Ирина Градова

Врач от бога

Пролог

– Через пару минут взлетаем! – весело крикнула Света, расставляя напитки.

– Обожаю этот рейс! – отозвалась Ангелина. – Двое суток на Бали – что может быть лучше?

Стюардессы предвкушали долгожданный отдых на белых песчаных пляжах под пальмами. В такие дни начинаешь понимать, почему работаешь на международных авиалиниях: конечно, форма, неплохая зарплата, престиж – это классно, но ничто не может сравниться с возможностью бесплатно попутешествовать по всему миру и повидать такие уголки, о которых подавляющему большинству населения приходится только мечтать. Конечно, всегда существовала опасность террористических актов – сегодня больше, чем раньше, – да и неудобств хватало, ведь нигде не задерживаешься дольше пары суток, живешь на чемоданах… Однако все это – сущая ерунда по сравнению с теми привилегиями, которые имеешь, работая стюардессой. И симпатичные пилоты – отнюдь не последняя из них!

В этот самый момент на Ангелину налетел невысокий мужчина, одетый в строгий деловой костюм, хотя за бортом сейчас было больше двадцати градусов, а местом назначения являлся всемирно известный курорт.

– Остановите взлет! – заорал мужчина. – Немедленно!!!

– Господи, неужели опять?! – простонала Света.

Ангелина подумала о том же: вот уже пять раз с начала сезона отпусков поступали сигналы о бомбе на борту. Это означало многочасовую проверку с собаками и саперами и задержку рейса на неопределенный срок – просто ужас какой-то!

– И вызовите «Скорую», срочно! – продолжал мужчина уже более спокойным тоном.

– «Скорую»? – переспросила Ангелина недоуменно.

– Женщине плохо, – пояснил пассажир.

– Я схожу посмотрю, а ты, Светик, звони в «башню»! – скомандовала Ангелина.

В салоне первого класса царила суматоха. У одного из кресел столпились люди, и Ангелина сразу поняла, кому именно стало плохо. Она сразу обратила внимание на эту некрасивую женщину с потрясающей фигурой и загаром, который, судя по всему, отнюдь недешево обошелся в солярии. Несмотря на то что женщина не отличалась привлекательностью, выглядела она на редкость ухоженной, хотя, пожалуй, слегка уставшей и изможденной. Летела она в сопровождении мужа, полноватого мужчины в дорогих импортных очках. Сразу понятно, люди непростые – вот уж, как говорится, не было печали!

– Что случилось? – спросила Ангелина, склоняясь над креслом.

Пассажирка сидела в неестественной позе, съехав с кресла вбок. Стюардессу поразил цвет ее лица – очень розовый, словно она горела в лихорадке. Женщина отчаянно хватала ртом воздух, одновременно вцепившись в руку мужа, который при этом выглядел донельзя испуганным и растерянным. Под сиденьем валялась бутылка минеральной воды – очевидно, женщина опрокинула ее, когда начался приступ.

– Боже мой! – воскликнула Ангелина при виде этого, слегка отпрянув. – Как это произошло?!

– Это вы мне скажите! – заорал муж пострадавшей, словно голос стюардессы вывел его из состояния временного шока. – Мы пили и ели только то, что продавали в вашем гребаном аэропорту!

Да, этот, похоже, выпил – и немало! – еще до посадки.

– Может, сердце? – предположил кто-то из пассажиров. – Или эпилептический припадок?

– С сердцем у Лиды никаких проблем, и она – не эпилептичка! – воскликнул муж. – Господи, сделаете вы что-нибудь или будете стоять здесь и рассуждать?!

– Успокойтесь, мы уже вызвали врачей! – сказала Ангелина, сглотнув мгновенно ставшую вязкой слюну. – Все будет хорошо…

* * *

Я обожаю запах книг. Что бы там ни говорили, а все они пахнут по-разному. Новые, только что вышедшие из печати – типографской краской. Их страницы часто склеены, и приходится слюнявить пальцы, чтобы разлепить их, а иногда даже разрывать или, если читатель – человек цивилизованный, использовать нож для резки бумаги. Старые книги источают специфический запах – такой, словно они бывали в местах, нам неведомых, и видели такое, что нам и присниться не могло, даже если они всю свою жизнь провели на одной и той же полке. Но больше всего мне нравится запах тех книг, что, выстроившись в один ряд, стоят в моем книжном шкафу. Они читаны много раз и еще будут читаться не единожды. Теперь они пропитались еще и мыслями тех, кто подолгу размышлял над написанным и перечитывал полюбившиеся места.

Книга «Великие загадки истории» Алена Деко относится к первой категории. Я купила ее под влиянием порыва и внезапного интереса к содержанию, но руки до нее так и не дошли. Поставив книгу на полку, я благополучно забыла о ней до лучших времен. Сейчас они, похоже, как раз наступили. Люблю умные книжки – ничего не могу с собой поделать. Не скажу, что хорошо запоминаю содержание (уж больно много проблем на работе, и голова обычно забита именно этим), но иногда приятно, услышав о чем-то по телевизору или в разговоре, узнать предмет или событие, о котором когда-то читала. Такая вот у меня причуда!

Усевшись по-турецки в удобном кресле-ракушке, я раскрыла книгу на первой странице с надписью «От автора». Едва успела пробежать глазами несколько строк, как зазвонил телефон. Терпеть этого не могу: стоит только уютно устроиться дома и решить, что на некоторое время меня все оставили в покое, как он звонит и все планы рушатся! В последнее время у меня и так не жизнь, а сплошные приключения. Во-первых, уже три месяца живу на два дома – у себя и у Олега Шилова, заведующего отделением ортопедии и травматологии в больнице, где я работаю анестезиологом. В обоих домах свои примочки. Там, где мама с Дэном, – выпускной класс школы и маячащее впереди поступление, пока непонятно, в какое именно высшее учебное заведение. Затем – бесконечная вереница девочек, ввергающих маму в шок и заставляющих ее пить валокордин: она боится, что внучек собьется с пути и пропадет в водовороте своей слишком рано начавшейся богемной жизни. В чем-то мама, пожалуй, права: в последнее время Дэна все реже можно застать дома. У него появились знакомые, которых я никогда не видела, в лучшем случае разговаривала с ними по телефону. Сынок мой начал ходить в клубы и на всякие тусовки, отсюда и девочки, причем частенько гораздо старше его. Дело в том, что благодаря росту и крепкому спортивному телосложению Дэн выглядит лет на пять-шесть старше своих лет. Пару раз его даже вылавливали представители военкомата – слава богу, у него всегда при себе школьный проездной и пропуск в художественную школу с датой рождения и фотографией, а то – ищи-свищи ребенка по приемным пунктам и доказывай со справками, что ему еще нет восемнадцати! Это, кстати, еще одна проблема, которую предстоит решать как можно скорее, ведь я вовсе не горю желанием отправить собственную плоть и кровь в армию – такую, которую все чаще показывают по телевизору со знаком «минус». В общем, сынуля не дает скучать ни мне, ни моей маме!

Там, где я живу с Шиловым (когда у нас обоих совпадают выходные), проблем не меньше. Во-первых, отсутствие в квартире мебели и таких необходимых вещей, как кофеварка и микроволновка, выводит меня из себя. Олег категорически отказывается заниматься обустройством, хотя не возражает, чтобы это делала я, и готов выделять необходимые средства – но лишь при условии, что ему самому ничего не придется делать. Вот они, мужики: хотят получить и женщину во всей красе, и уют, который им не будет стоить ни одного седого волоса!

Меня посетила мысль о том, чтобы не снимать трубку, однако, с другой стороны, звонок ведь мог оказаться важным.

– Здравствуйте, – сказал вежливый голос на другом конце провода. – Это Агния Кирилловна Смольская?

– Да, – удивленно ответила я. – А что…

– Сейчас с вами будет говорить вице-губернатор Кропоткина.

– Кто-кто?

Шутки у телефонных хулиганов день ото дня становятся все более странными! Однако что ж так скромненько-то? Почему не президент, скажем, или не председатель Организации Объединенных Наций? Пока я раздумывала над тем, сразу ли бросить трубку или все-таки сообщить шутнику все, что я о нем думаю, зазвучал другой голос – тоже очень вежливый, но более взрослый и хорошо поставленный:

– Агния Кирилловна?

– Да, – снова механически ответила я, ожидая подвоха.

– Меня зовут Дарья Ильинична Кропоткина. Сразу скажу: это не шутка, и я действительно являюсь вице-губернатором Санкт-Петербурга!

– Ну да, конечно! – пробормотала я.

– Видите ли, Агния Кирилловна, – продолжала женщина на другом конце провода, – мне бы хотелось встретиться с вами лично и поговорить об одном чрезвычайно важном деле.

Интересно, какое дело может быть ко мне у вице-губернатора?

– Вы смогли бы подъехать сегодня?

– А… во сколько?

– В шесть часов вам будет удобно?

– Вполне…

– Значит, жду в шесть. Пишите адрес…

Повесив трубку, я задумчиво покрутила в руках бумажку. Мне надлежало явиться в Мариинский дворец. Это розыгрыш? Я так и не поняла. Возможно, и нет, но… О чем мне говорить с властной дамой? Господи, ну почему я не поинтересовалась, по какому именно поводу она интересовалась мною? Скорее всего, произошло недоразумение, и на самом деле вызвать должны были кого-то другого – того, кто каждый день общается с сильными мира сего или хотя бы что-нибудь собой представляет! Так что, не ехать?

Несмотря на свою неуверенность, я все же решила выполнить распоряжение того, кто мне звонил, – в конце концов, если это шутка, мне всего лишь придется пережить пару неприятных минут на проходной, а потом я вернусь домой и смогу наконец спокойно почитать. Опять же вечером найдется чем рассмешить домашних!

Я никогда не любила власти. Наверное, нелюбовь передалась мне по наследству. Нет, ни родители, ни дед с бабкой никогда не были ни диссидентами, ни репрессированными, и тем не менее в нашей семье к властям всегда относились с некоторым недоверием. Мой дед, сам работник НКВД, два раза попадал в психушку с весьма распространенным в те времена диагнозом – «слишком длинный язык». Не знаю, под каким богом он ходил, но оба раза он его, как говорится, миловал, и никаких серьезных последствий излишняя разговорчивость и критический образ мышления не возымели. Папочка мой, ныне уже покойный, тоже никогда не боялся говорить начальству все, что о нем думает. За это начальство его не любило, но трогать боялось, так как отца уважали, к его мнению прислушивались. Я же себя смелой никогда не считала и с руководящими работниками предпочитаю вести себя тихо и скромно. Точнее, стараюсь вообще с ними не сталкиваться: каждый визит пред светлые очи руководства воспринимаю как изощренную пытку, и только моя заведующая отделением, Елена Георгиевна Охлопкова, никогда не вызывала у меня внутреннего отторжения – в силу природной интеллигентности и умения правильно разговаривать с подчиненными.

А теперь здрасте – вице-губернатор!

…Я действительно не думала, что мой визит продвинется дальше проходной, но, как видно, ошибалась: стоило мне назвать свое имя, как охранник любезно объяснил, как попасть в кабинет номер шестнадцать к вице-губернатору, которая, оказывается, как раз меня ожидает.

Папочка всегда говаривал, что руководство умеет жить и работать красиво, и сейчас я получила возможность в этом убедиться. Повсюду паркетные полы, мрамор, ковры, тяжелые двери из ценных пород дерева, – в общем, все атрибуты, которые должны внушить простому смертному трепет и уважение перед властями предержащими. По коридорам неслышно двигаются люди в дорогих деловых костюмах, с такими выражениями на лицах, словно ответственность перед человечеством целиком лежит на их хрупких плечах.

Я постучала в дверь с номером 16.

– Входите! – раздался звонкий молодой голос.

Оказывается, до вице-губернатора я еще не добралась: меня встретила секретарша – молодая, высокая, модельной внешности, в строгом деловом костюме. С вежливой улыбкой она проводила меня в кабинет.

Из-за стола поднялась небольшого роста женщина со стильной короткой прической на безупречно обесцвеченных волосах. Брючный костюм цвета фуксии сидел на ней как влитой, и я вдруг подумала, что никогда в жизни не обращала внимания на то, как выглядит вице-губернатор. То есть, разумеется, живьем я ее никогда не видела, но каждый раз, когда по телевизору показывали новости из жизни городских властей, я обращала внимание только на самого губернатора – высокого, представительного мужчину, и никогда не замечала женщину, державшуюся немного в тени.

Кропоткина протянула мне руку, и я слегка пожала ее, хотя и не привыкла к подобным церемониям.

– Так вот вы какая, значит! – беззастенчиво разглядывая меня с головы до ног, произнесла вице-губернатор. Она была намного ниже меня, едва доставала до плеча, но, кажется, это ее нисколько не смущало. – Присаживайтесь.

Я опустилась в удобное кресло, а Кропоткина села напротив, через стол. Господи, как же ее имя-отчество? Кажется, Дарья Ильинична?

– Итак, Агния Кирилловна, вот мы и встретились, – с улыбкой продолжала вице-губернатор. – Что-нибудь выпьете?

– Нет, что вы, еще слишком рано! – воскликнула я.

– Вообще-то я имела в виду чай, кофе или минеральную воду, – невозмутимо пояснила Кропоткина.

– Тогда чай, пожалуй. Зеленый, – добавила я. – Если можно.

– Оленька, нам чаю, пожалуйста, зеленого, – сняв трубку, приказала вице-губернатор. Через пять минут девушка с подносом вплыла в кабинет. Как только она удалилась, Кропоткина сказала:

– Я внимательно следила за судебным процессом, на котором вы выступали основным свидетелем.

Час от часу не легче! Она говорила о процессе, на котором судили генерального директора фирмы «Новая жизнь» Демченкова. Так уж получилось, что я оказалась в центре аферы с подменой эндопротезов, придуманной моим бывшим любовником Робертом Караевым, сейчас находящимся в бегах, и упомянутым Демченковым. Я ввязалась в расследование исключительно из чувства вины перед умершей пациенткой. Именно с нее все и началось – и я предположить не могла, что зайду так далеко. Меня чуть не убили из-за моего длинного носа, и, если бы не Шилов, не распивать бы мне сейчас чаи с вице-губернаторшей!

– Вы – смелая женщина! – снова улыбнулась Кропоткина. – Надо же, не побоялись вступить в противоборство с настоящей преступной группой…

– Да что вы, Дарья Ильинична, какая группа! – прервала я ее. – Сначала я вообще не думала, что так получится, ведь все началось с обычной халатности…

– Вот-вот! – теперь перебила вице-губернатор. – Об этом-то я и хотела с вами поговорить. Видите ли, Агния Кирилловна, год назад было принято решение создать особый Отдел медицинских расследований, который как раз и занимался бы такими случаями – от обычной, как вы говорите, врачебной халатности до самых серьезных преступлений.

– Но ведь при Комитете здравоохранения уже есть нечто подобное? – удивилась я.

– Они занимаются в основном жалобами пациентов на поборы врачей в больницах и поликлиниках, взятками и так далее. Кроме того, вы же понимаете: принадлежность этого отдела к Комитету здравоохранения во многом ограничивает его полномочия! Наша идея в том, чтобы ОМР являлся независимой организацией – настолько, насколько слово «независимость» вообще может применяться к государственному учреждению.

– А разве это не в компетенции следственных органов? – осторожно поинтересовалась я. – В смысле, у них же есть специалисты…

– Понимаете, Агния Кирилловна, ОМР не относится и к этим органам, хотя предполагается, что он станет работать в контакте с ними. Ему поручаются дела, связанные с медициной, в спорных случаях, то есть когда еще неизвестно, имеет ли место преступление. В случае если это так, дело должно передаваться следователям. Мы пришли к выводу, что существует необходимость в ОМР, так как мир медицины – совершенно особый, замкнутый, в этой сфере принято покрывать преступления и ошибки коллег. Вы – работник больницы и понимаете: если происходит ЧП, а еще, не дай бог, со смертельным исходом, больница, аптека или медицинский центр сделают все, чтобы правда не выплыла наружу.

В этом вице-губернатор, несомненно, права. Нет более неблагодарного дела, чем пытаться добиться правды в медицинском учреждении: вас тут же завалят бумагами, циркулярами и справками, начнут сыпать специальными терминами и вообще вешать всяческую лапшу на уши.

– Что ж, может, вы и правы! – сдалась я. – Но почему вы вызвали меня?

– Принято решение о включении вас в группу медицинских работников ОМР.

Сочетание слов «принято решение», употребленное за время беседы уже не первый раз, неуловимо напоминало мне что-то из прошлой жизни – не собственной, но страны в целом.

– Меня?! – перепугалась я. – Почему – меня?

– Вас… выбрали – из сотен претендентов, между прочим!

– Выбрали?

Интересное словечко! И кто же, спрашивается, мог меня «выбрать»? Кто-то, кого я знаю? Похоже, вице-губернатор не была расположена к откровенности в этом вопросе.

– Но у меня уже есть работа! – воскликнула я. – Я – врач, практика для меня – все!

– А, я забыла вам сказать: эта работа не в офисе. Вы можете продолжать заниматься своим делом, а вызывать вас будут лишь по мере необходимости. Конечно, вам придется немного сократить количество рабочих смен…

– Погодите, – сказала я, – но это значит, что… ОМР – это своего рода отдел внутренних расследований?

– Совершенно верно, – согласилась с моим предположением вице-губернатор.

– То есть мне предлагается шпионить за моими собственными коллегами? А вы представляете, как после этого ко мне станут относиться в больнице?

– Но вы же не боялись этого, когда ввязались в расследование с эндопротезами! И когда на суде выступали!

Знала бы она, чего мне это стоило! Думаю, если бы за моей спиной незримо не маячили Шилов и Охлопкова, два зава отделениями, которые меня поддерживали вопреки явному неудовольствию главного, то мое положение в больнице могло сильно пошатнуться! Люди не любят, когда кто-то сует нос в их профессиональные дела, тем более тогда, когда они явно попахивают криминалом. То, что я, принадлежа к тому же клану медиков, что и они, тем не менее пошла против некоторых из коллег, отнюдь не послужило во благо моей репутации.

– Вы же понимаете, Дарья Ильинична, – ответила я, – что стукачей нигде не любят. Как же я буду работать, если врачи станут меня сторониться, боясь сказать при мне лишнее слово?

– Но мы же вас не «стучать» просим! – развела руками Кропоткина. – Это – вполне официальная должность, так к этому и надо относиться…

– Извините, – прервала я вице-губернатора, – но, боюсь, я вынуждена отказаться. Меня вполне устраивает дело, которым я в данный момент занимаюсь.

Кропоткина откинулась на спинку кресла и из-под очков смерила меня внимательным взглядом небольших, но проницательных карих глаз.

– Очень жаль, Агния Кирилловна, – проговорила она. – Мне казалось, что вам необходимо нечто большее, чем просто «заниматься своим делом». Я полагала, что в вас сильно развито чувство справедливости, и вы захотите помочь людям добиваться правды там, где добиться ее нелегко. Уговаривать вас не стану – это дело неблагодарное. Тем не менее на случай, если вы передумаете – вот, возьмите, – и она протянула мне простую белую карточку, на которой значилось: «Лицкявичус Андрей Эдуардович». Чуть пониже – два номера телефонов, оба мобильные.

– Кто это? – спросила я.

– Человек, с которым, как предполагалось, вам предстоит работать, – ответила Кропоткина. – Если передумаете, звоните прямо ему. Всего вам доброго.

Поднимаясь, вице-губернатор явно давала понять, что наша беседа окончена. Очевидно, я здорово ее разочаровала!

* * *

Весь день я размышляла над тем, что произошло. К вечеру мне даже стало казаться, что разговор с вице-губернатором мне просто привиделся. Не знаю, почему я не могла выбросить его из головы, ведь решение принято, и менять его я не собиралась.

– Что это у тебя? – поинтересовался Олег, выхватывая у меня визитку, которую я, как оказалось, бессознательно вертела в руках – единственное вещественное доказательство того, что мой визит в Мариинский дворец был реален. Я ничего не рассказала Шилову – не знаю даже почему.

– «Лицкявичус Андрей Эдуардович»… – прочел он вслух. – О, ты знакома с Лицкявичусом?

– Нет, – покачала я головой. – А ты?

– Не лично, – ответил Олег.

– Но слышал о нем? – заинтересовалась я.

– Не только слышал. Однажды присутствовал на его публичной лекции в Большом университете – это, скажу тебе, было что-то!

– В смысле?

– Да ты что, мать, взаправду не слыхала об Андрее Лицкявичусе? – недоверчиво спросил Олег.

– Он что, знаменитость?

– Ну, можно и так сказать, – усмехнулся Олег. – Сейчас, – добавил он, резко поднимаясь с кровати, на которой мы расслабленно полулежали. Голова моя, до этого удобно пристроенная на плече Шилова, едва не треснулась о деревянную спинку.

Дело в том, что единственным местом, более или менее напоминающим жилое помещение, в квартире Олега является спальня. В гостиной есть только один диван, крайне неудачно стоящий напротив окна. Еще одна комната завалена нераспакованными сумками с книгами и одеждой: хоть Олег и переехал на новое место жительства почти год назад, у него так и не дошли руки, чтобы разобрать вещи. Между прочим, если бы он и удосужился сделать это, то повесить и расставить их все равно негде – мебель он так и не купил!

Зато в спальне имеется королевских размеров кровать, а на противоположной стене висит огромная плазменная панель – что еще нужно человеку, чтобы расслабиться после тяжелого трудового дня? Во всяком случае, Шилову вполне достаточно этого.

Олег отсутствовал минут десять, и я уже вознамерилась отправиться за ним, когда он возник на пороге комнаты, держа в руках книгу.

– Еле нашел! – радостно объявил он. – Забыл, в какую сумку положил, представляешь?

– Очень даже представляю! – пробурчала я. – Тебе нужен книжный шкаф – и не только…

– Кончай зудеть, – подтолкнул меня локтем в бок Шилов, снова плюхаясь рядом. – Вот, смотри, – и он сунул книгу мне в руки.

– «Без лица», – прочла я надпись на обложке. – Звучит как название триллера. Кажется, был такой американский фильм…

– Это не триллер, – прервал меня Олег. – Читай фамилию автора.

– «Лицкявичус»… Что, тот самый? Он что, писатель?

– И писатель – тоже, – подтвердил Шилов. – Но в первую очередь он врач, челюстно-лицевой хирург, если быть до конца точным. Эта его книга – первая. Она о том, что он видел на войне и как делал там операции солдатам и офицерам. Там есть фотографии типа «до и после» – просто жуть!

– На войне? – удивилась я.

– Ну да, – кивнул Олег. – Он побывал практически во всех горячих точках и только несколько лет назад, насколько я слышал, осел в Центре реконструкционной хирургии. К нему стоят очереди на годы вперед. Еще он читает лекции в Военно-медицинской академии, которую, собственно, и заканчивал. А книжку ты почитай – настоящий бестселлер, честное слово! Если понравится, у меня и другие есть.

Я искоса взглянула на лицо Олега. Странно, он говорил об успехах другого человека без малейшего оттенка зависти! Шилов, кажется, был совершенно искренним в своих хвалебных оценках.

Я начала читать. К счастью, мы с Олегом оба книгочеи и, как выяснилось, можем читать каждый свою книгу, находясь в одной комнате, одновременно получая удовольствие и от процесса чтения, и от близости друг друга. Не знаю, как назвать это произведение – мемуарами или романом, но я, надо сказать, здорово увлеклась! Язык у автора оказался легким и в то же время образным – такая редкость для врачей, и особенно – врачей-хирургов, которые, как правило, редко умеют хорошо говорить. Лицкявичус писал в основном о медицине, разумеется, делая акцент на самых тяжелых случаях из собственной практики, но не мог избежать и описания ужасов войны, храбрости солдат и офицеров, рассказа об атмосфере дружбы и взаимовыручки, царящей там, где, кажется, сами эти понятия должны терять всякий смысл. Фотографии в приложении выглядели действительно страшно: люди с развороченными разрывными пулями и снарядами лицами, без челюстей, носов, лбов. А рядом – те же люди, но уже не вызывающие ужаса, – после того как над ними поработали умелые руки врача. Это выглядело настоящим чудом. И я подумала: как здорово, что находятся хирурги, которые могут, словно волшебники, исправить и ошибки природы, и результат насилия человека над человеком!

* * *

В больнице я всегда – как рыба в воде. Пожалуй, не существует другого места, где я чувствую себя более естественно, чем в этих длинных коридорах. Ощущение собственной значимости всегда представляло для меня важность, и осознание того, что я помогаю людям, приносит мне удовлетворение и радость. Наверное, мой вклад не столь важен, как у хирургов, но благодаря мне, по крайней мере, пациенты не ощущают боли, а это, в свою очередь, помогает им исцелиться не меньше, чем скальпель в умелых руках. Во всяком случае, мне приятно так думать.

На следующий день ожидалось удаление доброкачественной опухоли на гастроэнтерологии, и необходимо было побеседовать с пациентом. Закончив, я возвращалась в свое отделение, но в коридоре лицом к лицу столкнулась с пожилой женщиной, чье лицо показалось смутно знакомым.

– Агния? – дрожащим голосом проговорила женщина, схватив меня за рукав.

И тут я узнала ее – и не поверила своим глазам.

– Елена Исааковна? – пробормотала я, внимательно разглядывая ту, которая всегда казалась мне образчиком моды и элегантности. Боже, как она изменилась! Конечно, годы никого не красят, но, по моим расчетам, Елене Исааковне Коганер сейчас должно быть не более шестидесяти пяти! Эта женщина была матерью моей одноклассницы Лиды Коганер. Сколько я ее помню, она всегда принимала живейшее участие в жизни школы: являлась председателем родительского комитета, устраивала встречи с интересными людьми, сопровождала наш класс на экскурсии, помогая классной руководительнице. Лида Коганер пользовалась в школе популярностью не из-за хорошей учебы или привлекательной внешности (она никогда не отличалась красотой), а именно благодаря своей матери. Елена Исааковна вплывала в класс, плавно покачивая стройными бедрами, всегда туго обтянутыми чем-то прекрасно-воздушным, гордо передвигаясь на десятисантиметровых каблуках. На шее у нее всегда красовался яркий газовый или шелковый шарфик: с тех самых пор я всегда завидую женщинам, умеющим носить этот, казалось бы, нехитрый, но на самом деле вовсе не простой предмет гардероба!

В начальной школе мы с Лидой не дружили. Несмотря на близость Елены Исааковны к руководству школы, во главе которой стояла моя мама, с ее дочерью у меня было мало общего. Сошлись мы, как ни странно, на почве химии. Случилось это в девятом классе, когда предмет стали преподавать на серьезном уровне. Я всегда любила химию, но особенно увлеклась, когда у нас появилась новая учительница, Ирина Ивановна Назаренко. По-настоящему увлеченный своим делом педагог, она какими-то невероятными способами доставала необходимые реактивы – в эпоху тотального дефицита! – и устраивала нам наисерьезнейшие лабораторные работы, во время которых каждый мог попробовать реакцию «на вкус», а не просто прочитать о ней сухим языком учебника. На этих лабораторных Лида всегда оказывалась в паре со мной – наверное, потому, что нам обеим нравилось экспериментировать. Лида и я начали общаться и только удивлялись, почему раньше нам казалось, будто у нас нет ничего общего.

Мы обе решили, что по окончании школы будем поступать в Первый мед, но Лиде, в отличие от меня, беспокоиться не приходилось: ее отец, Владимир Лазаревич Коганер, занимал высокий пост в каком-то банке, и перед его единственной дочерью, как по волшебству, распахивались любые двери. Я же стала первой в своей семье, кто решился изменить традиции и направить свои стопы не на педагогическую, а на медицинскую стезю. Ни мама, ни папа всерьез в мою затею не верили, представляя, какой конкурс меня ожидает, а денег на взятку в нашей семье отродясь не было. Папа всегда по-доброму посмеивался над мамой, мол, неправильно воспитана, в духе коммунистического самосознания: другая бы, занимая должность директора школы, брала бы взятки и принимала дорогие подарки от родителей, но – только не мама! Она оставалась принципиальной и непреклонной, о чем бы ни шла речь, и поэтому у нее не раз возникали неприятности с вышестоящим начальством. Тем не менее она выдержала все и с честью вышла на пенсию всего несколько лет назад – это случилось уже после смерти папы.

Итак, мы с Лидой обе отправились сдавать экзамены в Первый мед, и обе поступили. Попали в одну группу и практически одновременно выскочили замуж: я за своего Славку, а она – за нашего однокурсника. Через полгода наши пути разошлись. Мне пришлось взять академический отпуск, уйти в декрет и родить Дэна, а Лида со своим Мишей разошлась в том же году, погрузилась в жесточайшую депрессию и бросила институт. Папа, переживая, как бы дочурка не наделала глупостей, отправил ее за границу в сопровождении матери. Потом Лида все-таки закончила какой-то вуз, но обо всем этом я узнала только через несколько лет.

Наверное, в том, что мы с Лидой потеряли связь друг с другом, в большей степени была виновата именно я. Рожая ребенка и погружаясь в семейные заботы, женщины меняются, все больше отдаляясь от своих незамужних подруг. Потом мне пришлось очень быстро восстанавливать силы, чтобы иметь возможность вернуться в институт. Я с ужасом вспоминаю те годы: Дэн маленький, нестираное белье, латынь, экзамены… К счастью, мама и папа помогали, хотя оба работали – только благодаря этому я не сошла с ума и не только закончила медицинский, но и написала диссертацию, получив заветные корочки кандидата медицинских наук!

Так когда же я в последний раз видела Елену Исааковну? Наверное, не меньше пятнадцати лет назад – боже, как летит время! Однако, глядя на эту женщину сейчас, мне казалось, что прошло как минимум лет тридцать-сорок, потому что выглядела она такой старенькой и сморщенной, что никак не выдерживала сравнения с высокой, стройной женщиной, пышущей здоровьем, какой я ее помнила.

– Елена Исааковна, что случилось? – спросила я озабоченно, понимая, что мама моей школьной подружки, скорее всего, не просто так оказалась в больнице. – Что-то с Владимиром Лазаревичем?

– Нет, Агния, с мужем все в порядке – он здоров, насколько позволяет возраст. Но Лидочка…

– Лида? Она заболела?

– Господи, Агния, я ничего не понимаю! – вдруг зарыдала Елена Исааковна, и я несколько минут никак не могла придумать, как ее утешить. Мне пришлось сбегать в сестринскую за стаканом воды, предварительно растворив в них капли Зеленина. Когда женщина наконец смогла говорить внятно, она рассказала, что Лида собиралась на курорт с мужем. Они уже сидели в салоне самолета, направляющегося на Бали. Внезапно Лиде стало плохо, она стала задыхаться, потеряла сознание, рейс задержали и вызвали «Скорую помощь».

– Врачи говорят, что у Лидочки сильнейшее отравление, – говорила Елена Исааковна. – Не знаю, где она могла отравиться, – может, в ресторане аэропорта? Сколько раз я ей говорила, что никогда нельзя питаться в таких местах, ведь продукты там всегда несвежие! Да еще Володя в командировке в Кировске…

– Так это произошло совсем недавно? – уточнила я.

– Да только сегодня, я же говорю – мне Толик позвонил, сказал, что Лидочка в больнице. Я-то думала, они уже в пути, на курорт летят, а тут такое!

– А кто такой Толик? – поинтересовалась я.

– Муж Лидочки, Анатолий. Он пошел искать лечащего врача и до сих пор не вернулся!

– Вы не волнуйтесь так, Елена Исааковна, – сказала я. – Здесь очень хорошие врачи, они сделают все возможное для Лиды.

Я не лгала: гастроэнтерологическое отделение и в самом деле считается у нас одним из лучших, и все благодаря заведующему, Дмитрию Сергеевичу Аникину.

– Они мне ничего не говорят, Агния! – судорожно сжимая мои руки в своих, жаловалась мать Лиды. – Может, ты с заведующим поговоришь, а?

– Хорошо, – согласилась я. – Правда, если, как вы говорите, все произошло только сегодня утром, вряд ли кто-либо сможет сказать что-нибудь наверняка.

Я решила сходить к Аникину, как только закончится следующая операция на хирургии позвоночника. Чем мне всегда нравился Дмитрий Сергеевич, так это своей любезностью: в среде врачей это качество довольно редкое, но Аникин проявляет его в общении со всеми, и с коллегами, и с пациентами, – вообще нонсенс, если подумать, тем более для заведующего отделением! В его присутствии я никогда не испытываю трепета, как перед вышестоящим, потому что Дмитрий Сергеевич обладает не только приятными, лишенными высокомерия манерами, но и располагающей внешностью сельского доктора.

– Рад вас видеть, Агния Кирилловна! – сказал Аникин. – У вас ко мне дело?

– Да, вот, Дмитрий Сергеевич, хочу поинтересоваться насчет вашей новой пациентки, Лидии Коганер.

– Коганер? – удивился он. – Что-то не припомню…

И тут я сообразила, что назвала девичью фамилию школьной подруги.

– Она поступила с симптомами острого отравления сегодня рано утром, – сказала я, ругая себя за то, что забыла поинтересоваться у Елены Исааковны, как фамилия мужа Лиды.

– Это которую с поезда сняли, что ли? – спросил Аникин.

– С самолета, – уточнила я.

Дмитрий Сергеевич нахмурился.

– А почему, собственно, вы интересуетесь? – задал он вопрос, не предвещающий ничего хорошего.

Я объяснила.

– Мы отправили ее анализы в Центральную лабораторию на перепроверку, – вздохнув, произнес Аникин.

– На перепроверку? – удивилась я. – Зачем?

– Судя по всему, ваша подруга отравилась синильной кислотой.

– Что-о?! Синильной?..

– Вот поэтому-то я и решил перестраховаться. Кстати, вы не в курсе, она, случайно, не химик или биолог?

Я покачала головой. Насколько я знала, Лида после окончания института ни дня не работала – благо доходы ее отца вполне это позволяли.

– Ну, я так и думал, – кивнул Дмитрий Сергеевич. – Была небольшая надежда, что ваша подруга, возможно, надышалась парами, но, с другой стороны, содержание синильной кислоты в моче и крови слишком велико. Это странно, потому что, судя по анализу, единовременное принятие такого количества яда должно было вызвать мгновенную смерть, но этого, как ни странно, не произошло… Да еще медики «Скорой», будь они неладны, пытались вызвать у пациентки рвоту, думая, что у нее пищевое отравление, а это в данном случае строго противопоказано!

– Она поправится? – спросила я.

– Трудно сказать, – покачал головой Аникин. – Желудок мы промыли, даем комплекс противоядий – назально и внутривенно, но пока пациентка без сознания. Это очень плохо. Сейчас необходимо определить, каково состояние внутренних органов, так что пока трудно утверждать что-либо определенное.

– Значит, версия пищевого отравления себя не оправдывает?

– Похоже, нет, – подтвердил Дмитрий Сергеевич.

Я вышла из кабинета в растерянности. Вот уж чего не ожидала! Синильная кислота, в моем понимании, не тот яд, которым можно отравиться случайно. Существует, конечно, возможность проникновения через кожу или попадания через нос, но, судя по словам Аникина, этот вариант отпадает, ведь в желудке, крови и моче обнаружено слишком высокое содержание отравляющего вещества! Неужели кто-то пытался намеренно отравить Лиду? Это казалось просто невероятным: в конце концов, мы живем не во времена великих Медичи и даже не во времена Агаты Кристи, обожавшей истории о всевозможных ядах!

Что ж, остается одно – дождаться результатов анализов из Центральной лаборатории.

Вечером я заглянула в реанимацию.

– Пациентка все еще без сознания, – сообщила мне медсестра. – Хотите на нее посмотреть?

Я хотела. Увидев Лиду, я пережила состояние легкого шока. В моей памяти Лида Коганер осталась девушкой полной, круглолицей, в общем – полной противоположностью своей матери и более женственной копией отца. Теперь же передо мной, опутанная проводами, в окружении приборов, лежала совершенно незнакомая женщина. Ее лицо было болезненно худым и сильно загорелым, а тело, насколько я могла различить под тонкой простыней, стало жилистым, тоже очень худым и стройным. Очевидно, Лида приложила немало усилий к тому, чтобы кардинально изменить свою внешность. Она не прибегла к хирургическому вмешательству, но, судя по всему, нещадно изводила себя диетами и спортивными нагрузками.

Я посмотрела на приборы: очень низкое давление, да и дышала Лида при помощи аппарата. Да, Аникин, похоже, прав: дела очень плохи. И что я должна сказать Елене Исааковне? С другой стороны, насколько я знала, если при отравлении синильной кислотой пациент не умер мгновенно из-за слишком высокой ее концентрации, то при оказании своевременной экстренной помощи лечение проходит довольно успешно и без особых последствий. Может, все еще и обойдется?

Я аккуратно, стараясь не задеть проводов, взяла Лиду за руку. Ее кожа оказалась на ощупь очень сухой и шершавой, как кора старого дерева.

* * *

Утром я первым делом заскочила в реанимацию. Вчерашняя малознакомая медсестра сменилась, и меня встретила Даша Дробыш, с которой мы всегда были в хороших отношениях. Правда, Даше уже хорошо за пятьдесят, но ни у кого в отделении не поворачивается язык называть эту крохотную женщину с детским лицом по имени-отчеству. Когда я объяснила Даше, к кому пришла, она округлила глаза.

– Ой, Агния Кирилловна…

– В чем дело? – спросила я, уже начиная понимать, но не желая верить.

– Она умерла ночью… Мне так жаль, честное слово!

Я сделала два глубоких вдоха, как учил меня Олег, и только потом задала следующий вопрос:

– А родственники в курсе?

– Они уже едут, – кивнула Даша. – Муж у нее – просто цунами, а не мужик: вчера тут такой скандал закатил, когда мест свободных не оказалось и пришлось ставить дополнительную койку! Представляю, что сейчас будет…

Признаюсь честно, наблюдать за тем, «что сейчас будет», мне не хотелось, да и первая операция начиналась через пятнадцать минут, поэтому я поспешила ретироваться. Я не могла поверить, что Лиды больше нет. Да, мы долго не общались, но все это время она жила где-то, чем-то занималась, и я при желании всегда могла бы с ней связаться, а теперь… Теперь она умерла, и нам больше никогда не удастся поговорить! А ведь порой всего-то и надо – снять трубку, услышать знакомый голос и задать простой вопрос: «Ну, как живешь?» А действительно, как жила Лида? Почему она оказалась в больнице с таким невероятным отравлением? И почему, несмотря на оказание своевременной помощи, все-таки умерла?

По окончании рабочего дня я сочла своим долгом зайти к Коганерам. Смешно сказать, но Елена Исааковна живет всего в паре кварталов от меня, а мы ни разу не встречались! Я никогда не умела себя правильно вести во время траурных событий. Как анестезиологу, мне, слава богу, не приходится сообщать пациентам о неудачных исходах операций – этот труд берет на себя ведущий хирург, а я остаюсь в стороне. Так что практики в подобных делах у меня нет. Когда умер папа, мне хотелось все время быть одной, но я не могла себе этого позволить, потому что нужно было успокаивать маму, а она думала, что успокаивает меня, как и Дэн, поэтому в целом создавалась видимость того, что все мы друг друга поддерживаем в горестный час. А была б моя воля, я зарылась бы в песок недели на две, ни с кем не разговаривая, никого не видя, запрятав боль потери поглубже, – в общем, сделала бы именно то, чего не рекомендуют делать психиатры!

Поэтому я с трудом представляла себе, что скажу Елене Исааковне. Я даже не знала, захочет ли она со мной общаться! Однако, к моему удивлению, она, кажется, была рада меня видеть.

– Ох, Агния, как хорошо, что ты пришла! – воскликнула мать Лиды, бросаясь мне на шею. – Лидочка хотела бы этого…

Не думаю, что мы имеем право решать, чего хотел или не хотел бы покойный. Возможно, будь Лида духом и витай она сейчас под потолком этой гостиной, то сказала бы с укоризной: «Что, раньше не могла зайти, подруга? Понадобилось умереть, чтобы увидеть тебя наконец?» Я могла бы, конечно, возразить, что у Лиды тоже всегда был телефон и я не переехала жить в Антарктиду, но разве можно спорить с мертвыми? Честное слово, мне казалось, что сквозняк, раздувающий дорогие занавески на окнах Коганеров, временами принимает форму женской фигуры – худого, почти невесомого тела новой, совершенно незнакомой мне Лиды!

Когда мы с Еленой Исааковной вошли в гостиную, там уже сидели Владимир Лазаревич и незнакомый мне полный мужчина в очках. Я плохо знала отца Лиды, но он, как выяснилось, меня помнил. Другим оказался, как и можно было предположить, муж Лиды, Анатолий. Я пробормотала какие-то слова соболезнований, мужчины что-то пробурчали в ответ. Оба выглядели подавленными и растерянными.

– Я не понимаю, как такое могло произойти! – качая головой в прострации, проговорил Владимир Лазаревич, ни к кому особенно не обращаясь. – Лида всегда отличалась отменным здоровьем, скажи, Толик?

Муж Лиды тряхнул головой в знак подтверждения слов тестя.

– Из всех лекарств принимала только витамины и пищевые добавки, – продолжал ее отец. – И еще, кажется, слабительное – потому что так нужно было для поддержания диеты, которой Лидок строго следовала.

– Даже аспирин не пила, потому что никогда не болела! – вторила мужу Елена Исааковна. – Нет, такого просто не может быть! Это все еда в аэропорту, я не сомневаюсь…

– Но ведь Анатолий ел вместе с Лидой, насколько я понимаю? – предположила я. – А с ним все в порядке! Кроме того, если бы проблема заключалась в ресторанной еде, то мы имели бы гораздо больше жертв. Вы представляете, сколько людей каждый день проходит через этот пункт питания? Нет, Лида отравилась где-то в другом месте.

– Да какая теперь разница, где она отравилась? – впервые подал голос муж Лиды. – Ее больше нет! Кто за это ответит?!

– Нужно провести вскрытие, – сказала я. – Оно покажет состояние внутренних органов…

– Нет, ни за что! – воскликнула Елена Исааковна. – Чтобы Лидочку кромсали, как кусок мяса?! Я не позволю!

– Вы хотите узнать, что произошло с вашей дочерью? Или предпочитаете закрыть на все глаза и молча горевать?

– Она права, – заговорил Владимир Лазаревич. – Лена, мы должны, просто обязаны выяснить все до конца!

– Лидочке уже все равно! – снова расплакалась Елена Исааковна.

– Ей – да, – согласился муж, нежно обнимая ее за плечи. – Нам – нет!

* * *

Армен Багдасарян встретил меня любезно. Это был хороший знак: от Олега, его однокурсника, я знала, что наш патологоанатом не слишком любит общаться с коллегами, имеющими дело с живыми пациентами. Армен представлял собой полную противоположность людей своей профессии, как их обычно рисуют в кинофильмах – неаккуратно одетыми, рассеянными, поедающими бутерброды, разложенные прямо на трупе, вызывая в памяти сказки о вампирах, оборотнях и людоедах. Интеллигентный, одетый с иголочки Багдасарян производил самое приятное впечатление и чем-то напоминал патологоанатома из старого немецкого сериала «Инспектор Деррик», который под халатом носил смокинг и бабочку.

– Какими судьбами, Агния? – поинтересовался Армен.

Несмотря на то что работаем в одной больнице, впервые мы познакомились благодаря Олегу: выясняли, отчего умерла моя пациентка. Именно с этого визита и началось пресловутое расследование о подмене эндопротезов, которое взбудоражило всю больницу.

– Вы уже проводили вскрытие Лидии Томилиной? – спросила я.

Армен внимательно посмотрел на меня темно-карими, круглыми и влажными, как у лошади, глазами:

– А почему вы интересуетесь, Агния?

– Лида – моя школьная подруга, – пояснила я. – Мне и ее родителям хотелось бы знать, что с ней произошло и почему.

– Ну, на вопрос «почему», боюсь, ответить не смогу – это дело соответствующих органов, – покачал головой Багдасарян.

– Вы думаете, что смерть Лиды – криминальная? – изумилась я.

– Полагаю, что так, – кивнул он. – Судите сами: внутренние органы – печень, почки, сосуды, а особенно легкие – подверглись серьезным изменениям. Такого не случается при принятии большой дозы синильной кислоты единовременно. Я послал в Центральную лабораторию образцы волос, тканей и органов вашей подруги, но результаты будут не раньше чем через пять-шесть дней. Честно говоря, мне пришлось принять на веру то, что сказал лечащий врач об отравлении синильной кислотой, потому что подтверждающие это анализы из Центральной еще не пришли. Причина смерти – обширный отек легких, наступивший вследствие нарушения клеточного дыхания.

Как медик, я знала, что основное воздействие синильной кислоты заключается в угнетении клеточного дыхания. При приеме большой дозы возникает почти мгновенная смерть – в природе сравнительно мало ядов, которые действуют настолько быстро.

– В любом случае это всего лишь поверхностный осмотр. Если зайдете завтра, то я, возможно, смогу сказать больше, – закончил Багдасарян.

Итак, беседа с патологоанатомом дала больше вопросов, чем ответов. Идя по коридору к лифту, я столкнулась с группой мужчин. Их было четверо, в белых больничных халатах, но их лица не показались мне знакомыми. Разумеется, я знаю не всех врачей в нашей больнице – всех не запомнишь. Но вот эта странная компания вызвала у меня некоторое недоумение. Направлялись они, по всей видимости, именно к Армену. Один из незнакомцев – судя по всему, глава этой небольшой группы – взглянул прямо на меня, проходя мимо. От его взгляда мне стало не по себе: большие темно-голубые глаза, практически лишенные ресниц, словно сканировали меня от макушки до пяток. Это длилось лишь мгновение, и потом мужчина отвернулся. Я едва поборола искушение вернуться и посмотреть, в чем, собственно, дело, но меня ожидала следующая операция, а времени до нее оставалось в обрез.

* * *

Дома все оказались в сборе – большая редкость. Когда я говорю «все», то имею в виду маму, Дэна и Славку, моего бывшего мужа, который заходит время от времени пообщаться с сыном. Строго говоря, мы со Славкой пока еще формально не разведены – просто не видим в этом необходимости. Я вроде бы замуж не собираюсь – благодарю покорно, уже насладилась сполна годами супружества! Славка, на мой взгляд, гораздо больше заинтересован в том, чтобы оформить все официально, ведь у него недавно родился ребенок от другой женщины. Я не в обиде: за те два года, что он находился в бегах, прячась от кредиторов, у которых взял денег на раскрутку собственного бизнеса и прогорел, каждый из нас устраивал свою жизнь, как мог. Тем не менее мой бывший ни разу не заикнулся о разводе, а я не настаивала, потому что сама терпеть не могу бумажную волокиту. Если Славке надо, пусть сам позаботится о формальностях!

Я радовалась, что мы с ним смогли договориться без взаимных оскорблений и сцен. Дэн все еще сердился на отца из-за его бегства и того, что мне пришлось самой иметь дело с его кредиторами, но он отходчив, а потому я не сомневалась, что со временем обида полностью улетучится.

– Я подаю документы в университет! – с порога сообщил мне сынуля, пока я разбиралась с Кусей, нашей огромной черной терьершей, которая никак не желала отдавать мне тапку и требовала ласки.

– Один? – удивилась я, борясь с собакой. – Не посоветовавшись со мной?

– Я советовался с папой, – пояснил Дэн. – И с бабушкой. А с тобой мы почти не встречаемся, поэтому…

Он, разумеется, прав. Дэн сказал это без малейшего оттенка обиды, но я тут же почувствовала себя виноватой – как тогда, когда Данилка был еще совсем маленьким, а мне приходилось много работать, потому что Славка постоянно метался с одного места на другое, и постоянными заработками были только мой и мамин. Дэн всегда с пониманием относился к тому, что «маме надо в больницу», но на его маленьком детском личике и в широко распахнутых синих глазах я читала глубокую печаль каждый раз, когда оставляла его с мамой, а то и совершенно одного в пустой квартире. Теперь Дэну уже не так необходимо мое общество, но все же я в очередной раз дала себе слово поменьше работать и побольше времени проводить с сыном. Хотя теперь, пожалуй, это становится проблематичным не столько из-за меня, сколько из-за него самого!

– И что за университет? – поинтересовалась я. – Я думала, ты пойдешь в Мухинское.

– Брось, ма! Кому в наши дни нужны художники?

– Но ты, кажется, неплохо справляешься, – заметила я. – Была же выставка…

– Да, но одной живописью сыт не будешь! – прервал сынуля, отнимая наконец у Куси тапку и передавая его мне. – Я решил поступать на компьютерный дизайн – это гораздо более хлебное занятие в наши дни. А живопись – она же никуда не убежит?

Что ж, в этом он, наверное, прав. Я и сама до недавнего времени опасалась, что увлечение моего ребенка рисованием сослужит ему в жизни плохую службу: в стране слишком много художников и прочего богемного люда, еле сводящего концы с концами.

– Значит, компьютерный дизайн, – проговорила я, словно пробуя это словосочетание на вкус. – А экзамены? Мы должны что-то кому-то «дать»?

– Не волнуйся, – улыбнулся Дэн, – папа уже все сделал.

– Неужели? – подняла брови я.

Кажется, Славка все еще никак не может избавиться от чувства вины перед нами, поэтому ищет любую возможность хоть как-то угодить. Ну, это совсем неплохо.

– И много?

– Пусть это тебя не волнует, – сказал мой бывший, все это время стоявший в проходе между кухней и прихожей. – ЕГЭ по математике Дэн сдаст – он пробный на «пять» написал. С русским, правда, не все так замечательно, но ведь у него уже полтора года репетитор?

Да уж, спасибо бабушке: это она вовремя позаботилась о том, чтобы у сынули был хороший преподаватель по основным предметам, которые впоследствии в любом случае придется сдавать.

– В общем, пришлось, на всякий случай, подстраховаться: у меня, к счастью, есть знакомства в этой области.

Это правда: с тех пор как Славка начал заниматься компьютерами и программным обеспечением – вернее, торговлей всеми этими непостижимыми вещами, – у него появилось много знакомых, которые могли оказаться полезны и нашему сыну. Ну, слава богу, одной проблемой меньше: по крайней мере, вопрос с поступлением более или менее утрясен. Конечно, экзамены еще впереди, но я почему-то всегда была уверена в сынуле – он никогда меня не подводил.

Мама испекла свой коронный «наполеон», и мы все вместе сели пить чай.

– Да, твой Шилов звонил, – сказал с набитым ртом Дэн.

Явный прогресс: если моего бывшего любовника, Роберта Караева, сын называл кратко, но веско – «он», то Олег удостоился фамилии!

– Что говорил? – спросила я.

– Да ничего такого, просто просил с ним связаться.

Ну, понятно: мы сегодня не встречались, и Олег, по всей вероятности, хочет меня видеть. Я искоса взглянула на Славку. Он сосредоточенно жевал «наполеон», но желваки на его шее предательски задвигались при упоминании чужого имени. Господи, как же хорошо быть свободной женщиной и не отчитываться ни перед кем! Правда, не могу сказать, что Славка был очень ревнивым во время нашей совместной жизни, ведь это он не пропускал ни одной юбки. Однако я поймала себя на мысли о том, что мне приятна реакция моего бывшего – не все же коту масленица!

– Я пойду к себе, – сказал сынуля, прихватив с собой еще пару кусков торта – и куда только вмещается такое количество калорийной пищи, не оставляя никаких заметных следов? Боже, где мои семнадцать лет?!

– А я что-то устала, – сказала мама, поднимаясь. – Пойду полежу, почитаю.

Таким образом, мы со Славкой остались одни.

– А как на работе? – поинтересовался он – предполагаю, лишь для того, чтобы я не вздумала говорить о Шилове. Напрасный труд: я и так не собиралась, у меня вполне хватает такта не обсуждать с бывшим мужем нынешнего любовника.

– Умерла моя подруга, – сказала я, и лицо Славки вытянулось.

– Мне очень жаль! – пробормотал он.

– Похоже, ее отравили, – продолжала я, внезапно почувствовав необходимость с кем-то это обсудить. Мама не подходила, так как знакома с семьей Коганер, а Славка вполне мог сойти за нейтральное лицо, и, кроме того, он всегда отличался способностью внимательно слушать и сопереживать – это, пожалуй, одно из его самых выигрышных качеств.

– Отравили? – изумленно поднял брови Славка. – Что, прямо ядом?

Я кивнула.

– Вот это да! А не слишком ли это старомодно? Попахивает Агатой Кристи…

– То-то и оно, – вздохнула я. – Странно это как-то… Тем более – синильная кислота, представляешь?

Бывший только присвистнул.

– Кому могла помешать твоя подруга? – спросил он.

– Понятия не имею!

– А у нее есть муж?

– При чем здесь он? – удивилась я.

– Ну как же: в таких делах первыми подозреваемыми всегда становятся муж или жена – закон всех детективов!

– Нет, не думаю, – покачала я головой. – Не тянет он на убийцу. Кроме того, зачем ему это?

– Только не вздумай выяснять! – замахал руками Славка, судя по всему, уже пожалевший о своих словах и о том, на что они могут меня толкнуть. – Она, конечно, твоя подруга, но ты помнишь, что случилось в последний раз, когда тебе взбрело в голову разыгрывать из себя сыщика?

Неужели ему никогда не надоест об этом напоминать?! Здесь они с Шиловым – два сапога пара; вот почему я решила ничего не рассказывать Олегу о Лиде.

Проводив Славку, я звякнула Шилову. Он хотел меня видеть, причем немедленно, но я была просто не в силах собираться и ехать на другой конец города. Даже его предложение подобрать меня на машине показалось не слишком заманчивым, и я, как обычно в таких случаях, отговорилась усталостью. Олег всегда правильно понимал слова «Я устала»: в конце концов, у него та же профессия, и он сам, случается, чувствует себя таким измотанным, что не хочет никого видеть и слышать – даже меня. Мы давно договорились не обижаться друг на друга, поэтому, посетовав пару минут на наши не совпавшие сегодня биополя, Олег попрощался, и я повесила трубку.

Усевшись перед зеркалом, я распустила волосы и принялась внимательно изучать свое отражение. Морщин почти нет – спасибо мамочке и ее отличной наследственности: несмотря на свои семьдесят с небольшим, ее кожа до сих пор остается гладкой и мягкой, как у молодой женщины. Но практически сразу же в отражении стали проступать другие черты – не мои, совершенно незнакомые… Нет, пожалуй, все же знакомые! Теперь из зеркала на меня глядела некрасивая девочка – толстощекая, дебелая, с очень тонкой, но угреватой кожей. Ее волосы, не то светлые, не то рыжие, заплетены в две жалкие косички, а маленькие глаза неопределенного цвета смотрят на мир с сомнением, словно не веря, что он примет ее такой, какая она есть. Это лицо принадлежало Лиде Коганер – той Лиде, которую я знала раньше. Несмотря на достаток в семье, на связи и положение, эта девочка никогда не была довольна собой. Наверное, именно это заставило Лиду полностью измениться, как только она выросла из школьного платьица и обрела самостоятельность. Она похудела – не просто сбросила пару-тройку килограммов, но превратилась в очень стройную, даже тощую, женщину. Очевидно, это стоило ей дорого: кожа, и так от природы не отличного качества, стала пергаментной, несмотря на молодой возраст. Хотя от угрей Лиде все же удалось избавиться!

* * *

С утра пораньше я сразу же заскочила к Багдасаряну. Сегодня, однако, он встретил меня не так радушно. Это меня удивило: ведь патологоанатом сам предложил мне зайти, чтобы узнать результаты.

– А-а, Агния, – протянул он нехотя. – Чему обязан?

Вот это да! Кажется, Багдасарян и в самом деле решил сделать вид, что мы ни о чем не договаривались?

– Послушайте, Армен, – сказала я, не собираясь принимать правила этой странной, непонятной мне игры, – мы же условились, что я приду сегодня и вы сможете больше рассказать мне о смерти…

– Извините, Агния, – прокашлявшись, произнес Багдасарян, явно избегая смотреть мне в глаза. – Дело в том, что ситуация, как бы это сказать… изменилась.

– Что это значит?

– Я больше не занимаюсь вашей подругой.

– Не занимаетесь? – удивленно переспросила я. – А кто занимается?

– Видите ли, – подавляя вздох, ответил патологоанатом, – мне и самому это не нравится, но… В общем, у меня забрали тело.

– Что-о? Тело Лиды – забрали?! Когда?

– Вчера, почти сразу после того, как мы расстались.

– Но кто? Кто это сделал? Милиция? Прокуратура?

– Точно не знаю, – покачал головой Армен. – Но у них имелось предписание от главного, а вы ведь знаете, как трудно получить от него подпись на любом документе, за исключением разве что направления на госпитализацию – и то не наверняка!

И тут меня осенило – хоть и с некоторым опозданием.

– Это те люди, да? Которые приходили сюда прямо после нашей с вами встречи?

Багдасарян неопределенно повел плечом.

– Кто они? – настаивала я.

– Понятия не имею – они, знаете ли, не распространялись!

– А как же родители Лиды, ее муж? Разве для того, чтобы перевезти тело, не нужно разрешение семьи?

– Во-первых, нет, – ответил Армен. – У нас не Америка, здесь власти могут распоряжаться всем и вся, и семья может что-либо доказать или потребовать только через суд, а это, сами понимаете, при данных обстоятельствах маловероятно. Но, во-вторых, этот вопрос, кажется, тоже как-то урегулирован – во всяком случае, у этих ребят была подпись мужа вашей подруги.

Я не могла в это поверить! Происходящее сильно смахивало на западные полицейские триллеры, когда различные правоохранительные ведомства дерутся каждый за свою юрисдикцию и уводят доказательства друг у друга из-под носа. Как ни печально, доказательством в этом деле являлась моя мертвая подруга. Только вот доказательством чего?

Судя по всему, Багдасарян чувствовал себя крайне неловко из-за того, что ничего не может мне рассказать. Более того – он явно злился, хоть и старался сдерживаться. Я вышла от него озадаченная! Что теперь? Забыть обо всем и вернуться к своим делам? Их у меня полно, но как же так? Может, стоит снова посетить Коганеров?

Я решила сделать кое-что другое. Видит бог, я с удовольствием избежала бы визита к главному, потому что посещение его кабинета относится к удовольствиям гораздо ниже среднего. Более того, он мог вообще отказаться отвечать на мои вопросы, потому что – кто я, собственно, такая, чтобы требовать ответа от самого Доброва? Тем не менее я решилась и, набрав в легкие побольше воздуха, постучала в его дверь.

Как обычно, на лице нашего босса читалось выражение неудовольствия: его побеспокоили в середине рабочего дня! Одно дело, когда Добров сам вызывает кого-то «на ковер», и совсем другое – когда кто-то из сотрудников решается зайти сам, по собственной инициативе. Я не великий психолог, но за годы работы неплохо изучила главного. Почему он так не любит неожиданных визитов подчиненных? Именно потому, что они неожиданные! Добров понятия не имеет, что они могут сказать, и не знает, как на это следует реагировать. Когда он вызывает кого-нибудь, чтобы отругать, то это всегда выглядит как хорошо отрепетированное представление – этакий театр одного актера. Главный читает монолог, изобилующий колкими, злыми эпитетами, а провинившийся стоит, опустив голову, вынужденный все это выслушивать. Если же посетитель, не являющийся пациентом, приходит без предупреждения, Доброву приходится импровизировать, а этого он не любит да и – чего греха таить! – не умеет делать.

Но на этот раз я не собиралась выступать в роли девочки для битья.

– Сергей Никандрович, что произошло с телом моей подруги Лидии Томилиной? – бросилась я с места в карьер. – Почему его изъяли из больничного морга?

В течение нескольких секунд он пытался сделать вид, что не понимает, о чем это я, но, очевидно заметив и оценив мою решимость выяснить все до конца, оставил свои попытки. Теперь его лицо выражало не недовольство или досаду, а злость – но не на меня, как выяснилось.

– Томилина была вашей подругой? – уточнил Добров, и мне показалось – о чудо! – что в его скрипучем голосе прозвучало некое подобие сочувствия. – Очень сожалею. Тем не менее я не стану обсуждать с вами происходящее.

Это должно было немедленно отправить меня за дверь, но я не сдавалась.

– Что за люди забрали тело? – спросила я, не обращая внимания на то, что Добров поднялся с места, всем своим видом показывая, что разговор окончен. – Имейте в виду, Сергей Никандрович, я все равно это выясню, поможете вы мне или нет!

Главный посмотрел на меня так, словно видел впервые в жизни. Что ж, возможно, так оно и было: Добров любит привлекательных женщин, но ни в коей мере их не уважает. Для него красивая женщина или девушка – это всего лишь глупенькая кукла, поэтому, если «кукла» внезапно начинает проявлять характер, главный испытывает удивление оттого, что существо, созданное исключительно для того, чтобы носить кружевное боди и хлопать ресницами, вдруг заговорило и чего-то требует.

– Вы… собираетесь… выяснять? – недоверчиво переспросил Добров.

– Непременно! – подтвердила я. – Помните, однажды у меня уже получилось?

– Да, – усмехнулся он, – и я помню, что это едва не закончилось для вас фатально – какая была бы потеря для нас!

Теперь уже растерялась я, потому что не могла по его тону понять, издевается главный или говорит серьезно.

– Вы действительно хотите все знать, Агния Кирилловна? – спросил он после непродолжительной паузы. – Извольте: тело забрал ОМР.

– ОМР? – переспросила я. – И что это значит?

– Понятия не имею, – снова усмехнулся Добров. – Они не соблаговолили мне сообщить, но зато предоставили бумагу, требующую от меня полного и безоговорочного сотрудничества. Как вам это – «сотрудничества»?

В последнее слово главный вложил все презрение, на которое был способен.

– Кто же их прислал? – не отставала я. – Прокуратура? Или Комитет здравоохранения?

– Берите выше!

– Куда еще выше? – не поняла я.

– У них было распоряжение губернатора.

– Губернатора? А какое отношение губернатор может иметь к смерти Лиды?

– Знаете, Агния Кирилловна, – усталым голосом произнес Добров, – я с удовольствием удовлетворил бы ваше законное любопытство, но, боюсь, это не в моих силах. Мне действительно очень жаль, что такое несчастье произошло с вашей подругой, но, думаю, те, кому это надо, и без вашей помощи во всем разберутся. В конце концов, главными заинтересованными лицами в деле являются родственники Томилиной, а они, насколько я понимаю, дали свое согласие на перевозку тела. Таким образом, ни меня, ни вас это больше заботить не должно. Разве у вас нет сегодня операций?

Добров, разумеется, прав: операции у меня были, причем целых пять, и одна из них начиналась уже через десять минут, если судить по большим электронным часам у него на столе. Пробубнив нечто, сошедшее при данных обстоятельствах за прощание, я выскочила в коридор. Происходящее казалось мне каким-то плохим триллером – с заговором высших сфер и похищением трупа!

* * *

Я обожаю куда-то выходить с Шиловым, это – настоящий праздник. Он умеет себя подать, хорошо одевается, выглядит как настоящая кинозвезда – причем даже не отечественная, а самая что ни на есть голливудская! В этом, конечно же, есть один существенный минус: приходится ему соответствовать, а это нелегко. С другой стороны, такое положение вещей заставляет меня все время держаться в тонусе, потому что для мужчины под сорок выглядеть хорошо – это аксиома, а для женщины – искусство.

Вот и сегодня я провела в ванной и перед зеркалом не менее трех часов, приводя в порядок свое лицо и подбирая подходящий наряд. Я промучилась очень долго, пока не остановилась наконец на длинном сером платье с глубоким декольте. Я ни за что не решилась бы выставить напоказ грудь и шею, если бы последние дни не выдались столь жаркими и я не успела немного загореть – на крыше больницы, в перерывах между операциями. Крыша – мое тайное убежище. Она плоская, там тихо, хотя и несколько грязновато, но я притащила туда старое раскладное кресло, как только солнце в начале мая стало пригревать. С тех пор как только выдается свободная минутка, я бегу туда, чтобы урвать солнечные лучи, столь редкие в Питере – в конце концов, мы ведь живем не в Бразилии!

– Шея слишком открытая! – заметил Дэн, когда я вышла в гостиную, чтобы продемонстрировать свой наряд. Я решила, что сынуля имеет в виду слишком глубокий вырез, но он тут же добавил: – Нужно какое-то украшение.

А ведь он прав: глаз художника замечает все! Я вернулась в мамину комнату и, порывшись в ее шкатулке, извлекла оттуда ожерелье из черного жемчуга, подаренное ей мною на пятидесятилетие. Оно идеально подошло к платью и черным туфлям на каблуках. Ну да, я надела-таки каблуки! На работе никогда этого не делаю, потому что невозможно носить шпильки, когда приходится бегать из отделения в отделение. Даже в туфлях на плоской подошве ноги к концу дня гудят, словно позади олимпийская дистанция. Но сегодня я могла себе это позволить.

Восхищение, написанное на лице Олега, вознаградило меня за все усилия.

– Чем я тебя заслужил? – спросил он, улыбаясь, после того как поцеловал меня за ухом – в одну из моих самых чувствительных к ласкам точек.

– Тебе дали приз за ударный труд, – пошутила я.

– Надеюсь, этот приз – не переходящий? Он останется со мной до конца жизни?

– Посмотрим на твое поведение. Так теперь ты скажешь мне, куда мы едем?

– Увидишь.

Мы оставили машину на платной стоянке: по центру города лучше всего передвигаться пешком, особенно в пятницу вечером. Народ, высыпавший из тесноты офисов, рвался в места развлечений – в рестораны, бары, театры, – благо в нашем городе не приходится долго искать, где бы хорошо провести время. Олег тащил меня за руку до тех пор, пока я не поняла, что мы приближаемся к Аничкову дворцу, теперь являющемуся Дворцом творчества юных. Помню, как-то раз, еще будучи в школе, меня премировали – уже не припомню, за что именно – пригласительным билетом сюда. Вроде бы мы слушали концерт, который давали детишки нашего возраста.

– Нам что, сюда? – удивленно поинтересовалась я, когда Олег подвел меня к парадному входу. Помимо нас двоих здесь толпилось много разодетого в пух и прах народа: женщины, некоторые были в длинных, чуть ли не бальных платьях, и мужчины в смокингах и вечерних костюмах.

Шилов предъявил охранникам какую-то карточку, и мы вошли в ярко освещенный хрустальными люстрами холл. Похоже, детьми тут сегодня и не пахнет! В огромном зале для приемов, куда провел нас услужливый парнишка в униформе, стояли длинные столы, между которыми сновали официанты с подносами. Я краем глаза заметила, что у каждого столового прибора стояла карточка с именем! Я никогда не присутствовала на приемах такого масштаба, а потому вдруг растерялась и беспомощно посмотрела на Олега.

– Послушай, – зашептала я ему в ухо, – ты мог бы, по крайней мере, меня предупредить!

– А ты тогда пошла бы?

Я вынуждена была признать его правоту: ни за что! Я панически боюсь крутых тусовок, больших скоплений народа и никогда не хожу на демонстрации, народные гулянья и праздники города. Возможно, ради Олега я и наступила бы себе на горло… но уж никак не в случае торжественного приема в Аничковом дворце. Среди этих мужчин и женщин я казалась себе серой мышью в своем платье и скромном жемчужном ожерелье, которые прекрасно подошли бы для любого другого случая!

– Не дергайся! – словно прочитав мои мысли, сказал Шилов. – Ты прекрасна, и никто не станет с этим спорить, поверь!

Мне очень хотелось верить, так как в окружении шикарно одетых дам, увешанных драгметаллами и камнями, моя самооценка начала стремительно падать. Озираясь по сторонам, я взглядом наткнулась на два больших плаката. Они стояли по обе стороны от возвышения, на котором располагалась кафедра наподобие университетских. На одном из них было изображено странное, явно мужское лицо, словно собранное из кусочков разномастной мозаики. Казалось, создатель этого «шедевра» нисколько не заботился о его эстетичности. Со второго плаката смотрело практически идентичное лицо, но на этот раз женское. Прямо за кафедрой располагалась прикрепленная к стене плазменная панель. Это что, какой-то закрытый показ?

– Может, пора уже мне объяснить, куда я попала? – спросила я у Шилова.

– Садись, – приказным тоном сказал Олег, буквально толкая меня на стул. Я увидела, что собираюсь сесть прямо напротив таблички с собственным именем.

Едва мы успели устроиться на своих местах, как свет в зале слегка приглушили, и все глаза устремились к кафедре, на которую уже поднималась молодая женщина, одетая в простой черный костюм без единого украшения. Впервые за двадцать минут я почувствовала себя лучше: оказывается, среди всех этих расфуфыренных людей я не самая скромно одетая персона! Легонько постучав по микрофону, призывая присутствующих к молчанию, женщина улыбнулась, демонстрируя безупречно белые виниры на передних зубах.

– Уважаемые господа! – радостным голосом обратилась она к аудитории. – Мы рады приветствовать вас на нашем благотворительном вечере, посвященном сбору средств на строительство нового центра детской реконструктивной хирургии.

Женщина сделала эффектную паузу. Народ в зале вежливо похлопал.

– Интересно, – шепнула я на ухо Олегу, – как всех этих толстосумов сюда заманили? Снижением налоговых ставок при условии благотворительного взноса? Или Пугачева с Галкиным будут выступать?

Шилов только слегка искривил губы в некоем подобии снисходительной улыбки. А выступающая между тем продолжала:

– Ваша готовность протянуть руку помощи тем, кто в ней нуждается, уже сама по себе достойна восхищения, но сегодня с нами человек, который не понаслышке знаком с чужим горем. Прошу вас поприветствовать Андрея Эдуардовича Лицкявичуса, полковника медицинской службы в отставке, реконструктивного хирурга и, как многие из вас, наверное, знают, известного писателя.

На этот раз аплодисменты были гораздо более дружными. Ну, вот я и увижу таинственного Лицкявичуса! Кажется, теперь я поняла, зачем Шилов притащил меня сюда. Вот только как ему удалось заполучить приглашение?

Тем временем на кафедру поднялся высокий, худощавый мужчина в темно-синем костюме. Он повернулся к аудитории, слегка улыбнулся, и я чуть не подпрыгнула на своем стуле, потому что мгновенно узнала этого человека. Да разве можно вообще когда-нибудь забыть эти пронзительные льдисто-голубые глаза, удивительно контрастирующие с темным от загара лицом? И где это, спрашивается, ему удалось так «поджариться», ведь живем-то мы не в Лимасоле каком-нибудь, а в Питере, своего рода климатической черной дыре, притягивающей циклоны, наводнения и черт знает что еще! Именно его я видела в составе группы мужчин, пришедших к Багдасаряну сразу после моего ухода, – в этом у меня не было ни малейшего сомнения! Значит, это и есть Андрей Лицкявичус, чью книгу давал почитать мне Олег? Интересно, сколько ему может быть лет? Волосы седые, слегка вьющиеся, но чисто выбритое лицо, морщин не много. Сорок пять? Пятьдесят?

Напряженно разглядывая Лицкявичуса, я пропустила начало его речи, но потом спохватилась и включилась.

– …не имеет аналогов, – говорил он. Я не заметила ни малейших признаков акцента, хотя этого вполне можно было ожидать – судя по фамилии. – Как вы понимаете, на закупку этого оборудования нужны деньги. К сожалению, материальный аспект – наша основная проблема. Руки хирурга, конечно, могут многое, но их одних недостаточно. Прошу внимание на экран, – и он щелкнул какой-то кнопкой на пульте ноутбука.

На экране возникло лицо девочки. Вернее, то, что данное существо является девочкой, я скорее почувствовала, нежели увидела – уж слишком страшное впечатление производило лицо, практически лишенное нижней челюсти, со впалым носом и настолько широко посаженными глазами, что, казалось, они принадлежат профилям двух разных детей, а не анфасу одного! На следующем кадре была все та же девочка, но теперь с восстановленной нижней челюстью – уже одно это делало ее красавицей, как мне показалось. Следующий слайд – и нос оказался именно там, где ему и положено находиться: маленький аккуратный носик, которому позавидовала бы любая актриса.

Я так увлеклась, что опять перестала слышать слова выступающего. Однако, насколько я смогла сообразить, речь шла о закупке нового оборудования, необходимого для реконструктивных операций детей. Думаю, Лицкявичус, с его уверенной манерой говорить, низким голосом, представительной внешностью – пожалуй, немного слишком уж суровой для публичного человека, – имел грандиозный успех. Вот уж не думала, что людей, включая женщин в бриллиантах, на лицах которых до речи Лицкявичуса читалась лишь скука, настолько воодушевит его выступление.

– А теперь я приглашаю сюда Ивана Михайловича Зорина, ведущего хирурга клиники реконструктивной хирургии Санкт-Петербурга, – завершил свою речь Лицкявичус. – От него вы можете получить всю информацию, что называется, из первых рук. Он же озвучит и конкретные цифры…

– Почему он вызывает другого хирурга? – спросила я у Олега.

– Потому что, насколько я знаю, Лицкявичус не занимается детьми, – ответил он.

– Тогда зачем его пригласили? – недоумевала я.

– Он – известная личность, как, скажем, доктор Рошаль. Уверен, его имя соберет больше денег, чем любые фотографии самых разнесчастных детей! Вон, гляди, – и Шилов кивнул в сторону первых столиков у самой кафедры. Там явно возникла какая-то заминка. Приглядевшись повнимательнее, я поняла, что некоторые из присутствующих сунули Лицкявичусу книги для автографа. Когда он, всего на одно мгновение, оторвался от своего занятия, я заметила плотно сжатые губы, словно хирург испытывал крайнюю степень раздражения, но не мог позволить себе явно продемонстрировать ее. Врач, приглашенный им на кафедру, все это время терпеливо ждал, когда же ему наконец можно будет сказать свое слово.

Вместо того чтобы сесть в зале, Лицкявичус, закончив с автографами, быстро направился к выходу.

– Мне надо в туалет, – бросила я Шилову и вскочила.

– Не задерживайся! – зачем-то попросил Олег.

– Ну, это уж как получится, – сквозь зубы пробормотала я, направившись в ту же сторону, что и Лицкявичус. Бежать в длинном платье мне было несподручно, а этот человек передвигался прямо-таки с космической скоростью: выскочив в коридор, я уже его не увидела, только слышала гулкие шаги впереди.

– Андрей Эдуардович! – закричала я во всю мощь своей глотки в надежде, что он меня услышит. – Подождите!!!

Шаги замедлились, а потом я услышала, как они возвращаются. Лицкявичус вывернул из-за угла и удивленно на меня уставился.

– Это вы кричали? – не слишком вежливо поинтересовался он. – Хотите книгу подписать?

– К сожалению, я ее не захватила, – отдуваясь после быстрой ходьбы на каблуках, выпалила я.

Мне показалось, что в холодных глазах Лицкявичуса зажегся огонек интереса.

– Тогда чего вы хотите? – спросил он. – Взносы будут принимать в зале…

– Боюсь, я недостаточно зарабатываю, чтобы сделать хоть сколько-нибудь значительный взнос! Меня интересует, зачем вы забрали из больничного морга тело Лидии Томилиной!

Глаза Лицкявичуса широко распахнулись.

– А вы-то какое имеете к этому отношение? – потрясенно спросил он.

– Она была моей подругой, и я хочу знать, зачем ее тело перевезли и передали какому-то ведомству? Вы относитесь к ОМР? Я правильно понимаю, что вице-губернатор предлагала мне присоединиться именно к вам? ОМР означает Отдел медицинских расследований?

Я знала, что бессвязные вопросы сыплются из меня как из рога изобилия, но ничего не могла с собой поделать: мне требовались ответы, причем немедленно! И еще я не сомневалась, что если этот человек сейчас уйдет, то я никогда этих ответов не получу.

Лицкявичус смотрел на меня, слегка склонив голову набок.

– Вы – Агния Смольская? – наконец проговорил он с каким-то странным выражением. – Вы, по-моему, отказались от предложения вице-губернатора, не так ли?

– Отказалась, – подтвердила я. – Но я понятия не имела…

– В общем, так, – прервал меня Лицкявичус, – сейчас у меня нет времени на светские беседы.

Он вытащил из кармана ручку и визитную карточку, что-то быстро нацарапал на обратной стороне и протянул мне. Затем, без извинений, не прощаясь, повернулся ко мне спиной и пошел к выходу. Бежать за ним показалось мне не самой мудрой идеей, поэтому я посмотрела на оставленную мне визитку. Надпись на ней гласила: «Бизнес-центр «Волна», 8-й этаж, офис 55. 9.06 в 9.00».

Итак, Лицкявичус назначил мне встречу на завтра, не спрашивая, смогу ли я прийти, удобно ли мне в выходной день мчаться в неизвестно где расположенный бизнес-центр к девяти утра! Чем дальше, тем больше я убеждалась в том, что правильно поступила, не приняв предложение вице-губернатора вступить в ОМР: если этот человек, не имеющий ни малейшего понятия об элементарной вежливости, руководит данной группой, то мне там явно делать нечего. Моим первым желанием было порвать визитку на мелкие кусочки, но я не стала этого делать, а положила ее в сумочку и в задумчивости вернулась в зал. Там уже вовсю разыгрывалась лотерея, и Шилов принимал в ней самое активное участие.

– Я и тебя записал, – радостно сообщил он мне. – Слушай, уже оглашают имена победителей!

Между прочим, насчет приглашенных артистов я не ошиблась. Правда, Галкина с Пугачевой мы так и не увидели, зато приехали Корнелюк, Боярский и несколько актеров Театра музыкальной комедии. Между выступлениями среди столиков расхаживали красивые девушки, собирая пожертвования, а на экране за кафедрой высвечивались цифры, обозначающие суммы благотворительных взносов в режиме реального времени.

В общем, вечер оказался неплохим, и я непременно получила бы от него массу удовольствия, если бы голову мою не занимали мысли о Лицкявичусе, таинственном ОМР и исчезновении тела Лиды из больничного морга. Садясь в машину, чтобы ехать к Шилову, я раз двадцать пообещала себе, что ни за что не поеду в этот дурацкий бизнес-центр. Ложась в постель, я еще несколько раз произнесла про себя то же самое обещание. Когда нежные руки Олега начали мягко ощупывать мое тело, прикасаясь к самым чувствительным местам, мысли об этом вообще вылетели у меня из головы. Его язык дотронулся до моего пупка, и я напрочь позабыла о сегодняшнем вечере. Олег откинул волосы с моей шеи, поцеловал меня в мочку уха, и… Какой такой Лицкявичус?..

* * *

Наутро я вскочила в семь. Олег даже не пошевелился: в обычные дни ему приходится вставать около шести, поэтому в выходные он прячет будильник подальше и спит до полудня. Обычно я не имею ничего против, так как хронический недосып по утрам сказывается на моей внешности не самым благотворным образом, однако сегодня – другой случай. Почему-то я не сомневалась, что обязательно просплю, ведь я не поставила будильник. Тем не менее он, очевидно, сработал у меня в голове.

Выглянув в окно, я увидела, как солнечные лучи окрашивают крыши близлежащих домов и парк, расположенный по другую сторону шоссе, в золотой цвет. Черт, если бы сейчас шел дождь, я забилась бы обратно под одеяло, прижалась к Олегу и отключилась еще как минимум часов на пять. Но погода обещала быть прекрасной, я уже поднялась – сна ни в одном глазу, поэтому, судя по всему, пора собираться и ехать в этот несчастный бизнес-центр: я была уверена, что, опоздай я хоть на пару минут, этот грубиян Лицкявичус даже дверь мне не откроет!

Быстренько приняв душ и натянув джинсы и футболку, я нацарапала записку Олегу, что иду домой и потом позвоню. Он будет озадачен и решит, что в чем-то виноват, но пока мне не хотелось распространяться о предстоящей встрече, так как я понятия не имела, чем она закончится. Я залезла в Интернет с шиловского ноутбука и нашла «Волну». Оказалось, этот бизнес-центр располагается недалеко от станции метро «Приморская», поэтому пришлось поторапливаться: от дома Олега до «Приморской» почти час езды!

К половине девятого, когда я вышла из метро, солнце уже палило вовсю. Удивительны причуды питерской погоды: то целые дни напролет льет как из ведра, а то вдруг в начале июня, когда, если считать по старому стилю, весна еще не закончилась, стоит невыносимая жара, как в Арабских Эмиратах!

«Волна», как выяснилось, находилась буквально в двух шагах от метро. Сразу стало ясно, что сегодня – суббота, потому что обычной активности, царящей в таких местах в будни, не наблюдалось. Ленивый охранник даже не соизволил поднять свой зад, чтобы поинтересоваться, с чего это вдруг я заявилась сюда в выходной. Восьмой этаж оказался последним в здании. Выйдя из лифта, я огляделась.

– Здравствуйте! – услышала я вежливый голос за спиной и обернулась. Видимо, этот охранник леностью не отличался и был всегда начеку. – Вам куда?

– Мне в офис 55, – сама удивляясь своей внезапной робости, пробормотала я. – Я…

– Смольская? Проходите, пожалуйста.

Черт, Лицкявичус, похоже, нисколько не сомневался в том, что я обязательно явлюсь! Выйдя в круглый холл, где стояла красивая мебель из белой и черной кожи, я стала озираться по сторонам в поисках дверей. Дверь оказалась всего одна, справа от журнального столика. На ней не значилось никаких цифр, но, так как других вариантов не было, я постучала.

– Входите!

Голос был женский, очень звонкий и веселый – вот уж чего не ожидала! Я вошла в большой кабинет, разделенный перегородкой на две части. В первой части располагалось несколько компьютеров и гигантский телевизор, врезанный прямо в стену. Посреди всего этого стояло странное существо в пестром одеянии. Первой пришедшей мне на ум ассоциацией была Пеппи Длинныйчулок. Девушка была маленькой – ну просто очень маленькой! – и молодой. Она показалась мне совершеннейшим ребенком – в полосатых колготках, цветастых кедах, короткой юбчонке и двух или трех футболках, надетых одна на другую. Волосы, ярко-рыжие и густые, были заплетены в мелкие дреды синего и зеленого цвета.

– Привет! – радостно сказала девушка – или девочка? – и подскочила ко мне, протягивая вперед маленькую ладошку с окрашенными в траурно-фиолетовый цвет ногтями. – Я – Вика, а вы – Агния!

Это представление походило на берроузовское «Ты – Джейн, я – Тарзан». Странно, но мне даже в голову не пришло напомнить девчушке, что я старше ее, по меньшей мере, вдвое и называть меня по имени не совсем удобно. Напротив, я решила, что это вполне приемлемо – в конце концов, она ведет себя исключительно дружелюбно, в отличие от Лицкявичуса!

– Что я могу для вас сделать? Чай, кофе, лимонад? Вам нравится наш офис? Круто, правда? Здесь раньше было модельное агентство… – продолжала тараторить Вика, пока я осматривалась. – Отличная техника! – сказала девушка, заметив, что я рассматриваю компьютеры. – Никогда не думала, что мне удастся поработать с четырехъядерными компами, с «РиКами» и так далее… Так вам кофе сделать?

– Да, пожалуй, – согласилась я, присаживаясь в одно из удобных компьютерных кресел с высокой спинкой. – А Андрей Эдуардович…

– Он сейчас придет, – прежде чем я успела закончить, ответила Вика, бросаясь за перегородку. Через несколько секунд я услышала звук работающей кофе-машины, и аромат свежемолотых зерен приятно защекотал ноздри. Я взглянула на экран компьютера, перед которым сидела. В нижнем правом углу экрана часы показывали без пяти девять. Вика, кофе и Лицкявичус появились практически одновременно: первые двое – из-за перегородки, последний – через дверь, в которую несколько минут назад вошла я сама.

В джинсах и белой рубашке с закатанными рукавами, Лицкявичус, возможно, и выглядел несколько менее официально, чем на вчерашнем приеме, но ничуть не менее сурово – с поджатыми губами (интересно, это его выражение лица хоть когда-нибудь меняется?) и холодными светло-голубыми глазами на загорелом лице.

– Шеф! – радостно воскликнула Вика, словно не ожидала его появления. Я уже успела уяснить, что девочка обладала удивительной способностью радоваться всему, что говорило о счастливом характере. – Агния пришла!

– Какая неожиданная радость! – сквозь зубы процедил Лицкявичус, и стало совершенно очевидно, что испытываемые им эмоции были далеки от озвученной. – Вы вовремя, – заметил он, тем не менее бросив взгляд на компьютерные часы. – Пройдемте со мной.

Его слова прозвучали равносильно приказу. Мне не оставалось ничего иного, как повиноваться и пройти вместе с Лицкявичусом за перегородку. В отличие от той части, где заправляла Пеппи, здесь обстановка была комфортной, как в кабинете у психотерапевта, за исключением одной маленькой детали: нигде не наблюдалось кушетки.

– Присаживайтесь, – отрывисто предложил Лицкявичус, опускаясь в глубокое кожаное кресло и взглядом указывая на второе, напротив.

– Вы неплохо устроились, – заметила я, пытаясь прервать неловкое молчание, наступившее сразу же вслед за этим. – Отличный офис: похоже, городское правительство хорошо заботится о своих…

– Городское правительство не имеет к этой обстановке никакого отношения, – прервал меня Лицкявичус в своей обычной грубоватой манере. – Этот офис спонсирует клиника реконструктивной хирургии, где я работаю большую часть времени. У ОМР нет собственного помещения, вам должны были об этом сказать.

Сейчас я вспомнила, что вице-губернатор и в самом деле сообщила мне эту информацию, я просто не обратила на нее внимания, так как подумать не могла, что когда-нибудь снова услышу об этой организации.

– Вы хотели выяснить про вашу подругу, – продолжал Лицкявичус. – Можете не беспокоиться, она в надежных руках.

– Но почему ее переместили? – спросила я. – Судя по всему, ее смерть – криминальная, а потому ею должны заниматься органы следствия, разве не так?

Лицкявичус посмотрел на меня с сомнением, словно размышляя, стоит говорить мне больше, чем он уже сказал, или нет. Решив в пользу первого, он снова заговорил:

– У нас есть информация, что смерть вашей подруги представляет собой нечто большее, чем обычное частное преступление.

– То есть? – насторожилась я.

Лицкявичус, не поднимаясь, взял с журнального столика пульт дистанционного управления и, направив его на телевизор, стоящий в противоположном углу кабинета, нажал на кнопку. На экране появилась симпатичная женщина в белом халате, один вид которой говорил о полном физическом и моральном здоровье: ее кожа светилась, зубы ярко белели на фоне легкого загара, а волосы словно были помыты одновременно всеми известными шампунями сразу.

– Вы ищете источник вечной молодости и красоты? – певучим голосом вопрошала красавица. – Он перед вами: «Виталайф» отвечает всем требованиям самой взыскательной женщины, следящей за своим здоровьем, фигурой и не желающей стареть, и мужчины, стремящегося к успеху в делах и любви…

И какой умник придумал такое дурацкое название – «Виталайф»? Это же все равно что «Маслянистое масло» или «Водянистая вода»!

– Всего две капсулы в день, – продолжала бодро вещать рекламный «доктор», – и вы уже через неделю почувствуете себя другим человеком…

– Зачем вы мне это показываете? – нетерпеливо спросила я. – Эту рекламу уже несколько месяцев гоняют по телевизору, и она у меня в зубах навязла. Обычная пищевая добавка!

– Не совсем обычная, как выяснилось, – покачал головой Лицкявичус.

– Это почему же?

– Потому что ваша подруга, возможно, тоже принимала этот «Виталайф».

– Ну и что? – все еще не понимала я. – Она была помешана на собственном здоровье и, наверное, следила за всеми новинками.

– Дело в том, что смерть Лидии Томилиной могла наступить именно вследствие приема этого БАДа. За последние два месяца выявлено еще три смерти вследствие отравления синильной кислотой. Эти дела расследовались разными ведомствами и некоторое время никак не связывались между собой. Насколько я знаю, кое-кто из подозреваемых даже посидел в СИЗО. Но сейчас ситуация несколько изменилась. Есть мнение, что имело место массовое отравление «Виталайфом», и только бог знает, о скольких еще смертях у нас нет сведений. Помните недавний скандал с милдронатом?

Еще бы не помнить: вся больница тогда на ушах стояла – и, как предполагаю, не только наша! Но тогда погибла всего одна женщина, все остальные выжили. Кроме того, речь шла не о каком-то отравляющем веществе, а всего лишь о попадании препарата другой фармакологической группы в состав инъекционного милдроната – халатность в чистом виде. Но – синильная кислота?

Видимо, прочтя на моем лице недоумение, Лицкявичус встал и подошел к незапертому сейфу. Достав оттуда внушительных размеров пластиковую банку, он вернулся на место и передал ее мне.

– «Виталайф», – прочитала я на красочной этикетке.

Судя по надписи, баночка содержала двести капсул БАДа, и принимать их предлагалось после или во время еды.

– В состав «Виталайфа» входит amygdalus communis, – продолжал Лицкявичус, глядя на меня, словно это много о чем говорило.

– «Обыкновенный» – что?

– Миндаль. Миндаль обыкновенный.

– И что из того? – по-прежнему не понимала я.

– Синильная кислота, – ответил Лицкявичус, очевидно поражаясь моей тупости.

До меня вдруг стало доходить.

– Вы хотите сказать, что… Господи, а как такой препарат вообще могли разрешить к производству?!

– Сладкий миндаль, – сказал Лицкявичус. – Сладкий, а не горький.

– Простите, а в чем разница? – снова продемонстрировала я серость.

К моему удивлению, Лицкявичус не стал закатывать глаза, показывая свое презрение к неучам вроде меня, а терпеливо объяснил:

– Различают три вида миндаля: хрупкий, сладкий и горький. Нас интересуют последние два. Сладкий миндаль – известная во всем мире пряность, и в этом качестве он упоминается даже в Библии. Горький и сладкий миндаль внешне практически неотличимы друг от друга. Различить их можно только по вкусу, а не по морфологическим признакам. Сладкий миндаль никакой опасности не представляет, а вот горький можно употреблять только после тепловой обработки, в результате которой удаляется содержащаяся в нем синильная кислота, которая, как мы с вами знаем, является сильнейшим ядом.

– А в «Виталайфе» содержится…

– Сладкий миндаль, разумеется, – кивнул Лицкявичус. – Тем не менее из песни слов не выкинешь: уже три… четыре человека скончались, и необходимо выяснить, совпадение это или закономерность. Согласитесь, для совпадения выглядит странно.

– И как вы собираетесь это сделать?

– Ну, не все сразу, Агния Кирилловна, – усмехнулся Лицкявичус. – Сейчас с телом вашей подруги работает наш патологоанатом. К сожалению, она – единственная, кто у нас есть для исследования: все остальные тела уже выдали родственникам и захоронили. Получение разрешения на эксгумацию займет уйму времени, да и доказать, что она необходима, вряд ли удастся. Так что придется довольствоваться отчетами судебных медиков, которые, кстати, тоже будет не так-то просто получить.

– А почему дело передали именно вам? – задала я вопрос. – Кто решил, что это расследование – исключительно медицинское? И разве у вас есть право наказывать виновных?

– Это ни в коей мере не входит в нашу юрисдикцию, – ответил Лицкявичус. – Если выяснится, что эти четыре случая – всего лишь звенья цепи, запущенной намеренно или непреднамеренно, мы тут же передадим дело в следственные органы. Но… – он вдруг замолчал и на мгновение отвел глаза в сторону. – Что сказала вам вице-губернатор, описывая деятельность ОМР?

– Ну, что это – независимая организация…

– Вот-вот, – закивал Лицкявичус. – Главное слово – «независимая». Вы взрослая женщина, Агния, и должны понимать, что независимость – это утопия, сказка для несведущих обывателей, особенно – независимость на государственной базе! Мы, действительно, не зависим от комитета и министерства, но и ОМР контролируют – губернатор, вице-губернатор, Москва… И те, кто этим занимается, хотят, чтобы были соблюдены определенные правила.

– Правила? Какие правила?

– Я знаю далеко не все, как вы могли бы предположить, – покачал головой Лицкявичус. – Но умею делать выводы, имея достаточно информации.

– И какие же выводы вы сделали? – настаивала я.

– Ну, в Питере, а вернее, под Питером, есть всего один завод, производящий «Виталайф». Он выпускает не только этот БАД, но «Виталайф» – самое новое и успешное производство из всех, а завод функционирует уже четыре года. Догадайтесь, кому он принадлежит?

– Без понятия!

– Родному племяннику вице-губернатора.

Я тихо присвистнула.

– То есть кому-то наверху страшно невыгодно, если станет известно, что «Виталайф» опасен для здоровья?

– Совершенно верно.

– И что из этого? Вы же сами сказали, что следственные органы никак не связывали эти дела, так откуда об этом вообще стало известно?

– А как у нас все становится известно? – пожал плечами Лицкявичус. – Журналисты раскопали, разумеется! Еще немного, и разгорится скандал почище милдронатовского. Задача ОМР все проверить и выяснить, действительно ли существует связь между этими смертями. На некоторое время все материалы по умершим от отравления синильной кислотой передали ОМР. Сделали это насильственным образом, отобрав их у следователя, которому они были отданы первоначально, как только наметилась зацепка с «Виталайфом».

– Получается, если бы не та статья, никому и в голову бы не пришло, что между всеми этими смертями есть что-то общее?

– Трудно сказать, – пожал плечами Лицкявичус. – В любом случае вице-губернатору – а значит, и губернатору тоже – не нравится, что следствие движется только в одном направлении. Мы должны установить, действительно ли смерть этих людей наступила вследствие отравления «Виталайфом».

– А потом? – спросила я.

– А что – потом?

– Что вы собираетесь делать после того, как все выясните? Ну, в случае если «Виталайф» и в самом деле опасен?

Лицкявичус задумчиво посмотрел на меня.

– Вы, Агния, схватываете влет, – произнес он наконец. – Нам надлежит обо всем доложить вице-губернатору лично – «независимость» и «демократия» в действии. Другие люди, а не мы, будут решать, что со всем этим делать.

– Все равно, я участвую! – выпалила я, выпрямив позвоночник до такой степени, что заныла спина.

– Вы – что? – переспросил Лицкявичус, с любопытством глядя на меня.

– Хочу принимать участие в вашем… расследовании, – пояснила я. – Умерла моя подруга, и мне неважно, кто в этом замешан, единичный это случай или серия преступлений. Я всего лишь хочу выяснить правду.

Лицкявичус снова внимательно на меня посмотрел.

– Что это – чувство вины? – поинтересовался он. – Помнится, свое расследование в больнице вы начали именно из-за этого, я прав? А сейчас в чем вы себя вините?

Глупо, конечно, но мне почему-то казалось: если бы мы с Лидой не потеряли связь друг с другом, это могло бы что-то изменить! Но я не собиралась изливать душу первому встречному, особенно такому, как Лицкявичус, – грубому и черствому человеку. Вместо этого я задала вопрос:

– А вы почему согласились? Насколько я понимаю, лишние деньги вам ни к чему: вы работаете в частной клинике, преподаете в военно-медицинской академии, пишете книги, а в ОМР наверняка платят копейки. Так как вас заставили возглавить эту странную организацию?

Лицо Лицкявичуса было непроницаемо. Я уже успела понять, что он вообще не слишком склонен к открытому выражению эмоций (если, конечно, способен их испытывать!). В принципе я вполне могла ожидать, что Лицкявичус пошлет меня куда подальше со всеми моими вопросами, однако он этого не сделал.

– Вы правы, Агния Кирилловна, – сказал он спокойно. – У меня действительно имеются свои причины, но я не намерен обсуждать их ни с вами, ни с кем бы то ни было другим. Я не думаю, что вам стоит вмешиваться…

– Ну, Андрей Эдуардович! – вдруг раздалось из-за перегородки. Видимо, Пеппи, как я мысленно окрестила Вику, подслушивала наш разговор и решила наконец вмешаться. – Почему Агния не может помочь? Разве не лучше, если этим делом займется больше народу? Ведь у вас так мало сотрудников: кто ж согласится на таких драконовских условиях – денег почти не платят, работы много…

– Вика! – грозно прервал девушку Лицкявичус. – У тебя сегодня, кажется, выходной?

Девушка зашла за перегородку. Вид у нее был как у нашкодившего подростка, но я видела, что она нисколько не испугалась суровости босса.

– Вы же знаете, Андрей Эдуардович, – проговорила она, сложив губы бантиком, – что у меня халтурки случаются. Дома условий нет, а тут все-таки аппаратура…

– Вот и занимайся своим делом, – посоветовал Лицкявичус.

– Платон, ты не прав! – многозначительно изрекла Вика и удалилась, гордо вскинув голову, словно породистая лошадь. Вернее, пони – до лошади в натуральную величину Пеппи еще не доросла.

Взглянув на Лицкявичуса, я с удивлением обнаружила, что он изо всех сил пытается сохранить серьезность, хотя его холодные глаза на несколько мгновений стали теплее – хотя допускаю, что могла и ошибаться. Решив ковать железо, пока горячо, я сказала:

– Если вы думаете, что меня можно остановить, то ошибаетесь: я сама займусь независимым расследованием, и вы ничего не сможете сделать. Результаты вскрытия Лиды скоро придут, и я воспользуюсь ими независимо от вас. Но на самом деле в ваших интересах позволить мне участвовать в качестве человека, вхожего в семью жертвы. Мы ведь не знаем всех обстоятельств, а я могу, не вызывая лишних подозрений, действовать в наших общих интересах.

На лице Лицкявичуса снова ничего не отразилось. Очевидно, он раздумывал над моим предложением, но я не могла прочесть по его отсутствующему выражению никаких предварительных результатов. Наконец он изрек:

– Хорошо. Если вы все равно собираетесь путаться под ногами, то лучше иметь вас в нашем стане! Расскажете мне все, что смогли выяснить у родственников вашей подруги. Вы сможете порыться в ее вещах?

– Вещах? Что конкретно вы имеете в виду?

– Аптечку, косметичку – все!

– Постараюсь. Это, конечно, непросто, но я справлюсь. Насколько я понимаю, у вас нет полномочий милиции и прокуратуры, и на ваши вопросы Коганеры отвечать не обязаны, не говоря уже об обыске?

Лицкявичус неопределенно повел плечами. Этот жест я истолковала как подтверждение моего предположения.

– Оставьте ваши координаты, – предложил он. – Я свяжусь с вами, как только лаборатория предоставит результаты по трупу… вашей подруги, – добавил он, судя по всему, решив, что его слова прозвучали слишком уж равнодушно по отношению к Лиде. Разумеется, я оставила ему все телефоны, включая шиловский, но, будучи далека от мысли, что Лицкявичус действительно выполнит свое обещание включить меня в команду на время расследования, я решила действовать самостоятельно. Начать следовало с вербовки сторонников в ОМР, и так как я пока не знала никого, кроме Пеппи, то именно она и должна была стать первым союзником. К счастью, девушка, похоже, и так на моей стороне, учитывая ее вмешательство в наш с Лицкявичусом разговор, хотя Вику об этом никто не просил. Я предложила девушке выпить вместе чаю или кофе, и она, несмотря на то что в офисе была прекрасная кофе-машина, с радостью согласилась. Позволив Вике заказать все, что она пожелает, я принялась за расспросы. Выяснилось, что Вике восемнадцать лет (а не четырнадцать, как я полагала!). Она учится в университете на биологическом факультете и уже имеет степень бакалавра, а в этом году готовится стать магистром – после защиты диплома.

– Да как же тебе удалось – в восемнадцать-то лет?! – изумилась я.

– А я вундеркинд, – спокойно ответила моя Пеппи. – Кстати, это не первый мой университет. Сначала я поступила в медицинский. Так хотели мама с папой, оба врачи.

– И сколько же тебе тогда стукнуло? – поинтересовалась я.

– Тринадцать. Только оказаться в этом возрасте в Первом меде, среди огромных парней и девиц – удовольствие из рода экстремальных. Большинство вообще не понимали, что я там делаю – особенно преподаватели! Кроме того, я очень быстро сообразила, что никогда не смогу работать медиком: у меня даже опыты на мышах и лягушках дрожь вызывают, а уж с живыми людьми – сами понимаете! Сначала-то все нормально было – химия там, биология, латынь, – мне даже нравилось. Ну вот. После того как я хлопнулась в обморок в первый же визит в анатомичку, поняла: не мое!

– Да, такое сплошь и рядом случается, – возразила я. – Помню, как меня саму преподаватель откачивал…

– Да нет, – отмахнулась Вика, – это другое. Если бы не родители, вообще бы в мед не сунулась! Кстати, они ведь до сих пор думают, что я там учусь!

– Как это?

– Да Андрей Эдуардович меня прикрывает. Я тихой сапой перевелась на биологию в универ. Он помог документы оформить и договорился с кем надо. Обещал родичам ничего не докладывать, пока магистерскую степень не получу.

– Так ты за пару лет освоила пять курсов обучения? – не поверила я.

– Меня после меда взяли сразу на третий, – как само собой разумеющееся, ответила девушка. – А я за один год по два курса сдавала. Андрей Эдуардович – папин друг, они в Чечне вместе служили, только папа всего год продержался, а он – до самого конца. Андрей Эдуардович дает мне немного подработать в его клинике, ведь я в компах здорово секу, а ему такой человек просто необходим.

Последние слова Вика произнесла с такой гордостью, словно работа с Лицкявичусом была сродни номинации на Нобелевскую премию.

– А как ты в ОМР попала?

– Когда Андрею Эдуардовичу предложили возглавить группу, он согласился с условием, что мне выделят отдельную ставку инженера-лаборанта. Такой должности не предусматривалось, но он своего добился – Андрей Эдуардович всегда добивается всего, чего захочет!

Я в этом нисколько не сомневалась. Отправив в рот огромный кусок пирожного с кремом, Вика сказала:

– А все-таки здорово, что вы решили работать с нами!

– Почему здорово? – полюбопытствовала я.

– В группе одни дядьки, – пояснила Пеппи с набитым ртом. – Все старые – от тридцати пяти и старше, а вы – женщина, к тому же молодая.

Я искренне порадовалась, что девушка считает меня «молодой». Наверное, следовало тут же признаться ей, что у меня есть сынуля ее возраста, но что-то помешало мне – наверное, простое женское тщеславие.

– Ой, они все такие сурьезные! – продолжала Вика, намеренно коверкая слово. – Я себя с ними рядом чувствую не в своей тарелке.

– А сколько в ОМР вообще человек? – спросила я.

– Ну, группа полностью еще не сформирована, – ответила Вика. – Я знаю еще четверых: патологоанатома, фармацевта, психиатра и, кажется, ВОПа[1]. Всех врачей набирал Андрей Эдуардович, и только вас рекомендовала лично вице-губернатор.

Вот оно что! Значит, именно отсюда растут ноги у неприязни Лицкявичуса в отношении меня: ему предоставили полную свободу подбора команды, но я пришла, так сказать, со стороны, и это, естественно, никак не могло ему понравиться!

Мы с Викой еще немного посидели в кафе и поболтали – о ее родителях, учебе, личной жизни. Откровенная и бесхитростная Пеппи с тоской поведала мне, что у нее до сих пор нет мальчика. Оно и понятно, ведь Вика была самой младшей на курсе и не могла считаться достойной ухаживания. Подруг у нее тоже оказалось немного – опять же в силу ее «вундеркиндства», и это объясняло радость девушки от общения со мной: хоть я и намного старше, а все равно выслушивала ее со вниманием и сочувствием, и это, совершенно очевидно, Вике импонировало.

Вернувшись домой, я первым делом позвонила Елене Исааковне и попросила телефон Анатолия. К счастью, мама Лиды даже не поинтересовалась, зачем мне это надо, и просто продиктовала номер. Повесив трубку, я достала блокнот, открыла его и записала: «Подозреваемые: 1) «Виталайф», 2) муж».

Посидев еще минут десять, я закрыла блокнот, осознав, что больше ничего мне в голову не приходит. Оказывается, расследование – непростое дело. В прошлый раз я была, что называется, «в теме»: практически все действующие лица были мне знакомы, и я могла получать информацию непосредственно на рабочем месте. Теперь ситуация другая: мне знакома только Лида, но у нее, к сожалению, уже ни о чем не спросишь. Более того, я вовсе не была уверена, что Лицкявичус сдержит свое обещание держать меня в курсе расследования, учитывая, что мое общество ему пытались навязать против воли. Значит, оставалось надеяться только на себя.

Прежде чем отправиться к Анатолию, я позвонила ему на мобильный. Честно говоря, я думала, что он откажется со мной встречаться. Однако, к моему удивлению, Лидин муж предложил мне приехать немедленно: он не пошел на работу, потому что не мог ни о чем думать, кроме смерти жены, – что ж, вполне объяснимое состояние.

– Что именно вы хотите узнать? – спросил Анатолий, впуская меня. Как и сказала Елена Исааковна, они с Лидой жили в небольшом, но уютном коттедже всего в десяти минутах езды от города. Внутри обстановка оказалась гораздо роскошнее, чем я могла предположить по фасаду. Пока Анатолий вел меня в гостиную, я успела заметить, что путь наш пролегал мимо крытого бассейна.

– Мне бы посмотреть на то, что принимала Лида – лекарства, БАДы…

– Что, простите? – переспросил он.

– Так сокращенно называют биологически активные добавки, – пояснила я. – Лида ведь очень следила за своим здоровьем?

– Не то слово! – развел руками муж. – За последние два года она похудела на тридцать два кило – тридцать два, представляете?!

Я попыталась представить – и не смогла. Как почти любая женщина в мире, я время от времени сижу на диетах. Самое большое количество килограммов, которое мне удалось сбросить, равнялось пяти! Лида всегда отличалась пышностью форм. Я даже завидовала ей из-за большой аппетитной груди, на которую заглядывались мальчишки в школе. Правда, грудь, пожалуй, была единственным «выдающимся» качеством Лиды, привлекающим противоположный пол, а к ее тяжелой, немного неуклюжей фигуре я никогда не испытывала зависти. В последний раз, когда я видела бывшую подругу, она выглядела не просто стройной, а болезненно худой.

– И как ей это удалось? – спросила я.

Анатолий только плечами пожал.

– Она занималась спортом – плаванием, борьбой какой-то китайской, кажется… Но это так, для здоровья, а не для самообороны. От кого ей обороняться-то, ведь везде с телохранителем ездила. Хлеба не ела, мяса, сладкого. Меня тоже пыталась приучить к такой диете, но я, извините, без мяса жить не могу, да и вообще не люблю ограничений. К счастью, я дома почти не питаюсь!

– А таблетки, например, для похудения Лида принимала?

– Если и принимала, то мне об этом знать не полагалось, – покачал головой Анатолий. – Я в дела жены никогда не лез, поэтому мы никогда не ссорились – повода не находилось! А вы, Агния, можете осмотреть все вещи Лиды, если это поможет выяснить, отчего она умерла. Я буду в гостиной, если что – зовите.

И он оставил меня одну. Первым делом я перерыла багаж Лиды в поисках чего-нибудь подозрительного. Удивительно, сколько ненужных, на мой взгляд, вещей моя подруга считала совершенно необходимыми на курорте: сделанное вручную мыло с травами, три баночки крема на основе овечьей плаценты, зубная паста «Рембрандт» (почти пятьсот рублей за тюбик!). Кроме того, я насчитала штук восемь купальников-бикини, шесть пар обуви на шпильке и три – на плоской подошве, несколько кружевных пеньюаров, несчетное количество практически невидимых трусиков-танга. Но, самое главное, одно из отделений огромного дорожного чемодана было полностью забито всевозможными пузырьками и блистерами. Создавалось впечатление, что Лида собиралась в экспедицию в джунгли Юго-Восточной Азии и боялась, что может заразиться там тропической болезнью или отравиться питьевой водой. Болеутоляющие, желудочные, слабительные, витамины всех групп. И вот на самом дне я обнаружила то, что искала – пузырек с надписью «Виталайф». Он оказался запечатан, и я решила, что у Лиды должен быть еще один, начатый. В поисках такового я пошла в ванную. Огромная комната, оформленная в нежно-зеленых тонах, посреди которой стояла большая круглая ванна-джакузи, прямо-таки потрясла мое воображение. В шкафчике было полным-полно лекарств и БАДов – тех же наименований, что и в отделении чемодана: судя по всему, Лида отличалась последовательностью в вопросах поддержания собственного здоровья. Прихватив отсюда «Виталайф», я решила продолжить свои исследования в спальне супругов. Однако я испытала легкий шок – Лида и ее муж спали в разных комнатах. Практически идентичные спальни располагались в противоположных концах дома, и я едва не заплутала, пока нашла Лидину. Перерыв все ящики и шкафы, я не обнаружила ничего: похоже, все лекарства и пищевые добавки хранились строго в определенных местах, которые я уже обшарила. Закончив с обыском, я присела на кровать королевских размеров, аккуратно застеленную покрывалом цвета жирных сливок. Портьеры, ковер и два кресла-ракушки у окна были того же оттенка. Там меня и застал Анатолий, которому, вероятно, показалось, что мой осмотр затянулся.

– Вы, наверное, удивлены тем, что у нас с Лидой разные спальни? – смущенно спросил он.

– Это не мое дело! – поспешила заверить его я.

– Нет, это вполне законный вопрос, – возразил Анатолий. – Видите ли, Агния, Лида не хотела, чтобы я знал, как она выглядит по утрам. Встречаясь, мы видели друг друга уже умытыми, причесанными и одетыми. Кроме того, я храплю…

– Вы вовсе не обязаны передо мной отчитываться! – прервала я поток его излияний.

Честно говоря, я поверила Анатолию: судя по тому, как Лида заботилась о себе, она вполне могла придерживаться подобной тактики.

– А вы нашли что-нибудь? – спросил он.

– Да нет, ничего особенного, – соврала я, радуясь, что сразу же спрятала пузырьки с «Виталайфом» в сумочку. – Никаких опасных веществ.

– Значит, все-таки в аэропорту, – пробормотал Анатолий в задумчивости. – Только теперь разве докажешь?

Я подумала о том же. Если дело не в «Виталайфе», то обслуга ресторана аэропорта в любом случае уже вымыла посуду. То, что яд мог быть только на посуде, очевидно: в противном случае Лида не стала бы единственной пострадавшей в тот день.

Едва покинув дом Томилиных, я позвонила Вике и спросила, не сможем ли мы где-нибудь пересечься, чтобы я могла передать ей «Виталайф» для анализа. Вика встретила меня у станции метро «Гостиный двор».

– Как думаешь, – спросила я, – сколько времени займет исследование образцов?

– Быстро сделают, – уверенно ответила девушка. – У Андрея Эдуардовича свои каналы.

Домой я попала только к вечеру. Ноги гудели, а в голове вертелась только одна мысль: неужели теперь мне остается только ждать? Но мама, как обычно, не дала мне расслабиться.

– Ты где ходишь – в выходной день? – возмущенно поинтересовалась она. – Знаешь, где твой сын?

– А где? – спросила я, с трудом отрываясь от кофеварки, в которой пыталась сварить себе кофе и немного побалдеть в тишине.

– С девицей ушел!

– Ну, удивила! – с облегчением воскликнула я.

Дэн с четырнадцати лет гулял с девочками и частенько их менял. Я не волновалась: мой сын никогда не связывался с девушками «не своего круга», а также с теми, у кого были слишком щепетильные и бдительные родители, и у нас еще ни разу не возникало неприятностей.

– Да ты же ее не видела! – всплеснула руками мама. – Великовозрастная девица – лет тридцать, не меньше!

– Может, оно и к лучшему? – неуверенно сказала я. – Опытная женщина…

– Господи, что ты несешь! В тридцать женщины себе пару ищут – на всю дальнейшую жизнь. У нее небось и дети имеются. Тебе это очень надо – внуков чужих нянчить? Нашла мальчика красивого, обеспеченного…

– Ну, с «обеспеченным», положим, ты перебираешь, ма! – возразила я. – Он же не сын олигарха!

– Ты забываешь, что его папаша – владелец нескольких компьютерных фирм! Такое «наследство» может показаться привлекательным кому угодно!

Честно говоря, я совсем об этом забыла. Мой бывший столько лет не приносил в дом ни копейки, что теперь мне трудно привыкнуть к тому, что у него водятся деньжата. Конечно, одной семьей мы больше не жили, и Славка завел себе другую женщину и ребенка, но мне и Дэну порой перепадали дорогие подарки. Теперь отец полностью взял на себя заботу об экипировке сына, и мне оставалось только удивляться скорости, с которой в его гардеробе появлялись новые вещи. Предусмотрительный ребеночек сразу же срезал с обновок ценники, чтобы ненароком не вызвать инфаркт у бабушки или нервный срыв у меня, однако, глядя на этикетки, я каждый раз вздрагивала: Верлен, Дольче и Габбана, Версаче! Славка всегда любил дорогие вещи. Именно поэтому он всю жизнь старался начать собственное дело – чтобы обладать всеми теми вожделенными шмотками, которых ему не хватало. Теперь у него наконец появилась такая возможность. Каждый раз, приходя в гости, мой бывший приносил маленькие подарочки и мне – французские духи, букет орхидей (я люблю лилии, но орхидеи дороже стоят!), эксклюзивный бельгийский фигурный шоколад и так далее. Славка всегда отличался щедростью, только раньше ему редко выпадал шанс с размахом ее продемонстрировать. Так что, возможно, мама и права: какая-нибудь расчетливая девица вполне могла захотеть взять Дэна в оборот в надежде воспользоваться какими-то благами, доступными ее бойфренду. Между прочим, Дэн недавно проговорился, что Славка хочет купить ему однокомнатную квартиру к восемнадцатилетию! На самом деле эта новость меня нисколько не обрадовала, а мама пришла бы в ужас, узнав, что уже меньше чем через год ее внук сможет поселиться на собственной жилплощади и скрыться от бдительного ока бабушки.

– Я поговорю с ним, – пообещала я маме, хотя в глубине души не испытывала уверенности в том, что это поможет: мой сын всегда поступал, как хотел. Конечно, он мог поклясться в чем угодно, чтобы не нервировать нас – даже больше не встречаться с девушкой, которая не нравится его семье, но это не означало, что он именно так и поступит. Дэн вырос, и постепенно его жизнь отделялась от нашей. Когда это произошло? Я даже не заметила…

Поговорив с мамой, я все-таки не оставила попыток отдохнуть после тяжелого трудового дня и отправилась в ванную принять душ. Через пять минут мама открыла дверь и протянула мне трубку телефона.

– Это Елена Исааковна! – объявила она. – Что-то не пойму, чего она хочет, но, похоже, очень взволнована.

– Агния! – буквально прокричала в трубку мать Лиды. – Толика арестовали!

– Что? – не сразу сообразила я. – Как – арестовали?

– Ну, не арестовали – задержали, так, кажется, говорят? Что же это творится, а? Лидочка умерла, Толик в… как это – КПЗ?

Да уж, приятного мало. У меня свой опыт пребывания в этом заведении, который, к счастью, ограничился всего несколькими часами, однако впечатлений осталась масса – и далеко не самых приятных. Страшен не столько сам факт попадания в КПЗ и даже не условия содержания задержанных, сколько неизвестность, ожидание того, что последует за этим и как решится твоя судьба. В этот момент со всей ясностью осознаешь, что от тебя лично не зависит абсолютно ничего, а какой-то «дядя» волен распоряжаться твоей жизнью по своему усмотрению. Особенно страшно, если ты ни в чем не виноват. В первый час тебе кажется, что вот сейчас дверь откроется и будет объявлено, что произошла ошибка. Когда ничего подобного не происходит, наступает состояние полной апатии и бессилия. Так что я прекрасно понимала и Елену Исааковну, и самого Анатолия: он только что лишился жены, а теперь вот еще и обвиняется в ее убийстве!

– Что делать, что делать?! – бормотала в трубку мать Лиды. – Все рушится, вся наша жизнь…

– Не паникуйте, Елена Исааковна! – приказным тоном прервала ее я. – У вас есть знакомый адвокат?

– У мужа на фирме, думаю, есть, – неуверенно пробормотала женщина.

– Это не подходит. Пусть Владимир Лазаревич поговорит с этим юристом – он наверняка знает хороших специалистов в области уголовного права.

– Боже, могла ли я подумать, что нашей семье когда-нибудь понадобятся такие консультации! – запричитала Елена Исааковна.

– Я обязательно заеду к вам завтра, – пообещала я. – Может, это всего лишь формальность, и Анатолия выпустят через пару часов? Постарайтесь как можно скорее найти ему адвоката!

Вот оно как, подумала я, повесив трубку. Милиция уже занимается этим делом, и, естественно, Анатолий становится подозреваемым номер один. Надо поскорее получить результаты проверки «Виталайфа»: это может стать единственным средством спасения мужа моей подруги от тюрьмы.

* * *

– А почему, собственно, ты исключаешь мужа? – спросила Лариска, накалывая на вилку очередной кусочек торта. – Его участие вполне логично предположить – тем более что, по твоим словам, они спали в разных спальнях! Сколько лет Лида была за ним замужем?

– Года два, по-моему.

– Два года – и уже разные спальни?! Нонсенс!

Мы встретились в кафе напротив ее работы. Моя подруга вырвалась на обеденный перерыв: в ее очень платной стоматологической клинике жизнь кипит и в выходные. Лариска здорово помогла мне в моем предыдущем расследовании: несмотря на свое довольно легкое отношение к жизни, она порой способна не только генерировать здравые идеи, но и воплощать их в жизнь. Я не могла не удивляться, как Лариска, воспитывая дочек от разных мужей, работая как проклятая в трех местах, одновременно не оставляя попыток устроить личную жизнь, еще находит время на частое общение со мной и принимает живейшее участие во всех моих проблемах. Только ей я решилась рассказать и о предложении вице-губернатора, и о своем визите к Лицкявичусу. Несмотря ни на что, Лариска считала, что самым очевидным подозреваемым в этом деле является именно Анатолий. Я заметила ей, что милиция уверена в том же.

– Надо бы побольше выяснить про этого Анатолия, – задумчиво проговорила Лариска. – Может, у него любовница есть? А что, представь: жена надоела, например…

– После двух лет брака? – с сарказмом напомнила я подруге ее же собственное высказывание. – К тому же существует развод – зачем обязательно убивать?

– Развод разводом, а мужья по-прежнему убивают жен, и наоборот, – авторитетно заявила Лариска. – Ты говорила, Анатолий богато живет?

– Ну, точно сказать не могу, но дом у них шикарный.

– Значит, и доход нехилый, – обрадовалась подруга. – Представляешь, сколько пришлось бы отвалить жене в случае развода?

– Может, ты и права, – сказала я, – но если у них с Лидой все было бы так плохо, то, думаю, родители бы знали. Кроме того, ты забываешь об обстоятельствах трагедии: Лида с мужем летели на курорт! Летели, как самая настоящая влюбленная парочка, а ты говоришь о скором разводе!

Лариска обиженно поджала губы и уперлась взглядом в остатки торта на тарелке.

– А ты считаешь, как этот твой Лицитис?

– Лицкявичус, – поправила я, уже испытывая раскаяние оттого, что, пожалуй, разговаривала с Лариской чересчур грубо – она ведь этого ничем не заслужила! – Во-первых, никакой он не мой, а во-вторых, я пока не могу делать никаких выводов, потому что у меня слишком мало информации.

– Знаешь, – произнесла Лариска в задумчивости, – а ведь я и сама собиралась купить «Виталайф»!

– Что? – испугалась я.

– Ну, рекламу по всем каналам гоняют, – словно оправдываясь, ответила она. – Золотые горы обещают – и кожу хорошую, и волосы быстрее станут расти, и на диете сидеть не надо…

– Да какая тебе еще диета? – возмутилась я, окидывая подругу взглядом. Лариска всегда была такой тощей, что я иногда с трудом верила, что именно она является матерью трех своих девчонок – где они у нее помещались-то? А вот для Лиды это, очевидно, было очень важно! Как врач, я знаю, что бесплатный сыр встречается только в мышеловке, а средства, помогающие «от всего», не только не оправдывают рекламных слоганов, но и могут таить в себе опасности, не указанные на этикетке. Есть такой старый медицинский анекдот: «Российские фармацевты открыли формулу нового препарата, который лечит от всех болезней. Единственным показанием к его применению является то, что пациент должен болеть всеми болезнями».

Интересно, долго ли принимала Лида этот БАД? Учитывая, что баночка, добытая мною в ванной, наполовину пуста, она употребила довольно большое количество этих капсул. Если в них содержалась синильная кислота, то почему Лида отравилась не сразу? Или дело в концентрации?

Как раз во время моего разговора с Лариской зазвонил телефон.

– Привет! – зазвучал в трубке радостный голос Шилова. – Что поделываешь?

Я так до сих пор и не поделилась с Олегом информацией о том, что принимаю участие в расследовании, поэтому просто сказала:

– Пью кофе с Ларисой.

– Ну, передавай привет. А я хотел предложить тебе нечто получше, чем вредный кофе.

– Поход в ресторан? – воодушевилась я.

– На самом деле я собирался сам приготовить обед, – немного смущенно ответил Шилов. Наверное, он не ожидал, что наши с ним желания настолько не совпадут. – Полностью вегетарианский. Давно мечтаю убедить тебя, что такая еда может быть не только полезной, но и вкусной. Как ты на это смотришь?

– Супер! – с преувеличенным восторгом в голосе отозвалась я. – Когда мне приехать?

– Ну, если, конечно, ты не желаешь помочь мне с готовкой…

– Ой, я бы с удовольствием, – быстро сказала я, – но у меня еще есть кое-какие дела в центре. Ты сможешь обойтись без меня?

– Будет трудно, но постараюсь, – вздохнул Олег. – Тогда жду тебя в… четыре часа?

– Отлично!

Повесив трубку, я поймала осуждающий взгляд Лариски.

– Господи, такого мужика отхватила, да еще ерепенится! – воскликнула она, хлопнув себя по бедрам. – Надо рядом с ним сидеть и караулить, чтоб из-под носа не увели, а ты…

– А я его каждый день на работе «караулю», – возразила я.

Может, Лариска и в этом права, и я слишком легко воспринимаю наши с Олегом отношения? Он стал первым мужчиной, которого выбрала я сама. Со Славкой мы дружили в школе и поженились просто потому, что все считали, что по-другому и быть не может. Роберт, хирург-ортопед, звезда городского масштаба, ухаживал за мной долго и упорно, и я наконец сдалась – в основном потому, что в тот момент чувствовала себя одинокой и покинутой: Славка сбежал, его долги навалились на меня непосильным грузом, и мне отчаянно требовалось, чтобы кто-то считал меня желанной. Подвернулся Роберт. А Шилова я сама высмотрела и пережила из-за него немало огорчений. Я ценила наши отношения, но пока не знала, хочу ли, чтобы они переросли в нечто большее, чем мы имеем сейчас, – в настоящую семью, с домашними тапками, общим тюбиком зубной пасты и разговорами о планировании бюджета на следующий месяц.

Лариска ускакала на работу: у нее было еще четыре пациента по записи. Я же решила, перед тем как ехать к Олегу, провести небольшое маркетинговое исследование и отправилась в ближайшую аптеку. На пузырьке «Виталайфа» в витрине стоял ценник с цифрой «999.99».

– И покупают? – поинтересовалась я у скучающей девушки-фармацевта.

– Еще как! – ответила она, не шевельнувшись, словно была манекеном в дорогом бутике.

– И цена не смущает? – удивилась я.

– Шутите? Да сейчас тысяча рублей – вообще не деньги!

– А польза-то есть?

– Есть.

Лаконичность фармацевта уже стала выводить меня из себя.

– А как давно вы торгуете этим препаратом? – напоследок спросила я, поняв, что задушевной беседы о достоинствах «Виталайфа» с этой девицей ожидать не приходится.

– Полгода уже.

– И жалоб не было?

Она посмотрела на меня так, словно я задала вопрос, отвечать на который без адвоката просто нельзя.

В следующей аптеке я столкнулась с совершенно противоположной ситуацией. Две девушки прямо-таки выпрыгнули из-за прилавка в зал, чтобы выглядеть и звучать более убедительно. Они наперебой стали нахваливать мне «Виталайф» и расписывать его невероятное воздействие на кожу, волосы, ногти, слово в слово повторяя тираду красавицы с рекламного ролика, который продемонстрировал мне в своем кабинете Лицкявичус. На мой вопрос о жалобах обе девушки округлили глаза: нет, ничего такого ни разу не происходило.

– Понимаете, – сказала одна из них, – это ведь не лекарство, поэтому эффект не может быть мгновенным! В инструкции написано, что БАД нужно принимать как минимум в течение двух-трех месяцев, чтобы заметить положительную динамику.

Я не стала продолжать расспросы в других местах, тем более что часы неумолимо отсчитывали время, и мне вовсе не хотелось подводить Шилова и опаздывать на обед.

Он встретил меня в фартуке – как мило! Я заметила, что если для нас, женщин, готовка является чем-то обыденным и банальным, не требующим никакого особого антуража, то у представителей противоположного пола все иначе. Мужчины любят, чтобы все выглядело основательно, поэтому надевают фартук, достают дорогую посуду и ставят на стол сервиз, а не разномастные тарелки и ложки.

– Ты как раз вовремя! – радостно воскликнул Олег, клюнув меня в основание шеи. Если он сделает это еще раз, то мне вообще будет не до обеда! – Самосы уже подходят.

– Кто подходит? – с любопытством переспросила я.

Шилов только улыбнулся в ответ. Из кухни доносились невероятно вкусные запахи.

– Что, совсем без мяса? – с подозрением поинтересовалась я, приподнимая крышку одной из трех стоящих на огне кастрюль.

– Положи на место! – велел Олег. – Просто сядь и расслабься.

Как и ожидалось, стол Шилов накрыл красиво – не забыл даже цветы, мои любимые лилии. Я даже не предполагала, что у Олега есть красивая посуда, ведь он до сих пор не распаковал свои сумки, привезенные из Москвы. Значит, все это ради меня? Вот что я называю «положительной динамикой»!

Взяв небольшой поднос, Олег принялся расставлять на нем маленькие стальные мисочки и наполнять их вкусно пахнущими блюдами. Попробовав из первой же мисочки, я едва не проглотила язык от удовольствия.

– Удивительно! Неужели ты даже в соусе не использовал мясной бульон?

Шилов покачал головой.

– Ты в курсе, что в Индии был такой царь – Акбар? – спросил он вместо ответа.

– Это который из Великих Моголов?

Помню, в детстве мне в руки попалась книжка под названием «Истории о царе Акбаре и его визире Бирбале». Это был сборник остроумных рассказов о жизни при дворе Великих Моголов, но мои знания исчерпывались этим единственным произведением. Тем не менее, продемонстрировав свою поверхностную эрудицию, в глазах Олега я прочла уважение.

– Совершенно верно! – сказал он. – И он был мусульманином – как и все моголы. А женился на индуистке, принцессе Джодхе.

Нет, так глубоко индийскую историю я не знала.

– Это был брак, основанный исключительно на политическом расчете. С его помощью Акбар надеялся удержать коренное население Индии и, самое главное, раджпутов – местной знати – от восстания против владычества могольских захватчиков. Джодха не хотела принимать ислам, и многие при дворе Акбара считали, что их брак обречен, если Акбару не удастся ее переубедить. Принцесса была женщиной умной. Она стала постепенно приучать мужа к своей религии, к обычаям, но начала с еды. Индусы не ели мяса, а мусульмане, напротив, не представляли себе полноценного ужина без него. Но Джодхе удалось угодить вкусу царя: попробовав ее чисто вегетарианскую стряпню, он приказал, чтобы с этого дня раз в неделю во дворце подавали только такую пищу.

– По-моему, мы поменялись ролями, – заметила я, когда Олег закончил свой рассказ. – Ты – Джодха, а я, судя по всему, Акбар?

– В наш век повальной эмансипации и не такое случается! – рассмеялся Шилов. – Но мне удалось тебя убедить, что и без мяса еда может быть вкусной?

– Ну, если мне не придется принимать индуизм и носить сари вне дома, то, пожалуй – да!

Пообедав, мы переместились в спальню. Олег включил телевизор, и я, удобно устроившись на его плече, погрузилась в глубокую нирвану. Показывали какой-то юмористический концерт. После пары довольно забавных номеров на экране возникло знакомое лицо красотки в белом халате, энергично потрясающей пузырьком с «Виталайфом» за 999,99 рубля. Никуда не денешься от этого дела!

– Вот лажа! – фыркнул Шилов после первых нескольких фраз. – Неужели кто-то покупается на такую туфту?

– Судя по тому, что чуть ли не все аптеки города торгуют этой, как ты говоришь, «лажей» – да! – отозвалась я. – Слушай, – вдруг вспомнила я о своем разговоре с Лариской и ее выводах в отношении мужа Лиды, – а ты стал бы спать с женой в разных спальнях?

Олег удивленно поднял брови.

– С чего такой вопрос?

– Да просто интересно, – ответила я беспечным тоном. – Так стал бы?

– Ну, честно говоря, – сказал Шилов, – мы с Мариной так и спали – в разных спальнях.

– Наверное, после… смерти Даши, да?

Маленькая дочь Олега утонула в аквапарке несколько лет назад. У них с женой Мариной уже до этого начались скандалы, и дело шло к разводу. После смерти дочери Шилов и уехал в Питер из Москвы, расставшись с супругой.

– Нет, – покачал головой Олег. – Практически с самого начала мы спали раздельно. Имея разные графики работы, нам было трудно полноценно отдыхать. Марина приходила с концертов за полночь и спала часов до двух дня, а мне вставать в шесть-семь утра. В общем, не высыпались. Поэтому, чтобы лишний раз не беспокоить друг друга, нашли такой вот выход.

Я задумалась. Что ж, вполне разумное объяснение. Анатолий работал, Лида – нет. Кроме того, объяснения Анатолия вполне соответствовали характеру его жены: она столько сил, времени и денег тратила на свою внешность и здоровье, что могла не желать, чтобы муж видел ее не во всем блеске, а помятой и заспанной – все-таки не девочка уже!

– А вот нам с тобой это необязательно! – вкрадчиво заговорил Олег, прерывая мои раздумья. – И ты, и я – ранние пташки, поэтому нам и одной спальни достаточно!

Его рука начала требовательно пробираться под мою футболку, нащупывая грудь.

– Да, – выдохнула я, – тем более что я тебе не жена!

– Никакой разницы нет, – промурлыкал Шилов, одной рукой переворачивая меня на спину, как гамбургер на решетке, и нависая надо мной. – Знаешь, индийские блюда являются отличными афродизиаками…

– Да что ты говоришь? – Я широко раскрыла глаза, на самом деле уже ощущая действие острого соуса карри на мою нервную систему: возбуждение распространялось изнутри наружу, постепенно охватывая конечности. Олег щекотал мое ухо своим теплым дыханием, время от времени касаясь языком чувствительных мест на моем лице и шее. Затем Шилов закатал мою футболку вверх, обнажив живот, и переместился вниз. Я шумно вздохнула и задышала, как паровоз, пытаясь обхватить его бедра ногами. Однако Олег вовсе не хотел сокращать удовольствие и позволять мне перехватить инициативу.

– Лежи тихо, Джодха! – проговорил он, гладя мой живот.

– Я думала, что Джодха – это ты, – тяжело дыша, все же умудрилась возразить я.

– В Индии это не имеет значения, – ответил Олег, снимая с меня наконец футболку. – Слыхала о переселении душ?

Что-то я о таком действительно слышала. Все индийские боги имеют две ипостаси – мужскую и женскую, потому и изображения их отличаются женоподобием. Судя по тому, что я успела узнать от Шилова, душа человека может переселяться как в мужское, так и в женское тело, не делая различий. Она может перейти даже в дерево или цветок. Однако в данный момент мне было совершенно все равно, кто из нас Олег, а кто – Агния, потому что это все равно никак не влияло на состояние полного, абсолютного, всепоглощающего блаженства, которое испытывали мы оба…

* * *

Олег уговаривал меня остаться на ночь, а потом вместе отправиться на работу, но я все еще не могла отказаться от привычки всегда просыпаться в собственной постели. Ни одной моей вещи все еще не было в квартире Олега – не потому, что он не предлагал, а потому, что я никак не решалась на глобальные перемены. Кончилось все тем, что ему пришлось купить мне зубную щетку, домашние тапочки и махровый банный халат с полотенцем.

Придя домой, я первым делом взглянула на часы в прихожей. Они показывали половину двенадцатого – почти «детское» время. Тем не менее, судя по тишине в квартире, мама уже спала. Дэн, несомненно, тоже находился дома, так как в противном случае бабушка ни за что не легла бы, а сидела в ожидании внука.

Я старалась не производить шума, но сынуля все равно выгребся из своей комнаты в одних трусах и оглядел меня критическим взглядом.

– Крадешься, как вор? – насмешливо спросил он.

– Ничего я не крадусь! – обиженно ответила я. – Не хотела вас будить.

– Голодная небось? Ба тут наготовила на целый полк!

– Не-а, – покачала я головой, сбрасывая туфли и проходя на кухню, отмахиваясь от Куси, которая пыталась всецело завладеть моим вниманием. – Но чаю хочу – просто умираю. И ты присядь-ка, милый: надо потолковать как следует.

Лицо сынули вытянулось, но спорить он не стал и послушно уселся на стул, вопросительно глядя на меня синими нагловатыми и невероятно красивыми глазами Славки.

– Бабушка настучала? – догадливо поинтересовался Дэн. – Что на этот раз?

– Не смей так говорить! – рыкнула я. – Расскажи мне лучше о своей девушке.

– О какой именно, ма? – невинным тоном спросил сын.

– О той, которая тебе в матери годится, – не ведясь на его игривый тон, ответила я.

– А-а, – протянул Дэн. – О Люсьене, что ли? А что ты хочешь узнать?

– Ну, например, где вы познакомились? Есть ли у нее дети? Чем такую взрослую женщину мог привлечь птенчик вроде тебя?

– Птенчик?! – возмутился сынуля. – Ну, мать, ты даешь! Познакомились мы в галерее Славинского. Дети у нее есть – двое, между прочим! И муж.

– И муж?! – в ужасе воскликнула я, впервые осознав, что мама, похоже, права, что беспокоится по поводу этой Люсьены. – Ну, знаешь…

Я не могла подобрать слов, а ведь считала, что хорошо подготовилась к беседе с сыном!

– Да не волнуйся ты так, ма, – вздохнул он. – Это совсем не то, что ты думаешь. Мы с Люсьеной… В общем, мы просто друзья.

– Друзья – с тридцатилетней теткой?! – взорвалась я. – Ты, мой дорогой, может, с ней и дружишь, но она-то всяко какую-то цель преследует!

– Да ладно тебе, ма! – отмахнулся Дэн. – Никакой у нее цели нет – во всяком случае, такой, которую ты подразумеваешь.

– Тогда какой ей резон с тобой встречаться? Пушкина дуэтом почитать?

– Мне, по-твоему, нечем привлечь женщину? – обиделся Дэн.

– То, чем ты можешь ее привлечь… В общем, Дэн, я тебя прошу – брось ты эту бабу, пока ее муженек тебе рыльце не начистил!

– Не волнуйся, ма, ничего такого не произойдет, – пообещал он мне. – Ты мне доверяешь?

По правде сказать, Дэн еще ни разу меня не подводил, не попадал в большие неприятности. В конце концов, когда-то надо отпустить вожжи и позволить отпрыску самому строить свою жизнь. Однако не рановато ли – в семнадцать лет?

– Надеюсь, ты, по крайней мере, не сделаешь меня бабушкой в ближайшее время? – обреченно спросила я.

– Скорее вы с Шиловым сделаете из меня старшего брата! – парировал Дэн.

– Типун тебе на язык! – замахала я руками. – Еще одного «гения» вроде тебя я не выдержу!

– Если тебе повезет, то родится элементарная посредственность!

Я оглянулась в поисках предмета, который можно было бы швырнуть в моего юмориста, но ничего подходящего вокруг не оказалось, поэтому мне пришлось оставить эту мысль.

– Ладно, – сказала я, решив закончить с этой темой. – А теперь мне нужна твоя помощь.

– Помощь? – оживился сынуля. – Что надо сделать?

– Сможешь мне в Интернете одну статью отыскать?

– В какой газете?

– В том-то и дело, что не знаю.

– А о чем хоть – знаешь?

– О препарате под названием «Виталайф».

– Дурацкое название! – заметил Дэн. – А что с ним не так?

– Пока не знаю. Так сможешь найти? Там должно быть об отравлении синильной кислотой.

– Ого! Ну, постараюсь. Когда надо-то?

– Вчера.

– Понял – иду прямо сейчас.

Через пятнадцать минут, после того как я приняла душ, Дэн протянул мне распечатку. Статья называлась «Смерть без рецепта». На самом деле на полноценную статью она даже не тянула – так, небольшая заметка журналиста по имени Сергей Афанасьев. Он писал, что за последние два месяца три человека скончались от странного диагноза – отравление синильной кислотой, что в наше время звучит дико и необычно. Проведя журналистское расследование, Афанасьев выяснил, что все жертвы принимали БАД под названием «Виталайф». Журналист возмущался, что ему легко удалось это выяснить, а вот следственные органы почему-то никакой связи между смертями и препаратом не нашли. Еще он писал, что такое пренебрежение к фактам может стоить жизни еще кому-то и в тюрьме окажутся совершенно не те люди, которым там место.

– Я вот думаю, – сказал Дэн, заметив, что я закончила читать, – а как он это все раскопать-то сумел? В смысле, как он на «Виталайф» вышел, ведь это нужно знать, что именно принимали умершие, а как это выяснить, если БАДы отпускаются без рецепта?

– Может, с родственниками разговаривал? – предположила я, вспомнив о собственном визите в дом Лиды и обыске. – Не знаю, как журналисты это делают, но, если бы не они, общественность никогда не узнала бы ни об Уотергейте, ни о Клинтоне и Монике Левински…

– Да нет, ма, ты не права, – возразил сынуля. – Все эти дела – политический заказ противников Никсона и Клинтона. Если бы не было заказа, то не было бы и дела, уж можешь мне поверить!

Ну, до чего же умный мой сынок, а? Всего семнадцать лет, а уже в политике разбирается, как взрослый!

– Ладно, – согласилась я, – то – политический заказ. Но ведь есть же и другие расследования – о лекарствах, о взятках, например: вот в прошлом году министра здравоохранения в отставку отправили…

– Нет, опять ты ошибаешься: это тоже кому-то нужно! Думаешь, как они наводки получают?

– На самом деле сейчас неважно, кто из нас прав, – сказала я. – Даже если эта статья написана по заказу, никто не отменял факта, что все эти люди умерли, а препарат не только не снят с производства, но и никакая проверка по делу не проводится.

– Ой, ма, – покачал головой Дэн, – что-то мне начинает казаться, что ты опять ввязываешься в неприятную историю! Может, раскроешь тайну и расскажешь, зачем тебе все это?

– Да что – это? – сделала я большие глаза. – Просто интересно, не бери в голову. И вообще, отправляйся-ка ты спать, а? Завтра в школу, на консультацию…

– Ну вот! – разочарованно развел руками Дэн. – Как что-то интересное, так меня, как маленького, суют в кровать!

Сынуля уполз в свою комнату, а я плюхнулась в кресло со смятой распечаткой статьи о «Виталайфе». Может, Дэн прав в своих предположениях? Если, как утверждает Лицкявичус, завод по производству препарата принадлежит родственнику вице-губернатора, то эта статья вполне могла быть направлена именно против Кропоткиной. Как говорится, хочешь зацепить высокопоставленного чиновника, копай среди родных и близких: кто-то квартирку прикупил на «нетрудовые доходы», кто-то в офшорный банк перевел сумму, на которую родственнику пришлось бы пахать не одну, а тридцать три жизни – при условии, что работать он будет честно. Но все это не имеет значения, потому что, кому бы ни было выгодно опорочить производителей «Виталайфа», смерть трех человек (а вернее, уже четырех, включая Лиду!) является неопровержимым фактом. И если «Виталайф» тут совершенно ни при чем, то совпадение получается из разряда фантастических!

* * *

На работе я забываю обо всем на свете, потому что обычно у меня редко выдается свободная минутка между операциями. Когда же это все-таки происходит, я стараюсь немного расслабиться – выпить кофе, почитать журнал или просто тупо посидеть на крыше больницы, особенно в хорошую погоду, и позагорать. Когда я на операции, то никогда не беру с собой мобильник и перевожу его в вибрационный режим. Все мои близкие в курсе, что звонить мне в рабочие часы не стоит. Те же, кто очень хочет до меня добраться, могут сделать это и в другое время или, по крайней мере, ограничиться SMS. Две операции проводил Олег, ассистировал Паша Бойко. С некоторых пор Шилов продвигал парнишку, и я не сомневалась, что тот скоро получит лицензию на проведение операций по эндопротезированию – разумеется, только после того, как окончит ординатуру.

Я обожаю работать с Олегом – и не только потому, что мы любовники: Шилов в операционной – бог, и с этим согласны все, кто его знает. Паша смотрит на него как на высшее существо, ходит за ним, словно тень, и готов выполнять любые распоряжения Олега. Если бы Шилов был похож на Роберта, то пользовался бы этой собачьей преданностью, и Паша, вместо того чтобы оперировать, без конца варил бы ему кофе и выполнял функции курьера.

По окончании последней операции я вернулась в ординаторскую в свое отделение и упала на диван – благо он оказался свободен, потому что я появилась позже остальных. Часы показывали половину пятого, и я вполне могла отправляться домой, но решила немного отдохнуть и проверить свои звонки и послания. Оно было всего одно – почти четыре часа назад – от Лицкявичуса. «Если хотите знать новости – по тому же адресу в 21.00». И все! Как и в первый раз, он не интересовался, удобно ли мне прийти именно в это время, и само написание цифры – 21.00 – казалось, не допускало и мысли об опоздании. Тем не менее расчет его был верен, и я, забыв об усталости, вскочила на ноги в надежде успеть домой, чтобы переодеться. Не знаю, по какой причине, но я просто не могла позволить себе предстать пред очи главы ОМР в растрепанном виде, уставшей и одетой как попало. Нет, я должна выглядеть на все сто, чтобы у него и мысли не возникало общаться со мной свысока! С другой стороны, я почему-то чувствовала, что как бы ни выглядела, на отношение Лицкявичуса ко мне это никак не повлияет: этот человек – законченный шовинист и женоненавистник, мое общество ему навязали, никакими действиями я не смогу этого изменить.

На этот раз я опоздала и пришла на десять минут позже. К счастью, первой, кого я встретила, оказалась Вика.

– Ой, привет! – как всегда радостно воскликнула она. – А Андрей Эдуардович уже начал совещание. Проходите!

Лицкявичус даже не повернул голову в мою сторону. Я, чувствуя себя невероятно виноватой из-за десятиминутного опоздания, примостилась у самой двери, подальше от него, и принялась исподтишка разглядывать присутствующих. Всего в небольшом кабинете Лицкявичуса, исключая его самого, находилось четыре человека, и все, как и предупреждала Вика, представители противоположного пола. Один из них, пожилой человек лет под семьдесят, единственный из всех присутствующих, что-то быстро записывал в блокноте – конспектировал Лицкявичуса?

– Итак, как я уже говорил, – делая упор на это «уже», явно предназначавшееся мне, начал Лицкявичус, – у нас еще одна жертва!

– Боже милостивый! – пробормотал пожилой мужчина, прекращая вести записи. – Да что же это такое?!

– Да, – кивнул Лицкявичус. – На этот раз – владелец сети автосервисов «Амиран» Гаспарян Ролан Вазгенович. Никакой связи с предыдущими умершими нет.

– Между теми тремя тоже не было ничего общего, – заметил полный бородач в очках.

– Четырьмя! – пискнула я и сама себе удивилась. Все головы одновременно повернулись в мою сторону.

– Это – она, да? – поинтересовался у Лицкявичуса бородач.

– Она, – признал тот без особого удовольствия.

– Да ты бы хоть представил нас, что ли, Андрюша? А то не по-человечески как-то получается!

До этого самого момента мне и в голову не могло прийти, что кто-то может называть Лицкявичуса на «ты» и по имени!

Он сделал то, о чем его просили. Бородач оказался психиатром, и я даже вспомнила, что его имя мне знакомо: Павел Кобзев являлся одним из видных профессионалов в своей области, и, хотя лично я с ним встретилась впервые, кажется, до этого пару раз видела его по телевизору в популярных передачах. Наверное, они с Лицкявичусом одного возраста – под пятьдесят и, возможно, учились вместе? Это объясняло некоторую фамильярность, которую продемонстрировал Кобзев. Пожилой мужчина оказался Георгием Георгиевичем Мдиури, фармацевтом. Третьим был Илья Лопухин, отказавшийся назвать свое отчество в силу сравнительно молодого возраста – чуть за тридцать. Тем не менее он уже являлся доктором медицины, а работал терапевтом-диагностом в одном из коммерческих медицинских центров, чья реклама ежедневно идет по нескольким каналам телевидения. Последним представили высокого, очень стройного молодого мужчину, чья внешность и поведение не просто показались мне странными, но и вызвали легкую дрожь. Звали его Леонидом Кадреску. Первым, что поразило меня в нем, была прическа: темные, абсолютно прямые волосы каким-то чудом стояли торчком на голове. Очень светлая кожа сильно контрастировала с черными бездонными глазами. Когда он смотрел на меня, в его глазах ничего не отражалось, и поймать взгляд представлялось совершенно невозможным: на меня словно глядели две космических черных дыры. Все время, что я провела в кабинете Лицкявичуса, Кадреску сидел, закинув одну длинную ногу на другую, уставившись в пространство, словно его голову занимали совершенно иные мысли. На меня он едва взглянул и снова вернулся к созерцанию своего внутреннего «я». Честно говоря, я даже не была уверена, что он вообще осознал мое присутствие! Кстати, он и был именно тем патологоанатомом, который проводил вскрытие Лиды, и отличался от милого и интеллигентного Армена, как день от ночи.

Лицкявичус не стал тратить много времени на представление и, пролаяв имя Кадреску и род его занятий, вернулся к своей папке, содержащей информацию о новой жертве.

– Значит, по Гаспаряну ничего пока нет, потому что тело все еще находится в морге больницы. Его доставят Леониду сегодня вечером. Что мы имеем по результатам вскрытия Лидии Томилиной? – спросил он у патологоанатома.

– Отравление синильной кислотой, как и во всех остальных случаях, – ответил тот. Голос у Кадреску оказался резким, он выплевывал слова отрывисто, как будто стремился поскорее от них избавиться. – Правда, есть одно отличие.

Мы все насторожились, обратившись в слух.

– Я проанализировал документы тех троих, что умерли раньше, – продолжал патологоанатом. – Состояние внутренних органов у всех примерно одинаковое, если верить отчетам, но вот в крови Пластун обнаружили интересную деталь – следы хлороформа!

– Интересно, интересно, – задумчиво пробормотал Мдиури. – Откуда они взялись?

– Возможно, ошибка? – предположил Лицкявичус.

– Не исключено, – кивнул Кадреску. – При повторном вскрытии – опять же судя по бумагам – хлороформ не обнаружен. Хотя оно и понятно: соединение крайне летуче.

– Верно, – согласился Мдиури. – А как насчет остальных веществ, содержащихся в «Виталайфе»?

– Присутствуют все те же вещества, что и у других, – ответил Кадреску, изучая свои безупречные ногти.

– А концентрации? – снова спросил Мдиури.

– Вот тут что-то странное, – словно бы нехотя проговорил патологоанатом. Я уже прекратила попытки встретиться с ним взглядом – очевидно, это дело пустое. – В крови Пластун концентрация синильной кислоты, по сравнению с другими веществами, высока, в то время как в крови других жертв она лишь слегка превышает соответствующие величины.

– И как вы это объясняете?

– Да никак, – пожал плечами Кадреску.

– Но Пластун ведь принимала искомый БАД, верно? – уточнил Лицкявичус.

– Похоже, что да. Кроме того, в бардачке ее автомобиля обнаружили фирменную баночку «Виталайфа» – наполовину пустую.

– Я ее проверил, – прокашлявшись, ответил Мдиури. – Синильная кислота присутствует в небольших количествах. Таким образом, столь малые концентрации не могли повлечь немедленную смерть, но накопление синильной кислоты постепенно могло привести к нарушению клеточного дыхания и, как следствие – к смерти жертвы.

– А остальные? – спросил Лицкявичус.

– Те же результаты. Что касается последней погибшей, Томилиной, то мне предоставили на анализ два образца. Запечатанный пузырек никакой опасности не представлял, а вот начатый – другое дело. Содержание синильной кислоты в нем в несколько раз превышает норму, безопасную для человека. Что же касается хлороформа у Пластун, – добавил он через несколько секунд, – то он содержится в некоторых обезболивающих препаратах. Но это довольно опасное вещество, и его стараются без особой надобности не использовать.

– В любом случае, – вздохнул Лицкявичус, – сейчас мы этого уже не узнаем. Просто возьмем на заметку – может, впоследствии пригодится? А теперь вернемся к синильной кислоте и подумаем, как она могла попасть в состав «Виталайфа».

Мдиури откинулся на спинку стула. Когда он заговорил, то напомнил мне пожилого профессора времен Чехова: так, наверное, такой человек мог беседовать со своими студентами – чуть снисходительно, но по-отечески мягко и доходчиво.

– Так вот, экстракт миндаля содержится в «Виталайфе» совершенно законно: миндаль обладает рядом полезных качеств и часто используется как в косметических средствах, так и в пищевых добавках. Но в тех образцах, которые проверял я и которые использовали наши жертвы, содержался горький миндаль. Вы в курсе, что двенадцать зерен горького миндального ореха являются летальной для человека дозой вследствие содержания синильной кислоты?

Мы одновременно покачали головами – все, кроме Кадреску. Интересно, он и в самом деле это знал или не хотел демонстрировать собственную неосведомленность?

– Но это – при единовременном приеме, – продолжал Мдиури, довольный нашей реакцией. – С другой стороны, если принимать маленькими дозами, то наступление смерти все равно неизбежно, но когда именно это произойдет – неизвестно. Таким образом, если, к примеру, та же Томилина съедала по две капсулы «Виталайфа» ежедневно, то эта доза была слишком мала, чтобы вызвать мгновенную смерть, но достаточна для постепенного отравления организма.

– Я так понимаю, что нашей основной задачей являлось выяснить, является ли гибель всех этих людей виной завода по производству «Виталайфа»? – подал голос Кобзев. – Разве анализ не подтверждает, что это так?

– Лишь частично, – ответил Лицкявичус. – «Виталайф» в данный момент является самым потребляемым БАДом в Питере и области – благодаря широкомасштабной рекламе. – Тем не менее у нас только четыре тела – и одно неподтвержденное, Гаспаряна.

– Почему – неподтвержденное? – поинтересовалась я.

– Потому что мы не знаем, принимал ли он «Виталайф», – любезно пояснил Лопухин.

– Да, – подтвердил Лицкявичус, – это еще предстоит выяснить, как и то, каким образом вместо экстракта сладкого миндаля, указанного в составе упаковки, туда попал экстракт горького. Теперь давайте пройдемся по жертвам. Илюша, тебе слово.

От меня не укрылось то, что Лопухина он называет на «ты», тогда как к Кадреску обращается на «вы», хотя оба парня примерно одного возраста.

– Так, у меня тут список… Вот. Первой жертвой стал Дмитрий Тюленин, адвокат по бракоразводным процессам. Его жена утверждает, что он принимал «Виталайф» в течение нескольких месяцев. Интересный факт: она его тоже принимала, но жива-здорова! Я провел ее осмотр – уговаривать женщину, естественно, не пришлось, так как смерть мужа здорово ее напугала, – но она полностью в порядке, а анализы не показали наличия синильной кислоты в организме. Я выяснил, что «Виталайф» они принимали отдельно друг от друга, из разных пузырьков, и муж делал это в основном в офисе. Кстати, осмотр пациентки мне пришлось проводить в камере предварительного заключения: ее арестовали по подозрению в убийстве супруга. Второй была Валентина Глушко, домохозяйка. Ее мужа задержали по подозрению в убийстве, но выпустили, так как не смогли доказать причастность к отравлению. Потом умерла Ирина Пластун, модель, новое лицо французской косметической фирмы «Кораль» в России. Ну, с Томилиной все ясно, а по Гаспаряну еще надо работать.

– Можно ли проследить какую-то связь между жертвами? – задал вопрос Кобзев.

– Не-а, – покачал головой Лопухин. – Все жили и работали в разных местах, между собой знакомы не были. Возраст тоже разный: Тюленину чуть за сорок, Пластун – двадцать четыре, Глушко – тридцать восемь. Томилиной, как я понимаю…

– Тридцать девять, – вставила я. – Как и мне.

– А Гаспаряну недавно исполнилось шестьдесят пять, – закончил Илья.

– Думаю, – сказал Лицкявичус, – здесь все ясно: смерть всех вышеперечисленных наступила вследствие принятия «Виталайфа» (только по Пластун остается ряд вопросов). Следственные органы не нашли никакой другой связи между жертвами, потому дело и поручено нам. Если такая связь существует, то Вика ее найдет: она прекрасно умеет анализировать факты. Однако на данный момент приоритетным для нас является другое направление, а именно – «Виталайф». Существует две возможности. Первая: погибшие отравились контрафактной продукцией, в которую вместо вытяжки из сладкого миндаля добавили вытяжку из горького. В этом случае необходимо выяснить, кто производит подделку. И вторая версия (замечу, крайне нежелательная для руководства), что завод по производству данного БАДа является виновником какого-то сбоя на линии, вследствие чего и наступили вышеозначенные смерти.

– А если результат окажется, как вы выразились, «нежелательным», – сказала я, – что из этого воспоследует?

Лицкявичус наградил меня тяжелым взглядом, но неожиданно я получила поддержку в лице того, от кого никак этого не ожидала.

– Хороший вопрос, – заметил Кадреску, внезапно поднимая глаза. – Насколько я понимаю, данное расследование проводится не по чьей-либо жалобе, а конкретно по заданию члена городского правительства? Что, если его результаты этому… члену не понравятся?

– Наше дело – расследовать, а с результатами пусть разбираются вышестоящие инстанции, – ответил Лицкявичус. – Если вы имеете в виду, не входит ли в нашу задачу подтасовка результатов, чтобы они «понравились» кому надо, то мой ответ – нет. Что узнаем, то и передадим наверх, без купюр. Еще вопросы есть?

Вопросов больше не было. На самом деле, думаю, как и я, многие хотели бы еще поспрашивать – и о наших конкретных полномочиях, и о том, насколько сильно ОМР зависит от учредителей, но Лицкявичус, судя по всему, не был расположен удовлетворить наше любопытство, поэтому никто не решился продолжать тему.

– Тогда поговорим о распределении заданий, – продолжал Лицкявичус, подведя черту. – Вика займется анализом биографий жертв на предмет поиска чего-нибудь, их объединяющего.

– Слушаюсь, Андрей Эдуардович! – раздался звонкий голос из-за перегородки. – Уже работаю!

– Отлично. Паша, ты возьмешь под контроль родственников погибших. Как психиатру, тебе проще их разговорить, да и они с большей охотой расскажут тебе обо всем, что знают. Тебе поможет Илья. Леонид продолжит вскрытие последнего трупа – Гаспаряна – и составит сравнительный анализ данных по всем пяти жертвам. Георгий Георгиевич, вы ему поможете?

– Обязательно, – кивнул Мдиури, снова открывая свой блокнот, словно торопился записать задание, боясь забыть.

– А я, пожалуй, попробую пробиться сквозь стену молчания и побеседовать со следователями, ведущими все эти дела об отравлениях, – закончил Лицкявичус.

– А я? – спросила я. – Для меня задания не предусматривается?

Чем дальше, тем больше я приходила к выводу, что Лицкявичус намерен игнорировать меня. Чего он ожидал – что я, побарахтавшись без помощи и поддержки, сама откажусь от участия в расследовании? Интересно, какова была цель Кропоткиной, когда она решила включить меня в группу ОМР?

Он посмотрел на меня так, словно вообще забыл о моем существовании или никак не думал, что я все еще нахожусь в помещении.

– Вы? – переспросил он. – Вы, Агния Кирилловна, можете присоединиться к кому угодно – по вашему выбору.

Как мило с его стороны! Лицкявичус в присутствии всей группы дал понять, что я среди них – лишняя.

– Мы будем очень рады, если Агния нам поможет, – улыбнулся бородач Кобзев, послав мне ободряющий взгляд. – Разговор с родственниками может занять много времени, и чем больше народу примет в этом участие, тем лучше, на мой взгляд. Надеюсь, ты не против, Андрюша?

– Почему я должен быть против? – пожал плечами Лицкявичус. – Если это подходит Агнии Кирилловне, разумеется!

Когда мы вышли из кабинета, Мдиури добродушно попрощался. Кобзев галантно поцеловал мне руку и сказал:

– Это хорошо, что Андрей подключил вас к расследованию: женское общество нам не помешает, разбавит, так сказать, кружок занудных мужчин. Честно говоря, удивлен!

– Чем именно? – спросила я.

Однако Кобзев почему-то сделал вид, что не слышал моего вопроса. Вместо ответа он поинтересовался:

– Когда мы сможем приступить к опросу? Завтра у меня три лекции в университете и одна – в меде, но я заканчиваю около трех.

– У меня выходной, – сказал внезапно нарисовавшийся справа от меня Лопухин. – Могу прямо с утра взять на себя кого-нибудь, если хотите.

– Тогда бери Пластун, – предложил бородач. – Она была молодая, а ты, за исключением Леньки, которому общение с живыми людьми вообще противопоказано, из нас самый юный, поэтому тебе сподручнее разговаривать с ее окружением.

Похоже, Кобзев в этой компании на короткой ноге со всеми – даже с Кадреску, который, как мне показалось, ведет себя как законченный аутист.

– Я освобождаюсь в пять, – сказала я.

– Тогда выбирайте – Гаспарян, Тюленина или Глушко?

– Лучше Тюленина, – попросила я, решив, что разговаривать с женщиной мне будет проще. – И еще мне бы хотелось поговорить с мамой Лиды – все-таки она была моей подругой, ее муж задержан…

– Вот и ладненько! – обрадовался Кобзев. – А вечерком предлагаю встретиться «У Потапыча» и обсудить результаты.

– «У Потапыча»? – переспросила я.

– Это такой ресторанчик, классное заведение, – пояснил Лопухин. – Я напишу вам адрес.

Когда мужчины вышли, я осталась одна посреди Викиной вотчины, заставленной техникой. Девушка подошла ко мне и тихо произнесла:

– Ну, как вам наш зоопарк? Особенно этот Кадреску – жуткий тип, да? Ему бы в фильмах ужасов сниматься!

Честно говоря, я не вполне согласилась с Викой. Леонида, я абсолютно в этом уверена, многие женщины сочли бы очень привлекательным, если бы не его, мягко говоря, «странности». От блуждающего взгляда, резкого, отрывистого голоса и манеры держаться и в самом деле становилось жутковато. Прибавьте к этому еще и профессию – как известно, не самую популярную в мире! – и портрет графа Дракулы готов.

– Вот уж не знаю! – передернула плечами девушка, демонстрируя свое полное несогласие. – А на Андрея Эдуардовича вы не обижайтесь, – добавила она, дотрагиваясь до моей руки. – Он с женщинами… это… в общем, не очень ладит.

– Но с тобой же у него получается? – возразила я.

– Со мной?! – расхохоталась Вика. – Да я думаю, что Андрей Эдуардович вообще не знает, что я девушка! Считает меня пацаном, и почти прав: я терпеть не могу большинство вещей, которые обожают девчонки, мне самой гораздо интереснее общаться с ним или, скажем, с вами, чем с моими сверстниками. Кроме того, я выросла на его глазах.

– А почему твой Андрей Эдуардович так плохо относится к женщинам? – спросила я, прерывая поток излияний Вики.

Неожиданно Пеппи покраснела и отвела глаза.

– Да не знаю я, – сказала она слишком быстро, чтобы я ей поверила. – Это просто… мое наблюдение, что ли? В его области деятельности женщин мало, и общаться он с ними не очень умеет. Зато вот Паша Кобзев – просто душка, правда?

Вика называет «Пашей» человека, который втрое старше ее?! С другой стороны, я готова была согласиться с девушкой: Павел Кобзев из всей команды в самом деле произвел на меня наиболее благоприятное впечатление, и только он действительно попытался сгладить неприятное впечатление от разговора с Лицкявичусом. Однако, даже принимая во внимание все вышесказанное, я не могла не признать, что он находится на своем месте, и, чем бы ни руководствовался губернатор при его назначении на пост главы ОМР, выбор абсолютно верен: Лицкявичус – прирожденный лидер, умеет правильно расставлять акценты и раздавать задания в четком соответствии с персональными и профессиональными качествами каждого из них. Мне только было очень обидно, что мужской шовинизм мешает ему отнестись ко мне серьезно и с тем же уважением, какое Лицкявичус проявлял к другим членам группы, включая Вику. За годы своей медицинской карьеры я с таким отношением сталкивалась не раз – и, между прочим, продолжаю сталкиваться до сих пор, хотя, слава богу, гораздо реже, чем в юные годы – взять хотя бы нашего главного! Если мужчине достаточно просто быть высоким профессионалом и всего однажды доказать, что он чего-то стоит, то женщине приходится снова и снова демонстрировать, что она имеет право находиться на своем месте и тягаться с противоположным полом. Шилов, кстати, и подкупил меня именно тем, что не делает различий между мужчинами и женщинами, когда речь идет о работе. Он оценивает людей исключительно с профессиональной точки зрения и относится соответственно. По крайней мере, мне хочется так думать!

Сама не понимая, почему для меня это так важно, я все же решила доказать Лицкявичусу, что и я тоже кое на что способна.

* * *

Я, конечно, слышала поговорку, что бедных адвокатов не бывает, но теперь воочию убедилась в том, что она не врет. Мне никогда не приходилось видеть, как живут юристы с успешной адвокатской практикой – до сегодняшнего дня. Семейство Тюлениных обитало в шикарном пентхаусе одного из новых высотных домов в районе станции метро «Пионерская». Хотя в подобных случаях расположение станции метро вблизи дома не так важно: уверена, у Тюлениных имеется автомобиль, а возможно, даже не один! Раньше я в пентхаусах не бывала, и мои знания о них ограничивались названием одноименного журнала для мужчин и определением из словаря. По самым скромным прикидкам, квартира насчитывала метров двести, а обставляли ее с претензией на старину.

Женщина, возникшая на пороге, никак не походила на вдову известного адвоката. Однако, как тут же выяснилось, ею и не являлась. Горничная проводила меня в гостиную, где я и увидела Анну Тюленину. Ей было на вид лет тридцать, но, полагаю, она просто выглядела моложе своих лет и прекрасно сохранилась. Находясь в своем собственном доме, Тюленина облачилась в брючный костюм персикового цвета и туфли на шпильке. Конечно, я предупредила ее о визите, но никак не ожидала, что ради меня станут так наряжаться. Хотя, возможно, мое понимание того, как следует женщине выглядеть дома, ошибочно? Не скажу, что Анна Тюленина оказалась писаной красавицей, но шарм в ней определенно был.

– Вы продолжаете расследовать смерть моего мужа? – тихо поинтересовалась она, предложив мне присесть напротив. – Лена, кофе для меня и… – она устремила на меня вопросительный взгляд.

– То же самое, пожалуйста, – отозвалась я, пытаясь дружелюбной улыбкой смягчить приказной тон Тюлениной: честно признаться, не привыкла к тому, чтобы меня обслуживали – за исключением мест вроде парикмахерской или ресторана, – и чувствовала себя несколько неловко.

– Мне казалось, дело зашло в тупик? – продолжала Анна, когда горничная удалилась выполнять распоряжение.

– Так и есть, – подтвердила я. – Потому его и поручили нам.

– Впервые слышу об ОМР, – покачала головой женщина.

– Это новая организация. Мы занимаемся случаями, связанными с медициной. Вас, насколько я понимаю, задерживали, но потом отпустили?

– Да, – кивнула Тюленина, открыто глядя мне прямо в глаза. – Совершенно естественно, что я стала первой подозреваемой.

– Естественно? – переспросила я.

– Видите ли, – пояснила она, – сама будучи адвокатом – в прошлом, разумеется, – я кое-чему научилась, в частности тому, что в случае смерти мужа или жены чаще всего виноват именно супруг. Так что удивления не испытала. Благодаря связям мужа у меня также оказался отличный адвокат, который в пух и прах разбил версию следствия о моей якобы причастности к смерти Мити. Тем не менее дело застопорилось, и, кроме меня, других подозреваемых не нашлось. Скажите, неужели все дело в «Виталайфе»?

– Похоже, что так, – подтвердила я.

– Господи, какой ужас! – пробормотала Анна, сжимая руки в замок на коленях. – Но я ведь и сама его принимаю… Вернее, принимала – до Митиной смерти.

– А у вас случайно не сохранилось баночек из-под капсул?

– Милиция все изъяла, – покачала головой Анна. – Я купила три баночки «Виталайфа», но лишь в одной обнаружили синильную кислоту – в той, что я дала Мите. Подумать только, ведь это именно я убедила мужа принимать БАД! Митя никогда ничем подобным не увлекался, не верил в это, но в последнее время он сильно уставал, у него был пониженный жизненный тонус, и я решила, что раз мне «Виталайф» так хорошо помогает, то и ему… Это я, я его убила!

Женщина закрыла лицо руками, и ее плечи стали подозрительно вздрагивать.

– Не надо так! – попыталась утешить ее я. – Вы тут совершенно ни при чем: уже пять человек пострадали от того же препарата, и, похоже, имело место массовое отравление.

– То есть, – всхлипнув, проговорила Тюленина, – вы хотите сказать, что никто и не собирался убивать Митю? Это всего лишь проклятая случайность?

– Не случайность, а в лучшем случае халатность, нарушение рецептуры или что-то еще – пока невозможно сказать наверняка. А как долго ваш муж принимал этот БАД?

– Почти три месяца, – ответила женщина.

– А вы?

– Около года – начала в прошлом августе, кажется. Самое интересное, что «Виталайф» действительно хорошее средство: от него и вправду улучшился цвет кожи, нормализовался обмен веществ… Как такое вообще могло произойти? Вы говорите, пять человек пострадали? И все умерли?

– К сожалению, да.

– И те, кто производит эту отраву, все еще продолжают работать?

– Обещаю, Анна Григорьевна, мы сделаем все, чтобы виновные в смерти этих людей – в том числе и вашего мужа – понесли заслуженное наказание.

– Если я чем-нибудь смогу помочь, – сказала Тюленина, – обязательно обращайтесь! Звоните в любое время, задавайте любые вопросы.

– Спасибо, я так и сделаю.

Покинув квартиру Тюлениных, я попыталась переосмыслить, что нового узнала, и пришла к выводу, что практически ничего. По всему выходило, что во всем виноват «Виталайф» и искать надо именно на заводе по его производству.

Мы встретились с группой ОМР в ресторане «У Потапыча» в назначенное время. Я пришла последней, хоть и не опоздала: Кобзев, Лопухин и Вика уже сидели за столиками.

– Я сделал заказ за вас, – сообщил Кобзев, как только я села.

– Это правильно, потому что Павел знает все меню наизусть! – добавил Илья, словно я собиралась возражать.

Пока мы ждали – надо заметить, довольно долго, – я рассказала о результатах своего визита к Анне Тюлениной.

– А у вас как? – спросила я, закончив свой рассказ.

– Ну, лично у меня результат примерно тот же – то есть практически нулевой, – усмехнулся Павел. – Муж Валентины Глушко – рядовой программист в одном из с трудом выживших в перестройку НИИ. Валентина не работала, вела домашнее хозяйство. Жили довольно бедно – помогала сдача квартиры, доставшаяся Глушко от умершего родственника. У супругов дочь, в пятом классе учится. Как долго Валентина принимала «Виталайф», муж ответить затруднился: жена никогда не советовалась с ним на этот счет. В последнее время она плохо себя чувствовала, но относила это на счет усталости. Хорошо бы поболтать с ее терапевтом, конечно, карточку почитать – вдруг она обращалась к врачу из-за недомогания? Хотя самому Глушко об этом ничего не известно. Кстати, его задерживали по подозрению в убийстве жены, но отпустили, так как доказать его участие в отравлении не удалось. Его спасло то, что буквально через несколько дней то же самое произошло с Ириной Пластун. Удивительно, но даже несмотря на это, дела не объединили, и они остались в ведении разных следователей! А у тебя, Илюша?

– У меня интересно! – ответил Лопухин.

Официант принес заказ и принялся деловито расставлять все на столе. При виде аппетитно выглядящих блюд у меня потекли слюнки, и я тут же вспомнила, что с утра так и не успела ничего перехватить. Когда официант закончил и удалился, Илья продолжил:

– Ирина Пластун – модель с довольно успешной карьерой. Правда, она недавно стала лицом французской фирмы «Кораль», а это несколько уменьшало ее шансы получить еще какое-нибудь интересное предложение в дальнейшем.

– Это почему? – внезапно заинтересовалась Вика.

– Ой, – отмахнулся Илья, – мне такой ликбез в модельном агентстве организовали – могу прямо сейчас начать работать в этой индустрии, вот только диплом медицинский жалко – пропадет ведь без практики! Значит, так, работа фотомодели бывает трех видов: для каталога, для журнала и для рекламы. В каталогах и журналах платят мало, но зато доход более или менее постоянный: девушки переходят от одного каталога к другому, из одного журнала в другой. Очень повезет, если работу предложит журнал типа российского издания «Вог» или «Элль» – там оплата тоже невелика, но больше возможностей, от таких предложений обычно не отказываются. Реклама – самый высокооплачиваемый вид работы, однако он обычно сильно ограничивает предложение. Если девушка начинает рекламировать продукт какой-то фирмы, то ее лицо появляется на плакатах, в витринах магазинов, на телеэкране, оно становится слишком узнаваемым, и по истечении срока контракта мало шансов на то, что какая-нибудь другая фирма захочет нанять ту же модель. С другой стороны, коллеги Ирины считали, что она отхватила жирный кусок: с ней заключили контракт на пять лет, и по его окончании Пластун могла бы уйти на покой, потому что сумма этого контракта, хоть девушка и держала ее в секрете, просто убийственная – если судить по предположениям ее подруг.

– Она тоже принимала «Виталайф»? – спросила я.

– Девчонки не в курсе, но многие из них сами его принимают. Просто удивительно, какие чудеса творит реклама: стоит крикнуть из телевизора, что именно это средство – самое лучшее, и его тут же расхватают с прилавков, словно горячие пирожки!

– «Реклама – двигатель прогресса!» – процитировал Павел, энергично жуя свой прожаренный до золотистой корочки бифштекс.

– Можете теперь представить, как они перепугались, когда я им рассказал о «Виталайфе»! – ухмыльнулся Лопухин. – Между прочим, девчонки сказали, что у Ирины был какой-то богатый спонсор (читайте – любовник), которого она ото всех скрывала.

– Может, этот любовник имеет отношение к ее смерти? – предположила я.

– Надо дождаться Лицкявичуса, – вздохнул Кобзев. – Возможно, у него есть информация от следователей.

– А почему ты так уверен, что они вообще станут с ним разговаривать? – спросил Илья.

– Станут, станут! – рассмеялся Павел, вальяжно откидываясь на спинку стула и расправляя салфетку, лежащую на коленях. – Ты не знаешь Андрея: он везде влезет! Если кто и может вытрясти из следователей хоть какие-то детали, то это именно он.

– Нет, ребята, – вступила в разговор Вика, раскрывая свой маленький ноутбук. – Похоже, все дело в «Виталайфе», как и подозревали. Это руководству не понравится, но придется их огорчить. Я проанализировала все жертвы, включая последнего, Гаспаряна: их ничто не связывает. Они все разного возраста, работали в разных местах – или вообще не работали, были женаты, замужем – или не были. Единственное, что их всех объединяет, – «Виталайф».

– Тогда я не понимаю, – сказала я, – в чем проблема? Почему до сих пор работает этот завод, если такое происходит? Почему все уголовные дела зависли в разных местах, а не объединены в одно? Неужели даже после статьи о «Виталайфе» и журналистского расследования никому не пришло в голову закрыть завод – хотя бы на время – и все проверить?

– Вы же знаете, Агния, как у нас все делается! – покачал головой Павел. – Судебно-правовая система до ужаса неповоротлива, различные отделения между собой не общаются. Кроме того, думаю, мы все уже поняли, что у завода по производству «Виталайфа» имеется «волосатая лапа» в лице вице-губернатора. Возможно, есть и другие…

– А другие точно есть! – перебила Вика радостным голосом, почувствовав, что может пролить свет хотя бы на эту сторону расследования. – Полное название завода – АОЗТ «Фармация», и его акционерами является сама вице-губернатор Кропоткина, несколько родственников членов городского правительства, а также парочка высокопоставленных чиновников из Москвы.

– Здорово! – хлопнул по столу Павел. – Если о «Виталайфе» узнает широкая общественность, то могут полететь большие головы! Ну, теперь дело проясняется.

– То есть? – не поняла я.

– Думаю, не просто так дела застопорились у разных следователей, – объяснил Кобзев. – Видимо, им не дают нормально работать, а потому и подозреваемых ищут там, где их нет и быть не может.

– Но тогда зачем вообще было привлекать ОМР? – удивилась я. – Пусть бы все шло, как идет!

– Наверное, так бы и шло, – согласился Лопухин, – если бы не та злополучная статья. Теперь они там наверху все перепугались…

– …и решили включить в работу ручную болонку, то есть – нас! – закончил Кобзев.

– Вы считаете, что ОМР для этого и создавался? – спросила я разочарованно.

– Да нет, наверное, как всегда, идея была хорошая, – вздохнул Павел. – Независимость от комитета, помощь людям, попавшим в затруднительное положение, – все очень мило и благородно… На деле все выходит не так.

И тут я решилась задать вопрос, который уже давно засел у меня в голове. Я ни за что не сделала бы этого, если бы разговор не повернул в подходящее русло.

– Почему вы вступили в ОМР? – спросила я, глядя в глаза Павлу. – Вам что-то обещали – или чем-то угрожали?

Кобзев едва не подавился куском мяса и закашлялся. Илья тут же принялся похлопывать его по спине, поглядывая на меня с укоризной.

– Ну, вы даете, Агния! – пробормотал Кобзев, отдышавшись. – Странные предположения вы делаете, ничего не скажешь! Вот вас разве заставляли?

– Нет, – честно ответила я. – Но я все равно отказалась! Оплата – мизерная, работа сложная. А вы вот – согласились!

Павел внимательно посмотрел на меня. Мне этот взгляд не понравился – вдруг почувствовала себя на кушетке у психоаналитика, а ведь он и есть психиатр! За столом повисло тяжелое молчание.

– Знаете, – сказал наконец Кобзев, когда я уже сто раз успела пожалеть о своих словах, – раньше я не понимал, почему в группу пригласили именно вас. Теперь понимаю.

Я не стала спрашивать, что он имеет в виду, потому что побоялась еще больше усилить напряжение. Мне приятно было увидеться с этими ребятами – слава богу, те, с кем мне действительно не хотелось встречаться, отсутствовали, но в целом встреча меня разочаровала. Почему-то мне казалось, что, обменявшись информацией, мы выясним много нового, предъявим это Лицкявичусу и всю его невозмутимость как ветром сдует (черт, опять я хочу произвести впечатление!).

…Я уже собиралась войти в метро, как вдруг мое внимание привлекла до боли знакомая фигура. Спрятавшись за колонной, я наблюдала, как мой сын, одетый в недавно подаренный отцом дорогой и очень стильный замшевый костюм, садится в темно-красный «мини»! Я чуть подалась вперед, чтобы разглядеть водителя в незатемненном лобовом стекле. Что ж, я и не сомневалась, что им окажется женщина, точно соответствующая маминому описанию. Значит, это и есть та самая Люсьена? Симпатичная дама, но она практически моего возраста, то есть вполне годится Дэну в матери – заморочила голову моему дурачку, зараза!

Машина сорвалась с места, словно участвовала в гонках «Формулы-1», и я выскочила из своего убежища и бросилась к краю тротуара с вытянутой рукой в надежде успеть остановить частника, прежде чем машина «угонщицы» моего сына скроется из виду. Мне повезло, и прямо передо мной затормозила старая грязно-белая «Волга».

– Подвезти, красавица? – дружелюбно спросил водитель, но я уже влезала на переднее сиденье, командуя:

– За красным «мини», быстрее!

– Классная тачка! – заметил водитель. – А кого мы преследуем, милая? Неверного мужа?

– Неверного сына, – ответила я. – Жми, давай!

Водитель удивился, но послушался. Мы довольно долго петляли по центру города, неотступно следуя за «мини». Один раз машина остановилась, и Люсьена вышла, чтобы зайти в ресторан отеля «Европа». Оттуда она вышла через несколько минут, неся в руках фирменную коробку с логотипом отеля – очевидно, пирожные. Ничего себе вкусы у пассии Дэна! Самое дорогое из выпечки, что я когда-либо покупала, продавалось в кондитерской «Север», и, насколько я помню, сынулю это всегда устраивало! Теперь я начинаю думать, что внезапно разбогатевший Славка успел за несколько месяцев здорово испортить мальчика, приучая его к тому, о чем раньше он не мог даже помышлять.

Мы выехали из центра и некоторое время двигались по Большому Сампсониевскому. Не самый фешенебельный район города – со старыми домами, славящимися своей неудачной планировкой. Завернув за угол, мы оказались совершенно в другом мире. Заново отстроенный квартал поражал высотными домами из стекла и бетона, похожими на изысканные тонкие сигары. Между ними были разбиты небольшие садики, в круглых клумбах росли маргаритки и анютины глазки. Квартал охранялся: на въезде стояла будка охранника и шлагбаум. За низким заборчиком на детской площадке играли дети. Охранник пропустил машину Люсьены и снова опустил шлагбаум.

– Нас туда не пустят! – заметил водитель, вопросительно глядя на меня.

– Да знаю я, знаю, – вздохнула я, доставая из сумочки мобильник. Набрав номер сына, я услышала в трубке его голос:

– Привет, ма! Что-то случилось?

– Ты где находишься? – спросила я.

– У Вальки, готовимся к ЕГЭ по русскому.

– Какие молодцы! – с энтузиазмом воскликнула я, стараясь, чтобы в моем тоне звучало поменьше сарказма.

– Ма, а ты точно в порядке? – поинтересовался мой чувствительный отпрыск.

– В полном! – заверила его я. – Ну, продолжайте готовиться. Ты к ужину вернешься?

В этот момент мы с водителем как раз наблюдали за тем, как Дэн и Люсьена вышли из «мини» и двинулись к одному из домов, расположенных полукружьем.

– Обязательно приду! – пообещал сынуля.

– Так это и есть твой сын, а? – уточнил водитель после того, как я отключилась. – Или все-таки благоверный?

Я вытаращила на него глаза и ответила в том же стиле:

– Ты в уме ли, милый, – он же мальчик совсем?!

– Ну, сейчас это значения не имеет – ты на наших звезд погляди: с каждым разом у них мужья все моложе и моложе! За пацана переживаешь? Не переживай, не девка ведь! Вот у меня аж две девчонки. Близнецы, пятнадцать лет, так вот я от них парней поганой метлой чуть не каждый день гоняю, так это потому, что они ведь могут и в подоле принести, а нам с женой этого совсем не надо! А твой – что? Авось не забеременеет!

Это, конечно, весьма утешало!

Приехав домой, я выпила две чашки кофе, чтобы прийти в себя после увиденного. К счастью, мамы не оказалось, и мне не пришлось рассказывать ей о своей слежке за Дэном. Тут я вспомнила, что обещала позвонить Елене Исааковне еще вчера, но замоталась и так и не позвонила.

– Толика выпустили под залог, – сообщила мать Лиды после обычных приветствий. – Это ведь хорошо, да?

– Конечно, – убежденно подтвердила я.

В трубке образовалась пауза, как будто Елена Исааковна не знала, стоит ли ей продолжать.

– Послушай, Агния, – сказала она наконец, – ты не могла бы сейчас зайти? Мужа нет, а мне надо с тобой… поговорить.

Идти никуда не хотелось – я слишком устала и набегалась за день, не говоря уж о настроении, окончательно испортившемся после того, как я поймала на лжи собственного сына. Тем не менее не выполнить просьбу матери погибшей подруги казалось мне верхом черствости, а потому я, скрепя сердце и с тоской поглядев на мягкий диван, согласилась.

Елена Исааковна хорошо подготовилась: на столе стоял пирог, конфеты и горячий чайник. Мне стало неудобно: у нее только что умерла дочь, а она суетится и накрывает на стол, чтобы принять меня!

– Представляешь, нам не отдают тело! – пожаловалась Елена Исааковна, разливая чай по чашкам из тонкого костяного фарфора.

– Это нормально, – сказала я. – Не волнуйтесь, при подобных обстоятельствах тело держат в морге достаточно долго, чтобы провести все необходимые исследования. Вы же хотите, чтобы виновные в смерти Лиды были найдены?

– Конечно-конечно! И все-таки ты не могла бы… ну, поговорить с кем надо, чтобы поторопились, а?

– Я попробую, Елена Исааковна. Вы меня именно за этим пригласили?

– Нет, что ты! Дело в том, что я… – она снова замялась, но быстро продолжила: – Пока Толик отсутствовал, я забирала почту из ящика в их доме и вытащила вот это.

Она протянула мне вскрытый конверт. Мое внимание привлекло большое количество марок и написанный печатными буквами адрес. Обратный был написан прописью и на иностранном языке.

– Турция? – удивилась я. – Лида переписывалась с кем-то в Турции?

– То-то и оно! – покачала головой Елена Исааковна. – Поэтому я не удержалась и вскрыла конверт.

– Вы прочли письмо?

– Оно на английском! Может, прочтешь?

– Елена Исааковна, я же французский изучала! – с укоризной напомнила ей я.

Мои знания английского ограничивались выражениями «Hello!» и «How much?», а также известными всем из песен словами типа «love», «kiss» и «bye!».

– А разве Лида говорила по-английски? – с опозданием удивилась я, ведь мы учились в одном классе.

– Ну что ты! Лидусик столько курсов позаканчивала – и флористики, и икебаны, и восточной кулинарии. А английским на курсах два года занималась, очень серьезно. Говорила, что пригодится для путешествий. Вот это из конверта выпало, – и Елена Исааковна протянула мне фотографию. С нее улыбался симпатичный, полный, седоватый мужчина средних лет с усами и темно-карими глазами. Он стоял, облокотившись на перила какого-то балкона, а за спиной у него плескалось море. На обратной стороне снимка стояла подпись: «With love: Hassan».

– Очень интересно! – пробормотала я. – Вам что-нибудь об этом известно?

– Да я вообще не предполагала, что у Лидусика были от меня секреты! – развела руками Елена Исааковна. Она едва не плакала: видимо, тайна дочери, ее молчаливый отказ делиться сокровенным очень сильно подействовали на мать.

– Да вы не расстраивайтесь! – попыталась я ее успокоить. – Лида ездила отдыхать в Турцию?

– Насколько я знаю, за последний год четыре или пять раз.

– И без Анатолия?

– Что ты, он же работает как вол! Но Толик никогда не запрещал Лидусику отдыхать одной.

Я еще раз посмотрела на письмо. Длинное – на пяти листах, и это заставляло задуматься. Во-первых, какой мужчина станет писать столь пространное письмо женщине, которая мало для него значит – если он, конечно, не известный русский писатель Лев Толстой и просто упражняется в эпистолярном жанре? Далее: мужчина никак не походил на плейбоя, каких скучающие россиянки «снимают» на пляжах курортных городов. Совсем напротив, он производил приятное впечатление вполне респектабельного человека – такого, которым Лида очень даже могла заинтересоваться. Могла бы – если бы не состояла в счастливом замужестве!

– Неужели Лидусик нашла себе какого-то турка и изменила Толику? – спросила Елена Исааковна, как будто я-то уж точно находилась в курсе всего, что происходило с ее дочерью в последние несколько лет.

– Надо обязательно перевести это письмо, – сказала я вместо ответа. – Вы можете отдать мне его на время? Я попытаюсь найти того, кто хорошо владеет английским.

– Разумеется, Агния, – согласилась мать Лиды. – Только – никому, ни одной живой душе: представляешь, что случится, если Толик…

– Ну, о чем вы говорите! Я, естественно, не стану распространяться о том, кому адресовано письмо. Можете не волноваться.

– Хорошо, – вздохнула Елена Исааковна. – Ты думаешь, это что-то значит?

– Понятия не имею, – ответила я. – Не зная содержания, судить невозможно.

Вернувшись домой, я нашла там Дэна, но мама тоже уже пришла, а потому я решила отложить серьезный разговор с ребенком на более подходящее время. Вместо этого я попросила сына перевести письмо.

– Ну, ма, – простонал он, – ты же знаешь, что я и английский несовместимы!

Это чистая правда: Дэн всегда героически боролся с этим предметом, причем в одиночку, потому что ни я, ни тем более Славка не могли ему в этом помочь. Тем не менее он стабильно получал «тройки», и я не волновалась.

– Ты же понимаешь, что «тройка» – это не оценка, – словно услышав мои мысли, добавил Дэн. – По другим предметам у меня все в порядке – ну, кроме литературы и биологии, поэтому англичанка ставила «тройки», закрыв глаза.

– Может, все-таки попробуешь? – попросила я.

Взяв в руки письмо, Дэн честно попытался прочесть написанное.

– Здесь все про любовь, – сказал он наконец, возвращая мне листки. – Точнее сказать не могу, извини!

Отправляясь в постель, я раздумывала над тем, может ли письмо от неизвестного турка иметь отношение к скоропостижной смерти моей школьной подруги.

* * *

Операции в отделении челюстно-лицевой хирургии являются для меня одними из самых сложных в нашей больнице – не считая тех, что на кардиохирургии, но и там не проводят операций повышенной сложности, предпочитая для этого отправлять пациентов в кардиологический центр. Мы оперировали подростка с «волчьей пастью». Узнав об этом, я выразила свое удивление по поводу того, что паренька не избавили от этого тяжелого дефекта в раннем детстве, когда, как правило, это и следует делать.

– Да он из деревни, – ответил оперирующий хирург. – Жил там, как жил, у бабушки, страдал, естественно, от оскорблений сверстников, но все думали, что ничего не изменить. Бабушка недавно померла, и его привезли в город, а тут и выяснилось, что существует государственная программа для таких детей. Беда в том, что он и в самом деле «староват», и сейчас провести операцию гораздо труднее, чем несколькими годами ранее. Мы бы, возможно, и браться не стали, но у него повреждена ко всему прочему еще и носовая перегородка, что сильно затрудняет дыхание – чем он старше, тем больше. К счастью, у нас есть отличный консультант. Надеюсь, все получится!

– А почему этот консультант не участвует непосредственно в операции? – поинтересовалась я.

– Мы и сами справимся, – ответил хирург. – Если что-то пойдет не так, он вмешается, а пока будет следить за ходом операции по компьютеру.

Все это длилось шесть часов – ужасно долго! Уставшие, но вполне довольные, мы выползли из операционной. Я впервые, за исключением учебы в меде и практики, работала под наблюдением и из-за этого чувствовала себя не в своей тарелке. Мне все казалось, что чей-то внимательный взгляд так и впивается в мой затылок – вот как раз тот случай, когда высокие технологии, на мой взгляд, не идут на пользу!

Переодеваясь, я слегка замешкалась – это была последняя операция, и я могла со спокойной совестью идти домой, что и собиралась сделать, пока не вышла в коридор, где буквально нос к носу столкнулась с Лицкявичусом! Я впервые увидела его в белом врачебном халате и тут же сообразила, что именно он и есть консультант, чей воображаемый взгляд держал меня в напряжении – теперь ясно почему! Лицкявичус явно собирался пройти мимо меня, не останавливаясь и ограничившись всего лишь кивком головы, но на этот раз я решила, что пришло время «поболтать по душам».

– Постойте, Андрей Эдуардович! – требовательно сказала я, и он застыл на месте, вопросительно подняв светлые брови. – Возможно, вы полагаете, что я не понимаю, что происходит? Так вот: вы ошибаетесь, потому что сами сделали все для того, чтобы дать мне это почувствовать. Вы, понятия не имею по какой причине, игнорируете меня и всячески показываете, что я в команде лишняя. Я знаю, что вы не любите женщин вообще, но чем именно я вызвала ваше недовольство – такое большое, что вы ведете себя как законченный шовинист? Только имейте в виду: я это дело не брошу, потому что Лидия Томилина была моей подругой, не успокоюсь, пока не выясню причину ее гибели. Вам и вашей группе я не доверяю, потому что вы полностью зависите от вышестоящих инстанций, в чем сами же мне и признались. Боюсь, что вашими стараниями дело будет расследоваться так, как это выгодно вице-губернатору – или кому там еще, не знаю, – а этого допустить я никак не могу!

Выпалив всю эту речь одним духом, я умолкла, пытаясь восстановить дыхание. Лицкявичус, ни разу меня не перебивший и не пытавшийся протестовать, казалось, ожидал продолжения. Очевидно, я его разочаровала, потому что он спокойно спросил:

– Это все, что вы хотели сказать?

– Да!

– Тогда – до свидания, – сказал он и, повернувшись ко мне спиной, пошел по коридору к лифту.

Да у этого мужика просто железные нервы и никакого представления об элементарной вежливости! Я вся кипела от негодования: даже не могу припомнить, когда в последний раз так злилась – наверное, в тот день, когда узнала, что Славка сбежал, оставив мне огромные долги!

Отдохнув и поужинав у моей любимой поварихи в больничной столовой, я почувствовала, что ко мне возвращается воля к жизни, однако злость не утихала. Закончив с бумагами, я поднялась к Шилову. Разумеется, он все еще был на месте: Олег редко уходил домой раньше восьми-девяти вечера.

– Привет, – сказала я, зависая в дверях. – Как дела?

– Нормально, – сухо ответил он, не отрывая взгляда от документов, которые в это время заполнял. – А у тебя?

Я тут же почувствовала, что что-то не так.

– Ты не в духе? – спросила я озабоченно. – Проблемы?

– Всегда.

– А если поточнее?

Олег наконец оторвался от бумаг и посмотрел на меня.

– Ты говорила, что не знакома с Лицкявичусом, – сказал он.

Вот оно что! Неужели уже доложили?

– Когда мы с тобой разговаривали, я его еще не знала, – ответила я, сохраняя спокойствие.

– И не сочла нужным сказать, когда вы все-таки познакомились? Мне казалось, у нас нет секретов друг от друга!

Ну, это ты хватил – нет секретов! У женщины всегда есть секреты от мужчины, иначе мир перевернется! Однако мужчинам почему-то нравится думать, что мы от них ничего не скрываем, и мы всячески убеждаем их, что так оно и есть. Тем не менее я поняла, что если хочу сохранить отношения с Олегом, то придется рассказать хоть что-то – и прямо сейчас.

Когда я закончила, Шилов долго молчал.

– Ну… ты даешь! – проговорил он наконец.

– Я делаю это только ради Лиды и ее мамы!

Ну вот, я уже оправдываюсь!

– А в прошлый раз – ради пациентки, которая, строго говоря, твоей и не являлась, – резонно заметил Олег, откидываясь на спинку стула и внимательно меня разглядывая, как будто видел впервые. – Агния, разве ты не понимаешь, как это все опасно? Помнишь, что случилось, когда ты влезла со своим собственным расследованием? Ты же едва не погибла!

Он говорил практически то же самое, что и Славка: все мужики одинаковы! Я стояла, опустив голову и надеясь, что Шилов не станет меня просить не лезть в это дело.

– Я, конечно, не стану просить тебя не лезть, – продолжал Олег, – просто потому, что ты ведь не послушаешься, верно? Только, пожалуйста, будь осторожна!

Я с недоверием поглядела на Олега.

– И все? – спросила я.

– А что еще? – удивился он.

– Ну, я думала, что ты минут сорок будешь объяснять мне, почему не надо вмешиваться!

– Я же сказал: бесполезно, – пояснил Шилов. – Меня утешает то, что, в отличие от прошлого раза, сейчас ты не одна, а с группой людей, которые, похоже, знают, что делают. Только обещай мне, что не станешь пускаться во все тяжкие в одиночку, хорошо?

Я с легким сердцем пообещала и тут же, решив, что инцидент исчерпан, спросила:

– Слушай, ты говоришь по-английски?

– Очень плохо, – покачал головой Олег. – Я в Германии учился четыре года, владею немецким и немного испанским. Английский у меня примерно на уровне «Deep Purple». А что?

– Да нет, просто есть одно письмо, которое надо перевести.

– Тогда отдай его лучше Лицкявичусу, – посоветовал Олег. – Он его знает в совершенстве, даже две книги написал специально для американского издательства – на английском.

– Угу, – разочарованно прогундела я.

Вот уж чего мне не хотелось делать, так это позволять циничному главе ОМР копаться в грязном белье моей подруги! Черт, что же делать, ведь не отдавать же письмо этого Хасана в переводческое бюро – оно слишком личное, не для чужих глаз.

Я провела весь вечер у Шилова, а вернувшись домой, обнаружила на автоответчике сообщение от секретаря Кропоткиной, требующей моего присутствия в Смольном в любое время между пятью и восемью вечера следующего дня. До чего же все эти люди похожи – что Лицкявичус, что вице-губернатор! Они не спрашивают, какие у меня планы, могу ли я прийти в назначенное время, они просто назначают его и ожидают полного повиновения! И вообще – что Кропоткиной еще от меня надо, ведь я отказалась принять назначение в ОМР? Или она все же прознала, что я работаю вместе с группой? Кто мог ей рассказать – Лицкявичус? Нажаловался, что я, мол, вступать не хочу, а под ногами мешаюсь? Или Павел Кобзев? Он, кажется, был недоволен моими вопросами о том, что держит его в ОМР? Господи, да любой – абсолютно любой из них мог настучать Кропоткиной о моем участии в деле Лиды, и теперь она – что, начнет журить меня за несанкционированные действия?

В тот день на работе у меня все валилось из рук. Во время операций, разумеется, я не расслаблялась, но вот бумажную работу делать вообще не могла. В результате пришлось отпроситься у заведующей – к счастью, у нас достаточно хорошие отношения, чтобы я себе такое позволила!

Пришлось провести в приемной около часа, прежде чем меня пригласили в кабинет вице-губернатора. Я находилась там совершенно одна, от Кропоткиной никто не выходил: судя по всему, мне давали понять, что я – слишком мелкая сошка, чтобы понимать всю важность того, что творится за этими тяжелыми дубовыми дверьми.

Однако Кропоткина приняла меня вполне любезно и тут же приказала секретарше принести кофе, а сама выложила из буфета вазочки с конфетами и печеньем. Не похоже, что меня собираются ругать!

– Итак, Агния Кирилловна, – мило улыбаясь, сказала Кропоткина, – вы решили со стороны понаблюдать за ОМР, чтобы принять окончательное решение? Это правильно, ведь дело нешуточное и потребует от вас, в случае вступления в группу, большой отдачи.

Я не стала говорить, что у меня и в мыслях нет этого делать, так как лично меня ОМР интересует лишь постольку, поскольку дело касается моей подруги. Пусть сейчас вице-губернатор считает, будто понимает, что происходит: сильным мира сего нравится, когда они в курсе всего на свете, а особенно – того, что у них под носом! Как показывает практика, именно с последним-то у них, как правило, и возникают самые большие проблемы.

– Так как продвигаются ваши дела? – спросила она, так как я промолчала и никак не прокомментировала ее слова. – Есть зацепки?

Интересный поворот – почему она допытывается об этом у меня, разве не проще вызвать Лицкявичуса?

– Пока что, – тщательно подбираю слова, – мы не слишком продвинулись в этом деле. Есть кое-какие мысли, но все будет зависеть от результатов вскрытия последних жертв.

– Их уже пять, насколько я понимаю? – заметила Кропоткина.

– Да, но патологоанатом еще не до конца успел разобраться со всеми.

– Видите ли, Агния Кирилловна, – вкрадчивым голосом произнесла Кропоткина, – я хочу быть уверена, что все версии получают равноценное рассмотрение, что им всем уделяется достаточно внимания. У меня создается впечатление, что единственной версией, которой придерживается Андрей Эдуардович, является «Виталайф» и его производители. Я, конечно, понимаю, что еще не забыт милдронатный скандал, но это ведь не повод прижимать еще одно производство? Мы столько говорим о поддержании отечественного производителя, а сами, выходит, вставляем палки в колеса?

Да, вот только она как-то забыла упомянуть о том, что этим «отечественным производителем» является ее собственный родственник!

– Более того, – продолжала Кропоткина, – у меня появилось ощущение, что кто-то из группы сливает информацию в СМИ – это уж вообще никуда не годится! – и она швырнула на стол газету, в которой красным маркером была обведена огромная статья под заголовком «Акционеры смерти».

Я быстро пробежала текст глазами. В статье содержалась практически та же информация, которую нарыла в Интернете Вика – о том, что некоторые члены городского правительства, включая и саму Кропоткину, вложили деньги в завод «Фармация». Журналист еще разок прошелся по «Виталайфу» и упомянул Лиду и Гаспаряна как двух новых жертв.

– Как же получается, что я узнаю о ходе расследования из прессы? – вопрошала вице-губернатор, сверкая глазами из-под стекол очков. – Вы представляете, скольких трудов нам стоило вырвать эти дела у тех, кто ими занимался, и передать в ОМР? А теперь эти статейки!

– А может, и не стоило? – осторожно предположила я. – Пусть бы всеми отравлениями занимались органы, которые и должны это делать? Рано или поздно они непременно связали бы все эти смерти, и они попали бы в единое дело…

– А подобное бумагомарательство, – перебив меня, ткнула в статью Кропоткина, – недвусмысленно указало бы им единственное направление, в котором следует копать! Этого никак нельзя допустить, Агния Кирилловна: проще всего закрыть производство и считать, что ничего не произошло, но это неправильно! Необходимо найти виновных, и они, я думаю, не имеют к «Фармации» никакого отношения.

Вернее, вам бы очень хотелось так думать! Интерес Кропоткиной очевиден, не очевидно лишь то, почему она обращается ко мне, а не к Лицкявичусу? Ясно одно: чего-то я во всей этой ситуации не понимаю. Точнее – очень многого!

– Мне кажется, Дарья Ильинична, – сказала я, – что вы не с тем разговариваете. Андрей Эдуардович…

– Андрей Эдуардович – очень тяжелый и неуживчивый человек! – снова перебила меня вице-губернатор. – Полагаю, вы тоже имели возможность в этом убедиться, не так ли?

Вот те на! Кропоткина играет на моей антипатии к Лицкявичусу? Она что, заранее знала об эмоциях, которые он вызовет у меня? Терпеть не могу, когда мной манипулируют! И сейчас Кропоткина занималась именно этим – пыталась играть, таким образом стараясь расположить меня к себе и получить информацию, которую – почему-то! – не могла вытянуть у Лицкявичуса. Что ж, возможно, в ОМР и в самом деле есть «дятел», но я уж точно не возьму на себя данную роль, чтобы шпионить в пользу Кропоткиной! Тем не менее я решила кое-что для себя прояснить, раз уж подвернулась такая возможность.

– Мне казалось, – проговорила я, – что вы высоко отзывались об Андрее Эдуардовиче в нашу первую встречу…

– Это так, – согласилась вице-губернатор. – В том, что касается его профессиональных качеств, Лицкявичус выше всяких похвал: гениальный врач, талантливый писатель, более того – героическая личность, участник нескольких войн – в общем, вы и сами знаете, что об этом распространяться. Но как человек… Не поймите меня превратно, Агния Кирилловна, но руководству в Москве требовалась известная, а еще лучше – даже медийная личность на этот пост.

– В Москве? – удивилась я. – Я так поняла, что ОМР – инициатива губернатора Санкт-Петербурга?

– Ну, не совсем так, – вздохнула Кропоткина. – Вы же понимаете, Агния Кирилловна, что я не могла при первом же знакомстве сразу же раскрыть перед вами все карты. «Наверху» – гораздо выше и губернатора, и, разумеется, меня – решили, что ОМР начнет действовать здесь, в нашем городе, в качестве эксперимента. Однако было поставлено условие: эту организацию возглавит именно Лицкявичус, и никакая другая кандидатура даже не рассматривалась. За ним оставался и выбор сотрудников.

– Всех, кроме меня? – спросила я.

Кропоткина поднялась, словно стул жег ей юбку, и прошлась по кабинету взад-вперед, заставляя меня следить за ней глазами, как кот следит за движущимся маятником. Наконец она остановилась, застыв у стола в позе пушкинского Командора, готового обрушить карающий меч на мою непокорную голову.

– Вы правы, – изрекла она. – И я не зря выбрала вас, Агния, вы полностью оправдали мои надежды!

От меня не укрылось то, что она – впервые за все время разговора – решила обойтись без отчества, пытаясь, вероятно, таким образом создать между нами видимость интимности.

– Вы видите и понимаете гораздо больше, чем от вас могут ожидать. Более того, вам каким-то образом удалось убедить Андрея Эдуардовича неофициально подключить вас к расследованию! Думаю, вам известно, что он был против вашей кандидатуры?

Я лишь кивнула.

– И все же – вы работаете с ним! – подытожила вице-губернатор победным тоном.

А вот это еще бабушка надвое сказала! Пока что моя так называемая «работа» с Лицкявичусом ограничивалась игнорированием с его стороны, а теперь, после того как я высказала ему все, что думаю, он, скорее всего, вообще не захочет со мной иметь дело! Но я чувствовала, что Кропоткина пригласила меня вовсе не для того, чтобы похвалить, а потому ждала, когда же она приступит к делу, ради которого я здесь оказалась.

– Агния, – снова без отчества продолжала вице-губернатор, – мне нужна ваша помощь. Я была бы вам очень благодарна, если бы вы держали меня в курсе всего, что происходит в вашей группе.

Вот зачем я нужна Кропоткиной! Только что она сетовала на то, что в группе, похоже, есть некто, сливающий информацию ушлому журналисту, а теперь я сама должна делать то же самое, но для нее лично! Чего она хочет добиться? Да, конечно, оправдания «Фармации» и спасения собственных вложений, это понятно. Но чего еще? Смещения Лицкявичуса?

Только Кропоткина одного не знала: как ни сильна моя антипатия в отношении главы ОМР, мое недоверие к власти – к любой власти! – перевешивает во много раз. Пока меня не трогают, не пытаются навязать свою волю, я готова мириться – и только. Если же на меня начинают давить, я злюсь. Но, как совершенно верно заметила вице-губернатор, я не дура, а потому вовсе не собираюсь показывать ей свое отношение к тому, что она только что мне предложила: шпионить за Лицкявичусом. Что ж, если Кропоткиной хочется считать себя самой умной, пускай думает, что я – ее засланный казачок. А я займусь тем, чем считаю нужным.

Однако меня немного беспокоила причина, по которой вице-губернатор выбрала для этой роли именно меня. Неужели она считала, что меня легко контролировать? Или дело не в этом? Может, в том, что в деле о поддельных эндопротезах я «заложила» своих собственных коллег и даже – о ужас! – бывшего любовника? Для нее это значило, что у меня нет никаких принципов и я не забочусь о чести мундира?

– Мне кажется, – сказала Кропоткина, внимательно глядя на меня из-под очков, – что мы друг друга поняли.

Она произнесла это без вопросительной интонации, как нечто само собой разумеющееся.

… В метро я снова и снова обдумывала свою беседу с вице-губернатором. Чем больше я размышляла, тем меньше мне все это нравилось. Я знала, что не стану выполнять «поручения» Кропоткиной, но это не сильно меняло дело. Тем более если – не дай бог! – об этой нашей встрече узнает Лицкявичус, я не сомневалась, что он тут же вышвырнет меня из расследования.

Тем больше было мое удивление, когда, выйдя наружу, я услышала, как бренчит мой телефон.

– Агния Кирилловна? – услышала я в трубке голос того, кто вместе с вице-губернатором занимал мои мысли всю дорогу. – Завтра я еду в «Фармацию». Хотите составить мне компанию?

Я не верила своим ушам: Лицкявичус сам предлагает мне сопровождать его?!

– Да! – едва сдерживаясь, закричала я в трубку. – Конечно, поеду!

* * *

– Я сдал первый экзамен! – сообщил Дэн, как только я вошла и начала бороться с Кусей за свою левую тапку.

– Да ну?!

Я тут же почувствовала себя плохой матерью: мой ребенок, оказывается, сегодня сдавал первый ЕГЭ, а я занималась черт знает чем, вместо того чтобы… Чтобы что – держать его за руку? Вряд ли мне бы позволили это сделать, но я хотя бы должна была знать! Я тут же едва не набросилась на маму – почему не предупредила? – но вовремя остановилась и ограничилась вопросом:

– И как оно?

– «Четверка».

– Ну, молодец! И что теперь?

– Алгебра. Но потом еще в универе придется ее сдавать: они не принимают результаты ЕГЭ.

– Я все равно в тебе уверена! – убежденно сказала я.

– Я в себе – тоже, – спокойно ответил сынуля.

– А теперь расскажи мне, как дела с Люсьеной?

– С Люсьеной? – удивленно поднял брови Дэн. – Ма, ты же запретила мне с ней встречаться?

– И ты не встречался? – уточнила я.

– Конечно, нет!

Дэн говорил так убежденно, что я ни за что не усомнилась бы в его словах, не будь сама свидетелем их встречи. Мне не хотелось говорить сыну, что его родная мать следила за ним, словно какая-нибудь мисс Марпл. Пока я размышляла, как бы поаккуратнее уличить Дэна во лжи и не выглядеть при этом авторитарной, вошла бабушка.

– О чем речь? – поинтересовалась она, и я поняла, что на сегодня разговор исчерпан: я не хотела волновать маму, ведь и так все заботы, связанные с экзаменами Дэна, легли на ее плечи, пока я занималась другими делами.

– Да так, ни о чем! – ответила я бодро. – Дэн рассказывал об экзаменах.

Мама никогда не ругала меня за то, что я мало интересуюсь сыном. Пока он был еще маленьким, мы, конечно, проводили вместе гораздо больше времени – втроем в основном, потому что Славка редко выбирался куда-либо с нами, вечно занятый какими-то предприятиями. Теперь, когда Дэн вырос и мог обходиться без присмотра, я просто отошла в сторону, а вот мама никак не могла.

Мы еще немного поболтали и расползлись по своим комнатам. Я еще долго лежала без сна, размышляя о внезапной перемене, произошедшей в наших с Лицкявичусом отношениях: мне казалось, что он вообще больше на меня не взглянет, а он взял и пригласил меня сопровождать его на завод…

* * *

Мы встретились прямо у больницы: Лицкявичус заехал за мной к трем часам, как только у меня закончилась последняя в тот день операция. Я раздумывала, какая же у этого человека может быть машина, и получила ответ – «Додж» редкого шоколадного цвета. Я даже не уверена, делают ли такие, или Лицкявичус потратил целое состояние на перекраску?

– Дорога займет около полутора часов, – бросил он, как только я уселась на соседнее сиденье. – Если не станем останавливаться. Выдержите?

За кого он меня принимает – за инвалида?!

– Конечно!

Мы ехали в полном молчании. Меня это не беспокоило: я обожаю быструю езду, а мы гнали на 120, и Лицкявичус оказался отменным водителем. Есть ли что-нибудь, что он делает плохо или хотя бы просто удовлетворительно? За окном мелькали сельские пейзажи. Мы двигались в северном направлении, и я смогла заметить, что здесь остается все меньше простых сельских домиков или старых советских дач, наспех сколоченных, стоящих в окружении пресловутых шести соток земли «под картошку». Чем дальше на север, тем добротнее становились строения, тем выше заборы. Местами дома отсутствовали вообще, вдоль дороги тянулись сплошные сосновые леса. Потом я заметила маленькие симпатичные коттеджи, спрятанные между деревьями. Они стояли довольно далеко друг от друга и не были огорожены заборами. Скорее всего, это какая-то база отдыха, куда народ побогаче может приезжать, чтобы порыбачить в одном из многочисленных озер или даже поохотиться в сезон.

Наконец мы увидели «Фармацию». Завод представлял собой сооружение из нескольких блоков, вырисовывающихся на фоне черно-зеленых сосен, словно белые акульи зубы – не знаю, почему именно это сравнение пришло мне на ум. Место, в котором располагалось предприятие, выглядело на удивление мирно и привлекательно.

Охранник в зеленой форме изучил удостоверение Лицкявичуса, и на его лице появилось недоуменное выражение.

– Впервые слышу о такой организации! – сказал он.

– А вы лучше позвоните Игорю Станиславовичу и скажите, что мы уже здесь, – спокойно посоветовал парню мой спутник. Тот покачал головой, но выполнил просьбу. Через пять минут мы уже шли по длинному белому коридору без окон, ярко освещаемому лампами дневного света. У меня появилось ощущение, что мы находимся в огромной стерильной операционной. Словно в подтверждение этому в конце коридора, у стальной двери, нас попросили облачиться в халаты салатного цвета (похоже, начальство здесь питает слабость ко всем оттенкам зеленого!).

Генеральный директор «Фармации» Игорь Станиславович Заборский поднялся нам навстречу из-за тяжелого дубового стола, заваленного пластиковыми папками, раздувшимися от бумаг. Отпустив секретаршу, он предложил нам присесть. Пока Лицкявичус и Заборский обменивались дежурными любезностями, я с интересом рассматривала стены помещения, увешанные всевозможными дипломами и наградными свидетельствами. Одна стена была полностью посвящена фотографиям, на которых я узнала нескольких государственных деятелей, чьи лица частенько мелькают на голубом экране, а также пару-тройку известных артистов. За спиной генерального директора висел огромный плакат с изображенной на нем огромной банкой «Виталайфа». Этот экспонат навеял мне мысли о шемякинской гигантомании, только от этого «шедевра» финской полиграфии у меня мурашки побежали по спине.

Судя по всему, Заборский знал о цели нашего визита, а потому сразу перешел к делу.

– Как видите, нам скрывать нечего, – заявил он, усаживаясь обратно за свой стол. – Производство абсолютно открытое – не оружие же массового поражения мы тут выпускаем, в самом деле!

А это еще как посмотреть – все-таки пятеро уже погибли!

– Значит, вы не будете возражать, если мы возьмем пробы с линии «Виталайфа»? – предположил Лицкявичус.

– Разумеется, разумеется, – закивал генеральный директор. – Нас предупредили о вашем визите, и вы можете спокойно делать свое дело. Однако хочу еще раз заверить вас в том, что никаких сбоев на линии у нас не было, и все, что происходит – это самая настоящая диверсия!

– Диверсия? – переспросила я. – С чьей стороны?

– Наших конкурентов, разумеется! – убежденно воскликнул Заборский.

– Очевидно, вы имеете в виду «Фармакон»? – спросил Лицкявичус.

– Да вы, я смотрю, неплохо потрудились! – заметил генеральный директор.

– Надо всесторонне знать предмет, чтобы не чувствовать себя дилетантом, – скромно пожал плечами мой спутник.

Интересно, он вообще является дилетантом хоть в какой-нибудь области?

– «Фармакон», знаете ли, наша самая большая проблема, – продолжал между тем Заборский. – Мы вот уже несколько лет наступаем им на пятки, а они привыкли быть, так сказать, впереди планеты всей. Их пищевые добавки покупают все реже – мы здорово перебили им рынок, а хорошую рекламу Светлин себе позволить не может.

– Это владелец конкурирующей фирмы, – быстро пояснил Лицкявичус, поворачиваясь ко мне.

– Вот-вот, владелец, – подтвердил Заборский. – Не нравится ему, видите ли, что мы вырвались вперед. Ну, знаете, мир конкуренции беспощаден, и надо, как говорится, давать дорогу молодым и перспективным! Не тянешь – уходи с рынка.

– Если не ошибаюсь, вы недавно сделали главе «Фармакона» заманчивое предложение? – сказал Лицкявичус.

– Да вы и в самом деле прекрасно подготовились! – с нескрываемым восхищением пробормотал генеральный директор. – Об этом, между прочим, мало кто знает! Да, мы предложили Светлину купить его предприятие – за очень хорошую цену, между прочим. Но он отказался! Его завод на ладан дышит, а он пальцы гнет, представляете?

– Расскажите о «Виталайфе», – внезапно меняя тему, попросил Лицкявичус.

– Полагаю, вы и сами все знаете, – вздохнул Заборский. – Вы ведь оба медики, верно?

Мы одновременно кивнули.

– Ну, что сказать? «Виталайф» на данный момент – один из наших самых успешных продуктов. Это БАД, не лекарственный препарат, но он составлен так, что является одновременно и витаминной, и пищевой добавкой. Он не имеет никаких противопоказаний, за исключением аллергии на миндаль, которая, судя по клиническим испытаниям, встречается крайне редко. Кстати, об этом написано в инструкции крупными буквами.

– Я так понимаю, что процентная доля миндаля в вашем продукте достаточно велика? – уточнил Лицкявичус.

– Да, но ведь это обычный сладкий миндаль, имеющий огромное количество потрясающих свойств! Им никто не мог отравиться!

– И все же нельзя отрицать очевидное, – все так же спокойно и даже доброжелательно заметил Лицкявичус. – Пять человек умерли именно после того, как употребляли ваш БАД, и это – бесспорный факт. Исследования образцов препарата, изъятых у потерпевших, доказывают, что именно в «Виталайфе» содержались опасные для жизни вещества.

– Этого я никак объяснить не могу! – развел руками генеральный директор. – Закрытие производства означало бы огромные убытки! «Виталайф» – наша самая доходная статья, не говоря уже о том, что страдает наша репутация, ведь этот БАД – не единственная наша специализация! Мы производим еще множество витаминов и биодобавок, но, если так пойдет и дальше, нас окончательно дискредитируют, и мы пойдем по миру!

– Мы здесь как раз для того, чтобы этого не допустить, – сказал Лицкявичус. – Разумеется, в том случае, если вы правы и «Виталайф», произведенный на вашем предприятии, чист. А теперь, если не возражаете, мы бы хотели осмотреть линию и взять пробы.

Заборский сам повел нас в цеха. Здесь все выглядело стерильно и красиво – новейшее оборудование из Швейцарии, о котором не преминул упомянуть генеральный директор «Фармации», и полностью автоматизированный процесс производства и фасовки, требующий участия всего двух операторов в каждом цеху. Мы с Лицкявичусом методично прошлись по всей линии, от начала до конца, собирая образцы – от сырья, включающего цельные миндальные орехи, до конечного продукта.

Когда мы закончили, Заборский предложил нам отобедать с ним в заводской столовой, но мы вежливо отказались, полагая, что установление дружеских отношений с главой «Фармации» в дальнейшем может помешать объективной оценке ситуации.

На обратном пути я спросила Лицкявичуса, почему то, что мы сделали только что, не было сделано раньше, когда умерли первые люди.

– Хорошая «крыша», – спокойно ответил он. – Если бы не статьи того журналиста, думаю, нас до сих пор не допустили бы до «Фармации»!

– То есть позволили бы людям умирать и дальше?

Лицкявичус ответил не сразу.

– Разве мы не сталкиваемся с подобным цинизмом каждый день? – сказал он наконец. – Когда в России ценили жизнь простого человека?

– Значит, даже если пробы окажутся положительными, – пробормотала я в ужасе, – никакой гарантии, что «Виталайф» снимут с производства, нет?

– Если пробы окажутся положительными, – сухо отозвался Лицкявичус, – я сделаю так, чтобы это произошло. Но мне почему-то кажется, что здесь ситуация гораздо сложнее.

Сначала я не обратила внимания на его последние слова, подумав лишь о том, как именно Лицкявичус собирается остановить производство препарата, если ему вдруг станут в этом мешать. Насколько я поняла – хотя и не знала причин такого отношения, – Кропоткина настроена против главы ОМР и, похоже, даже лелеет надежду убрать его с этого места. И я едва не рассказала Лицкявичусу о нашей беседе с вице-губернатором – прямо сейчас, раз уж подвернулся такой момент. Но что-то меня остановило. Наши отношения только-только стали налаживаться, и Лицкявичус начал общаться со мной без высокомерия, к которому я уже почти привыкла, как с коллегой, полноценным специалистом. Только я никак не могла понять, что заставило его изменить свое отношение. В данных обстоятельствах рассказывать ему о том, что Кропоткина меня «вербует», показалось мне не самым мудрым шагом, и я промолчала. А потом я вдруг вспомнила его последнюю реплику.

– Что вы имеете в виду? – спросила я встревоженно. – Почему все гораздо сложнее?

– Мы проверили серийные номера «Виталайфа» и выяснили, что все банки – из разных партий. Тем не менее умерли всего пятеро – как это объяснить? Почему в отдельно взятую баночку БАДа попал яд, а в другие – нет?

– Возможно, еще не прошло достаточно времени? – предположила я и сама ужаснулась своим словам. Если я права, значит, мы еще услышим о новых жертвах?

– Это вполне возможно, – согласился Лицкявичус. – Отравление происходило постепенно – благодаря маленьким концентрациям синильной кислоты в каждой капсуле… Возможно, наши пятеро – всего лишь начало! Версия о контрафактном «Виталайфе» также себя не оправдывает – и вследствие малого количества погибших, и из-за серийных номеров и других выходных данных, которые должны были бы отличаться у несертифицированного товара, изготавливаемого в какой-нибудь подпольной лаборатории. И еще меня беспокоит Пластун…

– Из-за следов хлороформа?

– Она никак не вписывается в общую картину! – подтвердил Лицкявичус. – Кадреску не может без эксгумации перепроверить результаты вскрытия первых трех умерших. Но, естественно, мы ничего не можем сказать, пока Мдиури не рассмотрит собранные на «Фармации» образцы.

– А как насчет предположения Заборского? – спросила я.

– Диверсия конкурентов?

– Да. Ведь это возможно?

– Как и все остальное, – усмехнулся Лицкявичус. – На данном этапе любая версия хороша! Тем не менее мне кажется, что для диверсии жертв маловато, хотя… Еще не прошло достаточно времени. С другой стороны, кому легче всего «играть» с ингредиентами препарата?

– Тому, у кого есть такая возможность, – ответила я. – Значит, нельзя исключать и «Фармакон». Наверное, нужно пообщаться с его представителями?

– Думаю, да. Посмотрим, что покажет исследование образцов, а потом я попробую добиться встречи со Светлиным.

И тут я решилась на то, что дала себе слово не делать.

– Андрей Эдуардович, – неуверенно сказала я, – вы ведь говорите по-английски?

Его взгляд стал подозрительным – снова.

– Дело в том, – быстро заговорила я, – что Лида, вернее, мама Лиды Томилиной, получила письмо из Турции – после смерти дочери. Оно на английском.

– И вы думаете, что это может иметь отношение к ее смерти? – спросил Лицкявичус заинтересованно.

– Трудно сказать, – осторожно ответила я. – Но мама Лиды понятия не имела о том, что у нее имелись знакомые за границей, особенно – мужчины!

– Так в чем же дело? – пожал плечами Лицкявичус, притормаживая у обочины. – Письмо у вас с собой?

* * *

– «…Я не могу дождаться, звезда моя, когда же ты наконец приедешь! Понимаю, что дела заставляют тебя задерживаться, но это так несправедливо – ждать, чтобы быть вместе! Ты же знаешь, что я вполне могу обеспечить нам достойное существование в Турции? Если тебе нужны собственные деньги, то я никогда тебе не откажу, поэтому мне бы хотелось, любовь моя, чтобы ты не затягивала с отъездом, ведь я так скучаю! Каждый день, проведенный без тебя, для меня – мука…»

Эту выдержку из письма Лиды, переведенного Лицкявичусом, я зачитала Елене Исааковне вслух. Все письмо изобиловало нежными обращениями типа «мой чайный цветок», «моя желтая роза» и «луна моего неба», а также восклицательными знаками.

– Ничего не понимаю! – пробормотала Елена Исааковна, сжимая виски холеными пальцами. – Лидусик вела двойную жизнь? Я просто не могу в это поверить – никак не могу!

На самом деле все выглядело именно так. Самые близкие родственники Лиды считали ее семейную жизнь идеальной и не подозревали о существовании мужчины, который имел право называть ее такими интимными именами.

– Лида не говорила, что у нее с Анатолием какие-то проблемы? – спросила я.

– Да нет, никогда! – всплеснула руками Елена Исааковна. – Мне казалось, что у них все прекрасно… Боже, да и с кем она связалась – с мусульманином! Какой-то плейбой…

На мой взгляд, Хасан вовсе не походил на плейбоя – во всяком случае, я не так их себе представляю.

– И потом, – продолжала Елена Исааковна, – они ведь с Анатолием собирались на Бали! Думаешь, они поехали бы туда, если бы брак находился на грани разрыва?

Действительно, это выглядело, по меньшей мере, странно. Я ненадолго задумалась. Похоже, у Лиды были тайны и от Анатолия, и от родителей, а значит, никого из них нельзя рассматривать как источник информации. Возможно, я вообще зря придаю такое большое значение письму? В конце концов, это – личное дело моей подруги, ее несостоявшаяся жизнь, и теперь, скорее всего, стоит просто забыть об этом. С другой стороны, после вчерашней поездки и разговора с Лицкявичусом я решила, что любая мелочь может пролить свет на ее смерть, а потому мне требовался информатор получше, чем ни о чем не подозревающая мать Лиды.

– Елена Исааковна, – осторожно начала я, – вы случайно не знаете, с кем из подруг Лида общалась ближе всего?

– Лидочка почти ни с кем не поддерживала отношений, – ответила та несколько заторможенно: оказывается, Лида делилась с ней далеко не всеми секретами, и это произвело на бедную женщину гнетущее впечатление. – Да она почти никуда не ходила, кроме салона красоты, фитнес-центра и бассейна, ну, еще по магазинам…

– Но она же общалась с кем-то в этих местах? – не отступала я. – Может, кто-то был к ней ближе других?

Елена Исааковна покачала головой.

– Не знаю… Разве что Марина? – внезапно оживилась она. – Мариночка Ксенофонтова. Они с Лидусиком дружили с тех пор, как она развелась с первым мужем. Марина замужем за очень состоятельным мужчиной, и на этой почве они как раз и сошлись. Ты ведь понимаешь, Агния, как трудно найти подругу с уровнем жизни, соответствующим тому, какой имела моя дочь?

Это правда. Думаю, наше с Лидой отдаление друг от друга было как раз следствием разницы в наших доходах. Да, мы обе рано выскочили замуж, но жизнь Лиды от этого совершенно не изменилась, ведь она по-прежнему могла позволить себе очень много – и дорогие поездки, и спа-салоны, а я, практически сразу же родившая ребенка и имевшая мужа без стабильного дохода, просто выпала из ее жизни. Я не могла сопровождать Лиду в походах по дорогим магазинам, сидела с Дэном как привязанная, одновременно грызя гранит науки и ухаживая за Славкой, как примерная жена… Неудивительно, что наши пути разошлись.

– А вы не дадите мне телефончик этой Марины, Елена Исааковна?

Наш разговор происходил поздно вечером, сразу после того, как мы с Лицкявичусом вернулись из поездки в «Фармацию». С утра у меня пять операций, а потом Шилов собирался отвести меня куда-нибудь поужинать. Я, конечно, могла отказаться в пользу того, чтобы встретиться с Мариной Ксенофонтовой, но мне не хотелось портить отношения с Олегом. За последнее время Шилов стал глотком свежего воздуха в моей жизни – красивый, умный и, самое главное, стабильный! Стабильности мне всегда не хватало, и теперь я прямо-таки упивалась покоем. С ним я отдыхаю душой. Олег так не похож на всех, кого я знаю! И все же мне чего-то не хватает. Я ненавижу себя за это качество, но, стоит мне получить то, чего больше всего хочется, как я тут же начинаю искать недостатки. Чаще всего они просто смешны, но не думать о них невозможно. Шилов – прекрасный человек, талантливый хирург, однако, на мой взгляд, он слишком уравновешенный! Анализируя свои отношения со Славкой, я постепенно начинала понимать, что продержалась с ним так долго именно потому, что мой бывший, с его непредсказуемостью, постоянно держал меня «в тонусе»: я никогда не знала, что он может выкинуть, и это возбуждало меня – в какой-то мере.

В данный момент в моем окружении находился только один человек, заставлявший меня испытывать постоянный прилив адреналина, и этого человека звали Андрей Эдуардович Лицкявичус. Он – во многом полная противоположность Олегу: резкий, проницательный, злой, но, несомненно, талантливый. Его прошлая жизнь оставалась загадкой. Он интриговал меня и одновременно раздражал до невозможности.

Чтобы не огорчать Шилова, я решила встретиться с Мариной в перерыве между операциями. У меня как раз имелось в запасе два с половиной часа, которые, по-хорошему, стоило бы потратить на бумажную работу, но подруга Лиды, когда я до нее дозвонилась, выразила горячее желание поговорить, и я решила, что рутина может и подождать. Мы встретились в элитном фитнес-центре на Выборгском шоссе, куда ходила маршрутка прямо от больницы. Обратно Марина пообещала меня подбросить, поэтому я могла не бояться опоздать на операцию.

К моему удивлению, Марина Ксенофонтова совершенно не соответствовала моему представлению о ней. Мне она представлялась женщиной тех же лет, что и мы с Лидой, без определенных занятий, ведущей праздный образ жизни. Увидев девушку лет двадцати пяти с роскошной русой косой и огромными серыми глазами, я немного растерялась. Через пару минут разговора выяснилось, что на самом деле Марине тридцать четыре, что она сейчас получает второе, юридическое, образование и работает на полставки помощником адвоката. Делает она это, разумеется, не потому, что нуждается в деньгах, а затем, чтобы иметь собственную жизнь и не превращаться в предмет мебели, к которому ее муж быстро потерял бы интерес.

– Видите ли, Агния, мы с Лидой из совершенно разных слоев общества, – сказала Марина, поставив на стол два высоких бокала с кислородными коктейлями и усаживаясь напротив. – Меня мама воспитывала одна, работала учительницей биологии в школе, а по вечерам там же – уборщицей. Мама все делала, чтобы я могла нормально учиться и поступить в институт. Поступила я без всякого блата и репетиторов, с золотой медалью, в Финэк. Познакомилась с Лешей, моим мужем: он там читал лекции.

– Лекции? – удивилась я. – Но Елена Исааковна говорила, что ваш муж, простите, очень состоятельный человек.

– Так оно и есть, – кивнула Марина. – Лекции ему так – для престижа. На самом деле Леша занимается бизнесом, заграничной недвижимостью в частности, причем чрезвычайно успешно. Я, честно говоря, даже не ожидала, что моя жизнь в одночасье так круто изменится – дом за городом, дорогие автомобили, клубы с закрытым членством, салоны красоты! Вот в таком салоне мы с Лидой и встретились. Она оказалась совсем не такой, как большинство расфуфыренных теток, которые целыми днями поджариваются в соляриях и разговаривают только о ботоксе и новшествах в области пластической хирургии! Она была умная, добрая и… несчастная.

– Несчастная? – переспросила я. – Почему же?

– Ну, у нее было полно денег – вернее, не у нее, а у ее отца. Конечно, с папой, являющимся председателем совета директоров одного из самых успешных, судя по списку журнала «Форбс», банков России, Лида могла совершенно не задумываться о материальных проблемах. Однако она очень страдала от проблем нематериального характера.

– И каких же?

– Ну, например, ее вечное недовольство собой, своим внешним видом. Когда мы с ней только познакомились, она весила восемьдесят девять килограммов и никак не могла похудеть, хоть и изнуряла себя всевозможными диетами – без сколько-нибудь значительных результатов. Первый муж от нее ушел, завел роман на стороне, и Лида считала, что это произошло исключительно из-за ее лишнего веса и из-за того, что она не такая красивая, как ее мама.

Строго говоря, Елена Исааковна никогда не отличалась красотой, но она и в самом деле умела правильно подать себя, прекрасно одевалась и умудрялась сохранять стройную фигуру, а потому всегда производила впечатление не столько, возможно, привлекательной, сколько исключительно ухоженной женщины.

– Лида находилась в жесточайшей депрессии из-за развода и после него, но потом – не скрою, и под моим скромным влиянием в том числе – решила в корне поменять свое отношение к жизни. Она усиленно занялась здоровьем, обратилась к профессиональному диетологу, который помог большому количеству звезд кино и эстрады избавиться от лишних килограммов. Лида стала много времени уделять спорту, мы вместе ходили на фитнес три раза в неделю, но даже я не выдерживала таких нагрузок, какие взвалила на себя она: йога, тайская женская борьба, ежедневные пятикилометровые пробежки – и это только спорт! Еще были всякие курсы типа «умелые руки» и так далее – создавалось впечатление, что Лида вдруг вознамерилась сотворить из себя сверхчеловека, этакую «супервумен», и строго следовала однажды поставленной цели. Пилинги, мелирования, педикюр, эпиляция – и она еще успевала ходить на все интересные выставки и концерты, представляете?!

– А как они познакомились с Анатолием? – спросила я.

– Да никакой романтики! – махнула рукой Марина. – Их познакомил отец Лиды. Толик работал у него менеджером одного из филиалов банка. Молодой, амбициозный, он, видимо, импонировал старику, да и дочкину жизнь требовалось устраивать, ведь Лиде тогда уже тридцать шесть стукнуло, а никаких кавалеров не намечалось. Правда, за ней ухаживали мужчины из фитнес-клуба – вернее, пытались ухаживать, но папа Лидин всех гонял поганой метлой: он видел в них только охотников за ее деньгами и в большинстве случаев, наверное, был прав. А Толика он выбрал сам. Лиде он нравился, но не более того. Он сделал предложение, она согласилась. Я просила ее как следует подумать, но Лида заявила, что годы идут, пора, дескать, семью создавать и рожать ребенка, говорила что-то о «биологических часах» и о том, что она – натура совсем не романтичная, ее вполне устроит брак по расчету.

– Значит, никакой большой и чистой любви? – уточнила я.

– Не-а, – покачала головой Марина. – Поначалу Лида была довольна: в ее жизни как будто появился какой-то стержень, она даже немного успокоилась и снизила темп своих спортивных занятий, чтобы больше времени проводить с мужем. Примерно через полгода все резко изменилось.

– Чего это вдруг?

– Да просто Лида поняла, что Толик женился скорее на ее папе, чем на ней! Для него главным всегда оставалась работа, а она стала просто средством в достижении его далеко идущих целей – вот и все.

– И как же получилось, что Лида встретила Хасана? – спросила я, чувствуя, что сейчас услышу нечто действительно интересное.

– Да уж, мой рассказ об этом, что называется, из первых рук, – усмехнулась Марина. – Мы же с Лидой вместе тогда в Турцию поехали – и кто бы мог подумать! Анатолий почти никогда с ней не ездил, он настоящий трудоголик, лежание на пляже у моря всегда казалось ему бесполезным занятием. А у меня как раз свободное время образовалось, вот мы и решили слетать в Кушадасы. Там все было по первому классу – отель пять звезд у самого моря с огромным бассейном и так далее. А еще там дома у многих состоятельных турок, и Хасан как раз находился в отпуске и жил на одной из вилл. Мы обычно проходили мимо, когда направлялись в центр по магазинам после пляжа. Он сразу приметил Лиду и начал ухаживать – очень красиво, русским мужикам и не снилось! Хасану за пятьдесят, но Лида сдалась быстро, ведь за ней никогда в жизни никто так не ухлестывал. Она не сказала ему сразу, что замужем, и, когда уехала домой, они начали переписку. Я читала эти письма – просто «Тысяча и одна ночь»! Хасан не слишком жаловал электронную почту – наверное, в силу возраста, – предпочитал обычные письма, хотя короткими сообщениями они, конечно, и по «мылу» обменивались. Кроме того, он постоянно звонил – на мобильный, потому что Лида, разумеется, не могла дать ему свой домашний номер.

– А Лида не боялась, что Анатолий наткнется на одно из посланий Хасана в почтовом ящике?

– Да нет, – покачала головой Марина, – он никогда туда не заглядывает: почту всегда доставала Лида, а всю деловую переписку Толик ведет через «мыло».

– А дальше? – поторопила я Марину.

– Ну, дальше они полгода переписывались, а потом Лида снова рванула в Турцию, только на этот раз уже не на курорт, а в Анкару, где работает Хасан.

– А кем он, кстати, работал?

– Бизнес-консультантом, владеет небольшой компанией – в общем, вполне состоявшийся и обеспеченный мужчина. И он действительно влюбился в Лиду. Она уже и ждать перестала, что когда-нибудь с ней случится что-нибудь подобное! Я, честно говоря, радовалась за нее. Лида очень изменилась, вся светилась изнутри, даже похорошела. Она еще несколько раз ездила к Хасану, а потом ей пришлось признаться ему, что она замужем. Он воспринял это болезненно, и я даже думала, что их отношениям придет конец. Однако через некоторое время Хасан снова позвонил. Я помню, как сияла Лида, прибежав ко мне, чтобы рассказать об этом. Хасан больше на нее не сердился, но настаивал, чтобы она развелась с Анатолием и переехала жить к нему. Она колебалась.

– Почему? – удивилась я. – Ведь вы сказали, что она тоже влюбилась?

– Это так, но Лида никогда не жила самостоятельно и так далеко от родителей и всех, кого она знала в России. Ей было тяжело рвать прочные узы. Хасан оказался человеком понимающим и готовым ждать, но слишком затягивать процесс Лида сама не хотела, так как боялась потерять Хасана – единственного мужчину, который, похоже, любил ее по-настоящему. И Лида решила как следует подготовиться к расставанию с Анатолием. Она проконсультировалась с юристом, что ей светит в случае развода. Выяснилось, что, по условиям контракта, в свое время составленного ее предусмотрительным отцом, Анатолий не получает ни копейки и абсолютно ничего из недвижимости. В общем, с чем пришел, с тем и ушел!

– Но, несмотря на это, Лида ничего не сказала родителям?

– Она не хотела огорчать их раньше времени. Во-первых, они считали брак с Толиком крепким. Во-вторых, отец Лиды Анатолия очень ценит, ведь он принес банку немалую прибыль своей стахановской работой и всецелой преданностью делу. Ну и, в-третьих, Лида чувствовала себя виноватой перед мужем, ведь это она хотела развестись. Она говорила, что сам Анатолий никогда не бросил бы ее, так как слишком сильно связан с отцовским бизнесом и не захочет все это потерять, а также его вполне устраивал их брак – без любви, но и без ссор и других потрясений.

– Выходит, – пробормотала я, – Анатолий не имеет собственных денег?

– Кроме тех, что ему, возможно, удалось отложить со своей собственной зарплаты в банке – ничего, – подтвердила Марина. – Но это в любом случае капля в море по сравнению с тем, что он имел, состоя в браке с Лидой. Ее отец со временем сделал бы его партнером, а потом, вероятнее всего, Толик вообще занял бы его место в совете директоров. В общем, его будущее с Лидой было полностью предсказуемо и обеспечено.

– Скажите, Марина, – проговорила я, – а почему вы совершенно не удивились, когда я вдруг позвонила и попросила о встрече?

Она ничего не ответила, глядя на пластиковую трубочку, которой возила по дну стакана с недопитым коктейлем.

– Вам ведь не нравится Анатолий, верно? – продолжала я, так и не дождавшись ответной реплики. – Почему?

Марина подняла глаза.

– Толик, он… скользкий тип, я таких терпеть не могу! – сказала она наконец. – Он все делает напоказ, и никогда не знаешь, о чем он на самом деле думает, когда говорит тебе приятные вещи – именно такие, какие ты хочешь услышать…

Что-то в этой истории есть странное, но пока нить ускользала от меня, и я никак не могла связать воедино все, что знала. С другой стороны, чего это я так цепляюсь за Лиду, считая, что она является важным звеном во всех историях отравлений? Если во всем виноваты производители БАДа, то моя школьная подруга – всего лишь одна из жертв непреднамеренного преступления, и ни Анатолий, ни романтическая история с Хасаном не имеют к ее смерти никакого отношения. Чем дальше, тем больше я чувствовала, как голова моя, перегруженная бесполезной информацией, гудит и раскалывается, а никаких умных мыслей и полезных выводов так и не рождается!

* * *

В пробах, взятых на заводе «Фармация», синильной кислоты не обнаружилось. Это были первые слова, с которыми обратился к группе Лицкявичус, как только мы все собрались в его офисе.

– Но этого просто быть не может! – воскликнул Илья. – Пять человек умерли!

– Ничего не попишешь, – отозвался Мдиури, пожимая плечами. – Я перепроверил результаты несколько раз – без изменений. Ни синильной кислоты, цианида, ни ртути или ее солей – образцы чисты, как первый снег! А у вас, Леонид?

Через некоторое время после первой встречи с патологоанатомом ОМР мне стало казаться, что мое впечатление о нем было ошибочным и что его навеяла общая напряженная обстановка. Сегодня я убедилась в том, что ошибалась: Кадреску все так же походил на Влада Дракулу и все так же вызывал у меня дрожь своей странной манерой вести себя, но, главным образом, своим неподвижным, как у змеи, взглядом.

– У меня тоже без изменений, – ответил он, как водится, не глядя на собеседника. – Но в повторных анализах необходимость отсутствовала: я вполне в состоянии определить причину смерти с первого раза.

– И что теперь? – задал вопрос Кобзев, обращаясь ко всем сразу и ни к кому в частности. – Закрыть производство «Виталайфа» мы, выходит, не сможем?

– Ты все правильно понимаешь, – кивнул Лицкявичус. – Не сможем.

– Вот наверху-то обрадуются! – воскликнул Лопухин. – Это значит, что акции «Фармации» по-прежнему котируются!

– Это еще ничего не значит, – возразил Мдиури. – Допустим, в этих пробах синильная кислота отсутствует, но в предыдущих она точно была, иначе смерть наших жертв просто не имеет объяснения! И мы наверняка еще услышим о «Виталайфе».

Мы с Лицкявичусом быстро переглянулись: как раз об этом и шел разговор, когда мы возвращались с завода, и никому в этой комнате такой оборот не понравился бы, не говоря уже о вице-губернаторе.

– Надо искать другие зацепки, – вздохнул он. – Придется снова перешерстить личную жизнь погибших и съездить в «Фармакон». Последнее будет непросто, так как на предприятии никто разговаривать с нами не обязан, а у нас нет ничего, чтобы предъявить руководству в качестве улик, кроме голословного утверждения Заборского. Кстати, – словно только что вспомнив о чем-то, добавил Лицкявичус, – я встречался с его главным конкурентом Светлиным, главой «Фармакона».

– И что? – спросил Лопухин.

– Да ничего интересного. Вполне нормальный мужик. Я прямо сказал ему, что Заборский грешит на диверсию со стороны «Фармакона», но он только рассмеялся и сказал, что глава «Фармации» валит с больной головы на здоровую. Еще он сказал, что его компания находится на рынке уже более десяти лет и за это время у них, конечно, случались неудачи, но они всегда выкарабкивались. Светлин считает, что «Фармация» держится только благодаря тому, что некоторые ее самые значительные инвесторы – члены городского правительства и что после выборов Заборский вылетит из бизнеса, как пробка из бутылки с шампанским. По словам Светлина, ничего нового фармацевты Заборского не открыли, а мода на «Виталайф» и другие БАДы быстро проходит, и скоро им некому будет все это продавать, потому что на рынок выбрасывают все новые и новые иностранные препараты того же типа, и цены на них даже ниже, чем на продукцию «Фармации» – и так далее, в том же духе.

– А я вот кое-что другое нарыла! – подняла зажатый между пальцами карандаш Вика.

– Слушаю?

– У «Фармакона» и в самом деле сейчас большие проблемы – даже, можно сказать, кризис. Уровень продаж упал на сорок процентов по сравнению с прошлым годом, а это, как вы понимаете, не фунт изюма. С тех пор как Заборский выстроил четыре года назад свой завод (заметьте, в непосредственной близости от «Фармакона»), он методично перехватывает у Светлина заказы. Нужны суперновые обезболивающие? Он открывает новую линию и заключает договор со швейцарскими партнерами. Витамины? Пожалуйста: совместно с американцами запускается новое производство! Судя по тому, как легко Заборский получает государственные заказы, его акционеры в правительстве здорово ему помогают. В начале этого года он увел из-под носа у Светлина сразу два жирненьких заказа, можете себе представить?

– Погодите, – вступил в разговор Мдиури, – разве же это не преступление – лоббировать заказы в пользу компании, куда ты вкладываешь средства? Разве не за это сняли нашего последнего министра здравоохранения?

– Преступление-то преступление, конечно, – согласилась Вика, – но, во-первых, кому-то надо захотеть в этом копаться, а во-вторых, у них там все хитро. К примеру, владелец «Фармации» – не вице-губернатор, а ее племянник, и он имеет полное право заниматься каким ему угодно бизнесом. Кропоткина, в свою очередь, также имеет право вкладывать свои личные сбережения куда ей вздумается – как и любой другой акционер. Тендер проводится по всем правилам, но хорошие адвокаты помогут найти лазейки, неточности, к которым можно при желании придраться. Если продукция предприятия соответствует государственному стандарту, а соотношение «цена – качество» в целом устраивает заказчика, то очень легко пропихнуть на рынок то, что тебе выгодно, при условии что ты занимаешь достаточно высокий пост и имеешь соответствующие связи. Видимо, все дело в том, что связи Заборского крепче и лучше, чем Светлина.

– Ладно, – сказал Лицкявичус, – проблему конкуренции тоже нельзя сбрасывать со счетов, хотя у нас пока и нет ни малейших доказательств того, что найденный у жертв отравления «Виталайф» произведен не на заводе «Фармация». Какие еще есть идеи?

– У меня появилась новая информация, – несмело начала я, и все присутствующие тут же посмотрели в мою сторону.

– Мы слушаем, – сказал Лицкявичус.

– Не уверена, имеет ли это отношение непосредственно к смерти Лидии Томилиной, – опасливо оговорилась я.

– Не томите, Агния! – воскликнул Павел Кобзев. – По крайней мере, вы можете хоть что-то сообщить!

Я кратко передала содержание нашего разговора с Мариной Ксенофонтовой.

– Интересный поворот! – заметил Мдиури, когда я закончила. – Предположим, Анатолий Томилин и в самом деле имел причину для того, чтобы избавиться от жены – ведь в случае развода он оставался ни с чем? Даже если, скажем, бывший тесть и оставил бы его в банке на прежней должности, все надежды как-то продвинуться и в дальнейшем занять место Томилина-старшего рухнули бы! А теперь он – честный вдовец, единственный родственник семейства Коганеров, горько оплакивающий смерть их единственной дочери – очень удобно!

– Это все замечательно, но никак не объясняет смерть еще четверых! – заметил Кадреску.

Никто с этим спорить не стал – патологоанатом был абсолютно прав.

– И не забывайте, пожалуйста, – неожиданно поддержал его Лицкявичус, – что Анатолия Томилина первоначально рассматривали в качестве подозреваемого в убийстве жены, но никаких улик против него не нашли. Да, в доме был «Виталайф», и он действительно содержал синильную кислоту, но Лидия Томилина сама принимала его, как, между прочим, огромное количество других БАДов и лекарственных препаратов.

– Но в то время, когда подозревали Томилина, следствие не имело мотива для убийства, – возразила я. – Их с Лидой семья со стороны выглядела идеальной, и даже ее родители понятия не имели о том, что она собиралась подавать на развод. Теперь мотив очевиден!

– Это если допустить, что Анатолий и в самом деле знал о любовнике жены, – оборвал меня Лицкявичус. – Но ваша Марина Ксенофонтова говорит, что он не мог ни о чем догадываться, так как сам почтовый ящик никогда не открывал, а Лидия общалась с Хасаном только по личному мобильнику. Она и словом не обмолвилась мужу о своих намерениях, так что придется признать, что у нас опять ничего нет! Более того, если вы правы, Агния Кирилловна, то дело, на мой взгляд, перестает относиться к нашей юрисдикции: тогда оно не имеет никакого отношения к медицине, и мы должны передать его куда следует вместе со всей информацией, которую нам удалось добыть. В любом случае, – продолжал он, видя, что команда совсем упала духом, – необходимо найти связь между всеми погибшими. Вернемся к началу расследования. Почему, собственно, мы решили, что всему виной «Виталайф»?

– Потому что один ушлый журналист накропал пару статеек! – тут же отозвался Лопухин.

– Скорее всего, заказных, – добавил Кобзев. – Иначе – почему их уже две? Возможно, кто-то копает под нынешнюю администрацию? Этот журналюга не только объединил всех пятерых жертв, но и пронюхал об акционерах «Фармации». А скоро, между прочим, истекает губернаторский срок!

Я об этом даже не задумывалась. Зато теперь в памяти всплыл разговор с Дэном, который говорил примерно о том же: если появляется такая статья, значит, это кому-то очень нужно!

– Все равно, они должны быть связаны! – убежденно произнес Мдиури. – Смотрите, что у нас точно есть: умерли пять человек – практически друг за другом. Все они принимали «Виталайф», и во всех начатых баночках этого БАДа, равно как и в крови жертв, обнаружена синильная кислота. Исключение составляет только Ирина Пластун, при вскрытии которой выявлен еще и хлороформ, но об этом пока думать не стоит, потому что данное обстоятельство только еще больше все запутывает. Более того, это может оказаться ошибкой того, кто проводил вскрытие. Есть ли что-нибудь еще общее – кроме «Виталайфа»?

– Ну, четверо погибших состояли в браке, – неуверенно подала голос до сих пор отмалчивающаяся Вика. – Опять же – кроме Ирины Пластун…

– …имевшей любовника, которого она от всех прятала, – добавил Кобзев.

И тут мы услышала тихое покашливание.

– Прошу прощения, – сказал Илья, покрываясь легким румянцем. – Кажется, здесь я могу кое-что прояснить! Честно говоря, не думаю, что это важно, но…

– Давай вываливай! – прорычал Кобзев, сводя брови на переносице.

– Ну, у меня сохранились кое-какие связи после визита в модельное агентство, где работала Ирина.

– Неужели? – оскалился Павел. – И как же зовут эту «связь»?

Впервые за все время совещания даже Кадреску заинтересованно устремил на Лопухина свой фирменный взгляд «из космоса».

– Кхе-кхе, – снова откашлялся Илья, – Оля. Оля ее зовут.

– Она тоже модель? – спросила я.

– Разумеется! – ответил за парня Кобзев. – Вот есть же везунчики, а? Мы тут по моргам ползаем, опрашиваем скорбящих вдов, а Илюшка зря времени не теряет! Надо было мне в агентство идти…

– А что на это сказала бы Лариса Тимофеевна? – парировал Лопухин.

– Это жена Павла, – шепнула мне на ухо сидящая рядом Вика. – Мировая тетка!

Я в этом нисколько не сомневалась: у такого человека, как Кобзев, и жена должна быть под стать.

– Так вам интересно или нет, с кем встречалась Ирина Пластун? – нетерпеливо спросил Илья.

– Да! – одновременно воскликнули несколько голосов.

– С Роланом Вазгеновичем Гаспаряном!

– Ух ты! – выдохнула Вика. – Круть! Значит, два наших покойника были любовниками? Господи, но ведь старичку уже шестьдесят пять стукнуло! – и глаза девушки стали круглыми, как у героев японских мультиков.

– Возраст любви не помеха! – изрек Мдиури, как мне показалось, несколько обиженный подходом юной коллеги по расследованию.

– Да о чем вы! – хохотнул Лопухин. – Гаспарян содержал Ирину, вот и вся любовь! Благодаря его связям она и стала лицом французской фирмы, а то сидела бы себе и снималась в каталогах для «Пятерочки» и «Дикси»! Контракт с «Кораль» обеспечил ее на долгое время, а Гаспарян, по словам Ольги, от Ирины совсем голову потерял. Она даже как-то раз сболтнула – правда, Оля оговорилась, что не поверила ей, – будто Гаспарян намеревался бросить свою кастрюлю… в смысле жену, – исправился Илья, заметив мой насупленный взгляд, – и чуть ли не жениться на Ирине, представляете? Седина в бороду – бес в ребро, как говорится!

– Интересно, известно ли об этом его вдове? – пробормотал Мдиури, покачивая головой. Я уже знала – из наших бесценных бесед с Викой, – что Георгий Георгиевич живет в браке вот уже почти пятьдесят лет, и для него такое положение дел наверняка выглядело совершенно неприемлемо.

– Гаспарян купил Пластун квартирку в центре, чтобы ему удобно было ездить к ней в обеденный перерыв, и каждые четыре месяца возил ее на дорогие курорты – то в Арабские Эмираты, то на Сейшелы. У Ирины даже случались из-за этого проблемы на работе, потому что она тогда отменяла все свои заказы, а сотрудникам агентства приходилось в авральном режиме искать ей замену и извиняться перед заказчиками.

После того как Илья закончил свою речь, в комнате наступило молчание.

– Что ж, – проговорил Лицкявичус в задумчивости, – а не зайти ли нам с другого конца?

– То есть? – заинтересовался Кобзев.

– Мы сразу же принялись за «Виталайф», считая его отправной точкой, но не пытались рассматривать его лишь как средство.

– Погоди, Андрюша! – помотал головой Павел. – Но разве милиция с этого не начинала? Ведь первоначально все эти смерти рассматривались как разные, ничем не связанные случаи?

– Точно! – поддакнул Лопухин. – Но потом появились статьи – сначала одна, потом вторая, и следствие резко ушло в сторону.

– Правильно! – удовлетворенно кивнул Лицкявичус. – Нужно повидаться с этим журналистом. Как его…

– Сергей Афанасьев, – подсказала я. Лицкявичус удивленно на меня посмотрел, но не сказал ни слова, зато Лопухин высказался:

– Ну у вас и память, Агния Кирилловна! А ведь мы все читали эти статьи, но никто не запомнил имени!

Ну, это они еще мою подружку Лариску не видели – вот у кого память так память! Она всегда влет заучивала стихи и песни, и у нее единственной в меде по латыни были только отличные оценки: стоило раз взглянуть на страницу учебника, и Лариска запоминала ее на всю жизнь. У меня нет таких невероятных талантов, но память подводит редко. Хотя в данном случае, думаю, дело не в этом, а в том, что мне этих статей никто не давал – пришлось просить сына. Это как с маршрутом, который тебе не знаком: если тебя ведут, то ты, полностью полагаясь на спутника, не запоминаешь дорогу, но, вынужденный идти самостоятельно, делаешь это.

– Можно я?

– Можно – что? – не понял Лицкявичус.

– Поговорю с Афанасьевым, – пояснила я.

– Да ради бога! Так, теперь по жертвам, – он посмотрел в свои записи. – Илья, ты займешься семейством Гаспарянов, а ты, Паша – Глушко. Мы ведь о них практически ничего не знаем! Что касается Томилиных, здесь все более или менее ясно, поэтому пока оставим их в покое. Если дело не в том, что мы предполагали с самого начала, значит, между жертвами должна все-таки быть связь помимо БАДа, и мы обязательно должны ее нащупать. Вика?

– Уже начала, Андрей Эдуардович!

– Тогда это все – на сегодня. Если что произойдет, я вас вызову.

* * *

Я чувствовала, что живу одновременно двумя жизнями. В одной у меня семья, замечательный любовник и работа, которая приносит удовлетворение. В другой – адреналин, которого мне, похоже, всегда не хватало. В этой второй жизни я была сыщиком, Шерлоком Холмсом и доктором Ватсоном в одном лице. Возможно, я заигралась, но она мне нравилась, и я ничего не могла поделать!

– Может, тебе заняться парашютным спортом? – предложил Шилов, когда мы с ним оба вырвались на обеденный перерыв. Мы сидели в больничной столовой, и я выпучила на него глаза.

– Или дайвингом? – продолжал он. – Нет, лучше, пожалуй, альпинизмом. Представь: ты в полном снаряжении на Шипке… или, скажем, на пике Коммунизма?

– Ты что, с дуба рухнул, Шилов? – поинтересовалась я.

– Тебе ведь неймется! – пожал он плечами. – Приключений ищешь!

– То, чем я занимаюсь, – не приключение! – воскликнула я. – Мне нужно выяснить…

– Знаю-знаю – от чего умерла твоя подруга, – закивал Олег. – А что потом? Еще кто-нибудь умрет, и ты снова влезешь? Я, честно говоря, удивлен, что ты отказалась вступить в ОМР… Или ты что-то не договариваешь?

– Все я договариваю! И я действительно отказалась – это чистая правда! У меня просто нет времени на всякие расследования. Но это – другой случай, и я хочу довести его до конца, докопаться до сути и успокоиться, понимаешь?

– Ага, – вздохнул Шилов. – «Как будто в бурях есть покой!»

Я не любила его таким. В эти моменты мне вдруг начинало казаться, что мы с Олегом – совершенно чужие люди, а мне нравилось считать, что мы близки.

– Ты ведь сегодня рано заканчиваешь? – прервал он мои невеселые размышления.

– Да.

– А потом что делать собираешься?

– Надо в редакцию заскочить – с одним журналистом повидаться. А что?

– Да нет, – вздохнул Шилов, – уже ничего. Мне пора – операция.

С этими словами он поднялся из-за стола, а я еще несколько минут глядела в его удаляющуюся спину, не веря, что мы могли расстаться на такой ноте. Наверное, мне следовало броситься за ним и сказать, что я никуда не пойду и предпочитаю провести вечер с ним, но что-то меня остановило. Наверное, я просто устала вечно под кого-то подстраиваться, наступать на свои чувства и желания в угоду тем, кого люблю и не хочу обидеть. Почему ни один мужчина никогда не хотел считаться с тем, чего хочу я, какие у меня цели и устремления? Они ведут себя мило и заботливо (это, конечно, если повезет), окружают вниманием и любовью, но взамен обычно требуют невозможного – полной отдачи, отказа от собственного «я», считая, что способны заменить весь мир! Что ж, для меня это не так: весь мир гораздо больше отдельно взятого мужчины, пусть и самого роскошного – такого, как Шилов!

К зданию, где располагалась редакция, я подошла в половине пятого, надеясь, что еще не слишком поздно и не все журналисты разбежались по домам.

– Мне нужен Сергей Афанасьев, – обратилась я к девушке в приемной.

– Сережа? – удивилась девушка. – А вы договаривались о встрече?

Я покачала головой. Глупо, конечно – следовало сначала позвонить, но я ведь не знала, что смогу сегодня приехать: если бы не отменилась последняя операция, я бы все еще находилась в больнице.

– А его нет, – сказала девушка. – Он в отпуске.

– В отпуске? – упавшим голосом переспросила я. – А когда вернется?

– Должен в конце июня. Он всего пару дней как заявление написал – довольно неожиданно, но Сережа вообще такой… непредсказуемый, что ли?

– А вы не подскажете его адрес? – с надеждой спросила я.

– Извините, – поджав губы, ответила девушка, – но я не имею права этого делать. Если хотите, поговорите с нашим главным редактором, он как раз еще на месте.

В кабинете главного редактора газеты царил полный ералаш: громадные кипы газет и журналов, папки с какими-то вырезками, конверты и компьютерные распечатки. Сам редактор производил впечатление человека, только что вставшего с постели после тяжелого и продолжительного похмелья. Перед ним стояла невероятных размеров чашка, из которой он то и дело прихлебывал нечто, по запаху отдаленно напоминавшее кофе.

– Ах, Афанасьев? – буркнул редактор. – Как же, как же, мне и самому он нужен позарез, да вот взял и выкинул финт с отпуском! Ему, видите ли, по семейным обстоятельствам срочно надо отъехать… А какие у него могут быть «семейные обстоятельства», если он не женат? Наверное, с очередной девицей загулял! И ведь не отпустить не могу: парень без отпуска почти два года работал…

– Так вы думаете, его вообще в городе нет? – расстроенно спросила я.

– А кто ж его знает? – пожал плечами главный редактор. – Может, и в городе, но трубку не берет – боится небось, что могу его вызвать, потому что статью-то он сдал, да у меня к нему пара вопросов есть по ней. А вам очень нужно с ним встретиться?

– Честно говоря, да, – ответила я.

– Может, я смогу помочь? У вас информация есть?

Я заметила, как в глазах главного редактора зажегся хищный огонек. Газетенка, конечно, бульварная, но одна из самых читаемых в Питере. Интересно, насколько хорошо они проверяют свою информацию?

– Я хотела побеседовать с Сергеем о статьях про «Виталайф», – сказала я.

– А-а, – протянул редактор удовлетворенно. – Забойный матерьяльчик, верно? А еще продолжение будет!

– Хотелось бы узнать, откуда он все это берет?

– Ну, знаете ли! – развел руками редактор. – Журналисты своих информаторов не раскрывают – таков неписаный закон прессы.

– Дело в том, – сказала я, – что я провожу расследование…

– Журналистское? – Его глаза снова заблестели.

– Нет, медицинское, и мне очень хотелось бы поговорить с Сергеем.

– Я могу дать вам его домашний адрес, – предложил главный редактор. – Если Серега захочет, то поговорит с вами.

Я никак не рассчитывала, что придется сегодня ехать куда-то еще: во-первых, на мой взгляд, и одного визита в рабочий день вполне достаточно, а во-вторых, и это самое главное, я уже начала раскаиваться в том, что едва не разругалась с Олегом, и мне не терпелось загладить свою вину. Для этого требовалось как минимум пойти к нему. Тем не менее у меня есть привычка все доводить до логического конца: раз уж я сама выпросила у Лицкявичуса это задание, то никак не могу провалить его. Значит, надо ехать к Афанасьеву!

Я довольно долго звонила в квартиру журналиста, пока наконец не поняла, что редактор газеты, видимо, прав и Сергей, даже если и находится дома, не желает ни с кем разговаривать. В тот момент, когда я уже подходила к лифту, из соседней двери выглянула молодая женщина. Я с надеждой обратилась к ней:

– Извините, может, вы в курсе, когда Сергей вернется домой?

Соседка смерила меня оценивающим взглядом, очевидно прикидывая, могу ли я «потянуть» на одну из его подружек.

– А он вчера улетел, – ответила она наконец.

Мне тут же вспомнились слова фрекен Бок из «Малыша и Карлсона»: «Он улетел… Но он обещал вернуться!» Не знаю почему, но иногда мне в голову лезут странные, совершенно не подходящие к обстоятельствам вещи!

– А куда? – спросила я.

– Если не ошибаюсь, в Гонконг. Вот везет же некоторым: путешествия, впечатления… Много вещей взял с собой – значит, надолго!

Я окончательно расстроилась: встреча явно сорвалась, а ведь Афанасьев, похоже, являлся важным звеном в истории с «Виталайфом» – по крайней мере, откуда-то же он черпал сведения, а Кропоткина говорила, будто ей кажется, что кто-то сливает информацию в прессу. Может, мне удалось бы, по крайней мере, вытащить из журналиста, кто этот информатор? Если статьи, как подозревала вице-губернатор, заказные, то Афанасьев мог оказаться полезен. Теперь, однако, надежда рухнула.

– Он, кстати, быстро очень укатил, – продолжала молодая женщина – не представляю, с чего это она вдруг решила пооткровенничать с незнакомкой. – Никуда ведь не собирался!

– Да? А почему вы так считаете? – насторожилась я.

– Да он меня просил, если придет Света, подружка его, сказать, что он сам позвонит через пару недель. Выходит, предупредить он эту Свету не успел, значит – торопился и улетел неожиданно.

– Подружка Света? – насторожилась я. – Вы ее хорошо знаете?

Женщина пожала плечами:

– Хорошо – не хорошо, но пару раз видела. Ничего особенного – тощая такая девица… Даже странно, как это Серега на нее позарился, он ведь такой разборчивый… Правда, – продолжала она разглагольствовать, – может, он так соскочить решил?

– Соскочить? – не поняла я.

– Ну, решил, например, что с него хватит, устал от этой лохушки, вот и свинтил подальше, а потом и вовсе исчезнет… Все мужики сволочи! – авторитетно заявила она под конец.

– А вы случайно не знаете, как фамилия Светы?

– Да я ж ей в паспорт не заглядывала, вроде бы незачем мне! – развела руками разговорчивая соседка Сергея. – Но она, кажется, работает в салоне красоты. Погодите, она же мне даже карточку давала… – Она исчезла за дверью и протянула мне карточку с названием «Дарина» и именем на обратной стороне: Светлана.

Соседка Афанасьева, как видно, отличалась хорошим логическим мышлением и умением делать правильные выводы. Поблагодарив ее за содержательную беседу, я удалилась восвояси. Возможно, стоило бы встретиться с этой Светой, ведь она близко знакома с Афанасьевым? С другой стороны, похоже, он укатил за границу, не предупредив ее, а потому вряд ли девушка сможет нам чем-то помочь… Видимо, еще одна ниточка оборвалась.

Может, еще не поздно подлизаться к Шилову?

* * *

Ссоры хороши тем, что за ними следуют примирения – прекрасные моменты, ради которых действительно стоит жить! Как и я, Шилов ссориться не любит, а потому он страшно обрадовался, когда я приползла к нему вчера, полная раскаяния. Он не стал вставать в позу, а просто отвел поужинать в небольшой китайский ресторанчик и даже не пытался выговаривать мне за то, что я предпочла свинину в кисло-сладком соусе баклажанам и семге. Потом мы сходили на поздний киносеанс в торгово-развлекательном центре и вернулись к Олегу домой, где неспешно занялись любовью. А после – о чудо! – он попросил меня рассказать ему, чем именно мы занимаемся с Лицкявичусом и его группой.

– Только вот за что я ни берусь, ничего у меня не выходит! – пожаловалась я, заканчивая повествование. – Вот и Афанасьев этот выскользнул прямо из рук, как угорь, – хоть плачь!

– А не слишком ли ты легко сдаешься? – сказал Шилов, нахмурившись. – Раз уж взялась за дело, так не останавливайся на полпути!

– А что еще я могу сделать – слетать в Гонконг за этим неуловимым журналистом? – обиженно спросила я.

– Не надо в Гонконг. Можно просто поговорить с его окружением… С редактором ты уже общалась, так попробуй его коллег, эту девчонку, как ее… Свету, да? Если он просил соседку передать ей сообщение, то она что-нибудь да значит в его жизни, как думаешь?

Пожалуй, Шилов прав: ведь Сергей просил предупредить именно Свету, а не Машу или Дашу. С другой стороны, зачем передавать через соседку, ведь есть же телефон или, в конце концов, SMS? Видимо, я высказала свой вопрос вслух, потому что Олег, видимо решив, что я обращаюсь к нему, ответил:

– Ну, могут быть разные причины. Например, он не хотел сообщать что-то важное второпях, или не смог дозвониться, а писать сообщение слишком долго, или…

– Или, – подхватила я, – он не хотел, чтобы кто-то знал, куда и зачем он едет! Или боялся кого-то?

– Вот видишь, сколько возможных вариантов! – воскликнул Олег. – В конце концов, он же обещал ей позвонить – если, конечно, соседка не права и он и в самом деле не решил кинуть эту девчонку и исчезнуть из ее поля зрения навсегда. Значит, нужно предупредить ее обратиться к вам, как только журналист проявится!

Разговор с Шиловым придал мне уверенности: может, я не так уж и плоха в роли сыщика, ведь в любом расследовании случаются проколы, тупики, оборванные нити, но это вовсе не означает, что нужно опустить руки и признаться в собственной некомпетентности. Заснула я успокоенная, в надежде на то, что завтрашний день обязательно принесет новые возможности, и тогда уж я точно не подкачаю.

Чтобы не нервировать Олега, я отключила телефон сразу после того, как сбросила Вике сообщение о своем неудачном визите к Сергею Афанасьеву. Вспомнила я о нем, только оказавшись на работе, а включив, ужаснулась: на телефоне было одно сообщение от Лицкявичуса и семь – от Вики! Они были отправлены еще вчера вечером, а я получила их только сейчас. Ничего конкретного там не говорилось, но я должна была связаться с кем-то из них немедленно – то есть еще вчера!

Телефон Лицкявичуса оказался на автоответчике. Ненавижу разговаривать с машиной, а потому оставлять сообщение не стала. Зато смогла дозвониться до Вики.

– Ой, Агния, наконец-то! – воскликнула она. – У вас все в порядке? Я уже волноваться начала – все не берете и не берете трубку!

– У меня все нормально, а у вас что-то случилось?

– И не говорите! – Я буквально увидела, как Вика смешно всплескивает маленькими ручками в своеобразной, свойственной лишь ей манере. – У нас три новых случая отравления!

– Господи, помоги! – вырвалось у меня помимо воли. – Как?..

– Теперь вся информация по отравлениям синильной кислотой поступает к нам, и вчера вечером почти одновременно поступили три звонка из разных больниц города. Всех людей доставили по «Скорой», один скончался в машине «Скорой помощи», а двое еще были живы, когда попали в реанимацию.

– Надо же, – пробормотала я, – впервые кто-то выжил!

– Это еще неизвестно, – вздохнула Вика. – Они были живы вчера, но все уже могло измениться. Информация есть только у Андрея Эдуардовича и у Кадреску.

– Я не смогла дозвониться до Лицкявичуса! – пожаловалась я.

– Ага, – подтвердила Вика. – У него сегодня четыре операции в Центре: Андрей Эдуардович отключает телефон, когда занят и все равно не сможет ответить.

– Ты случайно не в курсе, когда у него там все заканчивается?

– Сейчас взгляну в ежедневник… так… Когда заканчивается – не скажу, но последняя операция запланирована на три часа дня.

– Прекрасно! – сказала я и отключилась.

К счастью, сегодняшний день оказался не самым загруженным, иначе я просто не представляю, как смогла бы его пережить. В голове постоянно крутилась мысль о том, что это, судя по всему, никогда не закончится, люди продолжат погибать, а мы ничего не можем поделать! Не надо было брать на себя так много и рассчитывать на то, что кучка медиков, ничего не понимающих в следственных действиях, сможет прояснить такие тяжелые случаи! Конечно, все понимают, откуда ветер дует и почему это дело передано именно ОМР, но это не мешало мне чувствовать себя виноватой, ведь я совершенно ничего не выяснила! Интересно, ощущает ли Лицкявичус то же самое?

С последней операции я бегом кинулась в гардероб, проскочив мимо Шилова, который только направлялся в операционную в сопровождении Павла Бойко. Я даже не притормозила напротив них.

Центр реконструктивной хирургии выглядел именно так, как я и ожидала: внушительное четырехэтажное здание, расположившееся посреди красивого парка с аккуратно подстриженными газончиками, фигурными клумбами и даже небольшими фонтанами, тут и там бившими из-под земли. Воздух вокруг наполняло жужжание газонокосилок: несколько человек в ярко-оранжевой форме обихаживали территорию. Из разговоров с Викой я знала, что Центр строился без какого-либо участия государства, только на деньги спонсоров. Он начал функционировать в Питере всего пять лет назад, а запись в него, насколько мне было известно, велась на несколько лет вперед. Операции в основном делались платно, но также действовал ряд льгот для детей и малоимущих. Кроме того, Центр активно занимался сбором благотворительных средств, и на эти деньги проводились бесплатные операции. Еще я знала, что в этом Центре берутся за такие случаи, от которых отказались все больницы, и, как правило, результат оправдывал ожидания. Самая передовая техника, лучшие специалисты, первоклассный уход и комфортные условия пребывания уже создали Центру репутацию выше всяческих похвал. Да, это дорогое «удовольствие», но я всегда лучше относилась к законно платной медицине, когда пациент только платит по чеку – и ничего сверх того, чем к так называемой «бесплатной», которая, кстати сказать, как это ни парадоксально, порой обходится гораздо дороже!

Любезный охранник, встретивший меня в прихожей, выслушал меня, позвонил куда-то и выяснил, что доктор Лицкявичус в данный момент еще находится на операции. Я спросила, можно ли мне подождать его.

– Присаживайтесь, – предложил охранник. – Как только операция закончится, ему передадут, что вы ожидаете.

Я расположилась в одном из глубоких мягких кресел в холле. Осматриваясь по сторонам, заметила, что вокруг полностью отсутствовали зеркала – даже в гардеробе, расположенном под широкой мраморной лестницей. Это показалось мне разумным: люди, обращающиеся в этот Центр, вряд ли получают удовольствие от разглядывания собственной персоны! Да уж, здесь, похоже, все продумано до мелочей. На полу – мягкие ковровые покрытия, стены выкрашены в ослепительно-белый цвет и украшены картинами: видимо, несколько молодых художников получили шанс оказаться в хорошем месте, где плоды их трудов смогут увидеть много людей. Я тут же подумала о Дэне. Недавно ему тоже представился шанс вывесить парочку работ в новом клубе в центре города, и он страшно гордился этой возможностью – даже больше, чем получением неплохих денег за работу. С тех пор, правда, ему больше ничего такого не предлагали. Я не слишком расстраивалась: в конце концов, сынуля еще слишком молод для того, чтобы серьезно зарабатывать. Едва подумав о Дэне, я тут же вспомнила о таинственной Люсьене, и настроение мое упало. Как раз в этот момент появился Лицкявичус. Краем глаза взглянув на часы, висевшие над входом, я увидела, что, оказывается, сижу уже больше часа.

– А, это вы! – протянул он, словно почувствовав разочарование от того, что ожидающей была именно я, а не, скажем, Анжелина Джоли. – Очень вовремя!

– Извините, – пробормотала я, вскакивая, как будто попала в кабинет директора школы за плохое поведение на уроке. – Я забыла включить мобильник и получила ваше сообщение только сегодня…

– Ладно, – оборвал меня Лицкявичус. – Значит, вы в курсе, что у нас три новые проблемы.

Здорово: он называет «проблемами» отравленных людей!

– Вика мне рассказала, – подтвердила я. – Но, насколько я понимаю, есть и хорошие новости: двое пациентов выжили.

– Один, – глухо поправил меня Лицкявичус. – Только один. Второй умер в реанимации сегодня утром.

– Боже мой… А что известно о выжившем?

– Мужчина средних лет, похоже, бомж или что-то вроде того. Пока это все. Он еще без сознания, поэтому ничего рассказать не может.

– И что нам делать? – в отчаянии спросила я. – Трупы будут появляться изо дня в день, а мы…

– Я закрываю линию «Виталайфа», – сказал Лицкявичус, прежде чем я смогла закончить фразу.

– Что?

Мне показалось, что я не расслышала.

– Сегодня, – продолжал он. – Вчера вечером получил ордер и прямо сейчас собираюсь в «Фармацию».

– А разве вы имеете на это право? – с сомнением спросила я.

– ОМР даны определенные полномочия.

– А как же Кропоткина? – не сдавалась я. – Она ведь не могла…

– Кропоткина ни при чем: распоряжение поступило из Москвы, и она ничего не знает. Поэтому надо действовать быстро: как только станет известно о закрытии линии, поднимется волна! Я бы уже был там, но не мог отменить операции.

– Андрей Эдуардович! – раздался тоненький голосок у меня за спиной. Обернувшись, я увидела худенькую девушку, одетую в голубую больничную пижаму. Обладательница длинных светлых волос и темно-карих глаз невероятных размеров была от подбородка до основания шеи замотана в бинты, а вдоль правой стороны лица тянулся длинный и тонкий розовый шрам, начинавшийся под бровью и уходящий под повязку. – Здравствуйте!

Ее фарфоровое личико сияло. К моему удивлению, тонкие губы Лицкявичуса слегка раздвинулись – а я-то думала, он вообще не умеет улыбаться!

– Машенька! Ну, и как у нас дела? – поинтересовался он, деловито приподнимая лицо девушки двумя пальцами за подбородок.

– Лучше всех! – радостно отозвалась пациентка. – Лидия Сергеевна говорит, что через неделю можно домой!

– Вот и прекрасно: хватит уже красивой и здоровой девице чужое место занимать!

– Я хотела сказать вам большое спасибо! – продолжая сиять, проговорила девушка. – Все говорят, что вы настоящее чудо сотворили!

– Чудеса – это к Гарри Поттеру, Машуня, – усмехнулся Лицкявичус. – Мы здесь такими вещами не занимаемся. Иди давай, а то ужин пропустишь!

Пациентка двинулась в сторону столовой с явной неохотой. Прощальный взгляд, брошенный на Лицкявичуса, был мне хорошо знаком: девочка безнадежно влюблена в своего врача. Это – обычное дело у медиков: ты вытаскиваешь человека с того света (ну, конечно, не обязательно так драматично!), и он потом смотрит на тебя, как на бога, ходит следом, словно привязанный, и мечтает, чтобы предмет его страсти хотя бы посмотрел лишний раз в его сторону. Мне, как анестезиологу, так еще не везло (если можно в этом случае вообще говорить о везении): обычно пациент не запоминает моего лица, к тому же еще и скрытого маской. Но Лицкявичус – другое дело, ведь он не только оперирующий, но и лечащий врач, общается с пациентами гораздо плотнее, чем мы, в реанимации.

– Автоавария, – сказал он, провожая девушку взглядом. – Больно было на нее смотреть, а сейчас…

– Сейчас она просто красавица! – воскликнула я.

– Да уж, когда последние бинты снимут – хоть на обложку модного журнала! – согласился Лицкявичус. Во время общения с пациенткой его глаза внезапно потеплели, и я задумалась о том, что, наверное, совсем не знаю этого человека и составила о нем негативное мнение слишком поспешно.

– А можно мне с вами? – спросила я.

Лицкявичус явно не ожидал такой просьбы с моей стороны.

– В смысле? – переспросил он. – В «Фармацию», что ли? Зачем это?

– Ну, дело все-таки неприятное – возможно, возникнут затруднения…

– А за вашей широкой спиной я буду чувствовать себя в большей безопасности? – Его светлые брови насмешливо изогнулись.

– В безопасности не в безопасности, а вместе все же сподручней!

Лицкявичус потер подбородок в задумчивости.

– Ладно, – сказал он в конце концов. – Едем!

По дороге я доложила Лицкявичусу о своих безуспешных попытках связаться с журналистом Афанасьевым.

– Мой… друг считает, что мне следует поговорить с девушкой Сергея, – добавила я в заключение.

– Ваш друг – тоже врач?

– Да, – кивнула я, чувствуя, что краснею: впервые я разговаривала об Олеге с малознакомым человеком, позиционируя его определенным образом. – Он заведует отделением.

– Может, мы знакомы? Как его имя?

– Шилов.

– Шилов, Шилов… Я знал одного Шилова, но в Москве. Валентина Анатольевича, нейрохирурга.

– Думаю, это его отец! – воскликнула я. – Отчество Олега – Валентинович, и он, кажется, работал в ЦКБ в Москве.

Лицкявичус с интересом взглянул на меня.

– Как тесен мир! – проговорил он и снова вперил взгляд в дорогу. Больше он не сказал ни слова, а я почувствовала разочарование, так как не поняла, что именно он имел в виду. Мне хотелось узнать больше, но спрашивать казалось неудобно, и я тоже замолчала, глядя в окно. То, что происходило за ним, мне совсем не нравилось. Утром, перед выходом на работу, я послушала прогноз погоды. Обещали дожди с грозами, но весь день ярко светило солнце, и как-то не верилось, что предсказание синоптиков оправдается. Однако сейчас я видела, как небо постепенно затягивается тяжелыми, разбухшими тучами и уже темнеет, несмотря на белые ночи. Скорее всего, гроза все же будет, а я, признаться, панически боюсь езды на автомобиле по мокрой и скользкой дороге!

На этот раз Заборский встретил нас уже не так любезно, как в прошлый. Лицкявичус без лишних экивоков сунул ему под нос бумагу с печатью, которую генеральный директор «Фармации» изучал довольно долго, словно выискивая возможность отказать в обыске.

– Вы хотите закрыть завод?! – словно не веря в такую вселенскую несправедливость, спросил Заборский.

– Только опечатать линию «Виталайфа», – спокойно ответил Лицкявичус.

– И… как надолго?

– До особого распоряжения.

– Да вы хотя бы представляете, какие убытки мы понесем?! – взорвался генеральный. Его лицо покраснело, и я, честно говоря, заволновалась, не случится ли с ним удар – вот тогда уж у нас точно начнутся неприятности! – Один день простоя линии стоит…

– В морге, – резко перебил его Лицкявичус, – лежат семь тел, а один человек в данный момент борется за жизнь в одной из городских больниц. Все они отравились синильной кислотой, которая предположительно содержится в «Виталайфе». Если мы выясним, что линия ни при чем, производство возобновится в самое ближайшее время, но я не собираюсь с вами спорить и доказывать, что человеческая жизнь важнее, чем ваша чертова прибыль!

Даже я лучше бы не сказала! Заборский притих и приказал охраннику проводить нас в цех и «оказать содействие».

– Послушайте, – обратился он ко мне, задержав за рукав блузки, – вы можете пообещать, что постараетесь все выяснить быстрее?

– Мы сделаем все возможное, – холодно ответила я.

– А это не попадет в газеты? – сильно потея и вытирая испарину белоснежным носовым платком, продолжал генеральный. – Вы можете обещать хотя бы это?

– Я только могу дать вам слово, что от нас никто ничего не узнает до тех пор, пока все не выяснится. Но я, конечно же, не могу ручаться за то, что журналисты вроде Афанасьева не пронюхают о происходящем.

Закончив с опечатыванием, мы с Лицкявичусом покинули «Фармацию» под пристальные взгляды охраны и работников закрытого цеха.

– Завтра нам всем будет очень плохо! – сквозь зубы пробормотал глава ОМР. – Постарайтесь не отвечать по домашнему телефону и тщательно проверяйте звонки на своем мобильном: мы не успеем выработать стратегию поведения с вице-губернатором, а я не хочу, чтобы у каждого из членов ОМР была собственная версия событий!

Покидая завод, я подняла глаза к небу. На самом деле этого даже не требовалось, так как вокруг сгустилась такая темнота, что никаких сомнений в том, что через пару минут ливанет, не оставалось. Где-то вдалеке уже раздавались глухие раскаты грома.

«Фармация» располагалась в стороне от основной трассы, и до шоссе было километров пятнадцать. Дорога представляла собой насыпь, обе стороны которой спускались в неглубокий овраг. Когда Лицкявичус повернул ключ зажигания, крупные капли дождя уже начали падать на гравий.

Лицкявичус ехал быстро: я заметила, что стрелка спидометра дрожала у отметки 110.

– Вас «прикроют» в Москве? – спросила я, чтобы не думать о мокрой дороге. – От Кропоткиной?

– Надеюсь, – пожал плечами Лицкявичус. – Иначе нам всем не поздоровится!

– Она наверняка придет в бешенство, когда узнает! – вздохнула я. – Но у нас больше ничего нет, кроме «Фармации»…

– Я уверен, что «Фармация» не имеет к отравлениям никакого отношения – и теперь больше, чем когда-либо, – прервал он меня, не дав договорить.

Я уставилась на Лицкявичуса широко открытыми глазами.

– Но… мы же опечатали линию?!

– Чтобы нас не обвинили в ничегонеделании – и только.

– Но если отравления прекратятся, – продолжала я, все еще ничего не понимая, – это будет означать вину «Фармации», верно?

– Или то, что кто-то добился желаемого. Мы не…

Внезапно он замолчал, пристально вглядываясь в зеркало заднего вида. Я тоже посмотрела туда. Позади, держась на почтительном расстоянии, маячил силуэт большой машины, а свет ее ярко горящих фар плескался разводами в пелене дождя.

– Откуда она взялась? – удивилась я. – Тут же нет никаких ответвлений до самого шоссе?

– То-то и оно! – пробормотал Лицкявичус.

Сердце у меня в груди неожиданно ухнуло куда-то вниз и там остановилось на некоторое время – мне так показалось!

– На заднее сиденье!

– Что? – не поняла я.

– Перебирайтесь на заднее сиденье – быстро! – скомандовал Лицкявичус, увеличивая скорость до 130.

– Вы с ума…

– Давай! – рявкнул он, и мне ничего не оставалось, кроме как подчиниться. Если вы когда-нибудь пробовали переместиться с переднего сиденья автомобиля на заднее на полном ходу, то поймете меня – дело это не из легких! Только в кино каскадеры быстренько перекатываются, на ходу группируясь, а нам, простым смертным, не имеющим специальной подготовки морских пехотинцев, такие упражнения даются с большим трудом. Тем не менее, согнувшись в три погибели, мне все же удалось протиснуться назад, пару раз крепко стукнувшись макушкой о потолок.

– Пристегнитесь! – продолжал сыпать приказами Лицкявичус. – Ноги на сиденье, прижаты к груди, голову на руки…

В этот момент я почувствовала сильный удар сзади. Обернувшись, я в панике увидела, как машина позади слегка отстает – очевидно, чтобы снова разогнаться и ударить повторно!

– Он что, сбрендил?! – заорала я. – Не видит, куда едет?!

– Слишком хорошо видит! – ответил Лицкявичус, одновременно виляя в сторону и притормаживая, чтобы ненормальное авто проскочило мимо. Когда это произошло, я в окно увидела, каких колоссальных размеров машина нас преследует.

– «Хаммер», – сказал Лицкявичус. – Черт, а почему не танк?!

Он резко вдавил тормоза, а потом, когда «Хаммер» дал задний ход, снова вильнул в сторону и вырвался вперед на бешеной скорости.

– Не уйти! – пробормотал Лицкявичус. – Держитесь!

Он снова тормознул, пытаясь развернуться, и в этот момент наш «Додж» повело на мокрой дороге, и мы заскользили вниз, в овраг. Последнее, что я видела, был свет огромных фар, бьющий мне прямо в расширенные от ужаса перед приближающейся смертью зрачки…

* * *

Открыв глаза, я подумала, что нахожусь в аду: было темно и пахло гарью! В разбитое окно заливались потоки воды, раскаты грома раздавались так близко, что казалось, они гремят прямо в салоне, а снаружи на мокрой траве я ловила отсветы молний. Сначала я не поняла, почему окно находится наверху, и только через несколько минут, пошевелившись, сообразила, что вишу на ремнях безопасности, а машина, очевидно, лежит на боку. Но это означало, что я жива! Благодаря тому, что вовремя перебралась назад, пристегнулась и сгруппировалась, я, похоже, не сильно пострадала. Эта мысль, такая простая, мгновенно сделала меня счастливой, но градус счастья тут же понизился, как только я попыталась выпутаться из ремней: все тело болело так, словно я только что скатилась по каменистому горному склону на собственной заднице. Наконец мне все-таки удалось отстегнуться, и я шлепнулась на руки, больно ударившись подбородком о переднее сиденье. Но это детали, а главным оставалось то, что я пережила эту аварию, и теперь со мной уже ничего не может случиться. Стоп! Действительно ли так? Я похолодела при мысли о том, что «Хаммер» все еще там, стоит себе в отдалении и ждет, пока пассажиры вылезут из перевернутого авто! Но оставаться внутри было опасно. Я не знала, почему в салоне пахнет гарью – возможно, поврежден бензобак, и машина вот-вот взорвется… И тут я вспомнила о Лицкявичусе.

– Андрей Эдуардович! – позвала я и не узнала собственного голоса.

Ответа не последовало. Я позвала снова, пытаясь открыть дверь. Мне было неудобно это делать, потому что толкать приходилось от себя и кверху, под ногами скрипело разбитое стекло, а ноги скользили по мокрой траве. Наконец, мне удалось распахнуть дверь наружу, оставалось только вылезти через открывшийся проход. Для этого пришлось подтягиваться на руках, одновременно упираясь в переднее сиденье носком туфли. Усевшись верхом на перевернутом «Додже», я сквозь дождь вглядывалась в серую от затянувших небо туч «белую» ночь в поисках «Хаммера». Завесу дождя прорезал свет единственной уцелевшей фары нашего автомобиля. К счастью, я понимала, что не смогла бы не заметить яркого света фар огромного внедорожника, а потому вздохнула с облегчением и прямо почувствовала, как раздвигается моя грудная клетка и расправляются ребра, до сих пор сжатые в комок от едва сдерживаемого страха. Съехав с мокрого бока машины, я оказалась на траве. Ощущение твердой почвы под ногами окончательно привело меня в чувство. Теперь мне стало холодно, дождь заливал за воротник и хлестал по щекам, а туфли мгновенно наполнились водой, каблуками проваливаясь в рыхлую почву.

– Андрей Эдуардович! – снова позвала я, пробираясь к переднему сиденью, держась за автомобиль.

Лицкявичус был там, вися на ремнях безопасности, как небрежно брошенная кукловодом марионетка. Страх вернулся ко мне в ту самую минуту, когда я увидела, что воротник его светлой рубашки стал бурым. Я осторожно тронула его за плечо, а потом тихонько взяла за подбородок и попыталась повернуть залитое кровью лицо к свету. В этот момент его глаза распахнулись. Обычно ярко-голубые, сейчас они были черными, как вода в Бермудском треугольнике.

– Что… слу… чилось? – прохрипел он, с трудом ворочая языком, как будто ему мешал набившийся в рот песок.

Я и сама не представляла, что можно почувствовать такое облегчение просто от одного голоса человека!

– Мы перевернулись, Андрей Эдуардович! – быстро заговорила я. – Но все нормально, сейчас я вас освобожу. Вы можете подержаться за что-нибудь, чтобы не свалиться вниз, когда я расстегну ремень?

Он с явным трудом подвигал руками и принялся шарить ими в воздухе, ища, за что бы ухватиться.

– Давайте! – проговорил он.

Я отстегнула ремень и почувствовала, как тело Лицкявичуса напряглось и выгнулось в попытке удержаться на руках. Я, как могла в таком неудобном положении, поддержала его и потянула на себя, помогая подтянуться к двери. Он громко вскрикнул, когда его ребра оказались прижаты к моей руке.

– Осторожно!

Наконец я вытащила Лицкявичуса наружу, и он осел на траву, как мешок с опилками. Я встала на колени рядом с ним, уже не обращая внимания на порванные колготки и мокрые ноги, громко хлюпающие в разбухших от наполнявшей их воды туфлях.

– Я должна вас осмотреть, – сказала я.

– Чего тут осматривать? – проговорил он, от боли дыша через раз. – Сломаны ребра справа – не знаю сколько, рука… кажется, просто вывихнута… лодыжка…

– И еще сотрясение мозга, как пить дать! – добавила я, приподнимая Лицкявичуса за подбородок и водя пальцем туда-сюда перед его глазами. Он, хоть и с трудом, умудрялся прослеживать эти движения. – Сколько пальцев видите?

– Не меньше двадцати, – прохрипел он и закрыл глаза. – У меня в кармане куртки телефон…

Я пошарила рукой в его карманах, но испытала глубокое разочарование: корпус сотового оказался практически расколот надвое. Протиснувшись в окно, я попыталась нащупать свою сумочку на полу и при этом чуть не свалилась сама. Однако вожделенный предмет все же оказался у меня в руках.

– О нет! – простонала я, вывалив содержимое сумочки на мокрую траву. Сначала мне показалось, что из того, что в ней находилось, выжили только помада и записная книжка. Однако, к счастью, телефон при ближайшем рассмотрении тоже оказался цел! Издав победный клич, я схватила его, но тут же едва не разрыдалась, глядя в мертвый экран: батарея разрядилась.

– Да… – прохрипел Лицкявичус, глядя на бесполезную кучку хлама. – Плохи наши дела, верно? Надо добраться до шоссе…

– Нет, – покачала я головой. – Слишком далеко, я вас не дотащу!

– И не надо тащить, идите одна… Может, поймаете машину…

Я не слишком верила в это: будний день, не самое популярное направление. Кроме того, мне было страшно оставить Лицкявичуса, но, самое главное, я просто не представляла себе, как протопаю неизвестно сколько километров по расхлябанной дороге до шоссе в полном одиночестве, а потом встану там и проведу, возможно, несколько часов, карауля попутку!

Я поднялась на ноги и огляделась. Если не ошибаюсь, где-то поблизости располагались коттеджи для туристов – те самые, что показались мне такими милыми по дороге в «Фармацию». Если повезет, они охраняются, а может, у них и медпункт есть? Или хотя бы машина, чтобы подбросить до города?

– Вы сможете идти? – спросила я Лицкявичуса.

– Не знаю, – ответил он, не открывая глаз.

– Эй, – забеспокоилась я, – только не смейте засыпать, слышите?!

При травме головы это самое плохое, что только можно себе представить.

– Давайте-ка подниматься! – И я подставила плечо, в то же самое время слегка приподнимая Лицкявичуса и заводя его здоровую руку за мою шею. – Все будет хорошо!

Наверное, я гораздо больше нуждалась в подбадривании, чем он, потому что, глядя на мое испуганное лицо, Лицкявичус попытался улыбнуться.

– Видели бы вы себя сейчас… – пробормотал он.

– Зрелище наверняка не для слабонервных! – согласилась я. Легкая «светская» беседа здорово помогала мне держать себя в руках, и мне оставалось лишь молиться о том, чтобы Лицкявичус не вздумал вдруг потерять сознание и не оставил меня один на один с неприветливым лесом, в который мы только что вступили.

– Куда мы идем? – сонно поинтересовался он.

– Здесь есть что-то вроде коттеджного поселка для отдыхающих, – бодро пояснила я. – Может, мы найдем там помощь.

С дороги, сидя в комфортабельном салоне машины при ярком свете дня, мне казалось, что хорошенькие бревенчатые домики располагались совсем близко, но сейчас, продираясь через густую растительность, я не была уверена, что мы движемся в правильном направлении. Я знала, что не смогу проделать обратный путь, таща на себе мужчину в полубессознательном состоянии, в случае если все-таки ошиблась, и страх подгонял меня.

Внезапно лес расступился, и я с облегчением вздохнула: вот они, домики – вернее, по крайней мере, один из них – деревянный, крытый коричневой черепицей… Запертый, разумеется! Усадив Лицкявичуса прямо на землю, я обошла домик в поисках лазейки, в которую можно проникнуть. Кроме окон, я ничего такого не заметила и с замирающим от мысли о вынужденном вандализме сердцем ударила локтем в стекло. В кино от легкого удара стеклянные витрины и окна тут же красиво разлетаются на мелкие осколки, как водяные брызги, но – не тут-то было: стекло лишь слегка треснуло, а локоть заломило, как будто я двинула им в каменную стену. Пришлось снять кофту и, обмотав ее вокруг другого, здорового локтя, ударить со всей силой. Окно я открыла, но даже думать о том, чтобы втащить через него Лицкявичуса, не стоило. Я влезла внутрь, втайне надеясь на то, что здесь имеется какая-нибудь сигнализация и вскоре на ее сигнал примчатся местные охранники. Внутри было темно: за окном все еще бушевала гроза, а вокруг – лес. Я нащупала выключатель, но он то ли не работал, то ли свет включали централизованно только тогда, когда в домике оказывались законные постояльцы. Все так же на ощупь я двинулась дальше, пытаясь найти дверь. В домике оказалось две проходные комнаты, потом я вышла в небольшие сени, где и обнаружилась входная дверь. Замок оказался вполне современным, и я легко его открыла.

– Андрей Эдуардович! – позвала я, приближаясь. – Хорошая новость: нам не придется мокнуть всю ночь!

Втащив Лицкявичуса в дом, я закрыла дверь и впервые за все это время почувствовала себя в относительной безопасности. Сразу навалилась усталость, заболела каждая кость, каждая мышца моего несчастного тела, захотелось сесть прямо здесь, в прихожей, и закрыть глаза. Но нельзя было этого делать: нужно позаботиться о человеке, который рядом со мной и сейчас нуждается в помощи.

Мои глаза уже привыкли к темноте, и я смогла разглядеть обстановку коттеджа. Она оказалась скромной, но вполне уютной. В гостиной стоял уютный диван со светлой обивкой и небольшой журнальный столик. У противоположной стены – печка, половина которой находилась в соседней комнате. Первым делом я сняла с дивана одну из подушек и заткнула зияющую дыру в окошке, которое сама же и разворотила, чтобы попасть внутрь. Сразу стало тихо: шум дождя доносился с улицы еле слышно, как и постепенно удаляющийся гром. Я поежилась от холода и скинула разбухшие от воды туфли. Судя по всему, надо затопить печь, но я слабо представляла себе, как это делается. В детстве мы с родителями всегда ездили на юг, но мама прямо-таки бредила дачей. Папа твердо стоял на своем: мы никогда не купим собственный дом, потому что он не желает провести остаток дней, согнувшись в три погибели на грядке с тремя жалкими огурцами, в то время как на рынке можно купить несколько ведер замечательных овощей за сущие копейки, не жертвуя здоровьем. Только раз в жизни я жила на даче у тети, в Псковской области. И именно там дядя Тима не раз при мне растапливал две большие печки: одну – чтобы приготовить обед за отсутствием в деревне газа на кухне, а вторую – в спальне. Как завороженная я, бывало, следила за его большими узловатыми руками. Сначала дядя Тима приносил с поленницы дрова и лучину и сваливал все это около печи. Затем садился на низенькую скамеечку и бросал в холодную топку дрова, лучину и свернутую гармошкой газету для розжига. Он чиркал длинной каминной спичкой о коробок, и бумага постепенно занималась яркими язычками пламени. Потом загоралась лучина, а после наступал черед толстых поленьев.

Что ж, надо попробовать сделать все так, как дядя Тима. Уложив Лицкявичуса на диван и сняв с него туфли (с большим трудом, потому что его левая лодыжка сильно распухла), я подошла к печке. Дрова были аккуратно сложены справа и слева от медной дверцы. Здесь же стояла бутылка с жидким топливом. Я засунула в печку несколько полешек и плеснула туда из бутылки. Взяв с полки коробок спичек, я зажгла одну и бросила ее в топку. Пламя вспыхнуло так ярко, что я даже отскочила от неожиданности. Страшно гордясь собой, я вернулась к дивану, но тут комната стала быстро наполняться дымом. Я кинулась к окну и вытащила подушку, которую сама же и засунула в разбитую раму, чтобы впустить немного свежего воздуха. Это не помогло, в глазах моих защипало, они наполнились слезами.

– Господи, женщина… – простонал Лицкявичус, откашливаясь. – Вы заслонку-то открыли?

– Открыла – что? – переспросила я, не поняв вопроса.

– Мама дорогая…

Он приподнялся на локте, морщась от боли в ребрах.

– Там наверху должна торчать такая штука… на разделочную доску похожая. Нашли?

Прикрывая рукавом нос и рот, я приблизилась к печи.

– Кажется, нашла! – прокашляла я. – И что с ней делать?

– Выдвинуть по максимуму. И дверь распахните настежь, а то мы здесь задохнемся…

Через несколько минут дым начал рассеиваться, и я снова начала различать предметы вокруг. Присев рядом с Лицкявичусом, я пощупала его лодыжку.

– Вы ведь… анестезиолог, Агния? – сквозь зубы процедил он, впервые не используя отчество.

– Вы же сами знаете!

– Мне здорово не повезло, что здесь нет хотя бы самого плохонького… новокаина, потому что вы – настоящий… мясник!

– Кто бы говорил! – парировала я. – Ведь это вы добрым людям носы-уши режете, а наше дело маленькое – всадить укольчик, чтобы спали крепко и видели цветные сны… А лодыжка-то сломана! – констатировала я, закончив.

Лицкявичус вытер со лба кровь ладонью, но она продолжала сочиться из глубокого пореза. Порывшись в маленьком комоде, я нашла пару хрустких вафельных полотенец, пахнущих лимонной отдушкой. Еще я обнаружила простыни и наволочки, за неимением бинтов, вполне могущие сойти за перевязочный материал. Намочив полотенца под краном, я аккуратно стала смывать кровь с его лица и шеи. Лицкявичус лежал тихо, перестав отпускать колкости. Это показалось мне недобрым знаком, так как означало, что ему стало хуже.

– Оставайтесь со мной, Андрей Эдуардович! – сказала я твердо и требовательно, хотя к горлу подступала паника. – С вашей стороны было бы просто непорядочно бросить меня одну в темном лесу!

Он издал странный звук, который в обычных обстоятельствах, вероятно, означал бы смешок. Сейчас же он скорее напоминал скрежет старого колодезного колеса. Я стала рвать простыни на полоски, чтобы наложить повязку на голову и давящую повязку на ребра и лодыжку. Если бы Олег был здесь, он, разумеется, вправил бы кость, но я, честно говоря, не рискнула: от боли Лицкявичус мог потерять сознание, а ему требовалось бодрствовать из-за травмы головы. Кроме того, я отнюдь не была уверена в своих способностях, являясь в ортопедии благодаря Шилову скорее теоретиком, нежели практиком.

– У вас все хорошо получается, – тихо подбодрил Лицкявичус, не поднимая век. Я видела, что ему просто необходимо обезболивающее и что он изо всех сил сдерживается, чтобы не закричать. Если бы только электричество в коттедже не было вырублено, я смогла бы воспользоваться розеткой, подключив к ней зарядное устройство телефона, но теперь об этом не приходилось и мечтать! Несмотря на то что ранения, вне всякого сомнения, причиняли ему сильную боль, Лицкявичус вел себя прямо-таки стоически, и я подозревала, что он делает это в большей степени из-за моего присутствия, боясь окончательно лишить меня мужества.

– Кричите спокойно, – мягко сказала я, беря его здоровую руку в свою. – В этом нет ничего постыдного…

– Если бы вы знали, – прохрипел он, – как часто…

– Как часто – что? – спросила я, потому что он снова замолчал, а мне надо было держать его в сознании.

– Как часто… я говорил то же самое другим… – с трудом закончил он.

– Зачем вы это говорили? – продолжала я поддерживать беседу, туго бинтуя его лодыжку. – Ведь у вас были обезболивающие препараты?

Он снова издал булькающий звук.

– Это – если повезет… А обычно – полбутылки водки или чашка медицинского спирта внутрь и жгут в зубы!

И тут я поняла, что, находясь на грани сознания, Лицкявичус говорит о войне – о том, как он вынужден был проводить операции под аккомпанемент рвущихся снарядов и стрекота автоматов, в полевой палатке, не всегда имея нужные медикаменты и даже хирургические инструменты. Я читала об этом в его книге, но тогда это была для меня всего лишь увлекательная история, скорее художественная литература, а не реальный опыт.

Стоп! Водка? Здесь же точно должно быть что-то подобное. Да, электричества нет, но для хранения спиртного вовсе не требуется холодильника! Я прошла на маленькую кухню, оборудованную всем необходимым – электроплиткой, кофеваркой, микроволновкой и электрочайником. К сожалению, ничем из этого воспользоваться я не могла, а ведь просто умирала по чашке горячего кофе! Пошарив в шкафах, я быстро обнаружила то, что искала, – маленькие бутылочки с водкой, коньяком и настойкой. Просто удивительно, как их оставили здесь, ведь любой, в сущности, мог проникнуть на территорию и забраться в шкаф! Можно считать, нам просто повезло, хотя я бы решила, что нам повезло еще больше, если бы охрана не испугалась плохой погоды и застукала нас. В этом случае, по крайней мере, можно было ожидать помощи и доставки в ближайшее медицинское учреждение.

Вернувшись в гостиную, я спросила:

– «Наполеон», «Абсолют» или настойку «На березовых бруньках»?

– Наплевать! – простонал Лицкявичус. – Что угодно!

Я выставила на журнальный столик свой «улов». Он схватил первую попавшуюся бутылочку и, откупорив ее трясущимися руками, жадно припал к горлышку. Прикончив «Наполеон», Лицкявичус откинулся на подушки.

– Вам бы тоже не помешало выпить, – сказал он. – Вы вся дрожите!

У меня и в самом деле онемели от холода руки, но крепкие напитки я всегда недолюбливала. Способность Лицкявичуса проглотить одним махом двести граммов спиртового раствора и остаться в здравом рассудке показалась мне просто невероятной! И все-таки необходимо как-то согреваться, и я взяла в руки маленькую бутылочку «Абсолюта», с подозрением разглядывая этикетку.

– Да пейте уже! – раздраженно приказал Лицкявичус, приоткрыв один глаз. – Не отравитесь.

Я поднесла горлышко ко рту и, зажмурившись, сделала один глоток. Внутренности обожгло, словно огнем, но потом, постепенно, тепло стало распространяться по всему телу. Это ощущение мне понравилось, и я отхлебнула еще – уже с открытыми глазами.

– Беда с вами, с непьющими, – вздохнул Лицкявичус. Его голос звучал сонно: я видела, что он изо всех сил борется с дремотой, но теперь, после принятия внутрь коньяка, это становилось все труднее.

– А вы что, сильно увлекаетесь? – поинтересовалась я, уже прихлебывая водку, как минералку. Тело расслабилось, накатила усталость, но одновременно с этим я начала наконец чувствовать себя счастливой просто оттого, что мы выжили в ужасной катастрофе.

Честно говоря, ответа от Лицкявичуса я не ожидала, но он сказал:

– Было дело. Много лет назад…

– И что? – спросила я.

– Теперь не пью – почти.

– А почему бросили?

Он ответил не сразу – наверное, уже пожалел о том, что разоткровенничался. Однако ответил:

– Понял, что уже и так слишком много потерял и, если не остановлюсь, лишусь еще и возможности оперировать. Питие помогало, и очень неплохо, когда вокруг не оставалось ничего, что необходимо человеку в нормальной жизни. Водка спасала от депрессии и позволяла прожить еще один день. Но потом я вставал за операционный стол, и сестра с трудом натягивала на меня перчатки – так сильно дрожали руки…

– Вы лечились? Ну, в одном из этих центров…

– Нет. Просто сказал себе: «Стоп!» К сожалению, потерял много времени, которого не вернешь…

Он замолчал. Я подумала, что, не случись с нами этой аварии, не окажись мы в таких условиях в замкнутом пространстве, я могла так никогда и не узнать ничего об этом человеке. Я и сейчас мало что знала, но ко мне пришло понимание, что Лицкявичус – не автомат, не хирургическая машина, а все-таки человек, и это меня даже немного удивило. Он не побоялся рассказать мне о большой ошибке, совершенной когда-то, хотя… Возможно, он сделал это только благодаря бутылочке, добытой мной на кухне коттеджа. Сейчас Лицкявичус казался не таким холодным и отстраненным, каким я привыкла его видеть, и потому я решилась задать вопрос, мучивший меня уже давно:

– Андрей Эдуардович, почему вы согласились возглавить ОМР?

Я дала ему время собраться с мыслями, но он, похоже, и не думал отвечать. Видимо, это не та тема, которую Лицкявичус был согласен обсуждать, что только способствовало разжиганию моего интереса. Однако, судя по всему, мне придется и дальше строить собственные предположения!

Так как надо было поддерживать беседу, чтобы Лицкявичус не засыпал, я заговорила о том, что интересовало меня больше всего.

– Этот «Хаммер»… – начала я. – Как думаете, теперь мы можем считать дело «Виталайфа» закрытым?

– Почему вы так решили? – В голосе Лицкявичуса прозвучало удивление.

– Что значит «почему»? Мы закрыли линию, и нас тут же атаковали – вы же не думаете, что это случайность?

– Разумеется, нет, – он криво ухмыльнулся. – Но, по-моему, это как раз доказывает, что «Виталайф» и «Фармация» тут ни при чем.

– То есть? – не поняла я.

– Ну, простая логика, Агния Кирилловна: если бы на нас напали по дороге к заводу, я бы еще понял, однако это случилось уже после того, как мы все сделали – разве это не удивительно? Чего они хотели этим добиться – еще больше укрепить наши подозрения? Вспомните: Заборский даже не пытался нам помешать, понимая, что это бесполезно, и если не мы, то кто-то другой вернется с постановлением и все равно остановит производство. Напасть на нас на обратном пути означало бы подписаться под признанием вины – это нерационально!

– Но тогда, – медленно проговорила я, – что же это было?!

Лицкявичус пошевелился и крякнул от боли, потому что нечаянно оперся на перебинтованное мной плечо.

– Если бы я знал, – с трудом выговорил он только через несколько минут, – то обязательно поделился бы с вами…

– И все же – мы опечатали линию? – недоумевала я. – Значит, это – ошибка?

– Ничего подобного, – возразил Лицкявичус. – Это даст нам… немного времени.

– Времени – для чего?

– Чтобы найти виноватого, в конце концов!

– Так вы полагаете, что трупов больше не будет?

– Я практически в этом уверен. Хотя… могу и ошибаться, – добавил он.

Незаметно я выхлебала свою порцию и с удивлением уставилась на донышко бутылки. Лицкявичус, кряхтя, прикончил «бруньки». Мои веки налились тяжестью. Я прислонилась спиной к дивану, подтянула ноги к подбородку и закрыла глаза. Наверное, нужно было тормошить Лицкявичуса и не давать ему спать, но у меня ни на что не осталось больше сил. Какая-то мысль – одна-единственная – все еще металась у меня в голове, долбя в виски и затылок, но я никак не могла ее оформить, а потому решила, что бесполезно сопротивляться сну – все равно его не одолеть…

* * *

Мне снился странный сон. Я шла по берегу океана на Бали. Не знаю, почему я решила, что это – именно он. Просто знала наверняка. Прибой лизал мои голые ноги, а в волосах играл ветер. Вокруг висела густая завеса серебристого тумана, и я ничего не видела дальше полуметра, но отчего-то чувствовала невероятное умиротворение. Впереди замаячил чей-то размытый силуэт. Он приближался, и постепенно я различила тонкую, почти невесомую женскую фигуру, тоже бредущую в полосе прибоя. Ее лицо по мере приближения становилось все четче, и наконец я узнала лицо своей подруги. Она улыбнулась мне, как будто у нее все хорошо, как будто она находилась именно там, где хотела.

– Лида! – воскликнула я. Мне хотелось так много ей сказать, о многом спросить, но язык будто приклеился к небу, и я только молча протянула к ней руку. Лида повторила мой жест, и наши пальцы сплелись. Как ни странно, ее кожа оказалась мягкой и теплой на ощупь, как у живого человека. Другой рукой она указывала куда-то за своей спиной. Я напрягала зрение, пытаясь разглядеть, что же Лида хочет мне показать, но не различала ничего, кроме тумана. Вдруг он начал рассеиваться: плотная пелена превратилась в легкую дымку, которая, в свою очередь, стала распадаться на серебристый дождик, и сквозь него откуда-то пробивался яркий свет. Он становился все ярче, ярче, и вот я уже вынужденно сощурилась, потому что не смогла выносить этого сияния, бьющего прямо в глаза. Свет стал оформляться, и я уже видела две огромные и пару маленьких фар «Хаммера», надвигающегося на меня из ниоткуда…

Я резко подняла веки и тут же зажмурилась, потому что свет, лившийся из широко распахнутой двери, резал глаза. Осторожно приоткрыв один глаз, я увидела две размытые фигуры в дверном проеме – одну высокую и худую, и вторую – маленькую и хрупкую. Где-то позади них, кажется, маячила еще и третья.

– Вот это да! – раздался низкий голос, от которого, как мне показалось, задрожали стекла в рамах. – Да тут пьяный притон, не иначе!

Высокая фигура сделала несколько шагов вперед, и я поняла, что знаю этого человека, однако в голове стоял туман – примерно такой же, как в моем сне, который я еще смутно помнила.

– Але, гараж! – услышала я тоненький, звонкий и тоже до странности знакомый голосок. – Вы тут живы или как?

– Вот это да! – воскликнул третий визитер, которого я не узнала, как ни старалась вспомнить. – Да они вылакали весь бар на пару – сильны, бродяги!

– Мы не бродяги… – попыталась оправдаться я, но язык стал ватным, и слова выходили как-то неразборчиво, а в голове при каждом звуке гремел первомайский салют.

– Это правда, – подтвердила первая фигура. – Это – наш шеф, а это… в общем, она тоже с нами, – закончил мужчина. Приблизившись вплотную, он опустился передо мной на корточки. Ну, конечно, как я могла не узнать эти торчащие волосы, презирающие закон всемирного тяготения, и черные глаза!

– Это вы, Леонид? – осторожно спросила я, произнося слова медленно, чтобы петарды в мозгу взрывались не так оглушительно громко.

– Здрас-сте, приехали! – хмыкнул он. Удивительно, но, несмотря на то что его лицо находилось в непосредственной близости от моего, я все равно так и не смогла поймать его взгляд. – А кто еще-то? Вика, тащи сюда, что осталось в буфете, а то им просто необходимо опохмелиться!

– Там пусто! – закричала девушка из кухни.

– Я принесу, – со вздохом произнес третий человек. Сейчас я уже заметила, что на нем униформа – видимо, он служил охранником туристического комплекса.

Кадреску поднялся на ноги и подошел к Лицкявичусу. Тот лежал тихо, словно не замечая появления людей.

– А вот тут водочкой не обойдешься, как я погляжу, – озабоченно протянул он. Я попробовала повернуть шею, но тут же отказалась от этого, так как голова пошла кругом, а к горлу подступил рвотный комок. Во рту появился противный кислый привкус. Я услышала, как Леонид набирает телефонный номер и говорит:

– Нам срочно нужна «Скорая» по адресу… Диктуй адрес, – обратился он к охраннику, появившемуся в дверях с двумя маленькими бутылочками, передавая ему телефон. Тот сказал несколько слов в трубку. – Автоавария, – сказал Кадреску снова, забрав трубку обратно. – Множественные ушибы, возможно, переломы… Да, ждем.

Я поймала себя на странной мысли о том, что никогда еще не слышала от Леонида столько слов зараз.

– Вот, – сказал охранник, протягивая мне одну из бутылочек.

– Я не могу! – простонала я, качая чугунной головой и пытаясь отстранить его руку с бутылкой.

– Можете! – возразил Леонид, ничтоже сумняшеся, приставил горлышко к моим губам и, запрокинув голову, влил половину содержимого прямо мне в горло. Я поперхнулась, закашлялась, назвала его, кажется, придурком – или покрепче? – и, пошатываясь, встала на ноги.

– Агния? – встревоженно произнесла Вика, подскакивая и глядя на меня широко распахнутыми глазами-плошками.

– Ту… але-ет… – прохрипела я, одновременно зажимая рот ладонью из страха, что сейчас оттуда посыплется или скорее польется нечто, чего обычно не хочется демонстрировать посторонним.

– Там! – вскрикнула девушка, указывая в нужном направлении и отступая в сторону, чтобы я нечаянно не смела ее. Рухнув около унитаза, я с облегчением уронила в него голову и опорожнила содержимое желудка – благо он оказался практически пустым, потому что я вчера почти ничего не ела. При мысли о еде мой желудок издал громкий стон, и я снова вынуждена была склониться над унитазом.

– Вот, держите, – услышала я за спиной голос Леонида. Осторожно повернув голову, я увидела на его ладони таблетку. В другой руке Кадреску держал стакан с водой. И смотрел он на меня… неужели с сочувствием?

– Что это? – задала я глупый вопрос.

– Не цианистый калий, – усмехнулся он. – Всего лишь аспирин. К сожалению, алказельцер я обычно с собой не ношу!

Я проглотила таблетку и залпом опорожнила стакан, испытывая к Леониду такую благодарность, будто он спас мне жизнь. «Скорая» приехала через сорок минут. Врачи вознамерились везти Лицкявичуса в областную больницу, но тут Кадреску проявил недюжинную настойчивость. После короткого спора Леонид снова позвонил с мобильного и быстро договорился с кем-то.

– Везите в третью городскую, – сказал он врачу «Скорой помощи». – Вот моя карточка, передадите ее сестре в приемном отделении. Мы поедем следом через несколько минут.

Я заметила, что выражение лица врача изменилось: похоже, действия Леонида и его повелительный тон, а также известие о том, что и он, и их пациент – его коллеги, произвели на него должное впечатление. Когда машина с Лицкявичусом отчалила, Вика сказала:

– Ну, нам, пожалуй, тоже пора!

– Ага, а кто сивуху оплатит? – возразил охранник. – Она, между прочим, денег стоит!

– Да вот тебе, бери, ради бога! – сказал Кадреску, отсчитывая несколько купюр. – Хватит, надеюсь?

Бурча что-то себе под нос, охранник удалился.

– По-моему, вы переплатили, – пробормотала я. – Я все верну…

– Да бросьте вы, Агния! – отмахнулся Леонид. – Вы все правильно сделали. Без спирта вы бы оба просто околели. В общем, все в порядке!

– А что с машиной? – спросила я. – Она совсем разбита…

– Я уже вызвал ДПС. Плохо, что вчера прошла гроза и сильный ливень: много следов уничтожено, но вас все же протаранило не что-нибудь, а «Хаммер», а его следы не так-то просто уничтожить.

– Мы забрали вашу сумочку и портмоне Андрея Эдуардовича, – вставила Вика. – Они в машине Лени.

От меня не укрылся тот факт, что Кадреску для нее стал Леней, хотя всего несколько дней назад она называла его «вампиром».

– У Андрея Эдуардовича аж три страховки, – продолжала она, – так что, думаю, проблем с выплатой компенсации не возникнет.

– Слушайте, – сказала я, – а как вы нас вообще нашли?

– В машине Лицкявичуса установлен JPS, – пояснил Кадреску.

– И я смогла его отследить, – добавила девушка. – Мы договорились, что он вечером звякнет и скажет, чем закончился ваш визит в «Фармацию». Когда Андрей Эдуардович не позвонил, я забеспокоилась, позвонила ему – ничего, потом вам – только длинные гудки. Нашла машину по JPS и стала обзванивать всех из группы. Была уже ночь, гроза, ехать бесполезно, и мы решили отложить поиски до завтра. Оказалось, что все с утра заняты и не могут отменить дела, и только Леонид сказал, что свободен!

– Ага, – кивнул он, глядя в сторону, по своему обыкновению. – Мои «клиенты», к счастью, никуда не торопятся.

– Мы приехали, сразу же увидели перевернутый «Додж» Андрея Эдуардовича, обыскали его и поняли, что вы ушли в сторону леса, где коттеджи. Только мы не знали, в каком направлении вы двинулись, а потому нам пришлось найти смотрителя и с ним прочесать местность. В четвертом по счету домике мы вас и обнаружили.

– Странно, что у них тут нет сигнализации, – покачал головой Леонид. – А то бы вам оказали помощь еще вчера.

– Да не нужна им сигнализация! – возразила Вика. – Здесь место безлюдное, бомжей никаких нет, свет отключен, а спереть можно разве что спиртное, да и то немного. Охранник сказал, что в выходные все коттеджи обычно заняты, а вот в будни нет никого, поэтому он просто сделал обход по инструкции – до грозы, а потом заперся у себя в сторожке и лег спать.

– Вы просто молодцы! – с благодарностью сказала я. – Не знаю, что бы мы без вас делали!

– Да ничего бы не случилось! – пожал плечами Кадреску. – Нашли бы охранника c утреца и вызвали «Скорую». С шефом все должно быть в порядке, если, конечно, голова не сильно пострадала. Он разговаривал?

– Еще как! – ответила я.

– Ну, тогда беспокоиться вообще не о чем: его в нашей больничке быстро отремонтируют! Кстати, может, надо его родне позвонить, рассказать, что произошло?

– Да некому звонить, – сказала Вика. – Нет у него…

И тут я чуть не подпрыгнула, вспомнив о своих.

– Вика, можешь дать мне телефон?!

Я дрожащими руками набрала домашний номер.

– Ма, со мной все в порядке! – выпалила я в трубку при звуке ее голоса. – Я ночевала у Шилова.

Действительно, зачем беспокоить родных, рассказывая об аварии? На другом конце провода повисло молчание.

– Олег звонил, – заговорила наконец мама. – Он искал тебя, и мне пришлось ему сказать, что ты уже спишь. Имей это в виду!

Милая, мудрая моя мама! Она ведь не знала, что именно со мной случилось, поэтому сочла за лучшее «прикрыть» меня перед бойфрендом. А вдруг я в самом деле изменяю ему в этот самый момент?!

– Ты… в порядке? – между тем спросила мама.

– Да, все нормально. Прости, ма, я не могла позвонить…

– Приезжай скорей, – только попросила она. – Главное, ты жива-здорова!

Еще мне пришлось позвонить в свое отделение и сказать, что попала в аварию, а потому не смогу появиться на работе. Едва я повесила трубку, как позвонила Охлопкова. Ей только что сообщили о том, что со мной случилось, и она сочла своим долгом лично поинтересоваться, все ли со мной в порядке. Меня тронула забота заведующей отделением, которая не стала орать на меня из-за того, что пропускаю работу, не предупредив заранее!

В город мы возвращались на новеньком «Вольво» Леонида, и я заметила себе, что патологоанатомы, похоже, неплохо зарабатывают. В машине Вика снова заговорила:

– Да, кстати, Кропоткина уже звонила – ТРИЖДЫ!

– И чего ей надо?

– Хочет знать, какого черта Андрей Эдуардович позволил себе закрыть производственную линию «Виталайфа», не посоветовавшись предварительно с ней. Я все время ей отвечала, что Андрей Эдуардович подойти к телефону не может – не хотела раньше времени рассказывать ей, что сама не могу с ним связаться.

– Правильно! – похвалила я девушку. – Пусть Лицкявичус озвучит ей свою версию того, что произошло.

– Мне кажется, – задумчиво продолжала Вика, – она злится, что Москва не считает нужным ставить ее в известность о некоторых своих решениях.

Я сочла за лучшее помолчать: рассказывать о своей приватной беседе с вице-губернатором мне пока не хотелось.

– А у Лени есть новости по поводу вскрытия двух последних жертв, – добавила девушка.

– Неужели? Что-то новенькое?

– На первый взгляд нет, – ответил Кадреску, не отрывая взгляда от дороги. – Действительно, отравление синильной кислотой – никаких сомнений.

– Что-то мне подсказывает, что все не так просто! – сказала я.

– И это правильно, – подтвердил Леонид. – Первые пять жертв умерли от длительного приема внутрь синильной кислоты. Последние двое скончались почти мгновенно от дозы, которая свалила бы и слона.

– То есть они приняли яд за один раз? – уточнила я.

– Точно!

– Но и это еще не все, верно? – догадалась я, заметив выражение загадочности на обычно ничего не выражающем лице Кадреску.

– А еще, – добавил он, – эти ребята никак не тянут на тех, кто стал бы принимать «Виталайф»! Я, конечно, еще не получил результаты из лаборатории и не могу пока сказать, содержатся ли в них другие компоненты этого БАДа, но наши жертвы – типичные выпивохи, вряд ли они заботятся о своем здоровье настолько, чтобы тратить деньги на дорогостоящие препараты!

– Выпивохи?! – не поверила я.

– Самые настоящие! – подпрыгивая на сиденье от возбуждения, воскликнула Вика. – Что-то не очень похоже на наш случай, верно?

– Это точно! – пробормотала я озадаченно. – А что насчет третьего? Ну, того, который выжил?

– Он все еще в реанимации, – ответила Вика. – Я справки наводила, и мне сказали, что он тоже из этой категории!

– Очень интересно!

– Как только придет в себя, надо с ним поболтать по душам, – сказал Леонид.

– Только не ты! – предупреждающе подняла палец вверх Вика. – Тебя к живым людям подпускать нельзя!

Кадреску только неопределенно хмыкнул, но переубеждать девушку не стал.

– Андрей Эдуардович пока не сможет ничем этим заниматься, – продолжала девушка. – Надо будет Павла попросить, он любого разболтает!

– Интересно, кому вообще могло понадобиться пьянчужек травить? Да еще так изысканно – синильной кислотой?

– Да уж! – передернула худенькими плечиками Вика. – Они и от паленой водки мрут как мухи, а тут…

– По крайней мере, – сказал Леонид, – теперь больше трупов не будет, ведь линия закрыта?

– Если всему виной «Виталайф», – сказала я, – то это еще неизвестно!

– Почему?

– Отравление происходило длительно, помните, вы же сами сказали, Леонид?

Тот кивнул.

– А это может означать, что кто-то, принимающий препарат, еще не умер, но уже находится на грани жизни и смерти, а мы ничего не можем сделать, чтобы спасти его – или их!

– Господи ты боже мой! – Вика прикрыла рот ладошкой и испуганно посмотрела на меня. – Это значит, что мы еще можем получить целую гору трупов?!

Мы все замолчали, переваривая печальную перспективу, выдвинутую Викой.

– Ну, не стоит отчаиваться! – сказала я, сама себе не веря. – Может, все и обойдется.

– А пока что? – спросила Вика. – Просто сидеть на ж… в общем, ровно сидеть и ничего не делать?

– Почему – ничего не делать? – бодро сказала я. – Я вот, например, вовсе не собираюсь ждать милостей от природы, а хочу поболтать с подружкой журналиста – может, она что-то знает о тех статьях? Они ведь явно заказные, а потому могут иметь отношение ко всем этим смертям! Кроме того, надо бы еще раз побеседовать с Кариной Гаспарян, которая сейчас в больнице, мужем Глушко и с кем-то, кто хорошо знал чету Тюлениных.

– Зачем это? – удивился Кадреску.

– Андрей Эдуардович же говорил, что «надо зайти с другого конца», – пояснила я. – А что, если у членов семей наших покойников и в самом деле имелись мотивы для их устранения?

– Этим занималась милиция, – напомнила мне Вика. – И они отпустили всех. Кроме того, если и так, что же, вы думаете, им всем одновременно пришло в голову поубивать своих жен и мужей при помощи одного и того же средства? Бред какой-то! К тому же не надо забывать, что все жертвы принимали «Виталайф»!

И все же нечто не давало мне покоя. Если исключить вину Заборского, то совпадения в этом деле и в самом деле невероятны – слишком невероятны, чтобы быть простыми совпадениями. И еще мне казалось, что в нашем уравнении слишком много «лишних» переменных – например, любители «зеленого змия», никак не вписывающиеся в общую картину, а также то, что при вскрытии Ирины Пластун обнаружили хлороформ, который отсутствовал как в «Виталайфе», так и в телах других погибших. В любом случае требовалось получше познакомиться с их родственниками – возможно, они помогут прояснить это дело, которое, кажется, становится все более и более темным.

* * *

Оказавшись дома, я тут же забыла и о «Виталайфе», и о расследовании. Мама бегала вокруг меня в полном ужасе и причитала:

– Господи, да как же так?! Да ведь вас чуть не угробили! – и все в таком духе.

Увидев себя в зеркале – впервые за сутки! – я поняла маму. На меня смотрело бледное, исцарапанное ветками лицо, с огромными, как у лемура, синяками под глазами и кровоподтеками на скуле и подбородке. Спутанные волосы с кусочками листьев и коры довершали образ Дикой Бары и нисколько не улучшили моего настроения: подумать только, Леонид и Лицкявичус видели меня такой «красоткой»! Да, и еще этот парень, охранник… Хотя вот уж на него мне, откровенно говоря, наплевать!

Я провела в ванной часа три, приводя в порядок волосы, ноющее и ломящее во всех местах тело, умащаясь ароматным жасминовым маслом, чтобы избавиться от запаха бензина и водки, которые до сих пор меня преследовали. Еще я чувствовала такую усталость, словно не спала целый месяц, – наверное, оттого, что всю ночь просидела в неудобной позе, прислонившись к дивану. Мама уже приготовила мне постель, и я завалилась туда, как медведица в берлогу. К счастью, сердобольная Охлопкова предупредила, что мне и сегодня не нужно приходить и что я даже могу взять выходной завтра, если чувствую необходимость. Разумеется, два дня кряду я прогуливать не намеревалась, но все, чего мне хотелось в данный момент, это закрыть глаза и не открывать их, по меньшей мере, часов двенадцать.

Проснувшись, первым делом я увидела Шилова. Он сидел в кресле напротив моей кровати и увлеченно читал журнал «Ланцет» на немецком языке. Заметив, что я уже не сплю, он отложил его и подошел, присаживаясь рядом.

– Опять ты выкинула фортель, Агния! – воскликнул он. Тон его звучал осуждающе, но лицо выглядело расстроенным и обеспокоенным. – Ну как прикажешь тебе верить? Ты же говорила, что будешь вести себя разумно!

– Я же была не одна… – попробовала защищаться я, но Олег перебил меня:

– Это чертовски утешительно! Особенно учитывая факт, что Лицкявичус сейчас и сам в больнице, а ты просто чудом не оказалась на соседней койке!

– Тебе мама рассказала? – пискнула я виновато.

– Твоя мама – просто чудо, тебе на нее молиться надо! Вчера она сказала мне, что ты уже легла спать, но я не поверил. Сначала разозлился, потому что… В общем, это неважно – просто разозлился, но утром выяснилось, что ты и на работу не пришла!

– Прости меня, – попросила я тихо, не чувствуя в себе сил спорить с Олегом и убеждать его в чем бы то ни было.

– Тебе не за что извиняться! – воскликнул он. – Нужно быть осторожной, не лезть на рожон – в конце концов, ты вообще незаконно занимаешься этими делами, ведь ты отклонила предложение вступить в группу! Ну почему ты не можешь просто оставаться врачом – классным, между прочим, специалистом? Почему тебе обязательно нужен экстрим?!

Что я могла ответить? Что не искала никакого экстрима, а просто попала в неприятности, совершенно неожиданно – впрочем, как и всегда! Вместо слов я приподнялась на локте и прислонилась лицом к плечу Шилова. Он тут же обнял меня и крепко прижал к себе.

– Ты моя мисс Марпл! – пробормотал он, ероша мои волосы.

– Ну уж нет! – возразила я, жмурясь от удовольствия, как сытая кошка. – Она старая!

– Ну, она же была когда-то молодой, верно? – мягко возразил Олег.

– Ужинать! – сказала мама, заглядывая в комнату. – Я борщ сварила и испекла сырники!

Взглянув на часы, я увидела, что проспала девять часов кряду. Тело все еще болело, но я чувствовала себя вполне отдохнувшей.

Уплетая за обе щеки суп, я вдруг поняла, что мне чего-то не хватает за столом. Вернее, кого-то.

– А где Дэн? – поинтересовалась я у мамы.

Она посмотрела на меня и слегка закатила глаза.

– Сказал, что пойдет к Филиппу, – ответила она. Филипп – один из лучших друзей Дэна, но по ее виду и жесту я должна была понять, что мама не верит ни единому слову внука.

Сынуля появился, когда мы приканчивали десерт из сырников с малиновым вареньем. В присутствии Олега я решила не отчитывать ребенка. Бабушка, видимо, пришла к такому же решению.

– Садись, – сказала она Дэну. – Есть очень вкусный борщ…

– Спасибо, я сыт, ба! – ответил мой сын. – Поел у Филиппа… Ма, что с тобой случилось?!

Я поняла, что мама не стала волновать Дэна и говорить ему, что не в курсе того, почему я не ночевала дома, поэтому мой разобранный вид произвел на сына сильное впечатление.

– Ничего особенного, – ответила я.

Дэн перевел взгляд на Шилова, и я, сообразив, о чем он подумал, испугалась:

– Нет-нет, Дэн, это не то, совсем не то!

Олег едва не подавился сырником, поняв, о чем речь.

– Я попала в аварию, но все в порядке – мы живы. Потом расскажу.

Сынуля открыл было рот, чтобы возразить, но под тяжелым взглядом мамы тут же снова его захлопнул и сел за стол вместе с нами. Дэн набросился на сырники, хоть и утверждал, что сыт. После ужина мама аккуратно поинтересовалась у меня, останется ли Шилов на ночь, но он избавил ее и Дэна от неудобств и откланялся.

Едва Олег ушел, Дэн заставил меня повторить все, о чем я уже успела рассказать маме. Потом я решила, что пришла моя очередь учинить допрос с пристрастием, и в лоб заявила сыну, что видела его в компании Люсьены, хотя он и пообещал мне больше с ней не встречаться. Конечно же, я не стала искушать судьбу и добавлять, что не просто «срисовала» парочку, но и проследила до самого дома.

– Ну, ма! – развел руками сын. – Это же совсем не то, что ты думаешь!

– Отлично! Тогда расскажи мне правду.

– Еще не время, – отводя глаза, сказал Дэн.

– А когда? – уперев руки в бока, спросила я. – Когда настанет время – когда твоя Люсьена предъявит мне свой большой живот?

– Что предъявит?

Оказывается, я немного забылась, считая, что мой сын в состоянии понять такие вещи, как беременность и рождение детей.

– Да ты не волнуйся, ма, – примирительно сказал он. – Все будет нормально, и скоро я тебе все расскажу, правда! И это – действительно совсем не то, что ты подумала, но мне, в конце концов, уже скоро восемнадцать лет, и я могу иметь кое-какие секреты, правда? С детского сада я ничего от тебя не скрывал и впредь не собираюсь, но, пожалуйста, позволь мне иметь свое собственное жизненное пространство!

Я застыла. Это я-то не даю Дэну жить своей жизнью? В отличие от мамы, я уже лет пять стараюсь не вмешиваться в его дела! Увидев, что я оскорблена, Дэн тут же подскочил ко мне и потерся носом о мою щеку – в детстве он всегда так делал, когда я на него сердилась.

– Извини, я не хотел быть резким, – просительным тоном произнес он, заглядывая мне в глаза. Обычно так делает Куся, когда чувствует, что сделала что-то плохое и рассердила меня. – Люсьена, она… Ты пойми, я просто не могу тебе ничего сказать – пока, потому что говорить нечего. Как только что-то появится, ты узнаешь первой!

Хорошо бы, чтобы «что-то», а не «кто-то», а то поздно будет!

– Ладно, – примирительно сказала я. – Но не тяни с этим!

– Клянусь! – прочувствованно ответил мой сын и отдал пионерский салют.

* * *

Прямо с утра я позвонила в салон красоты, где, по словам соседки, работала девушка журналиста. Когда я попросила к телефону Свету, мне сказали, что она появится только в воскресенье. Я начала сокрушаться, сказав, что потеряла номер ее мобильного, а мне срочно, ну просто очень срочно необходимо с ней связаться по семейному делу. Менеджер салона оказалась настолько любезна, что продиктовала мне номер, не задавая лишних вопросов. Позвонив, я долго держала трубку, но никто так и не ответил.

В больнице я всех удивила своим появлением: земля, как известно, слухами полнится, и все уже знали, что я попала в аварию. Коллегам наверняка до смерти хотелось знать, как это произошло, но из чувства такта никто так и не задал ни одного вопроса, кроме того, как я себя чувствую.

Между операциями я постоянно названивала Светлане, но она так ни разу к телефону и не подошла. Устав от бесполезного занятия, я связалась с Викой и попросила ее пробить мобильный номер девушки Сергея по базе данных, узнав ее адрес и домашний телефон. Вика перезвонила через час и продиктовала требуемую информацию. По домашнему номеру Светлана тоже не отвечала. Оставалось только ехать прямо к ней домой, надеясь, что девушка окажется на месте. Это уже начинает входить в привычку: по окончании рабочего дня я, вместо того чтобы ехать домой и заниматься семьей и сильно запущенной личной жизнью, отправляюсь куда-нибудь по чужим делам. Если так пойдет и дальше, то я могу потерять не только Шилова, которому надоест роль Пенелопы, сидящей у окна в бесконечном ожидании Одиссея, но и сына, все больше отрывающегося от семейного гнезда!

Подружка журналиста, как назло, жила чертовски далеко, на другом конце города, и мне пришлось добираться на перекладных, так как никакой прямой транспорт туда не ходил. К сожалению, ожидания мои снова не оправдались: на звонок в дверь никто не ответил. Спустившись вниз, я увидела на лавочке у подъезда двух молодых мамаш с колясками и решила поинтересоваться у них, не знают ли они о Свете.

– А зачем вы ее ищете? – с подозрением спросила одна из них. – Она что-то натворила?

– Натворила? – удивилась я. – Нет-нет, я просто хотела с ней побеседовать о ее бойфренде, Сергее Афанасьеве.

– А-а, о Сереге, – протянула мамочка. – Тогда все ясно!

– И что же вам ясно? – заинтересовалась я.

– Разыскиваете его насчет опровержения?

– В смысле?

Девушка смерила меня внимательным взглядом.

– Ну, Серега все время гадости о людях писал в своей газетенке, – ответила она наконец. – Я Светке сто раз говорила, чтобы не водилась с ним, а то неприятностей наживет! Она рассказывала, что люди часто приходили в редакцию и к нему домой разбираться, но он, хитрый такой, все время прятался на квартирах у друзей, а в последнее время вообще практически к Светке перебрался – наверное, надеялся, что здесь его не достанут. Так вы не по этому поводу, что ли?

– Я и в самом деле хотела поговорить о Сергее, но это не касается опровержений. Мне очень нужно его найти, понимаете?

– Ну, с этим вам Светка едва ли поможет! – пожала плечами девушка. – Она, похоже, и сама не в курсе, куда Серега пропал.

– Неужели?

– Да она последние несколько дней ходит как пришибленная, еле здоровается! И Серегу я тоже не вижу. Думаю, разбежались они, бросил он Светку, вот что! Кстати, вон она идет! – И девушка кивнула в сторону детской площадки. Через нее к дому приближалась высокая, очень худая девушка с короткими рыжими волосами. Скромно одетая, практически без макияжа, она не походила на человека, работающего в индустрии красоты. Шла она быстро, опустив глаза в землю, словно следуя принципу страуса: если я никого не вижу, то и меня никто не увидит!

– Света! – обратилась я к девушке, и она вся подобралась. На миг мне даже показалось, что сейчас она рванет прочь, но этого не случилось.

– Вы мне? – спросила она. – Я вас не знаю!

– Это верно, не знаете, – согласилась я, – но нам надо поговорить о вашем друге, Сергее…

– Мне о нем ничего не известно! – быстро сказала Света.

– Очень в этом сомневаюсь, – покачала я головой.

– Откуда вы знаете?! – Света выглядела испуганной. – Он вам сказал?

– Нет, не он, а его соседка по лестничной клетке. Дело в том, что мы с Сергеем незнакомы…

– Тогда зачем вы его ищете?

– Может, нам лучше поговорить у вас? – предложила я.

– А… все-таки… кто вы? – осторожно спросила Светлана.

– Я – врач, работаю в больнице и по совместительству занимаюсь делом об отравлении препаратом «Виталайф», – честно призналась я. Откровенность – не всегда лучший путь для получения необходимой информации, как я уже не раз успела убедиться, но подружка Сергея выглядела такой напуганной и нервной, что я решила говорить спокойно и честно.

– «Виталайф»! – воскликнула она. – Ну, я так и знала, что Сережка вляпается с этим БАДом!

– Так вы в курсе событий?

– Пойдемте, поднимемся ко мне, – вздохнула Света, немного расслабляясь, как мне показалось.

По тому, какой старой и непритязательной была мебель в ее небольшой квартире, давно нуждающейся в ремонте, я поняла, что жилье это, скорее всего, съемное. Единственной новой вещью в гостиной оказался жидкокристаллический телевизор. Усевшись на диван с сильно потертой обивкой, мы продолжили начатый разговор.

– Итак, – сказала я, – что вам известно о нынешнем местонахождении вашего друга?

– Да ничего! – развела руками девушка. – Он так неожиданно исчез – даже не позвонил, представляете? Ну почему не мог хотя бы сообщение прислать? А эта его соседка какую-то ерунду гонит, что он в Гонконг уехал… Какой Гонконг, у него даже паспорта заграничного нет!

– Может, к родителям уехал? – предположила я. – Он же вроде не питерский?

– Да звонила я уже родителям – нет его там! И нигде нет – просто голову сломала, куда подевался?

Я решила подойти с другого конца и сказала:

– Мне показалось, Света, будто вы чего-то боитесь.

Девушка вздрогнула и еще больше опустила плечи.

– У него… были неприятности.

– Кто-то хотел, чтобы он написал очередное опровержение?

– Нет, не это… Видите ли, Сережка не слишком-то вдавался в подробности, – продолжала она, – но я знаю, что это дело, ну, с «Виталайфом», ему поперек горла встало. Сначала он радостный такой ходил, веселый, говорил, что денег срубил по-легкому, ни за что! И всего-то надо было написать то, что ему сказали! А потом, когда они во второй раз обратились, Сережка заволновался – испугался, что придется нести ответственность за написанное. Понимаете, Сережка, он… В общем, я ему говорила, что надо быть более чистоплотным, не хвататься за любую халтуру, не проверяя сведений! Но вы же знаете, как это бывает: за «горячую» новость редактор и по головке погладит, и премию выпишет, а тут, помимо того, еще и клиент платит…

– То есть, – уточнила я, – Сергей дважды взял деньги за фактически заказную статью?

– Ну да, – кивнула Светлана. – Сначала тысячу евро, а во второй раз – две с половиной. Говорил, что мы с ним поедем в романтическое путешествие, как только он с работой развяжется и паспорт сделает. Но это ведь не впервые, когда Сережка такое проворачивал!

– Не впервые?

– Ему уже и морду били, и опровержения заставляли писать, но деньги-то все равно при нем оставались, так что Серега считал, что дело того стоит. Вот только в последний раз…

– Да, – насторожилась я, – что пошло не так в последний раз?

– Он не распространялся на эту тему, – плотно сжав руки, лежащие на коленях, ответила девушка. – Но я видела, что что-то происходит: Сережка вдруг спросил, не может ли переехать ко мне – временно, конечно, но раньше он ни о чем таком даже не заикался! Причем вещей не перевез, почти никаких – только предметы личной гигиены да пару смен белья. Потом вдруг стал заговаривать об отпуске, хотя раньше будущей зимы мы ничего не планировали, ведь мне летом на работе отпуск никогда не дают. Но я никак не могла ожидать, что Сережка сорвется – вот так, вдруг! И еще он предупреждал меня, чтобы я никому не открывала дверь и даже к телефону не подходила.

– Я вам звонила, – призналась я. – Утром, несколько раз, но никто не брал трубку.

– Это все из-за Сереги, – кивнула девушка. – С тех пор как он уехал, я тоже стала бояться!

– А он не говорил вам случайно, что ему угрожали? – спросила я.

– Прямо – нет, – покачала головой Света. – Но думаю, что иначе он ко мне бы не перебрался. Понимаете, Серега очень свободолюбивая натура, ему даже не нравилось, если я оставалась у него на ночь, а уж о том, чтобы жить вместе, вообще речи не шло!

Я окинула взглядом хрупкую, сгорбившуюся на стареньком диване фигурку. И чем же этот жук взял Светлану, что она все ему прощала и ничего не требовала взамен? Хотя, с другой стороны, мне ли не знать, что есть такие мужики – мой бывший, между прочим, как раз из их числа! Сколько лет мы жили исключительно на мою и мамину зарплату, пока Славка осуществлял свои «коммерческие операции»? И ведь ни разу его ни в чем не упрекнули!

Вытащив блокнот, я записала в нем свои координаты и вырвала листок.

– Позвоните мне, пожалуйста, Света, если Сергей объявится или вы что-то о нем услышите, хорошо?

Когда я стала подниматься, девушка внезапно схватила меня за рукав:

– Вы думаете, это серьезно, да?

– Похоже, что серьезно! – мягко похлопав ее по руке, ответила я. – И все же я советую вам, в свете происходящего, заявить в милицию о пропаже вашего друга.

– Ни за что! – затрясла головой Светлана. – Судя по всему, Сережа скрывается, и это может ему повредить!

Я не стала с этим спорить.

* * *

Слава богу, что в большинстве больниц отменили так называемые «часы посещения», а то мне ни за что не успеть бы к Лицкявичусу, так как освободилась я только после восьми вечера. Очевидно, благодаря хлопотам Кадреску, работавшему в этой больнице, его поместили в отдельную палату. Он сидел на койке в спортивном костюме, упершись спиной в стену. Перевязанная нога при этом покоилась на табуретке, голова тоже была перебинтована, но в целом мужчина выглядел вполне нормально, если не считать многочисленных порезов от осколков стекла на лице. На коленях Лицкявичус держал планшет, а в зубах у него был зажат механический карандаш. При виде меня он явно очень удивился.

– Чему обязан?

– Вот, пришла навестить, – сказала я, неловко переминаясь с ноги на ногу. – И поделиться информацией.

По пути я купила пакет виноградного сока и связку бананов, потому что как-то неловко идти к больному с пустыми руками. Теперь я чувствовала себя удивительно глупо с передачкой в руках.

– Ну, и что за информация?

То, что с нами произошло, ночь, проведенная в лесном домике, как мне казалось, немного сблизила нас, но сейчас этот странный человек разговаривал со мной так же холодно, как и в самом начале нашего знакомства. Я рассказала ему то немногое, что смогла узнать от девушки Афанасьева.

– Ну, – сказал Лицкявичус, когда я закончила, – что и требовалось доказать: статья действительно заказная! А вот я тоже, знаете ли, времени зря не терял. Хотите послушать?

– Разумеется!

– Так вот, – начал он, беря в руки планшет с прикрепленным к нему большим блокнотом. – Я решил составить пару схем из тех фактов, что нам известны. Все началось со смерти адвоката Дмитрия Тюленина, имевшей место двадцать пятого марта сего года. Двадцать восьмого марта задержали его жену по подозрению в убийстве. Одиннадцатого апреля умирает домохозяйка Валентина Глушко, и пятнадцатого апреля Анна Тюленина выходит на свободу, так как ее причастность к гибели Дмитрия Тюленина остается недоказанной, а обстоятельства смерти совершенно посторонней женщины, Глушко, выглядят такими же, что и первый случай. Задерживается муж Глушко по подозрению в убийстве жены. Дальше. Третьего мая, сразу после праздников, умирает Ирина Пластун. Подозреваемых в ее смерти еще нет, но Петра Глушко седьмого мая освобождают под подписку о невыезде, так как опять не могут доказать его связь со смертью супруги. Идет речь о том, чтобы объединить все три дела воедино, но, пока суд да дело, двенадцатого мая появляется статья Сергея Афанасьева о «Виталайфе», которая связывает все три смерти воедино. Двадцать пятого мая дело передают ОМР, отбирая его у следователей на местах. Ничего не беспокоит?

Очень даже беспокоит! Меня сильно удивило то, как быстро и стройно происходили события: смерть – арест – смерть – освобождение – смерть!

– Но это еще не все, – добавил Лицкявичус, выдержав эффектную паузу. – Четвертого июня умирает ваша подруга, Лидия Томилина, а через два дня – Ролан Гаспарян. Задержан Анатолий Томилин – отпущен через пару суток, а жена Гаспаряна под раздачу не попала, так как загремела в больницу с сердечным приступом. И снова – статья Сергея Афанасьева о «Виталайфе», только на этот раз он еще подливает масла в огонь, упоминая о высокопоставленных акционерах «Фармации» и их нежелании придавать огласке дело о злополучном БАДе.

– А потом Афанасьев неожиданно испаряется в неизвестном направлении!

– Вот именно! А теперь – самое главное, – и Лицкявичус потянулся к пачке газет, лежавшей на прикроватной тумбочке. Очевидно, боль в сломанных ребрах все же беспокоила его, потому что Лицкявичус тихо выругался и прижал руку к груди. Я подсуетилась и протянула ему газеты. Лицкявичус, даже не подумав поблагодарить за помощь, продолжил:

– Двенадцатого июня три человека попадают в больницу с отравлением синильной кислотой. Один из них выжил, но два других мертвы.

– Это мне известно, – кивнула я.

– А вам известно, что перед своим исчезновением Сергей Афанасьев состряпал еще одну статейку – как раз об этих троих?

Я сразу вспомнила свой разговор с редактором о том, что он должен был сдать какой-то материал перед тем, как уехать в неожиданный отпуск. Лицкявичус перешерстил пачку и протянул мне одну из газет, раскрытую на странице с кричащим заголовком: «Последние жертвы фармацевтического скандала: «Виталайф» наносит еще один удар!»

– Значит, – пробормотала я, – было не две, а три статьи!

– Это неважно! – воскликнул Лицкявичус. – Вы на дату взгляните!

– Четырнадцатое июня, – прочитала я.

– Вы сказали, что Сергей исчез пару дней назад. Трое бомжей пострадали двенадцатого. Наводит на мысли?

– А статью, значит, он сдал… – медленно заговорила я, пытаясь сложить все даты вместе и борясь с вихрем других мыслей.

– А я не поленился позвонить в редакцию этого желтого листка и выяснил, что статья была сдана… десятого июня!

– То есть статья появилась до того, как произошло само событие?!

– Совершенно верно!

Я почувствовала, как к горлу подкатывает комок: три человека погибли, чтобы воплотить в жизнь события из статьи Сергея Афанасьева!

– Но… вы же не думаете, что журналист сам к этому причастен? – спросила я Лицкявичуса.

– Вряд ли. Со слов его подружки становится ясно, что статью ему заказали. Похоже, мы снова возвращаемся к проблеме конкуренции «Фармакона» и «Фармации»!

– У нас нет доказательств, – безнадежно вздохнула я. – Необходимо найти Сергея Афанасьева, потому что только он не просто знает заказчика, но и может его разоблачить.

– Я этим займусь, – сказал Лицкявичус. – А вы в мое отсутствие займетесь координацией действий группы.

– Я?! Почему я-то?

– Это не обсуждается, – перебил меня Лицкявичус. – Так уж получилось, что я и вы – единственные, кто в курсе всех событий. Я, в силу известных обстоятельств, временно выбываю из игры. Остаетесь только вы. Кстати, очень рекомендую, в случае чего, обращаться к Вике. Я поручил ей, Кобзеву и Лопухину повнимательнее провентилировать окружение тех из жертв, кому мы не уделили внимания в силу того, что взяли за основу лишь одну версию, а именно – дефект производства «Виталайфа». Ваша задача на данный момент – собрать сведения, которые им удалось получить, и попытаться создать хоть какую-то приемлемую версию. До свидания.

Попрощавшись прежде, чем я смогла что-то возразить, Лицкявичус дал понять, что на этом разговор окончен. Выйдя в коридор и прикрыв за собой дверь, я обнаружила, что пакет с гостинцами все еще зажат у меня в руке.

* * *

Я всегда ненавидела начальственные роли. Действительно, ну какой из меня руководитель? Я привыкла отвечать всегда только за себя, а на этом месте вообще чувствовала себя неловко, потому что формально даже не принадлежала к ОМР!

Вика позвонила мне поздно вечером и спросила, чем мы займемся в ближайшее время: очевидно, Лицкявичус уже поставил ее в известность о том, кто займет его место на время болезни. Я с ужасом поняла, что надо генерировать какие-то идеи, но меня хватило только на то, чтобы попросить Вику созвать «производственное» совещание на завтрашний вечер. Я решила собраться «У Потапыча» – там, где состоялась моя первая неофициальная встреча с членами ОМР.

В шесть вечера мы уже сидели за столиком в уютном помещении под русскую старину. Огромное чучело медведя в национальном русском костюме и с балалайкой в когтистых лапах стояло в углу, а вдоль стены расположилась стилизованная русская печь.

– Ну, начнем? – несмело предложила я.

Возражений не поступило, и я поведала собравшимся о Сергее Афанасьеве, его подружке и о нашей последней беседе с Лицкявичусом.

– Похоже, – заметил Мдиури, как только я закончила, – этот журналист является важным звеном в нашем расследовании. Если мы его не отыщем, то дело может сильно затянуться!

– А у вас что, Павел? – поинтересовалась я.

– Ну, – начал он, – как вы знаете, мне было поручено узнать как можно больше о Гаспарянах – главным образом, на предмет того, кому в семье выгодна его смерть. Я начал с соседей. Как выяснилось, отношение к семейству не самое лояльное: слишком часто я слышал комментарии типа «понаехали тут» и «турки нерусские»!

– Расисты чертовы! – сквозь зубы выплюнул Леонид. Я предположила, что, вероятно, и ему, с его то ли молдавской, то ли румынской фамилией, приходится сталкиваться с подобным отношением окружающих.

– Только у одной соседки мне удалось получить кое-какую полезную информацию, – продолжал между тем Кобзев. – Она сказала, что Гаспаряны проживали вместе со взрослым сыном Вартаном, который, как она пояснила, разведен и работает в автосервисе у отца его заместителем. Еще она отметила, что в последнее время у Вартана с отцом были какие-то трения, и сын даже ушел из дому, сняв квартиру где-то в центре, поближе к работе. Более подробно эта соседка затруднилась прояснить ситуацию, только сказала, что жена Гаспаряна после той знаменательной ссоры попала в больницу с инфарктом.

– Не после смерти мужа? – вскинулась я.

– Нет, – ответил Павел. – Мы тоже почему-то решили, что она оказалась в больнице после его смерти. На самом деле сначала Карину Гаспарян увезли с приступом, а муж ее умер почти через месяц.

– Вы выяснили что-нибудь еще? – спросил Мдиури, помешивая ложкой свою хлебную похлебку и глядя на всех нас поверх очков.

– Я съездил в автосервис, – кивнул Кобзев. – Их у Гаспаряна несколько, но только один находится в черте города – очень велика конкуренция. В автосервисе были не слишком откровенны – видимо, теперь, когда всем заправляет Вартан, работникам вовсе не с руки выносить сор из избы, рискуя испытать на себе гнев начальства. Все они, в отличие от соседки, отрицали, что у младшего Гаспаряна имелись какие-либо трения с отцом. С другой стороны, они ведь могли ни о чем и не догадываться: вряд ли Гаспаряны распространялись на работе о семейных проблемах! Зато один из парней, бухгалтер, рассказал, что у хозяина появились очень неприятные конкуренты. Именно из-за них ему пришлось ликвидировать несколько автозаправок в черте города и перенести их подальше, что, разумеется, совершенно невыгодно да и потребовало дополнительных затрат, связанных с переездом. Он сказал, что якобы в последнее время Гаспарян начал подумывать о том, чтобы и последнюю заправку перенести – слишком уж сильно на него давили. Сын этому противился, считал, что надо бороться за место под солнцем, нельзя так легко сдаваться. Вот, пожалуй, и все.

– Надо бы выяснить, откуда доставили в больницу тело Гаспаряна, – заметил Мдиури. Я увидела, что Вика сделала себе пометку в палм-топе.

– Тогда надо получить эту информацию по всем жертвам, как считаете? – предложила я.

– Правильно! – поддержал меня Лопухин. – Вдруг окажется, что их связывает место смерти? А я вот кое-что выяснил о чете Тюлениных. Оказывается, Анна Тюленина не просто являлась женой погибшего, но и была партнером в его адвокатской фирме. По образованию она тоже юрист, между прочим, и до свадьбы работала вместе с мужем. Как только Анна вступит в права наследования, она станет единолично управлять делом. Съездив на фирму, я застал сотрудников в раздрае. Каким-то образом просочилась информация о том, что Анна собирается продать фирму мужа, хотя он при жизни ничего подобного не планировал. Официально еще ни о чем не сообщалось, но многие ребята уже ищут новую работу!

– Да, – пробормотала Вика, – быстро она сориентировалась! А вот у Глушко таких денег и в помине не было – не говоря уж о собственном бизнесе. Хоть Петр Глушко вроде бы и работал программистом, но не в частной фирме, а в научно-исследовательском институте.

– А я-то уж решил, что их связывало хотя бы одно – материальный аспект! – разочарованно протянул Мдиури. – Глядите: Томилины, Тюленины, Гаспаряны – все не просто богаты, но и обладатели собственных фирм…

– А как же быть с тремя пьянчужками? – возразил Лопухин. – Не-а, деньги тут, очевидно, не главный мотив – или, по крайней мере, не единственный.

– Значит, у Глушко не было причин убивать жену? – подытожил Павел.

– Этого я не говорила! – ответила Вика. – У них есть дочь. Так как Петру грозило сокращение, да и вообще работа денег не приносила, у них с женой постоянно возникали ссоры. Время от времени, по словам соседей, она даже выставляла мужа за дверь, и он был вынужден ночевать у приятеля этажом ниже.

– А чего ж он не развелся? – поинтересовался Илья.

– Валентина грозилась отобрать ребенка. Жена того парня, у которого временами ночевал Петр, сказала, что Валентина уже и сама о разводе подумывала и собиралась уехать на родину, во Владивосток. В этом случае Петру было бы очень проблематично встречаться с дочкой – при его-то финансовом положении, ведь один билет туда черт-те сколько стоит!

– Значит, у всех пятерых первых жертв имелись проблемы, и их могли убить близкие или родственники, – задумчиво пробормотала я. – Однако всех их связывает употребление злополучного «Виталайфа», от которого в результате и наступила смерть, – и больше ничего!

– Ну, я бы не стал этого утверждать! – вдруг произнес Леонид, и все мы, уже успевшие забыть о его присутствии (он, по обыкновению, не проронил ни слова с самого начала разговора), удивленно уставились на патологоанатома. – Меня очень беспокоили три последние жертвы, которые на первый взгляд никак не связаны с предыдущими, – продолжал Кадреску, завладев всеобщим вниманием. – И я решил еще раз проанализировать свои записи. Дело в том, что отравление синильной кислотой – не отравление грибами, сами понимаете. Так вот, я уже говорил, что если первые пятеро, судя по состоянию внутренних органов и изменениям в них под воздействием яда, травились постепенно, то последние трое отхватили летальную дозу за один раз. Но, с другой стороны, давайте обратим внимание на то, о чем говорила Агния – а именно, на то, как быстро, практически одна за другой, умирали жертвы. Все они были разного возраста и обладали различной массой тела, а следовательно – разной сопротивляемостью яду.

– А ведь верно! – воскликнул Мдиури. – Даже если бы все они начали принимать «Виталайф» одновременно, то и тогда промежутки между смертями должны быть больше!

– Правильно, – подтвердил Леонид. – О чем говорят факты? О том, что каждая из жертв действительно травилась постепенно, но лишь последняя доза в каждом случае оказалась смертельной, а это вполне можно подгадать.

– Но это значит, – пробормотала я, – что все убийства не просто связаны между собой! – Я, кстати, впервые выговорила слово «убийство», не заменив его словами «смерть», «гибель» или «отравление». – Это значит, что существует один убийца, который…

– Боже мой, Леня, ты считаешь, что мы имеем дело с маньяком?! – прервал меня Илья.

– Этого еще не хватало! – отозвался Мдиури. – Ну, знаете ли, господа, маньяки – не наша компетенция, это дело соответствующих органов!

– Сомневаюсь, что это маньяк, – покачал головой Павел, задумчиво ковыряясь вилкой в своем бифштексе. – Если я вообще что-то смыслю в психологии и психиатрии!

Кобзев являлся признанным авторитетом в своей области, и к нему следовало прислушаться. Я только спросила:

– А что заставляет вас так думать?

– Ну, смотрите. Во-первых, маньяки-убийцы обычно не меняют «рисунка» своих преступлений: если они убивали своих жертв, медленно травя их цианидом, то почему трое последних оказались отравлены путем принятия одной, но смертельной дозы?

– А если, предположим, допустить, что последние трое не связаны с первыми пятью? – спросил Мдиури.

– Тогда существует второе возражение: маньяки, как правило, не занимаются убийством ради убийства, им требуется нечто, на чем они зациклены, – именно потому их называют «серийными» убийцами. Следовательно, наши жертвы должны иметь что-то общее. Обстоятельства смерти последних жертв схожи, но нам не удалось установить ни малейшей связи между первыми пятью – кроме «Виталайфа»!

– Согласна, – кивнула я, прокручивая в голове факты, высказанные Кобзевым. – И у меня есть третье возражение по поводу маньяка: чтобы медленно травить жертву, надо близко с ней общаться, знать, какие препараты она принимает и где их хранит!

– Значит, – прервал меня Илья, – нужно найти человека, который знал всех пятерых! Несмотря на все твои доводы, Паша, я все больше убеждаюсь, что мы имеем дело именно с больным ублюдком, который получает удовольствие от того, что медленно убивает людей изощренным способом!

– И опять же, – подытожил Мдиури, – эта версия никак не объясняет ни отравление последних, ни участие в деле «Виталайфа»!

– Кстати, – вставила Вика, до сих пор внимательно слушавшая нашу словесную перепалку, – не надо забывать о покушении на Андрея Эдуардовича и Агнию! Похоже, вы упускаете из виду, что их едва не убили по дороге из «Фармации», или вы считаете, что это – всего лишь досадная случайность?!

Мы замолчали на несколько минут. В самом деле, расследование начинало казаться слишком сложным для непрофессионалов вроде нас. Поначалу нашей задачей было просто установить, случился ли на линии производства «Виталайфа» сбой и действительно ли люди погибли из-за принятия данного БАДа. Теперь же в дело вмешалось столько новых фактов и людей, что наши мысли путались, и ни одной стройной версии, способной собрать воедино все факты и правдоподобно их объяснить, не возникало! Вика между тем продолжала:

– Между прочим, по базе данных ГИБДД я проверила все служебные машины, принадлежащие «Фармации»: среди них не числится ни одного «Хаммера» – впрочем, как и в личном пользовании сотрудников!

– Да уж, – пробормотал Илья, теребя мочку уха, – машина заметная, ничего не скажешь!

– А «Фармакон» ты проверяла? – спросила я. – Мы же не сбрасываем со счетов конкуренцию и саботаж?

– Обижаете! – воскликнула девушка. – Конечно, проверяла – пусто.

– Это еще ничего не значит, – возразил Павел. – Умный преступник воспользовался бы наемным транспортом, чтобы избавиться от вас, – он кивнул в мою сторону. – И ни за что бы не стал «светить» собственное авто!

– С другой стороны, – проговорила я, – опять же, думаю, в Питере и окрестностях не так много «Хаммеров»! Правда, номера мы не видели…

– Точно! – вдруг подпрыгнула Вика. – Надо пойти до конца и проверить все подобные машины – вдруг найдется какая-то связь с фигурантами в нашем деле?

– Что ж, – кивнул Мдиури, – в этом есть резон. По крайней мере, за марку автомобиля можно реально уцепиться, а это – уже что-то!

* * *

Да, результаты нашего расследования не радовали, но останавливаться мы не могли, а потому я решила навестить в больнице Карину Гаспарян. Я справилась у дежурной медсестры о самочувствии женщины и выяснила, что ее уже готовят к выписке, а потому она вполне в состоянии побеседовать со мной. Карина Рубеновна оказалась невысокой моложавой женщиной. Выглядела она неплохо, учитывая инфаркт, который ей пришлось перенести совсем недавно. Она удивилась, узнав, кто я такая, но от беседы не отказалась.

– Его даже похоронили без меня, представляете? – печально сказала она, когда я заговорила о Ролане Гаспаряне. – Думала, никогда больше не захочу его видеть после того, что произошло, и вот – такое… Сын ведь долгое время скрывал от меня смерть мужа, не хотел волновать, боясь, что я новостей не выдержу!

– Простите, – сказала я, – вы упомянули, что сначала не хотели видеть мужа – почему?

Карина Рубеновна опустила глаза, и я решила ей немного помочь:

– Видите ли, я в курсе, что ваш муж и сын поссорились накануне вашей госпитализации – из-за завещания…

– Не из-за завещания, – со вздохом прервала меня Гаспарян. – Из-за Ирины.

Я с облегчением вздохнула, поняв, что женщина уже знает о существовании у своего супруга любовницы: открывать ей эту «тайну» сейчас, когда она только-только оправилась от болезни, я сочла бы абсолютно неприемлемым!

– Значит, вы знаете об Ирине, – констатировала я.

– Да, узнала в тот день, когда меня увезли в больницу с приступом. Это… было ужасно! Не то чтобы я совсем ни о чем не догадывалась… Видите ли, мой муж был, как бы это сказать, очень активным мужчиной, несмотря на свой немолодой возраст. По сложившейся молчаливой договоренности Ролан старался меня зря не волновать, а я не мучила его подозрениями – так и жили. Но в тот день я получила настоящий удар под дых! Эта женщина, Ирина, пришла ко мне прямо домой, можете себе представить? Заявилась и с порога говорит: я, мол, любимая девушка вашего мужа и от него беременна, а потому не будете ли вы так любезны отпустить его ко мне и развестись?! Честно говоря, я дар речи потеряла, а она вдруг вытаскивает из сумочки пачку фотографий и сует мне под нос. Мне даже и смотреть на них было необязательно – и так ясно, что там Ролан с этой… В общем, я как-то взяла себя в руки и выставила девку за дверь. Когда пришел муж, я учинила ему допрос. Я находилась на грани, но тем не менее уверена, Ролан постарался бы избежать реального скандала, если бы, как на грех, в самый разгар нашей ссоры не появился Вартан, наш сын. Он с полуслова сообразил, о чем речь, – думаю, Вартан знал о существовании Ирины и просто берег мои нервы. О том, что она беременна, Ролан впервые узнал от меня, а Вартан вышел из себя, обвинил отца во всех смертных грехах и потребовал, чтобы он заставил Ирину сделать аборт. А Ролан… Знаете, он ведь очень любит детей, и известие о том, что он снова может стать отцом, привело его в восторг. В общем, они с сыном поссорились, очень крупно поссорились, и Ролан пригрозил, что если Вартан не перестанет давить на него в отношении Ирины, то он переделает завещание так, чтобы половина наследства досталась их с ним будущему ребенку. Вартан этого стерпеть не смог и выскочил из квартиры, хлопнув дверью, а мне стало так плохо, что Ролану пришлось вызвать «Скорую»… А теперь получается, что мы с ним так нехорошо расстались!

– Вы ни в чем не виноваты! – убежденно сказала я. – Виноват только ваш муж!

– Да, но мы прожили с ним сорок лет! – воскликнула Карина Рубеновна. – Сорок лет, а я даже не смогла присутствовать на его похоронах!

Я подумала, что женская душа – воистину неизведанная область познания: эту женщину предали, растоптали ее любовь, пустили коту под хвост годы семейной жизни, а она корит себя за то, что не пошла на похороны предателя!

Выйдя из палаты, я снова направилась к посту дежурной сестры и спросила ее, кто навещал Карину Гаспарян в больнице. Девушка сказала, что приходило много народу, но чаще всего, особенно в первые дни, муж и сын.

– А вы не припомните, – продолжала расспрашивать я, – муж с сыном приходили по отдельности или вместе?

Девушка задумалась.

– Вообще-то привез ее муж. То есть, конечно, в больницу Гаспарян доставила «Скорая», но он, видимо, ехал вместе с ней, потому что все время, что проводили реанимацию, находился в коридоре. Я хорошо помню, потому что в тот день как раз дежурила. Потом он, видимо, позвонил сыну, потому что тот примчался через пару часов, и они уже сидели вместе. То есть не совсем вместе – на разных диванах. Меня еще удивило, что они не разговаривают: мать в реанимации, а два самых близких человека друг на друга даже не смотрят, представляете?

Поблагодарив сестричку, я направилась к лифту. На улице я позвонила Леониду и спросила его, почему он не сказал нам, что Ирина Пластун, оказывается, была беременна. Кадреску возмущенно ответил:

– Неужели вы думаете, Агния, что я утаил бы от вас такую важную информацию? Или вы полагаете, что я мог пропустить такую мелочь?

– Так вы утверждаете, что Пластун беременна не была? – уточнила я.

– Разумеется, нет!

Господи, подумала я, на что только не пойдет женщина в надежде заполучить мужчину, который ей нужен! Ирина неплохо зарабатывала – благодаря протекции престарелого любовника, но она понимала, что годы идут и контракт с «Коралем», очевидно, станет ее последней серьезной работой. Значит, надо как-то устраивать свою дальнейшую жизнь. Кроме Гаспаряна, очевидно, на горизонте никто не маячил, и Пластун решилась на обман, зная, что Ролан был бы счастлив стать отцом во второй раз. Наверное, она даже не думала, что лжет, а просто считала, что лишь слегка поторопила события. А теперь мертва и она, и предмет ее желаний, а еще одна женщина едва пережила всю эту историю!

Идя по улице к остановке, я мысленно возвращалась к нашему разговору с Гаспарян. В этот момент позвонила Вика.

– Я узнала, откуда привезли всех пострадавших! – выпалила она с ходу. – Значит, так, Глушко доставили прямо из дому, Тюленина – из офиса. Гаспарян умер в собственной машине, когда водитель вез его домой, а Пластун привезли с платной стоянки возле ее модельного агентства. Вы сами знаете, что вашу подругу доставили из аэропорта, сняв с рейса на Бали, а трех бомжей – из разных забегаловок в районе станций метро «Московская», «Парк Победы» и «Электросила».

– Спасибо, Викуля, – поблагодарила я девушку. – Ты – умница! Можешь еще кое-что сделать?

– Все, что угодно, если это не карается законом!

– Позвони, пожалуйста, Павлу, пусть он съездит на стоянку, где умерла Ирина, и поболтает с охранником на предмет того, была ли она одна там или с кем-то встречалась.

– Хорошо.

Придя домой, я застала сына у компьютера.

– Чем занимаешься? – поинтересовалась я.

– «В контакте» сижу, – ответил он. – Кстати, ты почему на свою страницу никогда не заглядываешь? Я что, зря тебя зарегистрировал, фотки выложил – столько времени потратил!

Дэн и в самом деле что-то такое делал, но так как я с компьютером не дружу, то, честно говоря, не знала, зачем мне это вообще нужно. Об этом я и сказала сыну.

– Да ты что! – воскликнул он сердито. – Нельзя же в век технологий продолжать жить, как в эпоху палеозоя! Ты погляди, сколько у тебя заявок, сколько народу хочет к тебе «в друзья»!

Я посмотрела на экран и увидела цифру 48, на которую Дэн кликнул мышкой.

– Это что, все – мои знакомые? – недоверчиво спросила я.

– Ну, может, есть и просто случайные люди, но я очень советую тебе сесть и хотя бы просмотреть их фотографии! Ты можешь обнаружить тех, с кем давно потеряла связь, но хотела бы начать общаться снова, например?

Откровенно говоря, мне сейчас было не до этого, но я все же решила не расстраивать ребенка и последовать его совету. После ужина, когда мама и Дэн отправились по своим комнатам, я, прихватив чашку зеленого чая, уселась перед компьютером и открыла свою страницу «В контакте». Сама не ожидала, но просидела там больше трех часов, принимая народ «в друзья», рассматривая фотографии и отвечая на сообщения, которые стала неожиданно получать. Интересно, что писали мне не только однокурсники и одноклассники, но и несколько преподавателей и даже пациенты! Дэн оказался прав: очень увлекательное занятие! Я заходила на их странички и с удивлением находила среди «друзей друзей» людей, которых знала сама, но совершенно не ожидала наткнуться на них здесь. Воистину, Земля – маленькая планета, и все друг другу если не родственники, то хотя бы знакомые! На экране то и дело всплывали окошки с предложениями зарегистрироваться на сайтах «Мой мир» или «Одноклассники». Это оказалось просто и доступно даже для меня. На этих сайтах я также нашла своих друзей, однокашников из меда, тех, с кем когда-то где-то отдыхала на юге… Наверное, я просидела бы и дольше, если бы не телефонный звонок от Павла Кобзева: он хотел отчитаться о своем визите на стоянку, где умерла Ирина Пластун. Мне польстило, что он звонит именно мне, а не Лицкявичусу. Павел рассказал, что охранник в тот день видел, как Ирина шла к своей машине в сопровождении какого-то мужчины. Он не разглядел ее спутника, так как уже стемнело, а стоянка освещена неравномерно, но заметил, что мужчина хорошо одет. На стоянке два этажа, и видеокамеры охватывают далеко не все уголки, поэтому охранник не видел, что происходило в машине. Он также не видел, как спутник Ирины возвращался обратно, но примерно через полчаса решил проверить, почему ее автомобиль до сих пор не выехал со стоянки, и обнаружил ее на последнем издыхании. Именно он вызвал «Скорую»: девушка задыхалась, и он решил, что у нее сердечный приступ или что-то в этом роде.

Не успела я осмыслить эту информацию, как раздался еще один звонок. Я даже сразу не сообразила, кто звонит: женщина рыдала в трубку и одновременно пыталась что-то говорить. Наконец до меня дошло, что звонит Света, подруга Сергея Афанасьева!

– Он умер, Агния! – выла она мне прямо в ухо так громко, что пришлось отставить телефон на безопасное расстояние, чтобы не лопнули барабанные перепонки. – Его убили-и-и!

– Погодите, Света, – попыталась я успокоить девушку. – Давайте-ка по порядку…

– По какому порядку?! – завопила она, не дослушав. – Сережу убили, вы понимаете?! Я не заявляла в милицию о его исчезновении, потому что боялась, что у него будут неприятности, но они… они сами позвонили мне сегодня и пригласили на опознание! И это… это был Сережа, у них на столе, под простыней, с биркой на большом пальце… Это просто ужасно!

Я потратила минут десять, пытаясь утешить девушку, прекрасно понимая, что слова тут бессильны. У нас образовался еще один труп!

Я взглянула на часы. Спит ли Лицкявичус? Но я просто не могла ждать до утра.

– Агния Кирилловна? – отозвался он после первого же гудка. Голос звучал бодро, словно сидел с трубкой в руке и ждал звонка.

– Андрей Эдуардович, мне сейчас позвонила Светлана Коржикова и сообщила, что сегодня опознала тело Сергея Афанасьева! – выпалила я.

– Да, я в курсе, – ответил он после непродолжительной паузы.

– В курсе?!

– Я поговорил с одним своим приятелем в милиции, попросил проверить по городу неопознанные трупы, поступившие примерно в то время, когда исчез Афанасьев. Его нашли в лесополосе недалеко от аэропорта. Как выяснилось, всем своим знакомым он сообщил разную информацию о том, куда направляется, а на самом деле собирался домой, в Новосибирск – видимо, хотел пересидеть. И не доехал.

– Как… убили Афанасьева? – спросила я.

– Монтировкой по затылку. Потом оттащили в глубь леса. Не стали сильно утруждаться захоронением и просто присыпали землей, на следующий же день труп обнаружили охотники.

– Вы хоть понимаете, что это означает? – спросила я дрожащим голосом.

– К сожалению, да. Смерть журналиста, может, конечно, оказаться совпадением. Возможно, Сергей одновременно работал над несколькими статьями, и наша проблема не имеет отношения к его смерти. В любом случае все, что нам известно о последней работе Сергея Афанасьева, я передал следователю, занимающемуся его убийством. Однако если это не так, то мы имеем дело не просто с медицинской или фармацевтической проблемой и не с халатностью на производстве, а с хладнокровным убийцей (или убийцами), который пойдет на все ради достижения своей цели.

– И какова же эта цель?

– Ну, боюсь, это не самый короткий разговор, – вздохнул Лицкявичус. – Полагаю, было бы правильно, если бы вы набросали на бумаге все, что успели выяснить. Я, в свою очередь, сделаю то же самое, а потом, когда вы приедете, мы попытаемся свести все воедино и, возможно, придем наконец к какому-то выводу.

– Я смогу приехать не раньше чем через пару дней, – сказала я.

– Вот и отлично, – ответил Лицкявичус и отключился. Эта его манера заканчивать разговор не могла не раздражать!

* * *

Едва дождавшись конца рабочего дня, я наконец вырвалась на улицу. Причиной моего нетерпения была информация о том, что единственная выжившая жертва последних трех отравлений пришла в себя в больнице. Об этом сообщила Вика, отслеживающая состояние пациента по приказу Лицкявичуса, и я решила непременно съездить и побеседовать с этим человеком. Звали его Антоном Перовым.

– Надо же, – сказала дежурная сестра, оказавшаяся пожилой женщиной, – вы первая к нему пришли! Между прочим, мы предлагали ему позвонить родне, но он сказал, что таковой не имеется. А вы…

– Я – знакомая, – ответила я, не желая вдаваться в подробности.

– Вряд ли, – с сомнением заметила женщина. – Не похожи вы на ту, которая могла бы водить знакомство с таким типом!

– Пожалуйста, просто скажите мне, в какой палате находится Антон Перов.

Несмотря на печальные обстоятельства, сопутствовавшие попаданию Антона в больницу, пребывание здесь явно пошло ему на пользу. Я не стала скрывать от него, кто я и чем занимаюсь. Меня интересовал лишь один вопрос: как Антон умудрился отравиться.

– Да понятия не имею! – пожал плечами больной. – Мне сказали, что я вроде бы каким-то ядом траванулся, а я так думаю, что просто водка оказалась некачественной.

– Где вы покупали водку? – спросила я.

– Да по-разному, – вздохнул Перов. – Где только не покупал – в ларьках, в основном.

– Меня интересует только та бутылка, которая стала последней.

– А, эта… Ее не я покупал, а другой парень.

– Что за парень?

– Да не знаю я, – развел руками Антон. – Мужик какой-то пришел в закусочную, где я ошивался, поставил на стол бутылку, налил стакан. Посидел немного, съел гамбургер, а потом вынул мобильный. Позвонил кому-то, поговорил и сразу вышел.

– Вышел, а бутылку оставил? – удивилась я.

– Во-во! Я тоже, значит, не понял. Зырк-зырк по сторонам – никто не видел, ну, я за его столик и шмыгнул – чего добру-то пропадать. Махнул его стакан залпом, второй налил, и тут меня так скрутило – передать не могу! Думал, смерть моя пришла…

– Она и пришла, – сурово сказала я. – Если бы продавец своевременно не вызвал вам «Скорую», то забрала бы вас с собой!

– Ну, спасибо ему! – беспечно ответил Перов. – Значит, не мое время, еще потопчу землю-матушку!

На это мне сказать было нечего. Этот человек, похоже, относится к собственной жизни без всякого пиетета: жив – и слава богу!

– Постарайтесь припомнить, Антон, – попросила я, – как выглядел этот человек?

– Да я его не шибко разглядывал-то, в основном на пузырь пялился. Все надеялся, что он один его не выдует… Ну, высокий такой, в костюме. Даже странно, что он в той забегаловке оказался! Такие парни обычно в банках работают и в такие места не забредают.

– Молодой или старый?

– Вроде бы не старый, – неуверенно ответил Перов. – Да, точно – наверное, и сороковника еще нет.

– А какие-нибудь особые приметы у него были?

Бомж задумался.

– Да нет, не скажу… В очках он был – это запомнил хорошо, а что еще… Нет, это все!

* * *

Я сказала Лицкявичусу правду: в последние двое суток навалилось столько дел, что мне пришлось на время забыть о нашем расследовании. Я поддерживала связь только с Викой – по телефону, но никаких новостей пока не появилось. На работе был настоящий завал: наступил период отпусков, и половина отделения отсутствовала, а пациентов, между прочим, меньше не становилось! Мне приходилось спускаться в операционную шесть раз, потом последовало суточное дежурство, после которого я почувствовала себя полностью выжатой и мечтала лишь о возвращении домой, в мягкую кровать. Что ни говори, а совмещать расследование и работу становилось все труднее, не говоря уже о том, что с Шиловым нам удавалось побыть наедине всего несколько часов в два, а то и в три дня – это уже не лезет ни в какие ворота! Тем не менее взялся за гуж, как говорится… В общем, после суток я приползла домой, приняла контрастный душ, приведший меня в более или менее человеческое состояние, и выпила две чашки крепчайшего кофе. Если бы Олег видел, сколько ложек я насыпала в турку, то немедленно прочел бы мне целую лекцию о пренебрежении своим здоровьем и риске сердечно-сосудистых заболеваний, повышающемся после тридцати пяти. К счастью, я находилась дома одна, и некому было делать мне замечания.

Зато теперь, после «реанимации», проведенной по собственному методу, я, по крайней мере, ощущала себя заново родившейся личностью и могла ехать в больницу к Лицкявичусу. Однако этого делать не пришлось, потому что позвонила Вика и сказала, что сегодня рано утром он уехал домой. Я удивилась, потому что Лицкявичус не провел в больнице и пяти дней. Кроме того, я по опыту знала, что врачи – самые ужасные пациенты; они сами прекрасно знают, как себя лечить, и чужое вмешательство допускают лишь в бессознательном состоянии или тогда, когда имеют дело со специфическим заболеванием, с которым самостоятельно им не справиться.

Вика назвала мне адрес, по которому Лицкявичус ждал меня. Это место находилось в пятнадцати минутах езды от города, в коттеджном поселке. К счастью, туда ходил автобус, хотя, думаю, предназначался он в основном для визитеров, так как проживающих в поселке людей вряд ли волновала проблема общественного транспорта. Поселок охранялся, и у въезда на территорию человек в форме вежливо поинтересовался, куда я иду. Позвонив по телефону с поста и получив «добро», он пропустил меня за шлагбаум.

Едва ступив на мощеную дорожку, по обе стороны которой возвышались жилые строения, я поняла, что поселок назывался «коттеджным» исключительно из скромности – ведь не называть же его, например, «дворцовым», в самом деле? Каких только домов я не видела, продвигаясь вглубь, – сказочных замков с башенками, огромных, обитых деревом «изб», стилизованных под русскую старину, и так далее. Были здесь, однако, и совершенно обычные добротные дома – хоть и дорогие, но непритязательные, – принадлежащие, судя по всему, людям не только с деньгами, но и с понятием о вкусе и хорошем тоне. К моей радости, дом Лицкявичуса относился именно к таким. Аккуратная двухэтажная постройка из жемчужно-белого кирпича, крытая синей металлочерепицей и окруженная небольшим садом, радовала глаз. При моем приближении к воротам подлетел ураган в образе великолепного мраморного дога, который, вместо того чтобы подать голос или хотя бы зарычать, просто внимательно разглядывал меня сквозь невысокую чугунную ограду. Пока я раздумывала, безопасно ли отодвинуть щеколду и войти, появился невысокий пожилой мужчина в джинсах и футболке, по виду – таджик или узбек.

– Домой, Аякс! – произнес он с акцентом, указывая в сторону дома. Собака повиновалась немедленно. – Заходите, заходите! – пригласил меня мужчина, открывая калитку. – Доктор ждет.

Он провел меня в дом. Мы вошли в широкий овальный холл, из которого на второй этаж поднималась деревянная лестница с фигурными перилами. Холл был оформлен в строгих синих и бежевых цветах – под стать фасаду. По всему периметру стояли мягкие диваны, на одном из которых возлежал Лицкявичус собственной персоной, с загипсованной ногой на подлокотнике. Рядом с ним, как большая двухцветная свечка, сидел Аякс, устремив умную и печальную морду на хозяина.

– Он пришла, доктор! – объявил мой провожатый – словно дворецкий в дореволюционной России, только тогда вместо обращения «доктор» употребляли слово «барин», а женщину называли «она».

– Хорошо, Раби, – кивнул Лицкявичус. – Принеси-ка нам кофе, пожалуйста.

– Аллах с тобой, доктор! – сердито воскликнул Раби. – Ты ж с утра уже чашки три выдул!

– Я бы выпила чаю, – пискнула я.

– Вот, умный женщина! – восхитился мужчина. – Чай принесу, не кофе!

Его слова прозвучали как ультиматум. Я поняла, что Раби не просто работает на Лицкявичуса, но и позволяет себе командовать своим боссом – возможность, которую имеет далеко не каждый служащий.

Пока Раби возился на кухне, я вкратце изложила Лицкявичусу все, что мне удалось узнать.

– Это немного, – закончила я, – но, по крайней мере, кое-что становится очевидным.

– Ну, давайте посмотрим, – сказал он. – Что нам известно? Первое: родственники пяти первых жертв имели мотивы для убийства. Жена адвоката хочет избавиться от его конторы и теперь беспрепятственно может это сделать. Муж вашей подруги (если предположить, что он знал о ее романе с тем турком) не хотел потерять место в компании и лишиться надежд когда-нибудь унаследовать бизнес тестя. Глушко не хотел потерять дочку, если жена и в самом деле захочет развестись – а все к этому как раз и шло. С Гаспаряном и Пластун все намного сложнее. Жена, скорее всего, не имеет к его смерти никакого отношения, а вот сын… Избавиться от Ирины было бы для него не только делом чести и местью за мать, но имело бы и экономическую подоплеку: Ролан Гаспарян угрожал поделить наследство так, чтобы половина его досталась ребенку от Пластун…

– Которого, как мы уже знаем, не существовало, – вставила я.

– Да, но Вартан этого не знал!

– Да бросьте вы, Андрей Эдуардович! – воскликнула я. – Неужели вы думаете, что сын мог убить отца?

– И за меньшее убивают, – усмехнулся он. – Конечно, нельзя сбрасывать со счетов проблемы Гаспаряна с конкурентами по бизнесу, но… Смотрите, Агния Кирилловна, в чем дело: уверен, у каждой из жертв было полно врагов – возможно, даже таких, которые пошли бы на убийство, но не надо забывать о способе убийства. «Виталайф» – наша отправная точка, и хотя все, похоже, не совсем так, как мы предполагали в начале расследования, конкуренты Гаспаряна вряд ли могли сговориться с тем, кто сочинил весь этот план.

– Значит, вы предполагаете, что был какой-то план? – спросила я.

– Чем дальше, тем меньше я в этом сомневаюсь. Итак, у нас имеется мотив. Теперь поговорим о возможностях и средствах. Кому проще всего подсунуть жертвам яд? Тем, кто находился к ним ближе всего, – женам, детям, любовникам. Никто посторонний не мог, скажем, прийти в офис или домой к этим людям и просто оставить на столе пузырек с «Виталайфом» в надежде, что жертва из любопытства вдруг начнет его принимать! Тем не менее эта версия рушится как карточный домик, потому что невозможно использовать один и тот же способ убийства при помощи одного и того же препарата для устранения пяти человек, которые никак не связаны между собой!

– И что это значит? – спросила я безнадежным голосом.

– Это значит, Агния Кирилловна, что мы плохо работаем! – отчеканил Лицкявичус. – Настолько плохо, что никак не можем установить, какое отношение все эти жертвы имели друг к другу. Должно быть нечто общее между всеми убитыми – это мое глубокое убеждение. Итак, наша задача состоит в том, чтобы нащупать эти связи. Как только нам это удастся, считайте, мы расследовали дело и можем спокойно передавать его… тем, кому следует, в общем. Цель ясна?

Я кивнула. Цель мне была абсолютно ясна, но вот пути ее достижения казались довольно расплывчатыми. Заметив это, Лицкявичус продолжал уже гораздо более мягким тоном:

– Да не волнуйтесь вы так, Агния Кирилловна! Вам не придется все делать одной, мы объединим наши усилия. Во-первых, я полагаю, что нашим самым главным – и, к сожалению, единственным – свидетелем в этом деле является Антон Перов?

– Похоже, что так, – согласилась я. – Перов видел того, кто оставил отравленную водку на столе. Я только одного не могу понять: откуда злоумышленник знал, что бутылку возьмет именно он, ведь в кафе в тот момент находилось несколько человек?

Лицкявичус удивленно посмотрел на меня.

– Вы что, Агния Кирилловна, до сих пор не поняли? – спросил он.

– Не поняла – что?

– Убийце было все равно, кто именно выпьет эту водку!

– Вы имеете в виду… Погодите, но ведь жертв могло оказаться гораздо больше!

– Совершенно верно. На отравленную водку могла польститься, скажем, целая компания любителей тяпнуть на халяву, и тогда мы имели бы не два новых трупа, а пять, а то и десять!

– Но зачем?! Зачем нужно убивать случайный народ?

– Вы растеряны? – вместо ответа спросил Лицкявичус. – Не можете связать первые пять и последние три жертвы? Кидаетесь от одной версии к другой и не знаете, за что ухватиться?

– Вы же знаете, что так и есть! – возмутилась я.

– Видимо, убийца рассчитывал именно на это.

– Вы думаете… Думаете, что тех людей он отравил просто так, ни за что?!

– Ну, что ни за что – это правда, если только он не борец за чистоту городских улиц. А вот – просто так? Нет, Агния Кирилловна! Очевидно, нас хотели направить по ложному следу. Вы заметили, что первые пять смертей произошли почти одна за другой, но между последним из пяти отравлений и тремя, имевшими место в один и тот же день, был довольно большой перерыв?

– И всех подозреваемых в убийствах к тому времени уже выпустили. Если только…

– Вот именно, – кивнул Лицкявичус, хотя я не успела договорить. – Если только мы не шли в правильном направлении! Судя по всему, нас решили пустить по ложному следу, а мы и попались. Если бы не счастливый случай и не выживший свидетель… И без него было совершенно очевидно, что первые пять человек и последние трое были отравлены разными способами, но теперь, по крайней мере, есть один подозреваемый. Бомжи не принимали «Виталайф», но предыдущие жертвы его принимали.

– Вы имеете в виду, что кто-то хотел отвести подозрения от «Виталайфа»?

– Либо так, либо – подозрение желали отвести от кого-то из тех, у кого имелся мотив для убийства.

– От кого-то из тех, кого мы рассматривали в таком качестве?

– Именно! Но пока мы не можем его вычислить – и это очень плохо. Зато мы вполне можем вычислить того, кто оставил бутылку с отравой в кафе.

– Как? – удивилась я. – Этот Перов почти ничего не запомнил!

– Вы не правы, Агния Кирилловна, – возразил Лицкявичус. – Конечно, очень нелегко по памяти воспроизводить описание внешности человека, которого видел всего один раз и тем более когда после этого попал на несколько дней в реанимацию. Тем не менее наша память – удивительный механизм. Порой ее надо лишь слегка подтолкнуть, и она выдаст то, чего вы и сами не ожидали! Я пошлю к Перову одного парня, он работает вместе со мной – настоящий гений по части словесного портрета. Я переманил его из клиники пластической хирургии. Кроме того, у Кости имеется еще один неоспоримый талант: он умеет беседовать с людьми и заставить их разговориться. Я даже не сомневаюсь, что в скором времени у нас появится описание преступника.

– Ну, а я тогда попытаюсь, как вы выразились, «нащупать связь» между убитыми.

– Вот и ладненько, – кивнул Лицкявичус. – А я пока займусь «Фармацией» и «Фармаконом».

– Вы думаете, заводы причастны?

– Как минимум один из них – несомненно. Надо глубже копнуть их финансовую базу, долги, кредиты, «прикрытие» и так далее. Что-то из этого должно вывести на след. Ну, вот, пожалуй, и все, – закончил он.

И в этот момент, ни раньше ни позже, Раби вкатил столик на колесиках с чайником, чашками и подносом с восточными сладостями.

– Опять ты этой гадости накупил! – проворчал Лицкявичус, брезгливо окидывая взглядом горки рахат-лукума и аккуратно нарезанные кусочки фруктовой, ореховой и шоколадной косхалвы. – Диабет у тебя будет, вот что. И у меня, с твоей легкой руки, тоже!

– Ой, доктор, глупость не скажи, а! – отмахнулся Раби. – Какая диабет, слушай? Я всю жизнь ела – и никакой диабет, видишь, а? И женщин сладкое любит, да?

– Ага, – кивнула я, радостно улыбаясь и хватая кусок косхалвы, обильно посыпанной сахарной пудрой. – Любит!

На самом деле я внезапно ощутила жуткий голод и вместо чая предпочла бы пельмени с большим количеством майонеза, но дареному коню в зубы не смотрят, поэтому и восточные сладости, на худой конец, сойдут. Тем более что сладкое хорошо влияет на мозг.

* * *

По дороге от Лицкявичуса мне позвонил Шилов и пригласил поужинать вместе. Он уже давно грозился сводить меня в новый вегетарианский ресторан, обещая, что я даже не замечу, что в блюдах напрочь отсутствует мясо и животный жир. Я обожаю животных, и у меня ни за что не хватило бы духу самой забить курицу или свинью, но, как ни стараюсь, а не могу заставить себя совсем отказаться от мяса. В угоду Олегу я сдерживаюсь несколько дней, даже неделю, но потом, увидев аппетитную курочку-гриль на прилавке универсама или кусок твердокопченой колбаски, забываю о том, что все это изготовлено из братьев наших меньших, и начинаю литрами выделять желудочный сок и слюну. И вот Шилов выбрал момент: сейчас, наевшись сладостей Раби, я меньше всего мечтала об овощах и фруктах! Но разве возможно было отказаться, когда мы так редко встречаемся в последнее время? Любимый человек хочет сделать мне приятное, а я, тварь неблагодарная, отвергну его приглашение на романтический ужин?

– Конечно, милый! – радостно сказала я в трубку. – Отличная мысль!

На самом деле все оказалось лучше, чем я ожидала. Атмосфера ресторана пленила меня сразу своим мягким освещением и какой-то легкой, совершенно летней обстановкой. Никакой претенциозности, все очень приятно и просто. Еда, тщательно выбранная Олегом, тоже понравилась, хоть я и сомневалась, что смогу проглотить хотя бы кусочек – смогла, и очень даже с удовольствием!

Мы разговаривали ни о чем – и в то же время обо всем на свете, но я все-таки не могла полностью отвлечься от мыслей о расследовании. Внезапно мне кое-что вспомнилось.

– Слушай, – сказала я, – а откуда Лицкявичус может знать твоего отца? Я рассказала ему о тебе…

– Вы говорили обо мне? – удивился Шилов.

– Только о тебе и говорим! Так что насчет отца, а?

– Он Лицкявичусу осколок из черепа извлекал, – ответил Олег. – После той операции его комиссовали, а то, наверное, так и ездил бы по горячим точкам до сих пор! Он папе свою последнюю книгу посвятил. Она у меня есть – если хочешь, могу дать почитать.

Потом, несмотря на усталость, я согласилась поехать к нему, и мы занимались любовью. Сначала в ванне, полной фруктовой пены, потом – под душем, эту пену смывая. Продолжили в постели, на свежих, пахнущих жасмином простынях.

Первый раз за все это время я осталась у Шилова до утра!

* * *

А на следующий день у меня выдался выходной. Боже, какое счастье, когда никуда не надо идти! Дэн в школе, на консультации перед экзаменом, мама куда-то ускакала с соседкой, своей бессменной попутчицей, и я дома совершенно одна и могу наслаждаться часами тишины и покоя.

Переделав кое-какие неотложные домашние дела (которых, к счастью, благодаря моей трудолюбивой мамочке оказалось не так уж и много), я решила засесть за компьютер. С тех пор как сынуля показал мне прелести общения «В контакте», я спала и видела, когда смогу вернуться к своим приятелям, неожиданно выплывшим из небытия долгих лет. Их стало еще больше с того дня, когда я в последний раз заглядывала на свою страничку. Кое-кто из них выложил новые фотографии, и я просмотрела их, время от времени оставляя свои комментарии и отвечая на сообщения. И тут меня как током ударило: как же установить связь между людьми в век повальной компьютеризации, если не таким образом?

Я набрала в поиске Лиду. Выскочило сорок Лидий Томилиных, и далеко не к каждой из них прилагалась фотография: некоторые предпочитали оригинальничать и пользоваться забавными картинками или надписями, поэтому пришлось внимательно читать обо всех, отбрасывая всех, кто жил не в Санкт-Петербурге, потом всех с другим годом рождения (кстати, указанным далеко не всегда!) и так далее. Результат нулевой. Тогда я прогнала имя Лиды через «Одноклассников» и «Мой мир» – с тем же результатом. Однако сдаваться я не собиралась и ввела следующее имя – Ролана Гаспаряна. Правда, я не слишком надеялась на успех: Гаспаряну перевалило за шестьдесят, а люди этого возраста редко сидят у компьютера. Как и ожидалось, Гаспаряна не оказалось ни в одном из списков. Потом мне повезло, и «В контакте» я обнаружила Тюленина, но среди его друзей не нашлось ни одного из других потерпевших. Я начала падать духом, ведь чем дальше, тем призрачней становилась надежда что-то найти. И вообще, с чего я взяла, что я – самая умная? Бред!

От нечего делать, вся в расстроенных чувствах, я стала просматривать фотографии на странице Глушко. Большинство из них – с мужем и дочерью. Самый поздний альбом, датированный несколькими месяцами назад, представлял Валентину уже без мужа – с подругами в кафе, с дочкой в парке… Интересно, действительно ли Валентина собиралась уйти от мужа? И потому на последних фото Петр Глушко отсутствует?

Я обратила внимание на большую групповую фотографию, озаглавленную «Двадцать лет спустя». На ней были запечатлены человек шестьдесят еще довольно молодых мужчин и женщин, улыбающихся и, судя по виду, вполне довольных жизнью. Я узнала Валентину и Петра – между прочим, стоящих в противоположных концах группы. Мое внимание привлекла блондинка в шикарном вечернем платье. Ее лицо показалось вдруг до странности знакомым. И тут меня как стукнуло: да это же Тюленина! Волосы короче, чем я помнила, и светлее, но это, вне всяких сомнений, именно она!

Да, но что бы это значило? Я искала связь между жертвами, а что нашла? Что это дает? На первый взгляд ничего. С другой стороны, не слишком ли много совпадений в этом деле? То, что жертва отравления, подозреваемый в ее убийстве и подозреваемая в убийстве своего мужа тем же способом оказались на одной фотографии, вряд ли может оказаться простым совпадением. А то, что я пока не могу сделать никакого вывода, лишь означает, что я знаю слишком мало и надо выяснить больше. Но как? Я хотела распечатать групповое фото, но не смогла: на нем стояла какая-то защита.

Я вернулась к страничке Валентины и стала просматривать тех, кто числился у нее в друзьях. Их оказалось всего пятнадцать человек: очевидно, свою страничку женщина завела не так давно. Плохо только одно: в строке «краткая информация о себе» большинство из этих людей не писали своих координат. Лишь четверо из них не побоялись разместить свои номера телефонов, которые я тут же переписала. Остальным оставила сообщения с просьбой перезвонить и свой мобильный.

* * *

– Вы оставляли мне сообщение…

Голос в трубке звучал неуверенно. Прошло два дня с тех пор, как я попыталась разыскать друзей Валентины Глушко, но ни один из них так и не проявился. Конечно, с чего бы они должны торопиться связаться с незнакомой женщиной, которая ни с того ни с сего вдруг решила вступить с ними в контакт? И тут – такая неожиданная удача! Я вдруг испугалась, что женщина на другом конце линии того и гляди даст «отбой», поэтому заторопилась:

– Да-да, оставляла! А ваше имя, простите?.. Потому что я просила со мной связаться сразу нескольких человек, но вы – единственная, кто перезвонил!

– Меня зовут Татьяна Анчикова, – ответила незнакомка уже тверже. – Вы написали, что хотите поговорить о Валентине… Она ведь умерла недавно, и я сама на похоронах присутствовала!

– Верно, – подтвердила я. – Потому-то мне и необходимо с вами встретиться, Татьяна. Где и когда вам удобно?

После короткого раздумья женщина согласилась увидеться со мной в пять часов, по окончании своего рабочего дня. У меня оставалось больше часа до встречи, а ехать всего десять минут на маршрутке, поэтому я потратила это время на прогулку по большому торговому центру. Я праздно бродила по бутикам, разглядывая вещи, купить большинство из которых никогда не смогла бы себе позволить.

И вдруг среди людей, выходящих из отдела мужской одежды, я узнала своего сына! А рядом с ним я увидела Люсьену – черт, это уже становится «доброй» традицией! Я последовала за ними в другой отдел. Люсьена поговорила с продавщицей, и та выбрала на вешалке костюм и с благостной улыбкой протянула ей. Ну, мне-то было не до улыбок, потому что эта женщина поманила пальцем Дэна и, отдав ему вешалку, указала в сторону примерочной. Да за кого она себя выдает? Одевает моего мальчика, не имея на это никакого права!

Я уже собралась подскочить к этой Люсьене и поговорить «по душам», но в этот момент Дэн вышел из кабинки. Н-да, а во вкусе Люсьене не откажешь – несмотря ни на что! Отец и я всегда покупали ему прикиды классического типа, а тот, что выбрала Люсьена, не походил ни на один из них и шел Дэну невероятно. Люсьена одобрительно поцокала языком, но со своего места, скрытая рядами вешалок, я не могла слышать ее слов. Подойдя к стойке с кашне, женщина порылась в ней и, выбрав шейный платок, повязала его Дэну. Отойдя в сторону, Люсьена встала рядом с продавщицей, и они обе, судя по выражению лиц и восторженным жестам, принялись восхищаться новым нарядом моего сына. Интересно, за кого Люсьену принимает продавщица – за меня?!

И я непременно кинулась бы в бой, если бы не два обстоятельства – мое обещание Дэну подождать, пока он сам мне все расскажет, и тот факт, что я уже опаздывала на встречу с одноклассницей Валентины Глушко.

Татьяна Анчикова оказалась полноватой усталой женщиной. Благодаря прекрасной зрительной памяти я тут же вспомнила, что видела ее на групповой фотографии вместе с Валентиной, Петром и Анной Тюлениной. Скромно одетая в простой серый костюм явно из «белорусского трикотажа», который так любят наши дамы, не имеющие достаточно финансов на более дорогие вещи, она показалась полной противоположностью Анны.

– О чем вы хотели со мной поговорить? – спросила Татьяна, когда мы с ней уселись в уличном кафе под брезентовым зонтиком и заказали кофе.

– О Валентине и Петре Глушко, а также еще об одной вашей подруге, Анне Тюлениной.

– Тюлениной? – переспросила женщина, недоуменно глядя на меня. – Я никакой Тюлениной не знаю!

– Не знаете? – удивилась я. – Но как же… Погодите, вы же сфотографированы вместе.

– Мы – вместе? С кем?

– С Валентиной, ее мужем и Анной… «В контакте» я видела большой групповой снимок, он еще озаглавлен «Двадцать лет спустя»…

– А как она выглядит, эта ваша Тюленина? – поинтересовалась Татьяна.

Я вкратце описала жену адвоката.

– А-а, понятно. Так она, видать, по мужу Тюленина, что ли? Судя по описанию, это, наверное, Бутова. Только Анька моей подругой никогда не была – как, собственно, и Петька. Да она же вообще не в нашем с Валентиной и Петром классе училась, а в параллельном: наш был «Б», а их, разумеется, «А». Это, между прочим, уже о многом говорит, ведь под первую букву алфавита обычно попадают те, кого считают лучшими, а уж потом идут середнячки вроде нас – ну, слава богу, что не «Ж»! А Валя с Петькой никогда особо не ладили, и я не замечала, чтобы между ними возникла какая-то особая симпатия, и страшно удивилась, когда узнала о свадьбе: трудно найти двух более непохожих людей! Но у них ребенок и все такое…

– Вы близко общались с Валентиной после окончания школы? – задала я следующий вопрос.

– Да нет, не то чтобы, – покачала головой Татьяна. – Так, иногда созванивались – в последнее время очень редко. А потом я вдруг узнаю, что она умерла – представляете?! Петька сказал, Валя умерла от пищевого отравления, но в подробности вдаваться отказался. Знаете, она и так не очень-то была довольна своей жизнью с Петькой, а еще эта встреча выпускников на двадцатилетний юбилей школы…

– А что – встреча?

– Да некоторым из нас она особой радости не доставила, – вздохнула Татьяна. – В том числе и мне.

– Почему же? – удивилась я. – Обычно приятно увидеть старых друзей после стольких лет разлуки, узнать, кто чего в жизни добился!

– Вот-вот, добился! – перебила меня Татьяна, и в ее словах я уловила плохо скрываемую горечь. – Так уж вышло, что большинство ребят из нашего класса здорово «приподнялись», как сейчас говорят: у кого свой бизнес, у кого муж богатый. А у меня создалось впечатление, что только мы с Валюхой – не пришей кобыле хвост! У нее – муж-балбес, возится с компьютерами в своем НИИ и счастлив, дурачок, хоть денег и не платят ни черта! А я вот вообще без мужа, двоих оглоедов ращу и каждый день думаю, как концы с концами свести. Да я вообще не пошла бы, но все-таки мы были первым выпуском этой школы, мои дети сейчас в ней учатся, да и директриса лично каждому звонила с просьбой прийти, ведь все три первых выпускных класса вместе собираются – это не шутка, верно? А как пришла туда, так и притухла, как говорится, стала себя жалеть, оказавшись среди крутого и продвинутого народа. Даже мысль появилась дурацкая – жизнь, мол, прожита зря! В общем, одно сплошное разочарование! Мы с Валей ушли рано и отправились в ближайшую шашлычную – горе заливать.

– Вы ушли вдвоем? – спросила я. – То есть Валентина оставила мужа?

– А он ее еще раньше бросил, со своей компанией пошел тусоваться – с Толиком, Анькой, Валькой.

– А что за компания такая? Валентина в нее не входила?

– Да нет, что вы! В школе там такая тусня была – одна «золотая» молодежь, будущие яппи, так сказать! Кстати, Петька надежды подавал, мозги у него отличные, в компьютерах – просто бог. Я никак понять не могла, что же он сломался, махнул на себя рукой, торчит в своем институте без малейших перспектив? Тут, конечно, Валька тоже в чем-то виновата…

– А именно? – насторожилась я.

– Да были ведь у Петьки перспективы – сразу после института ему предлагали уехать в Штаты, да Валька рогом уперлась, не пустила. Они тогда только поженились, ребенка родили, у нее в Питере родители, братья-сестры, а там – неизвестность. О том, чтобы поехать Петьке одному, а потом ее вызвать, Валюха даже слышать не хотела – в общем, зарубила его надежды раз и навсегда. Другой возможности, как видно, не представилось, вот и скис мужик! А на встрече одноклассников он сначала-то расцвел, а потом гляжу – у него настроение резко стало портиться, как и у нас с Валькой. Тут такие девчонки – в бриллиантах, в золоте с головы до пяток, у парней – часы швейцарские, галстуки от Армани, а он в потертых джинсиках и свитерочке с рынка, как подросток, даром что под сорок мужику! Их пятеро было, друзей – не разлей вода, «сливки» школы, и, как выяснилось, только Петька ничего в жизни не достиг. Анька хоть и с образованием, да замуж за известного адвоката выскочила и с того дня не работала, а жила, как королева. У Вальки – свой бизнес, Толик – на денежном мешке женился и как сыр в масле катался, а Вартан – ему папаша все обеспечил, а он что – на все готовенькое…

И тут я чуть не подпрыгнула на своем стуле, как будто кто-то подложил на сиденье кнопку размером с футбольный мяч.

– Погодите-погодите! – прервала я Татьянин монолог. – Все эти люди – как их фамилии?

– Какие люди? Толик с Вартаном, что ли? Толик – это Томилин. А Вартан – Гаспарян…

В голове у меня бушевал настоящий ураган. Мы столько времени тщетно пытались связать отравленных людей, а связаны-то были совсем не они! Что же это получается – Анатолий Томилин, Вартан Гаспарян и Анна Тюленина не просто учились в одном классе, но еще и были связаны тесной дружбой до окончания школы? А Петр Глушко хоть и не являлся их одноклассником, но входил в круг «избранных»?

– Постойте, – проговорила я, осмыслив услышанное, – но Анатолия Томилина точно не было на фотографии со встречи выпускников!

Сомневаться в этом не приходилось, ведь я встречалась с ним несколько раз и просто не могла не узнать на снимке – узнала же я Анну, а мы встречались лишь однажды!

– Не было? – удивленно переспросила Татьяна. – А-а, правильно, его и не могло быть. Толик снимал нас весь вечер. Он один догадался цифровой фотик принести, и из-за этого мало на какие фотографии попал – только на те, что другие снимали. А общую фотографию именно он снимал – долго план выстраивал, переставлял нас – это в самом начале встречи было, когда все еще трезвые и не успели друг друга возненавидеть.

– А у вас случайно этого снимка не осталось? – спросила я. – Я не смогла скачать его с сайта…

– Да, есть, – кивнула Татьяна. – Могу дать, я ведь копии сделала, только зачем – сама не знаю! Это была моя первая и последняя встреча с классом – чего зря расстраиваться?

Она ненадолго замолчала, но спустя несколько минут заговорила снова:

– А Валя-то отчего все-таки умерла? Мне почему-то показалось, что Петька темнит!

– Валентина Глушко отравилась синильной кислотой, – ответила я, глядя в расширившиеся от удивления глаза Татьяны.

– Но ведь это, значит, не пищевое отравление, я правильно понимаю?

– Совершенно правильно! – подтвердила я. – Может, зайдем к вам за снимочком? А по дороге я вам все расскажу…

* * *

– Знакомьтесь, Агния Кирилловна, – сказал Лицкявичус, представляя мне невысокого, плотного рыжеватого мужчину с квадратной челюстью и колючим взглядом внимательных серых глаз. – Это – наш координатор из следственного отдела прокуратуры, майор Артем Иванович Карпухин.

Я не ожидала, что Лицкявичус так рано вернется к работе, но мне позвонила Вика и сказала, что он собирает группу в «Волне». Выглядел глава ОМР свежим и бодрым, и только хромота и трость напоминали о том, что он совсем недавно из больницы. Лопухин, Вика и Павел Кобзев уже сидели в креслах и, похоже, знали больше меня. Мдиури и Кадреску отсутствовали.

– Координатор? – переспросила я.

– Я – тот человек, которому ОМР передал результаты вашего расследования, – пояснил Карпухин. – Насколько я понимаю, оно закончено?

Недоумевая, я посмотрела на Лицкявичуса.

– Думаю, наша юрисдикция на этом заканчивается, – кивнул он, соглашаясь с майором. – Мы выяснили, что родственники жертв Глушко, Тюленина, Томилин и Гаспарян имели мотивы для убийства, а также были связаны между собой…

– То есть, – вставил Карпухин, – могли осуществить преступный сговор с целью устранения неугодных членов семьи.

– А как же «Виталайф»? – спросила я. – Мы так и не узнали, каким образом «Фармация» связана с этими убийствами!

– Похоже, Агния Кирилловна, – кашлянул Лицкявичус, – как раз «Фармация»-то и не имеет к ним никакого отношения! Добытую вами фотографию с двадцатилетия школы мы сравнили с рисунком, который со слов потерпевшего составил мой парень. Результат, надо сказать, ошеломляющий!

– Что? – нетерпеливо спросила я. – Что вы узнали?

Лицкявичус вытащил из пластиковой папки фотографию, на которой синим маркером были обведены пять человек. В лицо я знала лишь троих из них – Томилина, Тюленину и Петра Глушко. Четвертым, очевидно, являлся Вартан Гаспарян. Пятого человека, отмеченного тем же цветом, я не узнавала.

– А это кто? – ткнула я пальцем в снимок русоволосого мужчины в очках, стоявшего между Гаспаряном и Томилиным.

Карпухин протянул мне планшет с прикрепленным к нему карандашным рисунком. Рисунок был сделан очень профессионально, и я мгновенно увидела, что мужчина на нем как две капли воды похож на человека с фотографии!

– Познакомьтесь, – сказал майор, – это – Валентин Игнатьевич Светлин, генеральный директор «Фармакона», главного конкурента «Фармации». Именно с его, как говорится, легкой руки и состоялись все эти убийства. Знаете, – добавил он, мельком взглянув на Лицкявичуса, – я, честно говоря, сомневался в необходимости создания ОМР и уж тем более не хотел принимать во всем этом участие. Однако теперь не могу не признать, что вы проделали важную работу! Я глубоко убежден, что этим следовало заниматься тем, в чьи обязанности это входит, но, раз уж так получилось, что дело было спущено на тормозах, а вы его подхватили и довели до конца, приходится согласиться с тем, что ОМР – не просто еще одна бюрократическая организация. Хочу от лица прокуратуры поблагодарить всех участников группы… ну, и так далее.

– И что – это все? – спросил Илья. – В смысле, мы можем возвращаться к своей обычной жизни?

– Совершенно верно, – кивнул Карпухин. – Теперь мы займемся подозреваемыми.

– И как вы собираетесь доказать преступный сговор? – поинтересовалась Вика. – Ну, учились они в одной школе, ну, посещали празднование юбилея школы – дальше что? Почему, кстати, до передачи дела в ОМР следствие так и не смогло доказать существование прямой связи между преступниками, ведь она очевидна?

– Да, – вздохнул Карпухин, – здесь мы прокололись, чего уж скрывать. Но у нас есть оправдания – не слишком, конечно, серьезные, но все же… Во-первых, вы сами знаете, первоначально дела находились у разных следователей, а трупов было всего три. Вы вообще-то в курсе, сколько таких дел ведет следователь одновременно?

– Больше одного? – рискнула предположить Вика.

– Верно. Следователи еще даже не успели как следует развернуться, как появились статьи Афанасьева о «Виталайфе». Вы правы, они слишком легко «купились» на непроверенную информацию, но ведь городские власти и закончить им не дали, а передали дела в ОМР, так как приняли за основу версию о массовом отравлении «Виталайфом» и, следовательно, усмотрели причину для того, чтобы расследованием занимались люди, имеющие непосредственное отношение к медицине.

Я посмотрела на Лицкявичуса: ни один мускул не дрогнул на его лице при этих словах. Думаю, все в этой комнате понимали, почему все делалось столь поспешно: кое-кому «наверху» было просто необходимо защитить свои интересы, которые могли пострадать в случае, если бы расследование велось без их ведома и участия. Возможно, то, что оно так затянулось и потребовалось еще два покойника из числа людей, повинных лишь в излишней тяге к спиртному, стало следствием именно этой поспешности!

– Далее, – продолжал Карпухин, – даже когда стало ясно, что отравление – не единичный случай, связь пытались установить именно между жертвами, а ее, как известно, не было и быть не могло. Может, со временем дошло бы и до проверки членов их семей на предмет знакомства и преступного сговора, но это сейчас уже не имеет значения. Все случилось именно так, как случилось, а история, как известно, не имеет сослагательных наклонений!

– Но, – не сдавалась Вика, – насколько я понимаю, на данный момент единственное, что вы можете доказать с большей или меньшей вероятностью, это то, что Светлин оставил на столе в закусочной бутылку с отравленной водкой.

– Верно, – кивнул майор. – Против его словесного портрета, полученного от Перова, ни у какой защиты аргументов не окажется.

– Так то – Перов, – покачала головой девушка. – Вы не сможете даже связать этот случай с двумя смертями, произошедшими в тот же день, ведь покойники уже ничего не скажут и не смогут описать Светлина!

– А вы говорили, что Виктория учится на биологическом факультете? – заметил Карпухин.

– А что? – ощетинилась девушка.

– Да ничего, – пожал плечами майор, – просто вы вполне профессионально рассуждаете – прямо как настоящий юрист!

– А она у нас вообще – вундеркинд! – с гордостью сказала я, словно Вика была моей собственной дочерью.

– Ну, тогда понятно, – усмехнулся Карпухин. – В отношении последних двух смертей у нас и в самом деле имеются лишь косвенные доказательства, но и их достаточно, чтобы обвинить Светлина. Вы помните, откуда доставили пострадавших?

– «Парк Победы», «Московская», «Электросила»! – выпалила Вика.

– Правильно, и произошли убийства в течение полутора часов, прямо друг за другом.

– Вы хотите сказать, что Светлин просто проехал на поезде, оставляя бутылки с отравой в кафе у метро одной и той же линии?

– Не очень умно с его стороны, но тем не менее факт! – подтвердил майор. – Правда, бутылок на местах происшествий не обнаружили, так как никому в кафе не пришло в голову вызывать милицию, только «Скорую», ведь, во-первых, никаких признаков насильственной смерти не было, а во-вторых, пострадавшие умерли не на месте. Зато работники кафе опознали мужчину с фотографии и рисунка.

– А первые пять убийств? – спросила Павел.

– С ними сложнее – особенно с Ириной Пластун, так как прямой связи ее с Вартаном Гаспаряном не наблюдается, но теперь уж позвольте нам поработать. Лично я думаю, что в этой цепочке одно слабое звено – Петр Глушко.

– Почему Петр? – удивилась я.

– Потому что ему придется терять меньше других, – пояснил Лицкявичус. – У Тюлениной – деньги мужа и фирма, у Томилина – банк тестя, у Гаспаряна – отцовский бизнес, а Светлин в этой ситуации может потерять больше всех – плюс организация убийств, а это пожизненное заключение. И только Глушко – пешка в игре, рискующая лишь собственной свободой. Если мы договоримся, он заложит нам всех фигурантов с потрохами, а там и остальные заговорят. Так что, даже если сам Светлин уйдет в отказ, его признание не понадобится.

– А могу я… присутствовать на допросе Глушко? – спросила я.

– Зачем это вам? – удивился Карпухин.

– У Агнии Кирилловны имеются личные мотивы, – сказал Лицкявичус. – Прошу вас разрешить ей присутствовать – в виде исключения.

Никак не ожидала поддержки от этого человека – век живи, век учись!

– Ну, разве только в виде исключения, – развел руками майор.

* * *

Честно говоря, я ожидала, что меня посадят за стеклом – одним из тех, что являются прозрачными с одной стороны и выглядят как зеркало – с другой. Насмотревшись детективных сериалов, я вполне могла на это рассчитывать, но в следственном отделе ничего подобного не оказалось. Я сидела в маленькой каморке, где был установлен небольшой черно-белый телевизор, и наблюдала за допросом Глушко на экране. Вел его сам Карпухин. Еще в комнате находился молодой мужчина в форме, который, по-видимому, вел протокол.

– Черт меня дернул на этот школьный юбилей пойти! – говорил Глушко подавленно. Выглядел он как человек, до сих пор не верящий в то, что совершил, – запавшие глаза, заострившиеся черты, трясущиеся руки, с трудом удерживающие сигарету, любезно предложенную майором. – Ведь не хотел я, да Валька потащила – пойдем да пойдем, интересно же поглядеть, какими все стали! А чего тут глядеть-то? И так ясно, что нам хуже всех живется… Наверное, она потому и рвалась туда, чтобы лишний раз меня мордой в дерьмо ткнуть: вот, мол, смотри, чего ребята добились, а ты, идиот, загниваешь в своем НИИ! Отношения у нас уже и так были никакие, и Валька заявила, что тогда без меня пойдет. Я этого, конечно же, допустить не мог: черт-те что она могла про меня ребятам наплести, да и совсем неудачником, который даже жену свою приструнить не хочет, выглядеть не хотелось. А ведь знал, знал – добром это не кончится!

– Кто завел разговор об убийстве? – спросил Карпухин, присаживаясь на край стола.

– Да не помню я… Помню, напились мы тогда крепко – все пятеро, а я как выпью – на откровенность тянет. Вот и начал жаловаться на жизнь, рассказал, что Валька мне всю судьбу поломала, а то жил бы сейчас поживал в Штатах, нормальные бабки зашибал бы… Да еще дочку Валька забрать грозилась к себе во Владик – это ж как до Китая лететь, а у меня зарплата двадцать тысяч с копейками! Она мне все время поминала, что меня, видите ли, выбрала, хотя в школе гуляла и с Толькой, и с Валентином… А я, выходит, ее ожиданий не оправдал! У них вот и дело свое, и бабла – до фига, а я тоже мог бы, если б не Валентина. Но я все терпел от нее – все, кроме того, что она Галинку увезти вознамерилась! В общем, плакался я, плакался, а Анька возьми и скажи: «Думаешь, самый несчастный здесь, а? Самый бедный?» И рассказала, что мужик ее, конечно, женился на ней и все такое, но он ведь юрист, как и она, вот и состряпал брачный договор, по которому ей в случае развода ни фига не достанется. А сам гулял по бабам, что твой кот, ей работать запретил, а ее партнерство в его адвокатской конторе – всего лишь номинальное. Унижал ее всячески и постоянно попрекал отсутствием детей, а Анька к кому только не обращалась с этой проблемой – все говорили, что она-то здорова, а вот Дмитрий ее наотрез отказывался от любых обследований, обвиняя Аньку в бесплодии. Со стороны ее жизнь казалась идеальной, и никто бы не догадался, что Аньке переживать приходится из-за муженька каждый божий день! Она так жалела, что практику оставила – хотела мужу угодить, а теперь, почти в сорок, начинать с нуля уже поздно, а уж «ноль» ей Дмитрий обеспечит – в этом Анька нисколько не сомневалась. Ну, стоило ей высказаться – и пошло-поехало! У всех у нас, оказывается, проблемы – да такие, которые миром не решишь. У Толика жена, набитая деньгами, надумала ноги от него сделать и укатить за границу с любовником, а Тольку оставить ни с чем. Он очень рассчитывал на то, что тесть поставит его во главе банка, когда сам на покой соберется, а он уже вовсю об этом поговаривал. А супруга, значит, все втихаря решила сделать, ни слова о своих планах не сказала, зараза! Если бы Толька не заподозрил неладное и не влез в ее электронную почту, то и не узнал бы ничего и остался с носом. У Вартана вообще кошмар – да вы и сами знаете! Эта модель, так называемая, совсем его папашу окрутила, он готов был ей ноги целовать, а мать на старости лет вынуждена была такое унижение терпеть! Вартан у нас вообще парень горячий, а тут – того и гляди с катушек бы слетел и папашу своего с любовницей голыми руками… А еще он боялся, что отец от матери уйдет, а Ирка эта все его денежки и бизнес к рукам приберет. Девка она была жадная, все время из отца деньги тянула – то на квартиру, то на машину новую. Вартан-то о существовании этой девки случайно узнал. Отец и раньше погуливал, но это все несерьезно было – свернет налево на месяц-другой, а потом все равно к жене бежит. Но на этот раз, похоже, все иначе оказалось: Вартан даже частного детектива нанимал, когда увидел, что отец деньгами их автосервиса оплачивает непомерные счета своей зазнобы. Аппетит у нее, я вам скажу, отменный: дорогие рестораны, спа-салоны всякие, поездки за границу…

– И тогда Светлин предложил вам план? – мягко вставил Карпухин, когда в речи допрашиваемого образовалась пауза.

– Да сначала это даже не план был – так, размышления на тему! – махнул рукой Глушко, ероша неопрятную шевелюру пятерней. – Напились мы – мама, не горюй! А Валька, он почти трезвый был. Это я сейчас понимаю, потому что иначе ему бы такое в голову не пришло… В общем, сказал, что к таким делам надо с умом подходить, не рубить сплеча, чтобы не лишиться всего в одночасье и не загреметь по статье…

* * *

– …Итак, по предложению Светлина необходимо было разработать план, – говорила Вика возбужденным голосом, когда мы все, за исключением Лицкявичуса, сидели в ставшем уже традиционным местом встречи «Потапыче». Сегодня она, по просьбе главы ОМР, обзвонила нас и пригласила встретиться, так как поступили последние сведения от Карпухина. Лицкявичус, видимо, решил, что мы, мелкие сошки, все же имеем право знать, чем закончилось наше расследование. – Он не стал посвящать своих школьных друзей в подробности своего финансового положения – в смысле, в то, что «Фармакон» находится на грани разорения и того и гляди придется продать его «Фармации», чтобы вообще не остаться ни с чем. Светлин лишь намекнул, что они могут убить сразу двух зайцев – избавиться от родственников и заставить «Фармацию» заплатить за свое «хамство на рынке», как он сам выразился, выдавив конкурента из бизнеса. В сущности, Светлину было все равно, какой именно препарат «Фармации» станет «фигурантом» в деле об отравлениях, но роль сыграло то, что, по словам Анатолия Томилина, его жена Лидия уже принимала «Виталайф». Это, кстати, была хорошая идея: БАД лучше, чем лекарственное средство, так как нашим заговорщикам предстояло убедить своих родичей принимать его, а к лекарствам большинство людей относятся с подозрением. Другое дело – БАД. Здесь тебе и витамины, и минералы, и прочие полезные вещества, сдобренные большим количеством невыполнимых обещаний – и повышение потенции у мужчин, и усиление либидо у женщин, и рост волос и ногтей, здоровье кожи – список, как мы с вами знаем, бесконечен. Еще один плюс «Виталайфа», причем огромный, это его широкая реклама во всех средствах массовой информации. На сегодняшний день «Виталайф» – самый раскрученный отечественный БАД, поэтому с его помощью гораздо легче дискредитировать «Фармацию». Одно дело – когда в связи с гибелью людей упоминается какое-то малоизвестное название, и совсем другое – широко разрекламированная марка! Будучи генеральным «Фармакона», Светлин взял на себя изготовление нескольких штук поддельного «Виталайфа». Ему всего-то и требовалось – приобрести несколько баночек препарата и немного изменить формулу, добавив вместо вытяжки из сладкого миндаля вытяжку из горького – чтобы в организме жертв появились следы синильной кислоты.

– Да, но как они собирались убедить остальных принимать «Виталайф»? – спросил Илья. – И каким образом им удалось сделать так, чтобы смерти распределились так «удобно», сразу друг за другом?

– Ну, – покачал головой Кадреску, как всегда глядя в сторону, – на первый вопрос я ответить не смогу – это пусть вас Вика дальше просвещает. А вот на второй – запросто. Преступникам было необходимо, чтобы в организме жертв произошло накопление не только синильной кислоты, но и других веществ, содержащихся в препарате, чтобы результаты вскрытия выглядели более убедительно. Но нельзя было полностью полагаться на капсулы, так как это бы не позволило контролировать гибель жертв по времени – как я уже упоминал в одной из предыдущих наших бесед, вес и возраст их был самый разный, а потому неизвестно, как долго каждому из них пришлось бы принимать «Виталайф» для достижения необходимого группе результата. По этой самой причине каждый родственник жертвы должен был дать ей смертельную дозу, выданную Светлиным, подмешав в еду или питье, и ровно в оговоренное время – это мое мнение.

– Совершенно верно! – поддакнула Вика. – Расчет был на то, что в случае смерти мужа или жены подозрение обычно падает на супруга – в первую очередь. Они понимали, что их задержат для допроса и, возможно, даже посадят на время проведения расследования. Поэтому Светлин и решил использовать газетенку, где трудился Сергей Афанасьев. Газета «желтая», но довольно популярная и широко читаемая, поэтому резонанс ожидался нешуточный. Светлин, кстати, до сих пор отказывается давать показания, утверждая, что его арестовали по оговору и что он не имеет никакого отношения к убийствам. Поэтому Карпухин может только предполагать, как обстояло дело с журналистом. Скорее всего, он ничего не знал. Парень был нечист на руку – не раз писал «заказные» статьи, и Светлину, очевидно, как-то стало об этом известно. Он предложил Афанасьеву «горячий» репортаж, которому потрудился придать политическую окраску, упомянув в качестве акционеров высокопоставленных чиновников и саму вице-губернаторшу – что, кстати, являлось чистой правдой и выяснилось бы при любой проверке, вздумай кто-то ее провести! Грядут перевыборы, и в этом свете дело представлялось еще более интересным. Кроме того, из показаний девушки Афанасьева Светланы следует, что журналист также получил немаленькую сумму за свою «работу». Все, таким образом, было схвачено, и оставалось только претворить план в жизнь. Ты спросил, Илья, как будущим убийцам удалось убедить своих родственников принимать «Виталайф»? Довольно просто, надо признать! Во-первых, Лидия Томилина уже пила его. Мы же помним, что она была просто помешана на своем здоровье и следила за всеми новинками. Анатолий радовался, что так удачно спланировал убийство жены – на борту самолета, при таком большом количестве свидетелей. Разве можно его заподозрить? Он знал, что его жена пьет только воду определенной марки, а потому на всякий случай всегда берет с собой пару бутылок, чтобы пить во время полета. Отравить бутылки еще дома, а потом избавиться от них не составило труда. Вартану требовалось только вскользь заметить отцу, что «Виталайф» повышает потенцию у мужчин и что сам Вартан якобы стал его принимать. Гаспарян, имея молодую любовницу, не мог не заинтересоваться препаратом. Труднее оказалось добраться до Ирины Пластун, ведь к ней Вартан доступа не имел. Вот почему при вскрытии модели обнаружили хлороформ! После скандала у Гаспарянов дома и заявления девушки о том, что она беременна, а также после угрозы старшего Гаспаряна переписать завещание в пользу будущего ребенка Вартан понял, что действовать надо быстро, пока ребенка еще нет – ведь он не догадывался, что девица лгала о беременности! Вартан пришел к Пластун под предлогом того, что хочет серьезно поговорить с ней о матери, об отце и их отношениях. Он вел себя мирно, а Ирина чувствовала себя виноватой из-за того, что Карина Гаспарян схлопотала по ее вине инфаркт. Они пошли к машине Ирины, оставленной ею на стоянке. Там Вартан сначала воспользовался хлороформом, а потом влил в рот потерявшей сознание Ирины воду с растворенными в ней несколькими капсулами «Виталайфа» и смертельной дозой синильной кислоты. Затем он подбросил початый пузырек БАДа ей в бардачок.

– А почему охранник не видел, как он уходил со стоянки? – спросила я.

– Потому что он не уходил, – ответила Вика. – Стоянка-то платная, и машины там оставляют не только работники агентства. За день до этого Вартан оставил на стоянке арендованный автомобиль, оплатив двое суток вперед, а сразу после убийства уехал. Охранник в темноте не разглядел, кто именно сопровождал Ирину, которую он знал в лицо, а на выезжающую машину, естественно, внимания не обратил.

– И это все придумал сам Вартан? – восхитился Мдиури.

– Он говорит, что это была идея Светлина. Они сейчас все валят на него, но я думаю, что виноваты все в равной степени – они ведь прекрасно понимали, на что идут!

– А как он убил отца? – спросил Павел. – Ведь он умер в собственной машине, кроме того, они с сыном были в контрах из-за матери, а потому подсыпать или подлить что-то в еду…

– Верно, – кивнула Вика. – Отца Вартан не убивал. Сначала он собирался это сделать – когда в нем кипела злость на Гаспаряна, но потом остыл. Именно Ирина была его врагом номер один, но отец принимал «Виталайф», состряпанный Светлиным. У него было больное сердце, гипертония, и того количества яда, что содержалось в капсулах и постепенно накапливалось в его организме, оказалось достаточно для того, чтобы старичок отправился на тот свет. Вартан так и не решился дать ему яд в чистом виде, но Гаспарян все равно умер – обратите внимание, последним из пяти, и именно потому, что его сын не решился на прямое отцеубийство.

– А как же остальные? – поинтересовалась я. – Тюленин и Глушко?

– Ну, – сказала Вика, – с Тюлениным все легко. Они с женой никогда не вступали в открытую конфронтацию, а она – женщина умная и, планируя убийство, вела себя как ангел. У них практически начался второй медовый месяц – во всяком случае, Тюленин так думал. Она стала принимать «Виталайф» и на собственном примере убедила мужа сделать то же самое. Ну, а подсыпать ему в чай яд оказалось и вовсе плевым делом, тем более что она приходила в офис часто и ни у кого тот визит подозрений не вызвал. Сложнее всего было с Валентиной Глушко. Они с мужем жили плохо, и уж от него-то она никогда не приняла бы советов в отношении приема БАДа. В общем, Глушко даже не знала, что принимает «Виталайф»: муж просто добавлял ей его в еду, высыпая действующее вещество из капсул.

– Значит, потом убийцам нужно было синхронизировать смерти? – подал голос Павел. – Умирает один, задерживают по подозрению в убийстве мужа (или жену), и вскорости отправляется к праотцам второй, а убийцу выпускают, так как он никак не связан со следующей жертвой – и так далее?

– Ага, – кивнула Вика. – И еще Афанасьев подливает масла в огонь, подкидывая статейки о «вредном» БАДе, который убивает народ по всему городу, и о злобных чиновниках, которые это дело покрывают!

– А покушение на нас кто организовал? – спросила я.

– Как я уже сказала, Светлин ни в чем не признается, – вздохнула Вика. – Но, судя по всему, это его рук дело. С машиной он просчитался – слишком заметную взял: «Хаммер», конечно, не единичная модель, тем более в таком городе, как Питер, но и не «Опель» или «Тойота»!

– Но ты же проверяла сотрудников «Фармакона» и «Фармации»? – возразила я.

– Проверяла, но именно сотрудников! – ответила Вика. – А авто принадлежит двоюродному брату Светлина. Это выяснилось уже после того, как Андрей Эдуардович передал результаты нашего расследования Карпухину.

– Да уж, глупость так глупость! – покачал головой Мдиури. – Надо было использовать арендованный автомобиль, как сделал Гаспарян: если бы он не заговорил сам, то связать его с убийством Пластун было бы не так-то просто!

– Думаю, Светлину требовался именно большой автомобиль, – сказала Вика. – Как считает Карпухин, Светлин вовсе не ставил целью вас убивать, хотел только припугнуть и лишний раз перевести стрелки на «Фармацию»: вы, мол, нас закрыли, а мы вас переедем! Он рассчитывал на то, что в полутьме, в грозу, огромная машина, преследующая вашу, заставит вас пережить несколько неприятных мгновений, но не принял в расчет плохие погодные условия и решительность Андрея Эдуардовича. В результате произошла серьезная авария, которой Светлин, скорее всего, не планировал.

– А последние трое пострадавших? – спросил Лопухин. – Их-то за что?

– Опять же могу высказать только карпухинские предположения, – сказала Вика. – Никто из подельников не знал о том, что Светлин отравил еще троих, хотя в этом сомнений нет – его опознал и Перов, и работники закусочных. Видимо, он перепугался, когда выяснилось, что мы не повелись на его план, а стали шерстить настоящих убийц. Они-то уже расслабились, решили, что следствие пошло по ложному пути, на который они рассчитывали, а тут мы – и все того и гляди пойдет прахом! Требовалось срочно вернуть нас к «Фармации», потому и появилась очередная статья Афанасьева и три новых трупа. Только вот тут вышла осечка: статью Сергей сдал раньше, чем планировалось, так как намеревался свалить из города, хоть и вышла она после последних отравлений.

– И тут Светлин снова напортачил! – усмехнулся Павел. – Ну кто поверит, что пьянчужки так пекутся о своем здоровье, что станут покупать дорогущий «Виталайф»?

– Наверное, он на это и не рассчитывал, – предположила я. – Мы стали разыскивать Афанасьева, трясли окружение его приятелей-убийц, и он, возможно, запаниковал. Решил отвести от себя и от них подозрения и снова воспользовался синильной кислотой. Помните, кажется, даже вы, Илья, высказывали подозрение о некоем маньяке-отравителе?

– Карпухин тоже так считает, – кивнула Вика. – Любая версия, отличная от реальной, прекрасно подошла бы Светлину.

– Да, но почему он решил взяться за низы общества? – удивился Мдиури.

– Да потому, что Светлин – не убийца! Всю грязную работу совершали его подельники. Вполне вероятно, он вообще не считал этих выпивох за людей, мог даже думать, что делает благое дело, избавляя общество от вредоносных элементов. Кроме того, Светлин никого специально не травил – ему было абсолютно наплевать, кто окажется настолько неосторожен, чтобы выпить оставленный незнакомым человеком алкоголь! Если бы приятели Светлина молчали, то Карпухину с доказательствами пришлось бы несладко: оставление отравленной водки в закусочных за умышленное убийство не сойдет – мало ли зачем он оставил на столе бутылку?

– Ты шутишь! – воскликнул Илья. – С синильной кислотой? Три раза?!

– Вот ты сомневаешься, Илюша, – серьезно сказала Вика, – а при наличии хорошего адвоката еще и не такое можно оправдать! В общем, Светлин «подкрепил» убийства еще одной статьей «от Афанасьева», в надежде в очередной раз запутать следствие. Ошибся он только в том, что дал информацию журналисту до того, как отравил этих людей. Наверное, он договорился с ним на определенную дату, планируя новые убийства, потому что не мог тянуть и должен был действовать быстро. Но он не предполагал, что Сергей сдаст статью раньше, хоть и выпустили ее в назначенный день – по просьбе Афанасьева. Журналист, видать, струхнул, почуяв, что запахло жареным – слишком много трупов, вмешательство вице-губернатора – она, оказывается, звонила в газету и угрожала их прикрыть…

– Вот ты, Викуша, говоришь, что Светлин – не убийца, – заговорил Павел, – а как же быть с Афанасьевым? Его-то он кокнул – ну, или нанял кого-то?

– Похоже, Светлин тут ни при чем, – покачала головой Вика.

– Как это – ни при чем?! – почти одновременно вопросили несколько из нас.

– Вроде бы нашли тех, кто убил журналиста, – вздохнула девушка. – Два хмыря каких-то подвозили его в аэропорт, видели хорошие кожаные чемоданы и, видать, решили, что смогут поживиться. Они утверждают, что не намеревались убивать, но Афанасьев стал защищаться – уж больно не хотелось ему отдавать ту большую сумму денег, которую он вез с собой!

– Вот это совпадение! – развел руками Лопухин. – Нарочно не придумаешь!

Все мы замолчали на какое-то время. Потом Павел сказал:

– В общем, что и требовалось доказать – все из-за бабок! Кто бы мне ни рассказывал о ревности, мести, других причинах, практика в очередной раз показывает, что основным мотивом для убийств является все-таки человеческая жадность! Бывают, конечно, исключения, но они скорее исключения, чем правила – это я вам как психиатр говорю!

А мне вдруг стало очень-очень грустно от этих слов Павла. Бедная Лида погибла просто потому, что ее муж не хотел терять бизнес, ему, между прочим, не принадлежавший. Она мечтала о любви, морила себя голодом, изнуряла спортом – и все в надежде понравиться, испытать наконец чувство, которое многие другие абсолютно не ценят. И как раз тогда, когда Лиде наконец-то повезло и она обрела свое счастье, ее безжалостно лишили жизни! А она-то считала себя виноватой перед Анатолием, не хотела его огорчать и потому тянула с откровенным разговором и даже пыталась бороться с собой. Только для Лиды деньги ничего не значили…

* * *

Домой я возвращалась в расстроенных чувствах. Вот же интересно – думала, мне станет легче, как только все прояснится и я узнаю, кто и почему убил мою школьную подругу, но ничего подобного не произошло. Стало только хуже. Пятеро друзей выпили на встрече выпускников и с легкой душой спланировали убийства своих ближайших родственников. Они действовали не в состоянии аффекта, а в полном сознании, шаг за шагом осуществляя зловещий, почти гениальный план, придуманный бизнесменом, который, не справившись с конкуренцией, решил убрать более удачливого соперника, свалив на него вину за гибель людей. Два человека, пусть и не относящиеся к сливкам общества, но все же никак не заслуживающие смерти, умерли просто для того, чтобы запутать расследование. Все это выглядело настолько цинично, что никак не укладывалось в моем мозгу.

Открыв дверь, я сразу же услышала веселые голоса на кухне. В одном из этих голосов я узнала Славкин и удивилась: мой бывший не предупреждал о своем визите, и в данный момент его присутствие вызвало у меня сильное раздражение. Однако среди общего гомона мои сенсоры вычленили еще кого-то, совершенно незнакомого. Куся, как обычно, принесла мне тапку и ошивалась вокруг, пока я снимала уличную обувь. Войдя на кухню, я чуть не свалилась в обморок при виде Люсьены, восседающей в центре стола рядом с моим сыном! Ее холеная рука с безупречным маникюром лежала поверх ладони Дэна, и это повергло меня в состояние гнева, смешанного с ужасом.

– Ма! – радостно воскликнул сын, вскакивая и, слава богу, вырываясь из цепкой лапки Люсьены. – Как здорово, что ты так рано пришла!

– Да, Агния, – заговорила женщина низким, очень сексуальным голосом – будь я мужчиной, непременно повелась бы на эти призывные интонации! – Мы пришли, так сказать, за вашим благословением!

Наверное, я побледнела, потому что Дэн протянул ко мне руки, а Славка вскочил с места, словно испугавшись, что я сейчас сомлею.

– Б-благо…словения?! – просипела я, отталкивая сына. Господи, да они все сговорились – Славка-подлец, сын… Но мама-то, мама?! Не она ли причитала, что ее внук сошелся с женщиной гораздо старше себя, а теперь она сидит рядом с этой женщиной и ведет с ней легкую светскую беседу?!

– Тебе плохо, ма? – испуганно пробормотал Дэн. – Что-то случилось? Мы так хотели тебя порадовать…

– Порадовать?! – взвилась я. – Вы думали, что это меня порадует?!

– Успокойся, Агния, это не то, о чем ты подумала! – воскликнула мама, приподнимаясь из-за стола.

И она туда же! Вот уж от кого-кого, а от родной матери я такого предательства не ожидала!

– Мы, знаешь ли, смели надеяться, – проговорил Славка слегка обиженным тоном, – что успех твоего сына должен вызвать у тебя только положительные эмоции!

– Успех Дэна у женщин для меня отнюдь не тайна! – рявкнула я, испепеляя Люсьену взглядом, на что та удивленно подняла брови и стала оглядываться по сторонам – очевидно, в поисках поддержки.

– Да при чем тут женщины?! – воскликнул мой сын. – Мама, мы же с тобой договорились, что я все тебе расскажу, когда придет время, так?

Я машинально кивнула.

– Так вот, время пришло! – продолжал он. – Люсьена – мой агент!

– Кто?! – переспросила я, опускаясь наконец на стул рядом с мамой и пялясь на гостью выпученными глазами. Мне почему-то пришло на ум диккенсовское сравнение: «Он чувствовал себя так, как, наверное, ощущал бы себя молодой лосось на вершине большой египетской пирамиды». Наверное, сейчас я очень походила на того лосося – для всех, кто сидел за кухонным столом в окружении деликатесов и бутылок с шампанским.

– Люсьена – мой арт-агент, – по слогам произнес Дэн, накрывая мою руку своей. – Она взялась за мое продвижение, и ей удалось устроить мне персональную выставку – понимаешь, персональную! Я не хотел тебе говорить, потому что долгое время ничего не получалось, нас все отфутболивали – кому охота связываться с неизвестным художником, да еще молокососом! Но Люсьена молодец, она свое дело знает – и вот я в дамках!

Дальше мой сын с Люсьеной, которая вдруг показалась мне чрезвычайно милой и даже юной, наперебой принялись рассказывать мне историю своих взаимоотношений. Обнаружив выложенные в Интернете картины Дэна, Люсьена решила, что «молодое дарование» вполне достойно того, чтобы она взялась за его раскрутку. Ее привлек необычный стиль исполнения, и Люсьена подумала, что на этом можно сыграть. До этого она уже работала с молодыми художниками и предложила свои услуги моему сыну. Сначала он отказался, так как не мог оплатить ее услуг, но предприимчивая агентша предложила работать так, как за границей – за процент с продаж в случае успеха. И ей удалось добиться своего, устроив Дэну персональную выставку. Она должна состояться через неделю, но уже сейчас благодаря умелой рекламе и удачно найденным все той же Люсьеной спонсорам на многие картины моего сына поступили заказы через Интернет!

– А что вы делали в торговом центре? – спросила я, постепенно приходя в себя, но все еще не до конца веря в происходящее. – В отделе мужской одежды?

– Вы нас видели? – удивилась Люсьена. – А почему не подошли? Я давно говорила Дэну, что хочу познакомиться с его мамой, о которой он так много и хорошо говорил, но эти художники такие суеверные – ужас!

– Люсьена считает, что на выставке я не должен быть похож на выпускника школы или курьера из банка, – пояснил сынуля. – Она думает, что строгие костюмы для такого события не подходят, а в моем гардеробе есть только такие – или уж джинсы и футболки…

– Ну уж нет! – замахала руками агент. – Такую внешность, как у вашего мальчика, необходимо подчеркивать, а не прятать за подростковым прикидом!

А она ничего, эта Люсьена, одобрительно подумала я. И вкус хороший!

– Знаете, – продолжала она между тем, – у меня у самой двое мальчишек, и я могу с уверенностью сказать, что Дэн не только талантлив, но и прекрасно воспитан. И это, несомненно, ваша заслуга, Агния!

Люсьена нравилась мне все больше и больше, и я почувствовала, как мышцы начинают постепенно расслабляться, словно я оттаивала после долгого пребывания в вечной мерзлоте. Славка решил, что сейчас самое время для шампанского, и пробка весело вылетела из бутылки, срикошетив от потолка и приземлившись аккурат в раковину, лишь по чистой случайности не угодив кому-нибудь в глаз.

Поздно вечером, когда Славка с Люсьеной уехали, а мама и Дэн отправились спать, я подняла трубку телефона. Меня так тянуло позвонить Олегу и в то же время не хотелось его будить. Тем не менее я все-таки набрала номер и тут же услышала спокойный голос:

– Слушаю!

– Не спишь? – задала я глупый вопрос.

– Как видишь, нет.

– Знаешь, – продолжала я быстро, не давая ему возможности высказать упрек по поводу того, что я не звонила несколько дней, – я так хочу тебя видеть – просто умираю, но уже так поздно, и я сама виновата, но…

– Не трещи! – прервал меня Шилов. – Сейчас приеду.

…Через сорок минут мы лежали в его широкой постели, и я рассказывала Олегу о нашем расследовании со всеми подробностями. Он слушал внимательно и увлеченно. Когда я дошла до рассказа о вытяжке из горького миндаля, которую использовал Светлин для добавления в поддельный «Виталайф», Олег особенно заинтересовался.

– Это удивительно! – воскликнул он.

– Почему? – не поняла я.

– Ты у меня книжку оставляла, «Великие загадки истории».

– Правда? Ну и что?

– Ты не дошла до главы под названием «Смерть Наполеона – отравление?».

– Да, про это не читала…

– А я вот все прочитал – любопытно стало! Там как раз написано про горький миндаль.

– Неужели? И что именно? – заинтересовалась я.

– Что одна из версий смерти Наполеона Бонапарта – постепенное отравление его оршадом…

– Чем-чем?

– Оршадом – напитком, состоящим из миндального молока, сахара и сока апельсинового дерева. И там же написано о различиях горького и сладкого миндаля – прямо как в твоей истории! Этот напиток даже иногда называют «коктейлем Наполеона». Правда, эта версия не доказана.

– Зато наша – вполне доказана! – сказала я, перекатываясь на живот и упираясь руками в подушку по обе стороны от головы Шилова. – Не хочу говорить о миндале, Наполеоне, убийствах – вообще не хочу сейчас говорить!

– Тогда пошли поедим? – предложил Олег и расхохотался при виде моего ошарашенного лица. Я-то думала, что выгляжу этакой сексуальной нимфой, гетерой, а он хочет набить живот пищей?!

– Видела бы ты себя! – сквозь смех проговорил он, сжимая мои запястья и не позволяя вырваться.

– Дрянь ты, Шилов! – сердито отозвалась я. – К тебе со всей душой, а ты…

– Ладно-ладно! – продолжая хохотать, прервал он меня, переворачивая на спину и наваливаясь сверху. – Давай поищем твою душу…

И он начал поиски с ямочки на моей шее.

Примечания

1

Врач общей практики, аналог англоязычного GP – general practician.

Content

Ирина Градова
Врач от бога

Пролог

Примечания