бутылку! Меня не количество волнует – я бы им флотилию отдал, и Луну впридачу. Меня волнует, под каким соусом проводить столь масштабную кампанию. Ведь если все это просочится раньше времени в Ассамблею, там такие дебаты начнутся… Кстати, об этой комете – что там?

– Знать бы что, – Гиря вздохнул и буркнул в сердцах: – Этот чертов конспиратор…

Шатилов покивал:

– Связь-то с Асеевым есть?

– В принципе – да. Недавно Валера с ним встречался на орбите. А вот где – он и сам толком не знает. Не доверяют они нам, Олег, боятся!

– Да-а, дела… Головы мне не сносить – это понятно. Но дело-то не в ней, а в том, что если пронюхают, вмешается Генеральная Прокуратура, начнутся разборки, отстранят до выяснения, и некому будет отдавать приказы. И все замрут сверху до низу. Все остановится, все!.. У тебя есть соображения?

– Соображение тут не требуется. Все просто. Нужно тихо и по деловому передислоцировать суда в подходящие точки. Повод для этого имеется – вторая комета падает на Юпитер – надо снаряжать экспедицию для изучения. Научные круги я уже взбодрил – письма ты читал. Конечно, они не дурачки, могут заинтересоваться и второй кометой. Но если шум не начнется раньше времени, разборки состоятся уже задним числом. А тогда пусть гудят, что хотят. Если же гвалт поднимется раньше намеченного срока, даем громкий приказ нашим судам идти на перехват, и трещим об этом везде, где только можно. На финише, после синхронизации траекторий, даем команду экипажам покинуть суда, а для их приема неподалеку уже дрейфует какой-нибудь прогулочный лайнеришко с зеваками на борту. Ну, случайно там оказался – бывает… Здесь главное, чтобы приказ выполнили неукоснительно. За экипажи крейсеров я не беспокоюсь – персонал дисциплинированный, а вот остальные… Там кроме экипажей народ разный будет – всякие, там, ученые, журналисты, и прочая публика. Если разнюхают, куда летят и зачем… Упаси бог, найдутся еще герои, любители полетов к дальним мирам, начнется кавардак… Надо, по возможности, избежать утечки информации… Черт, ведь этот Асеев очень грамотно вел пропагандистскую кампанию. – Гиря грозно сдвинул брови. – Крамола проникла во все наши поры!

Шатилов покрутил носом:

– Лихо!.. Это же, считай, заговор в межпланетном масштабе. А кто главный организатор?.. Вот что, Петя… С такой черепной коробкой пора уже тебе выходить в первые ряды. Если меня уйдут на покой, я буду тебя рекомендовать на свое место. Поэтому тебе светиться нельзя. Сиди тихо, не высовывайся и своей готовностью нести ответственность не размахивай… Вообще, я смотрю, не ты ли эту кампанию провернул? Я все думал, что это он меня притормаживает с отставкой? А теперь думаю, вон оно что! Я беру на себя всю ответственность, и вместе с ней ухожу в отставку… А? Что? Угадал?

– Есть грех.., – Гиря сделал вид, что смущен. – Каюсь, на стадии общего осмысления я продумывал данный аспект. Олегович, мы ведь старые волки… Я исхожу из принципа: все происходящее обращай на пользу делу. И я подумал: отставка Шатилова – значительное событие. Из нее нужно извлечь максимум. Но ты не волнуйся, я потом напишу мемуар, во всем покаюсь, и в Истории ты застрянешь светлым пятном.

Шатилов скривился.

– Мне, Петя, теперь на это глубочайше наплевать. Да и потом, ты не забывай, что наши копии для Истории уже где-то там зафиксированы. Теперь можно измазаться в любом дерьме – мы для нее останемся чистенькими.

– Любопытно! Меня эта мысль не посетила… Смотри, Глеб, какие, оказывается, сильнодействующие средства для успокоения совести имеются в нашем распоряжении. Но дело в том, что чистенькие мы улетим в неизвестностность безвозвратно, а мы грязненькие останемся тут с безрадостной перспективой лечь в сырую землю. Это отнюдь не вдохновляет, – Гиря искоса взглянул на Шатилова. – Олег, а ведь эти ящики – дело очень серьезное. Асеев, допустим, улетит, но фактор ящиков отныне будет над нами довлеть. Это ведь принципиально иная технология бытия – ты это понимаешь? Сам-то я в нем не сидел, но вот Глеб не даст соврать, да и то, что докладывает Сюняев – все это чрезвычайно впечатляет! А с другой стороны, если, упаси бог, какой-нибудь босяк у нас здесь возьмет, да и изобретет такой ящик – мы будем иметь очень большую головную боль…

– Не грузи! – Шатилов махнул рукой и подвел черту: – Давай сначала с Асеевым вопрос решим, а уже потом с этими ящиками. Все, кончаем базар. Детали – в рабочем порядке. – И деловито добавил: – Давайте-ка еще по маленькой. Обмоем консенсус…

Гиря облегченно вздохнул и пододвинул свою рюмку.

Спустя еще три недели Гиря вырвал меня из каких-то головоломных разборок между смежниками по поводу каких-то поставок срочным вызовом по личному коду:

– Ты сейчас где?

– В Караганде.

– А почему я тебя не вижу уже трое суток?

– Потому что сидите на месте в центре, а я бегаю кругами по радиусам.

– Все. В том смысле, что бросай все и немедленно ко мне.

– Но…

– Я сказал: все! Без тебя разберутся. Предупреди там всех, что если не разберутся, я сам начну разбираться. Или пришлю Сюняева. Он тут засиделся – рвется в бой.

Прямо с порога кабинета Гиря меня ошарашил вопросом:

– Ты почему, мерзавец, не зарегистрировал свои отношения?

– Какие отношения? – изумился я.

– Вот это номер! – в свою очередь деланно изумился Петр Янович. – Живет, понимаешь, с женщиной, женщина на сносях, а он и в ус не дует. Хорош гусь! Сам отбывает неизвестно куда, девица, понимаешь, в панике, отец девицы угрожает разнести главный корпус на…, как их там.., на компоненты.., нет, на ингридиенты… Ты эти штуки брось! Стало быть так: три дня тебе на фиксацию отношений, а в пятницу в ускоренном режиме вылетаешь на Луну.

– Что-нибудь опять стряслось?

– Нет. Стандартный бедлам. Но с этим мы сами разберемся, ты летишь не по этому поводу. Тебя сопровождает Карпентер с группой коллег из Оперативного отдела.

– Меня – Эндрю Джонович?! – изумился я. – Вероятно, это я его…

– Нет, именно он и именно тебя. Отныне ты – весьма значительная персона, поскольку наделяешься всеми полномочиями, какие только есть в природе. Валера временно пожертвовал даже своим титулом. Все перед тобой должны будут бегать на полусогнутых как угорелые. Доволен?

– А если серьезно?

– А если серьезно, Глеб, – он, отвел взгляд и помолчал. – Асеев через Бодуна сообщил мне следующее. Комета на подходе, приблизительно на радиусе Сатурна. Примерно десять его судов уже вышли к ней и синхронизировали траектории. Согласно договоренности наши суда сближаться с кометой не должны. Но один из капитанов Асеева доложил ему, что чуть ли не в голове одной из комет обнаружил какое-то судно. На запросы оно якобы не отвечает, но по каким-то признакам он определил, что на борту, опять таки, якобы, есть экипаж. Асеев обеспокоен. Я ему радировал, что мы договоренности выполняем неукоснительно, и настоятельно просил не предпринимать никаких действий. Он сообщил в ответ, что будет действовать в соответствии с договоренностями, но просил, по возможности, разобраться. А теперь попробуй сообразить, какие у нас есть возможности?

– Да никаких! – я был просто ошарашен.

– Именно. – Гиря подпер подбородок кулаком и уставился на меня. – Глеб у меня душа не на месте. Ты понимаешь что поставлено на карту? И все шло гладко, даже Шатилова удалось сравнительно плавно встроить в комбинацию. И тут какие-то говнюки!… Кто они такие? Откуда взялись? Что им надо?! Короче, ты назначаешься комиссаром зоны по безопасности с особыми полномочиями. Временно, разумеется. Собирайся, бумажками, подтверждающими твои полномочия принимать решения и действовать от имени Коллегии мы тебя снабдим.

– А что, собственно, необходимо сделать?

– Ничего. Все, что необходимо, уже делается без тебя. Твоя задача состоит в том, чтобы гасить любые спонтанные деяния. В окрестности этой клятой кометы скопится масса людей, у каждого свой характер, амбиции и прочее. В таких условиях, и при том нервном напряжении, в каком будут пребывать все эти люди, возможно всякое. Оперативно реагировать отсюда с задержкой сигнала в два часа и не разобравшись в ситуации бессмысленно. А любой срыв может вызвать цепную реакцию.Ты не должен это допустить. Или, наоборот, должен это не допустить. Что будет это "это", я понятия не имею. Твоя задача: не допустить ничего! Если произойдет что-то непонятное или выходящее за рамки обыденного, ты должен сделать так, чтобы все прекратили дергаться, успокоились, сели за какой-нибудь стол и приняли верное решение. Ясно?

– Петр Янович! – я поднял ладони. – Мне все ясно, но мне кажется, что для этой задачи больше подходит Валерий Алексеевич.

– Это тебе только так кажется, – ядовито произнес Гиря. – Валера – паникер, поэтому вокруг него всегда возникает ситуация паники. А здесь требуется как раз обратное: гасить в зародыше. Глеб, я лучше тебя знаю, кто и на что способен. Решение уже принято и даже утверждено Шатиловым. Документы готовятся. Вместе с тобой отбывает Бодун – он придается тебе со стороны Асеева и будет сопровождать везде. Эндрю со своей группой также будет тебя сопровождать. Имей в виду, они будут вооружены, и имеют указание выполнить любой твой приказ.

– Петр Янович…

– Я уже шестьдесят лет Петр Янович! – рявкнул Гиря. Потом успокоился и продолжил официальным тоном: – Челленджер стартует с лунной базы через неделю. Капитан в курсе твоей миссии и твоих полномочий. Он берет вас на борт и вы будете на месте спустя еще четыре недели. К этому времени вся группировка передаваемых КК будет уже на подлете. Все капитаны в курсе проводимой операции и все действия будут согласовывать с тобой. В точках рандеву сменяемые экипажи заберут наши рейдеры. Они прибудут на место раньше и лягут в дрейф. На борту имеют мощные быстроходные люггеры, разгонные туеры не будут отстыкованы, то есть, при необходимости рейдеры смогут действовать, оперативно меняя траекторию. Чуть позже туда же прибудет еще один рейдер – на всякий пожарный случай.

Я поежился, придавленный грузом ответственности. Гиря это заметил и ухмыльнулся.

– А ты рассчитывал и дальше прохлаждаться в местных кулуарах? Нет, брат, для этих дел у меня теперь помощников хоть отбавляй. Все коллеги многозначительно переглядываются и перешептываются, хотя никто толком не понимает, что же происходит на самом деле. Но энтузиазм, уж не знаю почему, достиг точки кипения. Как думаешь, в чем тут дело.

– Вероятно, рутина заела. А тут что-то новое затевается, – сказал я.

– Угу, – буркнул Гиря. – Знали бы они, что именно… Короче, собирайся, и с богом! Насчет женитьбы я, конечно, погорячился, да и не мое это дело. Но все же… У тебя три протокольных дня. Поговори с Валентиной, успокой. Я тоже поговорю. Наталья Олеговна на время твоего отсутствия поживет у вас – это я с ней уже согласовал. Все, иди, собирайся.

– Петр Янович, доктора намекают, что роды у Валентины будут тяжелыми.., – произнес я жалобно.

– Я в курсе. – Гиря помолчал. Потом сказал серьезно: – Глеб, ни ты, ни я на это повлиять не можем – это дело врачей. А бегать кругами и дежурить под окнами родильного отделения – бессмысленно. Это удел неуравновешенных личностей, и при любом исходе не более чем затычка для совести. Чтобы задним числом можно было сказать самому себе, мол, я же беспокоился, я ночи не спал… Я не меньше твоего волнуюсь за Валентину, и прослежу, чтобы все было сделано своевременно. А уж как за этим проследит Наташа – будьте благоуверенны!

Валентина приняла сообщение о моем отбытии стоически.

– Надо, так надо, – сказала она, – потом приедешь и все расскажешь.

– А как же ты тут без меня. Ведь роды-то через полтора месяца – я не успею вернуться.

– Вот и хорошо. Я где-то читала, что на последних неделях беременности женщина становится некрасивой, мнительной и раздражительной. На этой почве часто возникают ссоры и семейные скандалы.

– Похоже, Валюша, ты тут без меня припала к источнику мудрости, и черпаешь из него полными горстями. Интересно, где он находится?

Валентина фыркнула:

– От скуки и не к тому припадешь… Читай роман "Война и мир". Там князь Андрей…

– Ага! – невольно воскликнул я.

– Что означает это твое "ага"? – немедленно заинтересовалась Валентина.

– Классики начиталась. А в твоем положении классику читать нельзя.

– Это еще почему? – в голосе Валентины прорезались сварливые нотки.

– Все классики были помешаны на драмах и трагедиях. Им нужны были драматические эффекты для демонстрации своих литературных дарований. Мудрость и знание жизни в повествовании необходимо было разжижать сильными чувствами и резкими телодвижениями для обострения восприятия читателей. Вспомни, вокруг чего у них все вертится: то стреляются, то травятся, то под поезд бросаются…

– То он бросает ее в положении и исчезает невесть куда, – немедленно поддержала Валентина. – Стало быть, у нас с тобой классическая драма?

– Ну.., – я несколько стушевался, не понимая, куда она клонит.

– Тогда все в порядке, – констатировала она.

– В каком смысле? Тебе зачем-то понадобилась драма? Но, надеюсь, ты этим ограничишь свои потребности – трагедия не понадобится?

– Все хорошо в меру, – рассудительно сказала Валентина. – Войди в мое положение. Сижу тут, кисну, живот растет, повлиять на это я никак не могу. Куда прикажешь мне девать природный темперамент и чувственность натуры? Когда мне сказали, что, возможно, придется рожать кесаревым, я даже обрадовалась. Почувствовала себя героиней.

– Романа, – подсказал я.

– Угу.

– Стало быть, обыденность бытия тебя угнетает.

– Коненечно же угнетает. Все живут полнокровной жизнью: травятся, бросаются под поезд, а я…

– Ну, а если я тебе скажу, что твой муж участвует в событиях невероятных и эпохальных, это тебя как-то поддержит?

– В какой-то степени. События трагические?

– Пока только драматические. Но возможно всякое. На меня возложена ответственная задача: предотвратить трагедию. Это, как мне кажется, неплохо ложится на твои умонастроения. Но сейчас я тебе об этом ничего рассказывать не имею права.

– Это тайна? – глаза у Валентины заблестели, она порывисто меня обняла. – Я всегда мечтала, что мой будущий муж будет окутан покровом тайны! Может быть ты удосужишься еще совершить какой-нибудь героический поступок?

– Э-э…, – я демонстративно наморщил лоб. – Видишь ли, в мою задачу входит как раз… Но, при случае, я постараюсь…

– Только не вздумай трагически погибать! – воскликнула она. – Я этого не переживу!

– Хорошо, хорошо, я сделаю все, как ты хочешь, – сказал я покладисто.

– Вот странно, – Валентина помолчала, прикусив губу. – Мама сказала, что папа тоже окутался покровом тайны и тоже куда-то улетает…

Я промолчал. Я подумал, что, похоже, мы с Валерием Алексеевичем окутаны одним и тем же покровом, и что, вероятно, Петр Янович специально напустил такого туману, чтобы мы друг друга не могли заметить. Вероятно, Сюняев меня опять будет страховать. Он затаится в тени, а если начнется скандал – выйдет на первый план.

Чуть позже, однако, мне пришла в голову другая мысль. Адреналин! Слишком велики его выбросы у моего будущего тестя. Почти наверняка Валерия Алексеевича, как личность неуравновешенную, просто устраняют со сцены. Чтобы не бегал кругами, не торчал под окнами родильного отделения, и не изводил своих ближних вздохами и стенаниями. Не исключено, что на этом настояла Наталья Олеговна…

Наше прощание через три дня было кратким, но содержательным.

– Смотри, – сурово сказала Валентина, – сунешься там налево, после не обрадуешься. Жена беременна, а он так и зыркает по сторонам. Вот рожу – тогда пожалуйста, а сейчас не смей позорить семью!

– Странные, Валечка, у тебя понятия о чести семьи, – заметил я осторожно.

– Какие есть – все мои, – отрезала она. – Куда летишь?

– Пока на Луну.

– А потом куда?

– Дальше.

– А зачем?

Я только вздохнул:

– Знать бы, зачем…

Глава 26

Каких-либо героических деяний мне совершить не пришлось. Слава богу, обошлось без этого.

Неизвестным КК в голове кометы оказался малый десантный рейдер совершавший чартерный перелет с Третьей марсианской базы на Вторую орбитальную научную базу Нептуна. База славилась тем, что, по коллективному мнению личного состава Космофлота, там собрались одни придурки – все сплошь крупные ученые. Крупные, поскольку они таковыми и являлись. А придурки, потому что они потоком и без всякой системы слали заявки на разные замысловатые приборы, которые им приходилось доставлять чуть ли не штучно. Наш малый рейдер как раз и должен был доставить на базу научное оборудование, а в дополнение к нему, четырех ученых пассажиров, которых только и не хватало возле Нептуна.

И вот уже на подходе к точке назначения, примерно в четверти астрономической единицы, рейдер чуть ли не в лоб столкнулся с кометой. Разумеется, не буквально. Просто штурман, проверяя курс, проводил дежурные астронаблюдения и визуально обнаружил две яркие светящиеся точки на фоне звезд. Он бросился сверяться по звездным каталогам – эти объекты там не значились. Доложил капитану, тот связался с базой – там никто ничего не знал, но по наводке база тоже обнаружила объекты.

С этого момента в данном секторе радиуса воцаряется бедлам, а эфир наполняется всхлипами, воплями, императивами и точными указаниями. Пассажиры на борту каким-то образом узнают обо всем, а поскольку являются учеными, хватают капитана за галстук, требуя во имя науки изменить курс и идти на сближение с объектами. Капитан – сравнительно молодой, но уже достаточно опытный – просто вышвыривает их из каюты. Он понимает, что, во-первых, не имеет права менять курс без приказа, а во-вторых, если он погонится за объектом, у него потом просто не хватит рабочего тела для ЯДУ, чтобы добраться до какой-нибудь базы. Тем не менее, он запрашивает базу у Нептуна и совершенно неожиданно получает указание выйти на синхронную с объектом траекторию. Кто и почему дал такое указание – Гире предстояло еще разобраться. Капитан его выполнить отказался, мотивируя тем, что не желает остаться без ресурса активной тяги где-нибудь между орбитами Нептуна и Сатурном, и пару месяцев болтаться в космосе как дерьмо в проруби. Он прямо так и объявил на весь эфир, что подтверждено аудиозаписью. Ему было сказано, что если он упустит объект, а тот представляет опасность… И так далее.

Позже, когда я встретился с капитаном, он сказал, что совершенно не понимает, почему поддался на уговоры, и ссылался на то, что, вероятно, кто-то на него наслал морок. Так или иначе, но он перевел реактор в режим активной тяги, сошел со своего эллипса и начал совершать маневр выхода на траекторию кометы. На борту среди ученых царил энтузиазм. Экипаж тоже был в приподнятом настроении. Ну, как же: погоня с перспективой научных открытий! Ученые сообщили, что этой кометы нет ни в одном каталоге крупных объектов Солнечной системы. А между тем, диаметр ядра второй кометы никак не меньше пятидесяти километров, орбита системы чуть ли не гиперболическая и она вполне может быть внесолнечным объектом. Уяснив это, капитан тоже ощутил азарт и вибрацию пяточного нерва. Действительно, возможность исследовать внесолнечный объект, залетевший к нам невесть откуда предоставляется очень и очень не часто, и отнюдь не всякому. И это было примерно то, из-за чего он, собственно, и подался в капитаны. Капитан, кстати, сообщил мне, что когда учился в школе навигаторов, до них дошел слух о каком-то подобном случае. Тогда весь курс свихнулся, и целый месяц перетирал его языками. Теперь же амплитуда нервных импульсов в головах экипажа возросла до критического уровня, а в головах пассажиров и вообще зашкалила.

Но этот капитан был настоящим капитаном. Он окрылился поставленной задачей, однако не потерял хладнокровия. Он понимал, что кометы две, их могут сопровождать более мелкие фрагменты, но в силу гравитационной связанности, фрагменты должны концентрироваться в пространстве между ними. Головная комета имела сравнительно небольшое ядро – километров десять. И безопаснее всего было сблизиться именно с ней спереди по курсу ее полета, а уж там будет видно. Что он и проделал, погасив относительную скорость почти до нуля. Рейдер, разумеется, имел тенденцию к падению на комету, ибо она его притягивала. Приходилось периодически включать маневровую тягу и корректировать расстояние до поверхности, что усугубляло проблему нехватки рабочего тела и вызывало беспокойство. Но ученые рьяно взялись за дело и вскоре получили какие-то сногсшибательные результаты – какие именно, капитан не вполне понимал. И немедленно потребовали осуществить высадку на поверхность. Капитан отказался категорически. Что-что, а опасность этого предприятия он понимал отлично. Кроме спасательных гулетов, никаких иных средств для высадки на борту он не имел, а использовать их не по назначению не имел права. Ученые возроптали. Консультации с членами экипажа, сохранившими остатки здравого смысла, показали, что ситуация критическая, но капитан ею пока владел. Ситуация вышла в закритическую область в тот момент, когда один из ученых – самый именитый и самый настырный – явился к капитану и заявил, что хочет сообщить ему некоторые важные сведения. А именно: на поверхности кометы имеется некий объект, похожий на большой глаз, и этот глаз… подмигивает! Капитан не поверил. И не верил, пока ему этот глаз не показали. И деватся ему стало некуда. "Понимаешь, – сказал он мне, – я этот глаз видел собственными глазами! Поставь себя на мое место."

Разумеется, никакой это был не глаз, а нечто вроде овальной дыры, в центре которой просматривалось что-то темное. Но самое главное: он периодически закрывался какой-то диафрагмой. Похоже, объект был искусственного происхождения. Или, во всяком случае, не очень естественного. Капитан заколебался. У него был выбор. Вообще говоря он мог продолжать гнуть свою линию и запретить все подряд, но у него возникло ощущение, что экипаж не на его стороне. Склонись он к этому варианту, его могли просто начать игнорировать. И что бы он тогда делал? Не бегать же по отсекам с пистолетом-парализатором и обездвиживать личный состав! Да, конечно, если понимать предписания Устава буквально, следовало поступить именно так. Но что бы он делал без бортинженера и штурмана? И что бы сделал с ним экипаж, когда очнулся?

Но и не это было главным. Капитан долго мялся, но я его таки раскрутил на откровенность.

Он понимал, что запас рабочего тела у него уже на исходе. Ошибку он, капитан, совершил раньше, приняв решение отклониться от рейсового курса, а теперь должен ее расхлебывать. Как? Предположим, он задавил крамолу, и что дальше? Торчать возле кометы неизвестно сколько, оглашая эфир воплями? И где окажется его реноме? Или отойти от нее, избавив экипаж и пассажиров от соблазна высадки, и, опять-таки, оглашать эфир, дрейфуя параллельно с кометами неизвестно куда? Все это было во-первых. А во-вторых было вот что. Он – всего лишь капитан, и выполняет свою задачу. Его задача состоит в том, чтобы доставить научное оборудование и ученых туда, куда нужно. Кому нужно? Ученым. Что должны будут делать там ученые? Он точно не знает, но, вероятно, что-то изучать. И вот появляются кометы, и эти самые ученые ему говорят: изучить кометы для науки гораздо важнее, нежели то, что они собирались изучить у Нептуна, потому что неизвестно, что с ней случится дальше, а Нептун может и подождать. То есть, отклонившись от курса, он, в сущности, поступил правильно.Теперь обнаружен этот "глаз", и те же ученые требуют предоставить им возможность его исследовать. Можно конечно такую возможность им не предоставить, а заявить, что о феномене будет сообщено в ГУК, там разберутся, запланируют экспедицию и вот тогда… Но ведь это смешно! Вот она экспедиция, вот комета с "глазом", а вот и достаточно компетентные люди, готовые выполнить свою работу. Пока там, в ГУКе, будут разбираться (а он примерно представлял, сколько это займет времени), пока соберут людей, найдут судно, загрузятся, разгонятся и затормозятся, комета улетит далеко. А скорость ее уже приличная, а в фокусе эллипса траектории любой кометы Солнце, а при подходе к Солнцу кометы нагреваются и окутываются облаком газа. И тогда ищи-свищи этот "глаз", да и вообще он может выйти из орбиты от перегрева. А ведь, возможно, это внеземной объект искусственного происхождения…

Капитан ошибался. Эта комета не могла подойти к Солнцу. Ее орбита была слишком большой. Она не лежала в плоскости эклиптики и почти касалась орбиты Юпитера в двух точках. И теперь должна была с ним встретиться.

Но всего этого капитан не знал, и принял решение. Он разрешил высадку в аварийном гулете двум ученым и второму пилоту. Для подстраховки он решил подойти к поверхности кометы как можно ближе и приказал аварийной команде второго гулета находиться на своих местах.

Узнав о решении капитана, экипаж заметно повеселел, а пассажиры наполнились энтузиазмом до краев. Началась подготовка к высадке.

Но осуществить ее не удалось. Произошло следующее.

Пространство вокруг ядра кометы было чистым – видимо, все, что могло упасть, уже упало, а что могло улететь – улетело. Ядро медленно вращалось. Капитан решил перевести рейдер на стационарную синхронную орбиту, с тем чтобы рейдер повис над "глазом", и начал осуществлять маневр сближения. Действовал он очень осторожно, понимая, что его рейдер хотя и малый, но все же в части маневренности это отнюдь не драккар. Все шло нормально, но когда маневр был выполнен и судно повисло на расстоянии километров в тридцать над поверхностью, оно испытало какое-то мощное внешнее воздействие. Последовал сильный удар, и на борту вдруг отказала вся электроника. Вся и одновременно! Но мало того, произошла несанкционированная отстыковка реакторного отсека, и он, как выяснилось позже, повис неподалеку на каких-то кабелях.

После того, как экипаж пришел в себя и осмыслил свое положение, приступили к ремонтным работам. Про "глаз", естественно, тотчас забыли, тем более, что он постепенно ушел за горизонт. Большую часть электроники удалось запустить простой заменой предохранителей в бортовых аварийных источниках питания. Главный источник, питавшийся от реактора, естественно, ремонту не подлежал. Сам реактор, предположительно, был автоматически аварийно заглушен – с ним предстояло еще разбираться, хотя все понимали, что своими силами экипаж с ним ничего сделать не сможет. То есть, ресурс основного хода утрачен, а на маневровом далеко не улетишь, тем более, что и центровка вектора тяги нарушена. Но, пробоин в корпусе нет, отсеки герметичность не утратили, основные системы жизнеобеспечения фунционируют, аварийные средства и бортовые запасы не пострадали, то есть, жить можно. Однако все, что было связано с внешними антеннами и иными выпирающими конструкциями, вышло из строя, причем большая часть электроники выгорела, что называется, дотла. Не буквально, разумеется, иначе случился бы пожар, но, как выразился радист, "ремонту не подлежала". Осмотр внешних конструкций показал, что они подверглось сильному нагреву, деформировались и даже частично оплавились.

На вопрос капитана о том, какова же причина случившегося, присмиревшие ученые мужи, посовещавшись, ответили, что, вероятно, произошел колоссальный электрический разряд, иначе говоря, в рейдер ударила гигантская молния. Такие явления наблюдаются, например, в системе спутников больших планет. Капитан знал, что за разделение зарядов ответственно трение и попенял себе за то, что слишком долго, как он выразился, "отирался" в атмосфере кометы. Ученым, однако, он ничего не сказал, ибо как всякий квалифицированный капитан, был неплохим психологом, и понимал, когда, что и кому следует говорить. И в какой форме.

Дальнейшие события не предоставили капитану возможность выяснить истиные причины происшедшего, а в тот момент, когда я фиксировал его показания, и мне и ему было понятно, что их уже никто не выяснит, ибо через считаные сутки последствия этих причин вместе с рейдером, "глазом" и кометой в целом исчезнут в недрах Юпитера.

Вообще, этот капитан мне понравился как таковой, и вызвал симпатию, как личность. В сложившейся ситуации он сделал все, что нужно, а, главное, вовремя. Первое, что он сделал – погасил панику в зародыше. Второе: он предельно четко озадачил каждого члена экипажа, а пассажирам объявил, что, хотя, в связи с возникшими трудностями, высадка на ядро кометы отменяется, тем не менее необходимо (чтобы не путались под ногами) составить программу дистанционного исследования как самого "глаза", так и ядра в целом, а в дальнейшем приступить к ее реализации. Тем самым, он дал понять, что ситуацию контролирует и намерен это делать впредь, хотя и ему, и всем остальным было понятно, что без посторонней помощи им не выкрутиться.

Единственным средствами связи, не вышедшими из строя, были радиопередатчики аварийных гулетов. Но они могли работать на полную мощность только при включенной двигательной установке, а в пассивном состоянии мощности бортовых аккумуляторов гулетов хватало только на выдачу пеленг-сигнала. Включать эти сигналы капитан не счел целесообразным, понимая, что в ближайшей окрестности судов скорее всего нет, а при заглушенном и отстыкованном реакторе им следует экономить каждый ватт энергии. Основные его надежды были связаны с тем, что руководство базы у Нептуна знало о его намерениях, и должно было уведомить руководство ГУК об исчезновении рейдера. Кроме того, комета шла в зону Приземелья, а чем ближе к этой зоне, тем больше шансов использовать ресурс связи эффективно. То есть, капитан иллюзий не питал, и ориентировал экипаж на долгосрочное существование в автономном режиме.

Однако, спустя примерно полторы недели, штурман вдруг доложил, что телескопическими наблюдениями в телесном угле вокруг второй кометы имевшимся на борту пассажиром-планетологом обнаружены какие-то слабо светящиеся объекты, и они ее как будто догоняют. Капитану было не до светящихся объектов – он с инженером по ЯДУ занимался реактором, но все же решил, что надо взглянуть на феномен своими глазами. Этими самыми глазами он действительно увидел светящиеся точки, художественно располагавшие вокруг довольно большого пятна второй кометы, после чего пожал плечами. Да, действительно точки, и что? Но через несколько часов ему доложили, что две точки начали медленно приближаться к их комете, и они подмигивают. Капитан высказался в том смысле, что вблизи этой кометы все подмигивают, но дал указание продолжить наблюдения. А еще через пару суток ему доложили, что на подходе к комете два пока еще не опознанных космических объекта, но судя по миганию позиционных огней, это какие-то суда. Капитан облегченно выдохнул воздух, скопившийся в нем за последние четыре недели непрерывного нервного напряжения, и дал указание включить аварийный пеленг спасательных гулетов. Но только через неделю капитан отдал приказ экипажу и пассажирам занять места в гулетах и сам покинул свой корабль. На достаточно приличном расстоянии от ядра кометы их подобрали два десантных драккара.

Как сейчас понятно, эта последняя неделя ушла на переговоры между, условно говоря, Асеевым и Гирей, Гирей и Асеевым, Асеева с капитанами его судов, и, после некоторого периода недопонимания, между капитанами судов с нашим капитаном. Капитан просил оказать помощь в ремонте и снабдить рабочим телом. Контрагенты же требовали, чтобы он немедленно покинул судно вместе со всеми остальными членами экипажа и бортовой кошкой, если таковая имеется. Далее все переговоры осуществлялись в обратном порядке, после чего осуществлялись переговоры между ГУКом и базой у Нептуна, и уже в прямом порядке между Гирей и Асеевым. Активизировалось и Солнце, сопровождая эти переговоры своими комментариями в виде помех. Впрочем, трудности сопровождали только переговоры, и закончились вместе с ними, поскольку и наш капитан, и капитаны Асеева свое дело знали. Сообщение о том, что инцидент исчерпан, и указание разобраться в деталях я получил уже находясь на борту Челленджера, и вместе с сопровождавшими меня лицами ускоряясь к месту событий. К слову, "в деталях" мне пришлось разбираться гораздо позже, и разбирать эпизод на детали я тогда мог только со слов очевидцев…

Оказавшись на борту одного из подошедших рейдеров, капитан оказался в информационном вакууме. От ответов на его вопросы все, с кем он имел дело, вежливо уклонялись, а информацию о наличии "глаза" на поверхности ядра вежливо выслушали и не то, чтобы не поверели, а скорее проигнорировали. Настаивать на том, чтобы экипажи подошедших судов занялись исследованием феномена, капитан не стал, ибо воспоминания были еще свежи. Спустя сутки, он обнаружил, что судно, на борту которого он оказался, переместилось и легло в дрейф неподалеку от второй кометы. Никаких разъяснений по этому поводу капитан не получил, и оставался в полном неведении до моего прибытия, хотя его личную свободу, как, впрочем, свободу членов его экипажа и пассажиров никто не ограничивал. А спустя еще какое-то время один из его ученых пассажиров по секрету сообщил, что комету сопровождают еще тринадцать судов, причем два КК подошли совсем недавно, а вскоре подойдут еще шесть. И это отнюдь не предел!

Услышав это сообщение, капитан совершенно обалдел, тем более, что вскоре оно подтвердилось. Тогда он обратился к другому капитану с прямым вопросом: что, собственно, здесь происходит? Второй капитан сделал официальное деревянное лицо и ответил, что полномочиями давать какие либо разъяснения по поводу проводимой операции он не располагает, но вот буквально через неделю прибудет лайнер "Челленджер", на борту которого, как ему стало известным, находится лицо, наделенное какими-то чрезвычайными полномочиями, и, тогда, надо полагать, его коллега получит всю необходимую информацию. После этого второй капитан убрал деревянное выражение с лица, улыбнулся и заявил, что кое-какую информацию он сообщить может. А именно: в данный момент обе кометы сближаются с планетой Юпитер. В дальнейшем первая комета войдет в атмосферу этой планеты, а вот вторая проскочит мимо. Он понимает беспокойство коллеги по поводу того, что не предпринято никаких мер для выяснения причин аварии на его судне, но полагает, что на фоне предстоящих событий это – пустяки. Тогда первый капитан, вспомнив про "мигающий глаз", заявил, что это отнюдь не пустяки, и он настаивает… Но, увидев что лицо его коллеги вновь обретает твердость дерева, вежливо откланялся. Оба они были хорошими капитанами, и каждый из них, помимо прочих полезных навыков, умел владеть своим лицом таким образом, чтобы его не терять.

Что касается лица, наделенного полномочиями, то, вероятно, им был не кто иной, как я. Уже в полете, иследовав свои сопроводительные документы, я понял что мои полномочия простираются очень далеко. Но в бумагах я обнаружил только сами полномочия, и не обнаружил никаких указаний относительно того, когда и как их следует применять. Вероятно, Петр Янович, по своему обыкновению, положился на мою "сметку и трезвый расчет". Их я и проявил, стараясь не соваться, куда меня не просят, до тех пор, пока не призойдет нечто экстраординарное, и никто не будет знать, что нужно делать, а чего делать не нужно. Тогда мне, волей-неволей, придется опять проявить сметку и трезвый расчет, но, возможно, все и так обойдется.

Так и случилось. То есть, мои надежды полностью оправдались – никаких экстраординарных событий не произошло. Никто нигде ни с кем не столкнулся, никто не разгерметизировался и не сделал попытки выйти в открытый космос без скафандра. Ни один реактор не взорвался, и даже ни один не вышел на закритический режим. Возможно, кто-то и уснул на вахте, но его сновидения не привели к трагическим последствиям.

С одной стороны, это, конечно было отнюдь даже не плохо, но, с другой стороны, я испытал некоторое разочарование. Какого черта меня гнали в такую даль? Понятно, что здесь делают все эти люди, но я-то даже пальцем о палец не ударил. Впервые в моих руках были значительные полномочия, а я не имел возможности их применить. Они никому не понадобились.

Своим огорчением я поделился с Бодуном, который оставался на "Челленджере" и тоже бил баклуши, почти непрерывно обыгрывая Эндрю Джоновича и его орлов в двумерные шахматы или в трехмерный бильярд – на выбор. Бодун зевнул и сказал, что я чрезмерно привередлив. Быть может именно мое присутствие здесь и привело к тому, что ничего плохого не случилось, а не будь меня, мало ли что могло произойти. Это меня несколько приободрило, и я с удовольствием проиграл ему две партии. Одну белыми, а другую – всухую.

Почти каждый вечер мы выходили на открытую палубу и любовались на закат Юпитера. Разумеется, вечер был бортовой, закат обеспечивался корпусом "Челленджера", да и "выходили" мы весьма своеобразно, зато уж Юпитер и звезды были просто великолепны. Но им не хватало разнообразия. Уж не знаю, о чем в такие минуты думал Бодун, я лично думал именно о разнообразии. Мне его явно не хватало, но у меня впереди маячила хоть какая-то перспектива сменить обстановку. А у Бодуна и его компании впереди было одно только бесконечное однообразие при полном отсутствие видимой космологической перспективы и какого либо горизонта событий.

Я поделился своей мыслью. Сергей хмыкнул и, подумав, сказал, что есть по крайней мере один способ борьбы с отсутствием разнообразия и видимой перспективы: нужно мыслить лозунгами. Например: "Будущее светло и прекрасно!" – это, безусловно, основополагающий. "Мы унесем в наших сердцах светлый образ Матери-Земли к звездам!" – это вспомогательный. В запасе имеются следующие: "Мы первыми твердо встали на путь к звездам, и пройдем его до конца Вселенной!", "Только смелым покоряются моря вакуума!", "Придет время, мы покорим и пространство!", "Твердой поступью по Млечному Пути!", и, наконец: "Даешь Галактику!".

"Все это лирика. – сказал я. – Не приведет ли она вашу компанию к поголовному помешательству?"

"Нет, – возразил он, – все это романтика, а всякая романтика есть базис новых свершений".

Еще Бодун выдвинул такой тезис: когда разнообразие приедается, оно превращается в свою противоположность. А по существу, в одной капле воды ничуть не меньше разнообразия, нежели во всей Вселенной. При одном, разумеется, условии: если там имеется какая-то жизнь. Он, Сергей Бодун, ничуть не хуже капли воды, и в борьбе с помрачением рассудка крепко рассчитывает на свое внутреннее разнообразие, при умеренной поддержке со стороны коллег, разумеется.

Капитан "Челленджера" уже знал меня по эпизоду на Первой лунной. Был он намного старше, выглядел солидно и строго, всегда был одет по форме и в общении держал дистанцию. Как только я прибыл на лайнер, он сразу же дал понять, что именно я теперь старший на борту, подчеркнуто соблюдал субординацию, все радиограммы, адресованные мне, передавал лично, и при входе в мою каюту салютовал приложением руки к козырьку фуражки – я даже не всегда успевал вскакивать. Мне становилось страшно неудобно, а в глазах капитана мелькали какие-то искорки. Мол, знай наших, штафирка! В общем, это был настоящий космический волк. Он был осведомлен о том, что ему предстоит сдать судно на орбите, и гонял экипаж, требуя, чтобы на борту был идеальный порядок. Похоже, он знал также, кому именно сдаст лайнер, и с какой целью, но от разговоров на эту тему вежливо уклонялся.

Спустя четыре недели, когда мы сблизились с кометой и легли в дрейф на согласованной дистанции, капитан зашел ко мне явно чем-то озабоченный. Салютовать он не стал, поскольку был без фуражки, а вместо этого попросил разрешения сесть. Я, в свою очередь, попросил не церемониться, и поинтересовался, что случилось.

"Да вот, понимаешь, какие странные дела, – сказал капитан, переходя на "ты", – обычно каждые десять часов Гиря выходил на связь. А тут молчит уже вторые сутки. Связь у нас устойчивая – чего это он?"

"Не знаю", – сказал я. И ощутил смутное беспокойство.

"Но это бы – ладно, – капитан расстегнул китель и достал из внутреннего кармана две бумажки. – Это бы все – ничего. Но я получил две какие-то странные радиограммы. По-моему, это шифровки. Вашего шифра я не знаю, так что сам разбирайся"

И протянул мне бумажки.

Первая гласила: "Поздравляю продолжай в том же духе дед"

Вторая звучала более определенно: "Привет как дела девочка и мальчик как обещала здорова твоя валя вася".

У меня гора упала с плеч. Огромная каменная гора с пропастями, скалами и осыпями. Эверест.

И тут я впервые увидел улыбку на лице своего капитана.

"Вот то-то же, – проворчал он. – Мы тут с тобой большие начальники, но самые главные начальники – там. Потому что когда нас спишут, понадобятся резервы, а все резервы у них в руках, – и, помолчав, добавил: – У меня, ты знаешь, перед самым рейсом тоже внук родился. Надо ехать, – он так и сказал: "ехать", – смотреть, а тут вся эта канитель. Скоро она кончится?"

"Скоро", – сказал я.

"А ускорить нельзя?"

"Нет, – сказал я. – Таких ЯДУ, чтобы кометы ускорять, еще не придумали".

"Ладно, – сказал капитан поднимаясь. – Деваться некуда – пойду командовать… Гиря предупреждает, что Асеев будет здесь примерно через неделю. Эвакуационный рейдер уже на подходе. Готовься."

Второй неслужебный визит капитана состоялся незадолго до прибытия Асеева. Капитан имел при себе какой-то основательный пакет. Вид у него был несколько смущенный, но строго официальный.

"Это парадная форма летного состава, – сказал он, глядя куда-то в сторону. – Предстоит церемония… Мне кажется, вам удобней будет в этом… Впрочем, на ваше усмотрение. Имейте только в виду, что я имею распоряжение принять указание о передаче судна от вас лично."

"В каком смысле? – изумился я.

"В прямом. Решение об этом должны принять вы".

"А в какой момент я должен его принять?"

"В любой для вас удобный, – невозмутимо сказал капитан. – Но сообщить мне об этом лучше в тот момент, когда вы поймете, что кто-то хочет и может принять судно под свое управление. Ведь таковой может не обнаружиться, и тогда я вряд ли смогу выполнить ваше решение. Согласитесь, это разумный подход."

"Пожалуй, – согласился я. – А что за церемония, в которой я должен участвовать?"

"Просто дань традиции. Общее построение основного и сменного экипажей, внесение записей в бортовой журнал и подписание акта передачи. При этом от вас ничего не требуется, кроме подписи в акте".

"А зачем он вообще нужен, этот акт?"

Этот вопрос развеселил капитана.

"Ну, как же.., – сказал он улыбаясь. – Я ведь капитан. У меня было судно, а потом его у меня не стало. Должен я что-то получить взамен, как вы полагаете? Иначе, потом спросят, куда же оно подевалось, а мне и ответить будет нечего."

"Логично!", – сказал я.

"Я полагаю, – сказал капитан, в заключение, – вам придется произнести нечто вроде напутствия. Постарайтесь подобрать соответствующие слова, и не забудьте на церемонию надеть головной убор".

И ушел, оставив меня в некоторой растерянности.

В пакете оказался комплект парадной формы летного состава с шевронами, эмблемами и прочими атрибутами. Капитан определял мой размер на глазок, но определил точно. Форма на мне сидела идеально. Какое-то время я таращился на себя в зеркало, потом надел фуражку и сам себе отсалютовал приложением руки к козырьку. Получилось недурно. Я попробовал еще раз. "Предстоит церемония, – вспомнил я слова капитана, и вдруг ощутил какое-то волнение. – Решение должны принять вы"…

Решение уже давно было принято. Вероятно, слова капитана должны были означать, что Гиря предоставляет мне возможно это решение отменить при возникновении каких-то экстраординарных обстоятельствю. Каких? Я не стал над этим размышлять. Пусть они сначала возникнут. А если нет, тогда это решение будет выполнено независимо от того, сумею я подобрать нужные слова для церемонии, или нет. Но я вдруг понял, что если я не сумею их подобрать, решение это будет выполнено не до конца. Какая-то точка не будет поставлена. И я принял твердое решение эти слова подобрать…

Глава 27

"Челленджер" шел на сближение с кометой.

Когда мы подошли совсем близко и после торможения перешли в инерционный полет, невооруженным глазом стало заметно, что в простанстве вокруг кометы, что называется, некуда было плюнуть – всюду мерцали позиционные огни. Комета напоминала фонарь, вокруг которого вились мошки, только мошки эти не вились, а висели неподвижно, словно это была не реальная картина, а фотография, довольно быстро вращающаяся вокруг нас вместе со звездами.

Капитан поставил меня в известность, что при смене экипажей будет присутствовать Асеев лично.

"Что значит, "будет присутствовать"? – уточнил я.

Капитан улыбнулся:

"Это значит, что он прибудет в качестве инспектирующего лица, а судно я передам другому капитану. Асеев и не может принять судно уже потому, что командует соединением – отдано специальное распоряжение".

"Кем отдано?!" – изумился я.

"А как вы полагаете, кто может его отдать? Назначение утверждено, Коллегией, распоряжение подписано Председателем. К слову, сказать, теперь, пока флотилия не покинет зону, формально он ваш подчиненный – имейте это в виду."

Я в ответ только головой покачал. Вот как, значит, обстоят дела! Что же, интересно, проделал Гиря с Колегией, если она решилась на такой шаг? Шатилов – понятно. Он пошел ва-банк. Этим распоряжением он задним числом нахально легализует все действия по снабжению Асеева всем необходимым. А что ему терять? Но Коллегия…Там ведь не дурачки сидят. Они понимают, что утверждая такое назначение берут на себя всю полноту ответственности за последствия…

Додумав до это места, я вдруг остановился. Ну да, берут всю полноту. И несут всю ответственность. И что? Когда Асеев улетит, их всех накажут. Как? Нашлепают по попе и поставят в угол? Отправят в отставку? Х-ха, а где же они возьмут другую Коллегию?! И кто они эти "они"?

Возможно именно такие убедительные соображения и воспроизвел Петр Янович на Коллегии. Возможно, Коллегия еще не поняла, какие возможны последствия. А возможно, как раз поняла, и хочет стать причастной. Все возможно… Но, скорее всего и то и другое и третье, причем, у каждого – свое. А стало быть, идея, которую Гиря начал заталкивать в глотку общественного сознания, начала свой ход по ее длинному пищеводу. Но переварит оно эту идею ох как не скоро…

Асеев со своей командой прибыл на люггере. Его встречал капитан, я же скромно разместился в сторонке, маскируясь под члена экипажа. Мне было интересно, что за народ у него собрался, и чем они отличаются от нас грешных. Я старательно рассматривал каждого выходящего из переходного отсека. И ничего особенного в них не обнаружил. Несколько, как говорят, зрелых мужчин, человек тридцать парней моего возраста и несколько девиц. Все одеты в одинаковые рабочие комбинезоны. Было бы интересно узнать, действительно ли они полностью отдают себе отчет в происходящем, и понимают ли до конца, куда их увлекает Асеев, но я осознавал, что, с одной стороны, времени для этого у меня нет, а с другой стороны, психолог я никакой.

Асеев вышел последним. Капитан, одетый строго по форме, подошел к нему, козырнул и пожал протянутую руку. Судя по всему, они были знакомы. Капитан начал что-то говорить, Асеев кивал, потом удивленно вскинул голову, псмотрел куда-то в сторону, видимо, размышляя над сказанным, и затем энергично кивнул. И они вместе с капитаном ушли вслед за вновь прибывшими. А я немного послушал разговоры встречавших и пошел одевать форму летного состава, предоставленную мне капитаном, поскольку догадывался, что Асеев тоже будет переодет. По дороге я анализировал высказанные мнения. Мнения были разными. Нашему экипажу было уже известно, что "Челленжер", управляемый новым экипажем, должен будет сопровождать комету до выхода за пределы Солнечной системы. Но вряд ли кто из экипажа мог предположить, что отныне эти пределы расширяются если и не до пределов Галактики, то уж, во всяком случае, очень существенно. Расширение было неофициальным и не подлежало широкой огласке. Ибо указание о расширении пределов пока еще не было оформленно соответствующим документом с печатью, знакомство с которым под роспись вменялось в обязанность летному составу и обслуживающему персоналу.

Наша встреча с Асеевым состоялась в центральной рубке. Кроме нас присутствовали капитан и Бодун. Первый был, как я и предполагал, в форме, а второй в повседневной одежде. Форма на Асееве смотрелась даже эффектней, нежели на капитане, несмотря на то, что отсутствие силы тяжести в рубке стремилось этому воспрепятствовать. Миновав люк, Асеев подошел ко мне почти нормальной походкой, хотя в его распоряжении были только магнитные подошвы. Я встал, капитан церемонно нас представил, Асеев энергичным жестом бросил руку к козырьку, я не замедлил повторить то же самое, после чего мы впервые обменялись рукопожатиями и разместились в креслах. Судя по всему, и форма на Асееве, и жест приветствия были инспирированы капитаном. И можно было предположить, что это не его личная инициатива, а часть общего плана "официализации" всей кампании, разработанного кем-то – не исключено, что по указанию самого Гири. Но истиную суть этого плана я понял несколько позже.

Асеев сидел в кресле и молчал, разглядывая меня. Бодун с интересом ждал, что же будет дальше. На его лице явственно проступало какое-то едкое выражение. Я понял, что инициатива в моих руках, и соображал, что с ней делать. И глядя на Бодуна, вдруг сообразил!

– Капитан Асеев, – произнес я официальным тоном, – примите мои поздравления по поводу успешной реализации первой фазы плана вашего полета. Я рад, что все обошлось без эксцессов и нарушений правил безопасности. Надеюсь, что дополнительные меры, предпринятые по инициативе руководства Главного Управления Космонавигации существенно улучшат условия существования экипажей при выполнении поставленной задачи.

Сам не понимаю, откуда в моей голове появились эти обтекаемые формы с плавными обводами. Но именно они оказались и к месту и ко времени.

Асеев, не поднимаясь, приосанился и ответил не менее официально:

– От имени коллег и от себя лично выражаю признательность руководству за своевременно оказанное содействие. Хочу заверить, что мы приложим все усилия к тому, чтобы выполнить поставленную задачу. – После этого он сделал паузу, скосил глаза на Бодуна и четко артикулируя, добавил: – В сроки, установленные планом полета.

Бодун хмыкнул и устремил взор в потолок.

– Сообщите мне готовность вашего экипажа к приему лайнера под управление, – сказал я сухо.

– Экипаж к приему готов, – отрывисто бросил Асеев. – Ваше решение?

– Приступайте, – сказал я.

Капитан поднялся из кресла. Он все понимал, этот мудрый капитан. И сделал все от него зависящее, чтобы упаковать новацию в рамки традиций, Зачем? Были тому причины. Например, чтобы не возбуждать непричастных и осадить слишком ретивых…

– Прошу вашего разрешения удалиться, – обратился капитан ко мне. – Необходимо отдать кое-какие распоряжения, – и кивнул Асееву.

Тот кивнул в ответ и сказал:

– С вашего разрешения, я ненадолго задержусь. Капитаном лайнера мной назначен Гессенберг – вы с ним уже знакомы. Он уполномочен решать все технические вопросы в соответствии с штатной процедурой смены экипажей и уладить все формальности.

Бодун опять хмыкнул. В процессе обмена любезностями он очень несолидно вертел головой и таращился по сторонам. В центральной рубке он бывал и раньше, но делал вид, что все тут для него внове. Асеев тоже исподволь осматривался, видимо, привыкая к обстановке.

Я подумал, что он мог бы с этим и не торопиться. Сроки-то установлены необъятные – у всех будет время привыкнуть. И будет время отвыкнуть от всего, чем они жили до сих пор. Время – это как раз то, чего у них всех будет больше чем достаточно. Примерно, вечность… С несущественными оговорками…

Когда капитан удалился, Бодун зябко передернул плечами и сказал:

– Ну, теперь, вероятно, можно расслабиться… Что-то тут у вас как-то прохладно…

– Не у нас, а у вас, – сказал я. – У нас все было в полном порядке.

– Приношу свои извинения, – сказал Асеев. – Прошу учесть, что идет передача оборудования. Вероятно, тестируют систему климатконтроля.

– Очень кстати, – перебил Бодун. – Я тут специально на этот случай припас кое что согревающее. Санкционируешь нарушение уложений?

– М-м…, – Асеев сощурил один глаз и сделал жест рукой в мою сторону. – На борту старший по должности, так что ты обратился не по адресу.

– Санкционирую, – сказал я официальным тоном.

– Тогда я сейчас!

Бодун вскочил и, чмокая магнитными подошвами, исчез в люке.

– Н-да, контингент.., – сказал Асеев, как бы в сторону.

Мы помолчали. Потом он, видимо, понял, что с моей стороны инициативы в затыкании пауз ожидать не следует, оживился и произнес:

– Мы с вами раньше не встречались, но заочно знакомы.

– Еще бы, – я усмехнулся, – ведь именно я расследовал столновение туера с "Челленжером" на лунной орбите. Я и теперь, хм.., в некотором недоумении. Любопытно было бы узнать подробности.

Асеев улыбнулся и мягко произнес.

– Вообще-то я имел в виду рекомендации Владимира Корнеевича Сомова. Что же касается того эпизода… Зачем нам ворошить прошлое? Ведь, как сказал один великий римлянин: "Случившееся уже нельзя более неслучившимся сделать". Ход времени необратим, в его пучину погружаясь следствия становятся причинами других причин, а те, стираясь о года, полнятся слухами и сгинут навсегда.

– Неужели и вы тоже лингвист! – я улыбнулся.

– Нет, я профессиональный навигатор, – Асеев скромно опустил взор и бросил косой взгляд на свой рукав, где на предплечье красовалась нашивка с золотой Андромедой. – В полете нередки ситуации, в которых скапливается значительное количество свободного времени. Приходится их заполнять размышлениями, и тут невольно обращаешься к опыту предков. А вот кто истинный лингвист, так это господин Сюняев. Виртуоз художественного слова. "В беседах с ним я проводил часы и опускался в бездны смыслов безвозвратно", – процитировал он нараспев. – Кстати, ведь он ваш тесть. И кстати, поздравляю вас с рождением сына и дочери. И склоняю голову. Кроме шуток: разнополая двойня – такое удается не каждому!

Я не нашелся что ответить. И, кажется, покраснел.

– Серьезно, – сказал он без тени улыбки на лице. – Разумеется, это биология, но ведь можно усмотреть в этом избыток тяги к жизни, заложенный уже на генетическом уровне. А источник – вы. Да и вообще, Валерий Алексеевич характеризовал вас как в высшей степени…

– Понятно, – перебил я, вспомнив наш давний разговор с Сюняевым у колонн главного корпуса. – Валерий Алексеевич предостерегал меня, но таки сам пренебрег педагогическими соображениями. – И где он это умудрился сделать?

– Валерий Алексеевич Сюняев в сопровождении Владимира Корнеевича Сомова посетил несколько судов соединения, которым я имею честь командовать. Он проинспектировал суда на предмет безопасности, сделал ряд очень полезных замечаний и лично проинструктировал экипажи. Я передал господину Сюняеву полную копию научного наследия Калуци – оригиналы, с вашего позволения, оставляю себе.

– И где же Генеральный Инспектор находится сейчас? – осведомился я.

– В настоящий момент Генеральный Инпектор отбывает на Землю вспомогательным рейдером вместе с экипажами переданных крейсеров. Вы в курсе, что крейсеры и остальные суда уже переданы в наше распоряжение?

– И более того. Мне аккуратно докладывали о готовности и предлагали санкционировать мероприятие по каждому судну в отдельности. В отношении крейсеров я это сделал с большим облегчением. Все же крейсеры – не игрушки.

Губы Асеева тронула улыбка.

– Да, – сказал он. – Наличие здесь крейсеров вносило известную неопределенность в ситуацию, и я тоже испытал некоторое облегчение.

– Сколько это еще будет продолжаться! – послышался рев из коридора, и в люке возник Бодун.

Асеев обернулся, удивленно поднял глаза и сказал:

– Ты что, белены объелся?

– Я ждал конца официоза. Теперь совсем другое дело, – пробурчал тот удовлетворенно. – А то аж в конце коридора слышно: "глубочайшую", "санкционировал", "отбыл"… Мне по секрету рассказали, что Валерий Алексеевич шнырял тут по всем нашим судам, совал нос во все дырки и вел провокационные разговоры. Он бы и дальше тут фигурировал, если бы не заполучил творческое наследие Калуци. А когда заполучил – только его и видели! На первом же подвернувшемся люггере удрал, даже скафандр по размеру не удосужился подобрать. И на все Внеземелье вещал в эфире, что ему везде жмет, а кое-где и колет.

Неожиданно в рубку, улыбаясь во весь рот и, по обыкновению, заполняя собой все доступное пространство, ввалился Эндрю Джонович. Увидев Асеева, он церемонно испросил у меня разрешение присутствовать, хотя, в сущности, уже и без всякого разрешения присутствовал с избытком. Я разрешил и представил его Асееву как своего помощника по безопасности.

– Ну и как у нас обстоят дела с безопасностью? – официально-насмешливо осведомился Асеев.

Он как-то весь подобрался, и я уловил в его лице некоторое напряжение. "Рефлекс!", – подумал я. Наверняка Асеев знал, что именно Карпентер безуспешно искал его по всему Приземелью. И наверняка между ними и раньше случались недоразумения. Наличие Эндрю Джоновича на борту всегда и везде настораживало членов экипажа. Хуже был только Сюняев – но последний был обычным стихийным бедствием, а Карпентер являлся верным признаком того, что начальство что-то пронюхало…

– Блестяще! – провозгласил Эндрю Джонович. – Ни одной подозрительной личности! Все лояльны, имеют подлинные документы и незапятнанные репутации. Сейчас принимают душ и переодеваются. Я собирался развлекать ваших дам, но мне доложили, что здесь предпринимают яд. Я тоже хочу принять участие в предприятии. И разделить участь.

Асеев расслабился и откинулся на спинку кресла.

"Еще один лингвист, черт бы их всех побрал! У этого иностранный со словарем…", – подумал я обреченно, и поинтересовался:

– А кто доложил?

– Вот он, – Эндрю Джонович ткнул пальцем в Бодуна. – Я его только что завербовал, и он мне сразу передал секретные данные по дислокации ядохимикатов.

Русские слова "лояльный", "яд" и "ядохимикаты" Карпентер любил, употребляя к месту и не к месту. Чем ему они так нравились, я понять был не в силах!

– Напротив, господин Карпентер, это я вас завербовал, – сладчайшим голосом пропел Бодун. – И как! Элементарный подкуп. И чем! Микроклизмами.

– No, no… It's unposible, – запротестовал Карпентер, втягиваясь в кресло. – Это была двойная игра – ловкий ход. Я прибыл.., как это говорят по-русски.., искоренять. Давайте начнем искоренять.

– Искоренять, так искоренять. Та-ак.., – Бодун деловито потер руки, открыл одну из принесенных плоских коробочек и показал присутствующим. Внутри, каждая в своем отделении, лежали маленькие прозрачные колбочки, наполненные золотистой жидкостью и закрытые колпачками. – Вино собственной лозы этого года в оригинальной упаковке!

– В самом деле? – заинтересовался я.

– Почти. Новейшая технология, ускоренный процес созревания.., – пояснил он туманно. – Но вино натуральное. И, кстати, упаковка – это закуска. А виноград произрастает в нашей оранжерее.

– Виноград-то вы прихватили, а вот где вы найдете солнце? – сказал я.

– Пошукаем, – меланхолично ответил Бодун. – Где-нибудь да отыщется… Вот этот комплект, – он протянул мне другую коробку, – я прошу передать Петру Яновичу лично. Маленький презент. Это, между прочим, коньяк, и Валерий Алексеевич его уже одобрил от имени Петра Яновича. А это, – он протянул третью, – такой же комплект для вашего капитана в знак признательности. Думаю, когда вы переместитесь на свой рейдер, ему будет приятно выпить за наше здоровье.

– Всенепременно передам ему ваше пожелание, – заверил я светским тоном. – Тем более, что он первым сообщил мне о рождении сына и дочери, и я ему обязан.

На лице Бодуна промелькнуло выражение озадаченности.

– Сына и дочери… Ты что же.., – он выразительно повел рукой из стороны в сторону, – на два фронта работал?

Я изобразил на лице смущение. Асеев сощурился, поскреб подбородок и бросил:

– У него близнецы. Он не разбрасывается, как некоторые, но концентрирует усилия на главном направлении. Зато и результат налицо.

– Да, – подтвердил я. – И крашеным блондинкам предпочитаю натуральных шатенок.

– Намек понял! – сказал Бодун. – Меня, конечно, засекли в вычислительном центре… Признаю, я, порой, был излишне неразборчив в связях. Теперь придется несколько остепениться. Возможно, оно и к лучшему… Все же возраст…

– Давно пора, – буркнул Асеев.

– Что ж, мои поздравления. – Бодун почему-то вздохнул и взял колбочку из коробки. – Предлагаю поднять бокалы за следующее поколение сотрудников славного сектора безопасности ГУКа.

Мы последовали его примеру.

– Однако! – произнес Эндрю Джонович смакуя вино. – Вы там у себя совсем неплохо устроились.

– Мы ведь тоже хотим жить полнокровной жизнью, – Бодун выдавил остатки вина себе в рот и подождав немного засунул туда же и колбочку.

– А кровь Александра Македонского вам не понадобится?

– А у вас она есть?

– Есть, – Карпентер бросил в рот колбочку, пожевал, удовлетворенно кивнул и начал деловито засучивать рукав.

– Эндрю Джонович, мы вашей крови не жаждем. А вот личность вашего масштаба нам бы не помешала, – Бодун бросил быстрый взгляд на Асеева, – как ты полагаешь?

– Я? – Асеев пожал плечами. – Личностями у нас заведуешь ты. Я же, со своей стороны, теперь полагаю, что чем больше личностей окажется в нашем распоряжении, тем будет лучше. Помпезных мероприятий ты избегаешь, одет как босяк, и твое присутствие на церемонии не вызывает у меня восторга – можешь скомкать всю программу.

– Ну почему же, я могу потерпеть, если это необходимо, – запротестовал Бодун.

– Ты даже не представляешь, насколько кислая у тебя физиономия, когда ты вынужден что-то терпеть. Так что займись лучше своими делами. Глеб Сергеевич, – обратился он ко мне, – если вы не возражаете, я вас покину на время – мне нужно переговорить с капитаном, провести беглый осмотр и утрясти кое-какие дела. С вашего позволения, я уведомлю Гирю радиограммой, что принял "Челленджер". А то он последнее время нервничает и наполняет эфир разными сложными указаниями… Да, вот еще что: мы с капитаном, предварительно, решили провести церемонию в спортотсеке – там и места побольше, и существенно более комфортные условия в смысле ускорения свободного падения. У вас нет возражений?

– На ваше усмотрение.

– Тогда я вас покидаю.

– Сколько у меня времени до вашей церемонии? – спросил Бодун недовольно.

– Часа три-четыре. Думаю, управишься. А господина Карпентера обслужишь потом, уже во время мероприятия. иначе, опасаюсь, он своими любезностями слишком отвлечет наших дам от соблюдения церемониала. – Асеев упруго поднялся и ловко выскользнул в люк.

– Ну вот, – сказал Карпентер недовольно, – опять мне не дают развертется!

– Развернуться, Эндрю Джонович, вам не дают развернуться, – сварливо поправил его Бодун, когда Асеев удалился. – Так что, Глеб, двинулись? Только, пожалуйста, не артачься. Андрю Джоновича, кстати, я уже уломал. Верно, Эндрю Джонович?

– Yes, – произнес Карпентер меланхолично. – Обещал три коробки и райских гурий под пальмами.

Создавалось впечатление, что "яд" на него подействовал усыпляюще.

– Я уже вам сто раз втолковывал: не "три коробки", а "с три короба" – это разные вещи, – буркнул Бодун. – Не могу понять, откуда у вас такая тяга к идеоматическим оборотам? И ладно бы, к английским, так ведь вот вам нет!.. Задумка, Глеб, у меня такая: сначала я фиксирую тебя, потом запускаю Эндрю Джоновича к тебе, и ты его там уламываешь окончательно. Как план?

Разумеется, я уже понял, к чему он меня склоняет. И подумал, что все же этот Бодун – подозрительный тип. Кого хочешь уболтает на что хочешь! И любую торжественную часть превратит в балаган. Вот пример: братья по разуму дали разумный ящик. Все: "ох, ящик!", "ах, братья!", "ух, артефакт!". А он его схватил, и давай души потрошить. Дай ему Галактику – он и ее превратит в предмет домашнего обихода…

Но ломаться я не стал. Что, собственно, я теряю? И есть ли во мне что-либо достойное сожаления в случае потери…

– Куда идти-то? – сказал я, поднимаясь.

– Ко мне в каюту, естественно. Вот, кстати, Эндрю Джонович там обеспечит твою безопасность – верно, Эндрю Джонович?

– Yes, – сказал Карпентер, поднимаясь.

У него на лице было такое выражение, как будто его только что крупно надули, или уж, во всяком случае, собираются.

Потом я два с половиной часа сидел с присосками и порицал Бодуна за серость и отсутствие возвышенного взгляда на мир. Все прочие темы мы уже давно исчерпали. Карпентер сначала слушал, потом задремал, а после и вовсе уснул. Я доверял его интуиции. Если Эндрю Джонович спит, значит никакая опасность нам не угрожает.

Когда мы его разбудили, он заявил, что видел прекрасный сон с пальмами и гуриями. Бодун сказал, что это просто отлично, и что сейчас Эндрю Джонович увидит еще один сон, в котором ему приснится Глеб, и с ним можно будет поговорить.

– Глеб – это хорошо! – бормотал Карпентер, пока Бодун пристраивал присоски на его висках. – С Глебом всегда приятно разговаривать, не то что с тобой. Потому что ты – настоящий гангстер.

– Эндрю Джонович, черт бы тебя побрал, ты закроешь, наконец, глаза, или нет!? – возопил Бодун.

Эндрю Джонович послушно закрыл глаза, и через минуту его лицо расплылось в улыбке. Бодун потер ладони и удовлетворенно произнес:

– Вошли в контакт! Чего таращишься – сейчас ты его там агитируешь… – он помолчал, о чем-то задумавшись. Потом вдруг заявил: – Глеб, я от всего этого просто балдею! Недавно я обнаружил у ящика новое свойство. Вот после того, как вы меня с Куропаткиным посетили. Иногда – когда я совещался с виртуальным Гирей – сбоку возле него сидел ты и даже вставлял реплики!

– Врешь, – сказал я.

– Вот тебе крест, святой и истиный! – Бодун перекрестился. – Ей богу, честное благородное слово! Я Асеева спрашивал, он сказал, что этого никогда не было. Понимаешь? Этого не было, а теперь откуда-то взялось!

"Ребенок… Соракапятилетний ребенок, – подумал я. – Надо же так сохраниться!"

И сказал солидно:

– Разберетесь. Время будет. Вот нам бы один такой ящичек заполучить… Ты ведь обещал поставить вопрос.

– Получите, – сказал Бодун.

– Серьезно?!

– Железно. Вопрос согласован и уже решен.

В этот момент ожила бортовая система оповещения, и Асеев пригласил меня к началу церемонии смены экипажа.

Я поднялся и сказал:

– Мне пора – резвитесь тут без меня.

– Погоди, – Бодун засуетился. – Еще забуду, чего доброго.., – Он выудил откуда-то две небольшие коробочки и вручил мне. – Это – презент Гире от меня и Асеева. Скорее даже от него. Там внутри – два камешка. Отдашь Петру Яновичу лично в руки, понял? Лично и прямо в руки, понял!

– Понял, – сказал я. – Будет исполнено.

– Смотри, не подкачай! Я Асееву скажу, что подарок передал. И те две коробки с коньяком смотри не забудь. И не вздумай вскрывать – оболочки протухнут!

Когда я уходил, Карпентер все еще продолжал улыбаться и шевелить губами. И я вдруг подумал, что эти двое нашли друг-друга. И не зря Бодун суетится. Эндрю Джонович теперь всегда будет при нем. А вот Бодуна при Эндрю Джоновиче скоро не станет. Вероятно, и я при нем останусь. А вот он при мне – нет. И это – жаль…

Мы с Асеевым стояли рядом в переходном коридоре из раздевалки в спортивный зал. Сила тяжести здесь была номинальной, поэтому я, ощущая некоторое возбуждение, переминался с ноги на ногу, Асеев же стоял неподвижно и как бы прислушивался. Лицо его было бесстрастным, но глаза блестели, и я понял, что он тоже взволнован.

Я выглянул в зал. Люди стояли там и сям, группами, парами и в одиночку. Все без исключения были одеты в парадную форму, но никакой особой торжественности в их позах я не отметил. Шутили, смеялись, вероятно, рассказывали анекдоты. Один парнишка, пользуясь удобным случаем, демонстрировал группе приятелей свои способности в прыжках в длину с места. При каждом прыжке с него слетала фуражка, товарищи ловили ее на лету и с гоготом коллективно водружали на место. На глаз я не мог определить, кто из какого экипажа.

Капитан зашел в коридор, оглядел меня критическим взором, разгладил какую-то складку на плече, слегка сдвинул мне на лоб фуражку, дружески кивнул и вышел обратно в зал. Раздались отрывистые команды, послышался топот ног, как будто в зале началась какая-то игра.

Асеев сказал:

– Наш выход. Пора.

Я приосанился, но почему-то не мог сдвинуться с места. И тут Асеев улыбнулся.

– Не дрейфь, – сказал он весело. – Главное – сделано. Остались пустяки. Сейчас распишемся в бортовом журнале, потом ты, как старший на борту, скажешь напутственное слово, и можно идти обедать. Ты речь-то придумал? Ваш кэп сказал, что он тебя предупредил.

– Да, – сказал я. – Кэп меня предупредил.

– Интересно будет послушать. Будь я на твоем месте, даже не знаю, что бы я сказал…

И тут мне резко полегчало. Вероятно, потому, что я понял, какие слова следует говорить. Оставалось только не перепутать их последовательность. И я шагнул в зал.

На меня немедленно устремили взоры сотня человек. Экипажи были построены в две шеренги – одна против другой. Капитаны, стоявшие первыми в шеренгах, сделали пол-оборота и поднесли руки к козырькам. Я, вспомнив себя в зеркале, тоже поднял руку в приветствии. Позади я услышал шорох одежды, и понял, что Асеев сделал то же самое. Спустя секунду-другую мой капитан опустил глаза, и я понял, что руку следует опустить. Асеев сделал шаг и встал рядом со мной. Капитаны отделились от своих шеренг и подошли к нам. Наш капитан нес в левой руке объемистый талмуд – это был бортовой журнал "Челленжера". Сколько таких журналов я просмотрел – и не упомню, а что приходилось в них, порой, читать – ни в сказке сказать, ни пером описать. Но вот про этот конкретный бортжурнал я почти точно мог сказать, что вижу его в последний раз…

– Что ж, господа, приступим к исполнению формальностей, – деловито произнес наш капитан. – Прошу!

Он жестом указал на небольшой высокий столик, стоявший неподалеку. Мы кучно подошли к столику, наш капитан раскрыл журнал и что-то в нем написал. Следом за ним в журнале расписался второй капитан. То же самое проделал Асеев. Я был последним. На странице уже имелись три абзаца.

Первый был записан красивым четким почерком:

"Дата… Лайнер "Челленджер" передал под управление капитана Гессенберга. Капитан, подпись, Стоянов."

Второй абзац даже опытному графологу не дал бы пищи для размышлений. Написан он был почти печатными буквами, и в нем значилось:

"Дата… Лайнер "Челленджер" принял под управление у капитана Стоянова. Претензий по составу и состоянию судна не имею. Капитан, подпись, Гессенберг."

Ниже свой автограф оставил Асеев:

"Лайнер Челленджер принял в состав своей флотилии. Претензий по состоянию оборудования и комплектации груза не имею". Далее следовал энергичный росчерк и расшифровка: "Асеев".

– Я тоже должен тут расписаться? – спросил я у своего капитана.

Тот пожал плечами:

– Это не обязательно. Если сочтете необходимым. Возможно, у вас имеются какие-нибудь замечания, или рекомендации.

– У меня есть пожелание, – сказал я.

– Ну так и пишите – какие проблемы. Только дату поставьте.

И я написал:

"Дата… Ребята, от всей души желаю вам на этом замечательном корабле открыть еще одну Землю! Подпись. Кукса."

Асеев следил за тем, что я пишу через плечо. Когда я кончил и расписался, он хлопнул меня по плечу и сказал весело:

– Первый раз вижу такую разухабистую запись в бортжурнале.

И обратившись к своему капитану сухо приказал:

– Замечание Комиссара Зоны обвести в рамку и принять к неукоснительному исполнению!

Тот заглянул в журнал, дернул щекой, аккуратно закрыл журнал, сунул под мышку, вытянулся, поднес руку к козырьку и сказал отрывисто:

– Будет исполнено! Возьму под личный контроль!

– Ну, с формальностями мы, кажется, покончили.., – начал было я, но мой капитан перебил:

– Минуточку! – он достал из кармана свернутую бумажку. – Вот акт – извольте подписать. Там все уже подготовлено, и даты и фамилии…

Я развернул бумажку и прочитал:

"Акт передачи судна". Далее следовал замысловатый текст, из которого следовало, что в связи с тем-то и тем-то, возникшим вследствии того-то и того-то комиссией в составе тех-то и тех-то КК "Челленджер" признан непригодным для эксплуатации в качестве того-то, и передается командору Асееву для решения вопроса о дальнейшем использовании либо полной утилизации."

Асеев пробежал глазами текст, брови его приподнялись, а рука невольно двинулась вверх. Он начал чесать затылок, отчего фуражка полезла на нос, и если бы капитан ее вежливо не придержал, вовсе бы упала.

– Что это за филькина грамота? – Асеев поднял насмешливый взгляд на капитана.

– Это такой акт, – невозмутимо произнес капитан. – Текст его передан мне за подписью Петра Яновича Гири. Так будем подписывать, или как?

– Конечно же будем! – сказал Асеев. – Еще бы мы не будем! Мы его еще как будем! Просто… Ну это же надо такое придумать! Вот ведь формалисты-бюрократы…

Сказав это, Асеев бросил лист на стол, взял перо и размашисто подписал. Я тоже подписал – а куда было деваться. Следом подписал и капитан, потом аккуратно свернул листок, засунул в какман, а карман застегнул на молнию. И произнес значительно:

– Во всем нужен порядок!

– А что, относительно других судов тоже такие же акты состряпаны? – поинтересовался Асеев. – Я ничего больше не подписывал.

– Вы не подписывали – другие нашлись.., – заметил капитан в сторону. – Но однако же, не слишком ли мы затянули протокольное мероприятие… – он посмотрел на меня. – Сейчас вам слово. Прошу!

Я повернулся к шеренге экипажа "Челленджера" и сделал шаг вперед.

В течение нескольких суток я подбирал эти слова, и никак не мог их подобрать, но теперь выяснилось, что они подобрались сами собой. И я четко, почти по слогам, начал их произносить:

– От имени Коллегии Главного Управления Космонавигации благодарю вас за отлично проделанную работу, в результате которой эта церемония стала возможной. Сейчас она кажется вам формальностью, но я не сомневаюсь в том, что спустя какое-то время участие в этом рейсе станет предметом вашей гордости. И даже несколько более того: ваших детей и ваших внуков.

Затем я повернулся к шеренге вновьприбывших, выдержал паузу и сказал:

– Я рад, что возникшее недопонимание между официальными структурами Главного Управления Космонавигации, и неформальными объединениями энтузиастов освоения космического пространства теперь устранено, и ваша экспедиция обрела официальный статус. Сожалею, что это не произошло раньше, но рад, что, тем не менее, нам удалось в намеченные сроки совместными усилиями подготовить технические средства если и не гарантирующие полный успех экспедиции, то, во всяком случае, существенно увеличившие вероятность такового. От имени руководства ГУКа желаю вам удачи.

От себя лично хочу добавить… – я снял фуражку и сделал паузу. – Я знаю куда и зачем вы отправляетесь. И какую цель перед собой поставили. Не знаю, достижима ли она. Но вы постарайтесь ее достигнуть. Я… мы все в это будем верить… И… ни о чем не жалейте!

Последние слова я почти выкрикнул. Потом круто повернулся и ушел куда-то за спину Асеева

Капитаны выступили вперед и взяли под козырек.

– Экипаж! Вахтовым сдать вахту. Всем приготовиться к высадке. Через два часа экипаж покидает судно, – произнес один капитан.

– Экипаж! Вахтовой команде принять вахту. Через час всем должить о состоянии отсеков и оборудования. – произнес второй.

Честно говоря, у меня комок подступил к горлу. И стоял довольно долго. А когда он отступил, я подумал, что торжественные церемонии, все же, иногда имеют очень глубокий смысл. Они подводят черту. Все, что было до, становится несущественным. Оно окончательно становится прошлым, и с этого момента уже не может влиять на будущее. В данном случае это было именно так почти в абсолютном смысле. И именно такой смысл, вероятно, старательно придавал всему этому мероприятию Петр ибн Янович, как говорили раньше на востоке, "мудрейший из мудрых, осененный мудростью мудрых"…

"Ну, вот и все, – подумал я. – Теперь домой, на Землю. Теперь все мои дела там…"

Глава 28

Пять недель спустя я передал все свои полномочия вновь назначенному комиссару зоны Юпитера, которому предстояло еще месяц туда добираться. Он иронически прошелся на тот счет, что сама зона стоит на месте, а мы возим полномочия туда-сюда. Я осторожно его поправил, указав, что Зона тоже болтается вместе с Юпитером, хотя, разумеется, и не в таком темпе, как это делаем мы со своими полномочиями. Пока он сопоставлял эти странные перемещения, я исчез.

Возник я вновь уже в стратоплане и сошел с околоземной орбиты вместе с членами освободившегося экипажа "Челленджера", летевшего спецрейсом в Караганду для послеполетной реабилитации. Пока рассаживались и отчаливали, я умудрился заснуть, но меня разбудила стюардесса и вручила красивый букет роз. Я протер глаза и поинтересовался, где же тогда оркестр? Девушка весьма любезно мне объяснила, что бортовой оркестр перечень их сервиса не предусматривает, но в Караганде один весьма приятный и любезный молодой человек попросил ее передать этот букет, сказав что он мне очень нужен. Она не решилась отказать, поскольку молодой человек заявил, что дело идет буквально о жизни и смерти.

"Приятный и любезный?", – переспросил я.

"Да, именно приятный, и очень любезный", – подтвердила девушка.

"И он, вероятно, испросил код вашего видеофона?"

"Нет, он заранее поблагодарил, и даже поцеловал ручку".

"А если бы он попросил, вы бы его дали?", – нахально поинтересовался я.

"Возможно. Немножко поломалась бы, и, вероятно, дала", – сказала мне девушка тоном, каким мамы объясняют своим чадам, что прежде чем пописать, нужно снять штанишки.

Все стало понятно. Конечно же, это был Вася! И я даже понял, для чего мне понадобится букет. Но решил таки удостовериться окончательно, и спросил:

"Юноша был такой невзрачный и белобрысый?"

"Ну что вы, – девушка возмущенно закатила глаза. – Это был очень импозантный и элегантный блондин. Он страшно спешил и был очень огорчен тем, что не может вручить букет лично".

"Скажите, а вот мне вы могли бы дать свой код в аналогичной ситуации?"

Девушка посмотрела на меня оценивающе, как будто я был курточкой на манекене, разгладила на мне взглядом какие-то лишние складки, с сомнением покачала головой, и сказала:

"Пожалуй, нет. Вы слишком навязчивы".

После этого я отбросил всякие сомнения прочь.

Прямо из стратопорта я вместе с букетом ринулся домой. Звонок почему-то не работал. Я сразу вспотел, вообразив невесть что. Но потом вдуг понял, что он и не должен работать! И тихонько постучал. Дверь открыла Валентина – опять красивая и стройная. Букет я держал веником, и она тотчас его отобрала с возгласом: "ах, какие милые розочки! – вот уж не ожидала от тебя". Разумеется, я ее обнял, расцеловал и спросил, как она себя чувствует. Но, каюсь, все время прислушивался. Я просто физически ощущал, что кроме нас двоих в доме присутствует еще кто-то… И меня тянуло к нему, как магнитом.

Валентина все поняла.

– Есть хочешь? – спросила она улыбаясь.

– Да… То есть, не очень… А где они? – спросил я почему то сдавленным шепотом.

– Там, – она махнула рукой в сторону спальни. – Спят.

– А посмотреть можно?

– Конечно можно, – Валентина хмыкнула. – Ты ведь отец – имеешь полное право.

И тут из спальни раздался истошный вопль. Я дернулся, круто развернулся и ринулся туда. Удивительно, но пока я проламывал воздух, в моей голове успели даже мелькнуть какие-то мысли. Примерно такие: "Орет – значит живой! А живой – значит чего-то хочет. Значит надо что-то сделать…"

Они лежали рядышком – два маленьких свертка. И трудно даже было понять, кто из них горланит. Я стоял и смотрел. Это были мои дети. Плоть и кровь. Мое продолжение в будущее.

Странное это было ощущение…

Я вдруг подумал, что сейчас они маленькие, беспомощные и несмышленые. Потом начнут подрастать, и воспроизведут в себе какую-то часть меня. Если, конечно, мне удастся ее передать. Но когда-то они вырастут, и у них начнется своя жизнь. И я перестану быть им необходимым. Наверное, это будет грустно. Но, такова жизнь… А сейчас они хотят чего-то, что сами делать не умеют. Хотят, потому что живые. А живые всегда чего-то хотят. И слава богу, что они это умеют… Значит я им нужен. То есть я отчетливо нужен в этом мире кому-то, кроме себя самого. И это – здорово! Бессмертие мне обеспечено.

Валентина подошла, обняла меня рукой за талию и прижалась щекой к предплечью. Потом пожаловалась:

– Орет конечно же мальчишка – он все время орет, чуть что ему не так. Весь в деда… Ну, что ты встал столбом, возьми его на руки!

Я взял в руки маленький сверток. Личико ребенка было красное и сморщенное. Он как-то вкривь открывал беззубый рот и издавал визгливые звуки. Я его слегка покачал, он сразу замолк, открыл глаза и уставился на меня.

– Ну, чего орешь? – сказал я весело. – Не видишь, отец приехал. Теперь у нас все будет в полном порядке!

Он сморщился, снова открыл рот, и вдруг чихнул.

– В порядке, – проворчала Валентина. – Носик у него забит.

Она отобрала его у меня, и начала какие-то манипуляции с носом и тампоном. При этом она ласково приговаривала какие-то слова, что-то ворковала, мальчишка фыркал, кривил ротик, но не орал. Вдруг Валентина бросила взгляд на второй сверток и сказала:

– Тоже проснулась, красавица! Разбудил мою лапочку этот балбес горластый. – И уже обращаясь ко мне добавила: – Возьми ее на руки, пока я с этим разберусь.

Я взял девочку. Ее личико ничем не отличалось от мордашки "этого балбеса", но рот она не кривила и не раззевала. Просто лежала и смотрела на меня. Взгляд у нее был сонный и какой-то бессмысленный – я даже испугался вначале, может с ней что-то не так. Но потом подумал, что будь оно так, Валентина бы обеспокоилась, а коль скоро она не проявила беспокойства, у меня нет никаких оснований…

Пока я формировал в голове это логическое построение, что-то произошло. Взгляд ребенка вдруг сделался осмысленным, он скользнул по моему лицу, потом скосился куда-то в сторону, вернулся, зрачки словно бы сузились, и в них, как мне показалось, промелькнули какие-то искорки сознания. Потом ротик приоткрылся, и…

– Она мне улыбается! – произнес я оторопело.

– Она всем улыбается. Отличная девчонка! – сказала Валентина с некоторой даже ноткой бахвальства в голосе. – Да у тебя и самого рот до ушей. Папочка!..

Дальше, естественно, началась канитель с кормлением, причем, Валентина умудрилась их кормить одновременно, и, что уж совсем непостижимо, ей хватало рук еще что-то одергивать, поправлять и подворачивать, бормоча какие-то невразумительные, но очень ласковые слова. Мне показалось, что где-то когда-то я уже слышал нечто подобное. Только вот где, и когда?..

Потом я принял посильное участие в пеленании, и попутно выяснил до конца, кто из этих пока еще безымянных существ девочка, а кто мальчик.

Потом они опять уснули, а мы пошли на кухню и приступили к решению проблемы, как же мы их назовем. Причем, я пил кофе, а Валентине его пить было нельзя, и она мне за это пеняла.

Потом пришла Наталья Олеговна с кучей свертков, и тут выяснилось, что мальчика уже зовут Петей, а девочку – Танюшей. Мы с Валентиной немного поартачились – просто для порядка – но спустя какое-то время пришли к выводу, что так будет правильно. Как их не назови, они все равно будут наши дети. И мы им будем говорить: "Дети, ну-ка быстро за стол". И еще будем говорить: "Дети, ну-ка марш спать!" А к тому времени, когда у них заведутся свои дети, мы успеем придумать им имена.

Потом Наталья Олеговна нас предупредила:

– Завтра прилетит Валерий. Могу вообразить, что тут начнется…

Потом… Что было потом, я не помню. Наверное я уснул, потому что вдруг ощутил себя измотанным до предела…

Народно-административная мудрость гласит: "День отлета и день прилета – один день".

Вообще говоря, согласно уложению, мне было положено двое суток отдыха. Но утром следующего дня я сначала позвонил Васе, которого не оказалось дома, а потом на всякий случай заглянул в нашу контору. Сунулся к Гире – там все было по старому. Петр Янович, правда не сидел за своим столом а стоял у окна заложив руки за голову и выгнув грудь. На столе лежали одна толстая кипа бумаг и три тощие.

Я поздоровался.

– Явился, – констатировал он и махнул рукой. – Ты в курсе, что когда-то в Египте семь тощих коров съели семь тучных?

– Нет, – сказал я и предположил, что Петру Яновичу теперь стукнуло в голову отправить меня в Древний Египет, разбираться с этими тощими коровами.

– Ну и зря, – сказал Гиря.

Я пожал плечами:

– К чему вы, собственно, клоните, Петр Янович.

– Да ни к чему – просто к слову пришлось. На самом деле, это был вещий сон… Ты посиди пока, я сейчас…

И усевшись за стол начал престидижитацию с бумагами. Я с интересом наблюдал за процессом. Спустя какое-то время я понял, что он растасовывает бумажки из толстой кипы на три колоды. И делает это весьма своеобразно. В одной стопке уже лежали ровные свежие листы с печатями и витиеватыми подписями ответственных лиц. В другой – замызганные листки с колонками и цифрами в этих колонках. В третьей – совсем уж истрепанные странички и полустранички, большей частью с рукописным текстом.

Наконец, он вчерне разложил бумаги по кучкам, несколько раз сжал и разжал кулаки, поднял на меня глаза и процитировал:

– "Наши пальчики устали". Вот смотри, Глеб, это, – он показал на рукописную стопку, – основа моих будущих мемуаров. Вот это – в архив, – он ткнул в стопку с печатями и подписями. А вот это, – он сунул палец в колонки и цифры, – это чистые убытки нашей цивилизации. Тут тебе и суда, и грузы и их траектории. Просто смех, да и только! Представляешь, по этим бумагам выходит, что два рейдера груженных под завязку, исчезли бесследно. Точно также исчезли два балкер-трампа, груженые не менее, а я бы сказал, еще более. Но это бы ладно. Ты мне скажи, куда могли исчезнуть целых два крейсера и прогулочный лайнер. Уму непостижимо, какой у нас бардак! Искать все это на орбитах – дело совершенно безнадежное. Придется эти убытки списывать. А по какой, скажи на милость, статье?

– Очевидно, по халатности, – сказал я.

– Очевидно, так, – согласился он. – Но фокус в том, что у наших бухгалтеров нет такой статьи расходов.

– Спишите комиссионно, на непридвиденные обстоятельства.

– Два крейсера? – Гиря хмыкнул. – Смелое решение. А главное, неординарное. Где бы нам найти таких комиссаров… Все же жаль, что мы живем не в древнем Египте. Там бы я просто заявил, что семь тощих коров слопали два крейсера, два балкера и два рейдера с ремонтным доком впридачу. И мне бы поверили. А тут у нас – вряд ли…

Дальше произошло удивительное. Никаких разговоров Гиря заводить не стал, поинтересовался, как там мои чада, сказал, что днями заглянет с инспекцией и отпустил с миром.

– А где Куропаткин? – поинтересовался я.

– Вася окончательно перешел на нелегальное положение, – скорбно произнес Гиря. – Он исчез из моего поля зрения в Непале. Готовит какую-то экспедицию. Куда и зачем – понятия не имею. Ходят упорные слухи, что его заинтересовали египетские пирамиды. Ты, кстати, там был?

– Был.

– И что, еще не все пирамиды растащили по музеям?

– Да нет, пока стоят…

– Это хорошо! Там, говорят, в подвалах закопаны мумии древних богов и разные смешные артефакты неизвестного назначения. Вот, похоже, Куропаткин туда и нацелился. Угадай с трех раз, кого он взял в напарники?

– Да мне и раза хватит: Зураба Шалвовича.

– Точно! – Гиря обхватил голову руками. – Хотел, понимаешь, заставить его эти бумажки по кучкам раскладывать, но он удрал – приходится самому. Ладно, уйди с глаз долой, а то я тебя на них посажу.

– Вы ведь не варвар, Петр Янович, чтобы загубить мои молодые годы – сказал я, ускоряясь к двери.

– Два дня в твоем полном распоряжении. Будешь нужен – брякну, – бросил Гиря мне вслед, и снова погрузился в административные грезы.

Я отправился домой и остаток дня провел в праздности. Вечером явился свежеприбывший Валерий Алексеевич с росконым букетом цветов. Он долго умилялся и сюсюкал, а когда Танечка ему улыбнулась, чуть не свалился в обморок от восторга. Внуком же остался недоволен и начал приставать к Валентине:

– Послушай, что это он у тебя все время орет, как будто его режут?

– Мокрый, вот и орет.

– А почему он у тебя все время мокрый?

– Метаболизм, – лаконично ответствовала Валентина и ушла на кухню.

Валерий Алексеевич потащился за ней, и я еще долго слышал его филлипики типа: "А почему у девочки нет метаболизма?"

Когда он ушел, Валентина заявила раздраженно:

– Теперь, наконец, я точно знаю, что такое счастье.

Я поцеловал ее в висок и спросил:

– Что же это такое?

– Счастье – это когда тебе не задают идиотских вопросов.

– Понял, – сказал я. – Уверяю тебя, Валентина, со мной ты будешь счастлива. – И попытался поцеловать еще раз.

– Сомневаюсь, – сказала она, уворачиваясь на очередной визг потомка.

Весь следующий день я посвятил воспитанию подрастающего поколения и не задал Валентине ни одного вопроса. Вечером "брякнул" Гиря и сказал что на следующий день после обеда назначен мой доклад о проблемах освоения внесолнечной области Вселенной.

"После обеда" – понятие растяжимое. Когда я прибыл для доклада, в кабинете уже сидели Гиря и Штокман. Чуть позже, примерно через равные интервалы, явились Карпентер и Кикнадзе, хотя последний должен был пребывать в Непале или в Египте. Фактическим последним оказался Сюняев, немедленно по прибытии окропивший всех своей бодростью и жизненной энергией. Мне показалось, что Валерия Алексеевича что-то распирает изнутри, но Петр Янович не дал ему времени опорожниться.

Начал он шаблонно:

– Что у нас за мода такая, являться постепенно. Я ведь предупреждал: будет совещание! Могли бы скопиться где-нибудь, и прийти скопом… Ладно, Глеб, все в сборе. Докладывай, как все прошло.

Я доложил. Потом обстоятельно ответил на все вопросы и уточнил некоторые положения своего доклада. Потом Эндрю Джонович изложил свою трактовку событий, отметив мою выдержку и дипломатический такт. Штокман похвалил мой доклад, а Кикнадзе похвалил меня в целом. Я стоически выслушал все комплименты в свой адрес.

После этого слово взял Сюняев:

– Отлично! – сказал он. – Просто замечательно! Все прошло как по маслу. Глеб, я горжусь, что у меня такой зять!

– Лучше бы ты об этом помалкивал, пока все не затихнет, – желчно произнес Штокман. – Слухи ширятся, и предстоят разборки. Шатилов подал официальное прошение об отставке. Как только она будет принята, откроется сезон охоты на волков. Тебя это, между нами, тоже касается. Шатилов развел семейственность, везде рассовал своих родственников. Начнут копать, вскроют связи и подоплеки… Не удивлюсь, если в прессе будет пущен слух о том, что Петя – твой сводный брат по матери.

Валерий Алексеевич скривился:

– Неумная шутка…

– Не спорю, – сказал Штокман. – Но, между нами, кое-кто уже интересовался у меня на сей предмет.

– И что же ты ответил?

– Я ответил нейтрально.

– А именно?

– Я сказал, что, насколько мне известно, мать Петра имела двух детей: сына и дочь. Кто из них двоих был сводный – мне не известно.

– А-а…, – Сюняев махнул на Штокмана рукой и повернулся ко мне: – А что, Глеб, у тебя не было соблазна э-э… рвануть с ними? Ведь случай-то какой! А?.. Что это ты на меня уставился? Нет, вы на него посмотрите, какая мимика!

– Какая у меня мимика? – поинтересовался я с теплотой в голосе.

– Гиреподобная у тебя мимика.

– Оставь его в покое, – проворчал Гиря. – Подумай, куда он мог рвануть от твоей Валентины. Я бы вот на твою мимику посмотрел, если бы он вместе с ней рванул, да еще бы и наследников прихватил!

– Чур тебя.., – пробормотал Сюняев. – Ты, Петя, думай, что говоришь… В какое положение они бы меня поставили!

– Да тебя как не поставь, ты все равно в одинаковом положении. Что-нибудь да родишь. Докладывай!

– А как ты догадался? – изумился Сюняев.

– По блеску очей и бодрости интонаций. Я ведь, как-никак, лингвист. Что там у тебя?

– Только что приняли сообщение!

– Что нибудь новое?

– Уточнили скорость и траекторию. Все рассчетное – комета уйдет из системы. Сообщают, что начали обследование поверхности кометного ядра. И уже найдено кое-что, что подтверждает данные, которыми располагал Асеев. А именно: общим сканированием поверхности в инфракрасных лучах определили точку с повышенной температурой, после чего высадились на поверхность. Утверждают, что вблизи этой точки найден какой-то артефакт явно неземного происхождения. Ну, что-то вроде репера. Предполагают, что именно там канал проникновения. Разберутся – сообщат. Начали рубить ледорит. Бодун и Асеев передают приветы вам лично и всему нашему.., – тут он запнулся, а Гиря подсказал:

– Кагалу.

Сюняев пожал плечами:

– Нет, они применили лексему "коллектив".

– Это потому, что они не лингвисты. Был бы лингвисты, подбирали бы точные выражения, – сказал Гиря.

– Как это не лингвисты, – возмутился Сюняев. – Именно лингвисты. Один из них даже статейки в журналы пописывал.

– Любитель! – Гиря пренебрежительно махнул рукой.

Сюняев хмыкнул и ехидно заметил:

– Он-то, конечно, любитель, да вот пописывал, а мы профессионалы, да вот не пописываем.

– А вот ты возьми, да попиши.

– А я вот возьму, да и попишу!

– А и попиши, попиши!

– Ну хватит! – вдруг вмешался в дуэль Штокман. – Раскудахтались тут… – Он нахмурился и исподлобья оглядел всех присутствующих. – У меня складывается впечатление, что все подтверждается. Данная комета – именно то, о чем писал Бодун в своей статейке. А это значит.., – он не договорил.

Установилось странное молчание, которое никто не хотел нарушить первым. Потому что все вдруг осознали, что это значит. И я тоже это осознал.

А осознал я вот что. До сих пор существовала надежда, что вся наша космическая эпопея была своего рода ролевой игрой. Петр Янович организовал для юных пытливых и неуемных своеобразный тренажер по отработке и закреплению навыков на случай возникновения в Солнечной системе нештатных ситуаций. Каждый из нас втайне от себя надеялся, что созданная нами реальность окажется виртуальной. Просто две с лишним тысячи молодых парней и девченок отправились в туристический поход на неизведанную комету. А мы им решили подыграть. Теперь они прибыли на место, будут с гиканьем и свистом скакать по ледяным скалам, играть в прятки и салочки. А когда наиграются, уставшие и голодные соберутся в кучку, запалят костерок, поджарят шашлычок, запьют его тонизирующими напитками и… И вернутся восвояси посвежевшие и загорелые. И продолжат очень важное и нужное дело утилизации космического хлама. И Петр Янович Гиря снимет со своих плеч пудовый груз ответственности за их дальнейшую судьбу. Он все это затеял, понимая, что "пионэры" не могут непрерывно собирать металлолом и макулатуру. Вот и организовал для них туристический поход с элементами риска и флирта на лоне космической природы. Но вот теперь выясняется, что "пионэры" нашли "артефакт". И…

– Это значит, что они не вернутся, – вдруг отчетливо и как-то даже обреченно произнес молчавший доселе Зураб Шалвович.

Карпентер хмыкнул:

– Они и без этого вашего артефакта не вернулись бы.

– Откуда ты знаешь? – немедленно возбудился Сюняев.

– Оттуда… Просто я имел с ними дело – они все маньяки. Туда надо было слать не меня с оперативниками, а команду врачей психотерапевтов. Я сразу понял, что пока они не расковыряют эту комету на мелкие кусочки – не успокоятся. И даже если ничего не найдут, все равно не вернутся. Самолюбие… Ну, еще бы, такой бедлам устроили из-за какой-то паршивой кометы. Как людям в глаза смотреть!

Я подумал, что Эндрю Джонович очень хороший человек. Но уж очень земной. Не понимает он всей исторической значимости текущих событий. А, интересно, я понимаю? А кто-нибудь вообще понимает? Да никто не понимает, разве вот только один Петр Янович и понимает. Но молчит. Возможно, как раз потому, что понимает. И интересно бы узнать, что именно он сейчас понимает…

– Не волнуйся, есть там у них и психиатры, и психотерапевты и даже просто терапевты, – проворчал Гиря. – Даже один паталогоанатом затесался. Так что за них ты не беспокойся, лучше за нас побеспокойся…

Он сидел с отсутствующим видом. Наконец, как бы обращаясь к самому себе, устало произнес:

– Господи, кто бы знал, как она мне осточертела, эта глупая баба! Даже родить, и то не может по-человечески. Все через!..

Сюняев оторопело на него уставился:

– Какая баба?

– Наша высокоразвитая цивилизация, – Гиря отвернулся и выразительно добавил в сторону: – Мать ее…

– Тебе плохо?!

– Мне хорошо, – зло буркнул Гиря. – Мне так хорошо, что дальше уже некуда. Мой астрал, как ты знаешь, летит сейчас к звездным мирам. А полную безопасность я ему обеспечить не сумел. И на посошок не выпили, и даже не посидели… И спросить за это не с кого!

Мне пришла в голову мысль, что сейчас, пожалуй, самый подходящий момент сделать то, о чем просил Бодун перед расставанием. Я достал из кармана коробочку, открыл, подошел к столу и вывалил камешек на столешницу прямо перед носом у Гири. Он поднял на меня глаза и вяло поинтересовался:

– Что еще за фокусы?

– Это, Петр Янович, вам подарок.

– Какой подарок? От кого?

– От Асеева.

– И что это такое?

– Вы.

– В каком смысле?

– В смысле камешков в горшочках. Космический артефакт.

Все немедленно повскакали со своих мест, сгрудились у стола и уставились на камешек. Сюняев их бесцеремонно растолкал, навис над столом, потыкал в камешек пальцем и спросил с придыханием:

– Это что, тот самый камешек?

Судя по тому, как он побледнел, в его артериях уже не осталось красных кровяных телец – там теперь циркулировал стопроцентный адреналин. Я даже испугался и промямлил:

– Ну… В общем, да. Если я вас правильно понял.

– И что там внутри?

– Предположительно, Гиря Петр Янович. И у меня в кармане еще один.

– И тоже Гиря Петр Янович? – свирепо прорычал Сюняев.

– Н-не знаю.., – пробормотал я, окончательно теряясь.

Я не понял, с чего это вдруг Валерий Алексеевич так взъерошился. Но, как говорится, внутри меня зашевелились подозрения, что дело тут нечисто.

– Что вы на него таращитесь? – вдруг ни с того, ни с сего рявкнул Гиря. – Камешков никогда не видели? Я тут, понимаешь, сижу в натуре – никому это не интересно. И никто не спрашивает, что у меня внутри. А какой-то зачуханный камешек, видите ли…

– А что у тебя внутри, Петя? – спросил Зураб Шалвович ласково и умиротворяюще.

Я подумал, что Зураб Шалвович все же молодец. Он всегда находит нужные интонации для гашения любой детонации.

– Что у меня внутри.., – буркнул Гиря. – У меня внутри чувство высокой ответственности за судьбы нашей цивилизации. И кое-что еще. Ну-ка, все отскочили на два метра! Пальцами тут тыкают…

– Если он вам не нужен, я возьму обратно, – сказал я делая обиженное лицо.

Гиря уничтожил меня взглядом и тоном, не терпящим никаких возражений, приказал:

– Давай второй!

Я послушно достал вторую коробочку и положил на стол рядом с первой. Гиря взял свой камешек, задумчиво, как бы что-то решая, повертел в пальцах, потом аккуратно вложил в коробочку и закрыл крышкой.

– Теперь еще и с этим возись, – сказал он раздраженно. – Значит так, господа хорошие, эти камешки – единственное, что нам осталось в наследство. И разбазаривать их я никому не позволю!

– В Непале таких камешков хоть пруд пруди, – сказал Кикнадзе пренебрежительно.

Гиря посмотрел на него очень внимательно и со значением произнес:

– В Непале – там половинки. А здесь – целые. И что там внутри разместил Асеев – неизвестно.

Он сгреб коробочки, встал, открыл свой знаменитый сейф, аккуратно уложил коробочки на полочку, закрыл дверь на два полных оборота и, вернувшись на место, бросил ключи на стол.

– Вот вам артефакт, – он ткнул пальцем в связку. – Изучайте!

– Это нечестно, – обиженным голосом произнес Валерий Алексеевич.

– А тыкать пальцем в мой светлый образ – честно?

– Я, между прочим, прикоснулся с благоговением. Как к святой иконе.

– Тогда уж надо было целовать.

– Если ты настаиваешь – доставай. Я припаду устами, – надменно изрек Валерий Алесеевич.

Гиря повернулся ко мне и назидательно произнес:

– Вот, Глеб, это тебе еще один жизненный опыт. Обрати внимание, что к оригиналу никто устами припадать не рвется. В него принято бросать камешки. Сначала оригинал доведут до креста, а потом делют копию, то бишь икону, и уже на нее изливают свои чувства. И каются, каются, каются! А почему они каются? Да потому, что грешат, грешат и грешат! И кто бы знал, как мне все это осточертело!.. – Теперь Гиря повернулся к Сюняеву, – Валера, ты ведь лучше других знаешь, как мне все это осточертело, ведь так?

В глазах Сюняева вдруг промелькнуло нечто очень странное – затравленность.

– Что ты хочешь этим сказать? – воскликнул он тонким голосом.

– Ничего. Я просто хочу, чтобы ты покаялся.

– С чего бы это вдруг?

– Ну как же, ведь тот кирпич с присосками, который лежит у тебя дома в чемодане под кроватью, ты сюда не принес.

Теперь в лице Сюняева отразилось нечто, похожее на мистический ужас.

– Как ты уз… Ведь не думаешь же ты… Я просто хотел… Но как ты догадался?! – пролепетал он.

– Я не догадался. Я вычислил. – Гиря поморщился. – Вот в тот момент, когда Глеб достал второй камешек, я тебя и вычислил. Это просто. Асеев мог подарить мне один камешек, например, как сувенир с моей личностью. Но зачем ему понадобилось слать два?

– А-а, понятно, – протянул Валерий Алексеевич, удивительно быстро оправившийся от конфузии. – И ты конечно же решил…

– Я ничего не решил. Хотя, впрочем, изволь: я решил, что ты решил недельку подержать ящик у себя, индивидуально побезобразничать в виртуальной реальности, получить новые результаты, явиться в собрание коллег и с помпой их предъявить. Так?

– Ну, так… И что в этом плохого?

– Ничего. Но вот смотри: нас тут было шестеро, но про ящик знал ты один. Это плохо. Ведь всем нам интересно, есть у тебя ящик, или его нет, а если он есть, то где ты его спер, и так далее.

– Я его отнюдь не спер, как ты выразился, а договорился с Асеевым, – сказал Сюняев надменно. – Попросту, уломал, обосновав необходимость. А мотивация моих действий проста: я знал, что как только ты узнаешь про ящик, так сразу его и отберешь. А я единственный, с кем он будет работать, потому что именно на меня Асеев его перенастроил… Что ты на меня уставился?!

Гиря измерил Сюняева взглядом по вертикали и по горизонтали, потом посмотрел на свой сейф, потом опять на Сюняева, и пробормотал с сомнением в голосе:

– Нет, не втиснется… Пожалуй… Ага, у Кастеладиса сейф в два раза больше – надо переговорить…

Брови у Сюняева поползли вверх:

– Что все это означает?

– Валера, пойми меня правильно, – в интонации Гири одновременно присутствовали мягкость, сочувствие, и даже некоторая нотка сострадания. – Мы – я конечно же имею в виду все человечество в лице присутствующих здесь его представителей, – мы должны беречь тебя как зеницу ока. Ты теперь уникальная личность, приложение к ящику, то есть своего рода космический артефакт. Поэтому я решил тебя изолировать. Временно, конечно, до принятия решения компетентными органами. Но ты не волнуйся, сейф у Кастеладиса – вагон! Правда, без туалета, но Эндрю как-то мне говорил, что у него есть отличный ночной горшок – он в нем выращивает карликовую сосну по японской методике. Икебана называется, или оригами – не помню…

Штокман и Кикназде переглянулись и захихикали, а Карпентер просто ушел в угол, сел там на стул и забулькал в кулак.

– Свинья ты, Петя, – сказал Сюняев в сердцах, но не выдержал и тоже разместил на лице кривую улыбку.

И вот в этот момент я решился, наконец, задать вопрос, который меня давно мучил:

– Петр Янович, раз уж мы затронули сейфовую тему… Многие интересуются, ходят противоречивые слухи…

– Что? Что? Что?! – тревожной скороговоркой проговорил Гиря. – Что там еще? Какие слухи?!

– Это правда что у вас в сейфе лежит ятаган? – брякнул я.

Гиря поднял на меня непонимающий взгляд и, помотав головой, сказал:

– Кто лежит?.. Зачем?!

И тут-то до него, наконец, дошло!

– Вранье! – взорвался он. – Да был бы у меня ятаган, я бы вам тут уже давно.., – он бросил многозначительный взгляд на Сюняева и мечтательно закатил глаза. – Чистая ложь! Никакого ятагана у меня нет и никогда не было. Это всего лишь портативная секира с раздвижным топорищем. Один опричник подарил – трофейная…

– А где он сейчас?

– Кто?

– Ну.., опричник.

– Да где ж ему быть – здесь где-то бродит. У него, наверное, этот самый ятаган и видели. Меня он не тронет, а вот вас – глядите!

Валерий Алексеевич фыркнул, а Зураб Шалвович благосклонно кивнул и произнес с грузинским акцентом:

– Ты Глэб, развэ нэ знал, что у нас в главном корпусэ есть свое привидэние? Черный дознаватэль. Я уже дважды видэл, как они с Пэтей тут совэщались.

Гиря ухмыльнулся и махнул рукой:

– Никакой это не Черный Дознаватель, а дух Спиридонова. Я тут, пока вас не было, научился его через блюдечко вызывать. Но какой-то он не такой, этот блюдечковый Спиридонов. Все долдонит одно и то же.

– И что же именно он тебе долдонит? – мрачно осведомился Штокман.

– Подай, говорит, мне голову Сюняева на блюдечке, иначе не будет тебе воздаяния. Я ему толкую, мол, Василий Васильевич, я же не царь Ирод, а он все свое трандит: подай да подай… И где я ему такое блюдечко возьму?!

Гиря помолчал и бросил рассеянный взгляд по сторонам. Потом опустил голову, потер сначала лоб, затем виски. И пожаловался:

– Что-то голова начала болеть. Пора расходиться… Валера, я тебя прошу с ящиком не безумствовать. Пару дней с ним поиграй и тащи сюда.

– А камешки дашь? Хотя бы один?

– Нет, Валерочка, не дам. Войди в мое положение – возможно, через их посредство Асеев передал нам какую-то важную информацию. Лучше с камешками иметь дело под присмотром. Да и вообще, надо нам основательно подумать, что со всем этим делать…

– А если я тебе скажу, кто в одном из этих камешков – тогда дашь? – не унимался Сюняев.

– Ты, Валера, как малое дитя. Сначала говори, а там видно будет.

– Калуца! – выпалил Сюняев.

– Откуда знаешь?

– Догадался!

– Тогда тем более не суетись, – сказал Гиря строго. – Он сейчас в сейфе, и никуда не денется. А ящик у тебя под кроватью. Вдруг кто сопрет – тогда что? Не понимаешь ты всей меры ответственности перед общественностью в нашем лице, нет, не понимаешь. И мы тебя за это осуждаем. Правильно я говорю, Эндрю.

– Yes, – сказал покладистый Эндрю Джонович. – не понимает. Хоть кол ему на голове чеши.

Вероятно он наступил Сюняеву на лингвистическую жилку – тот скривился как от зубной боли.

– Да ну вас всех! – сказал он.

И сник. Как коворит Штокман: "смирился с неизбежностью".

– Потерпи, Валера, – сказал Гиря с ноткой сочувствия в голосе. – Вот притащишь ящик, сядем рядком и поговорим с твоим Калуцей по душам. Если, конечно, он Калуца. А если не Калуца, то мы и с ним разберемся… А, кстати, где сейчас Сомов? Куда это он опять исчез?

– Где-то возле Юпитера, – ответил Карпентер. – Вместе с твоим Вовкой изучает бренные останки артефактов.

– Что-нибудь сообщают? Много там останков осталось?

– Молчат.

Гиря тяжко вздохнул, помолчал, посмотрел на свои растопыренные пальцы, сцепил, подпер ими подбородок и уставился в одну точку. И, наконец, уже спокойно и раздельно произнес:

– Стало быть, таки улетели… Ну, дай им там бог всякого… А уж мы тут как-нибудь…

Железноярск-26

1987-2009

Content

Владимир ДРЫЖАК
КЕСАРЕВО СЕЧЕНИЕ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28