Ирина Градова

Пациент скорее жив

* * *

Женщина открыла глаза и несколько минут лежала неподвижно, устремив взгляд в потолок. Вокруг не слышалось ни звука: все в палате спали крепким сном, что неудивительно: маленькие желтые таблетки, которые приносят каждый раз после ужина, делали свое дело.

Она похвалила себя за сообразительность. Последние несколько дней ее порция устремлялась не в желудок, а заканчивала жизнь в раковине, под сильной струей воды. Только благодаря этому она все еще не потеряла способность трезво мыслить!

Спустив ноги с кровати, она сунула их в тапки и снова помедлила несколько минут, прислушиваясь к каждому звуку. Кроме шума деревьев за окном и грохота редких еще трамваев по рельсам всего в каких-нибудь двухстах метрах за шлагбаумом, предрассветную тишину больше ничто не нарушало.

Женщина выбрала именно этот час, а не ночь, потому что именно перед рассветом наиболее ослаблена бдительность тех, кто призван за ней следить. Надвигается день, и все уверены, что в промежутке между самым темным даже в белые ночи временем суток и восходом солнца просто ничего произойти не может. И именно в это время она ускользнет!

Осторожно прикрыв за собой дверь, женщина вышла в пустынный коридор, тускло освещенный лампами дежурного света. На сестринском посту никого: разумеется, ведь сегодня дежурит Оксана, а ее дежурства, по странному стечению обстоятельств, почти всегда совпадают с дежурствами ординатора Пети Храпова. Наверняка они с Оксаной сейчас милуются в бельевой или спят – самое время исчезнуть.

Она не воспользовалась лифтом: движение пассажирской кабины в столь неурочное время может привлечь ненужное внимание со стороны персонала. А ей ведь неизвестно, кому здесь можно доверять. Поэтому оставалась лестница.

Женщина медленно спустилась на первый этаж, время от времени замирая на ступеньках, прислушиваясь и оглядываясь, словно мышь, крадущаяся мимо спящего кота. Она уже собиралась толкнуть дверь, ведущую в общий коридор, как вдруг услышала голоса.

– Ну почему, почему именно к нам всегда доставляют перестарков и бомжей, а? – возмущался женский голос. – Одни приезжают умирать, другим и лечение-то не нужно – только теплое место для ночлега да бесплатный душ!

– Ты совершенно права, дорогуша, – откликнулся в ответ ей мужчина. – Я бы все отдал за то, чтобы иметь дело только с членами правительства, но – что делать… Жизнь полна несправедливости!

Голоса стали удаляться в направлении служебных лифтов. Женщина еще несколько минут постояла на лестнице, не решаясь открыть дверь, но пора было действовать, и желание свободы пересилило страх и осторожность.

Выход из клиники в это время, конечно, закрыт, но можно выбраться через приемный покой: если повезет, там окажется достаточно народу, чтобы смешаться с толпой и незаметно выскочить на улицу. Она не думала о том, как будет добираться до дома, не имея ни копейки денег. Ничего, что-нибудь придумает, как только больница останется позади.

Женщина еще раз поздравила себя: прежде чем спуститься, догадалась прихватить в незапертой сестринской чей-то мятый белый халат. Пусть и без бейджика, но все-таки… Правда, больничные тапки выдают пациентку, но, с другой стороны, почему медсестра или, скажем, нянечка не может надеть тапки после тяжелой смены, когда ноги устали и гудят? Опять же, если повезет, то никто просто не обратит внимания на обувь.

Беспрепятственно добравшись до двери в приемный покой, беглянка позволила себе перевести дух. Здесь, как она и предполагала, было достаточно людей, и никто не обратил особого внимания на старую женщину в белом халате и шлепанцах. Дежурная медсестра лишь скользнула равнодушным взглядом и спросила:

– Что так поздно со смены?

– Да… как-то завозилась… Дома уж заждались, наверное! – нашлась она.

И вот наконец заветная дверь. Толстый охранник курил, приоткрыв створку, и женщина, прошмыгнув мимо него, оказалась в больничном дворе, куда подъезжали машины «Скорой помощи». Оставалось лишь обойти здание и выйти за шлагбаум: там никого не интересуют пешеходы, проверяют только автомобили.

На улице она сразу почувствовала, что замерзает: сильный порыв ветра едва не вытряхнул ее тощее тело из халата, а в небе неприветливо хмурились тучи – видимо, собирался дождь, а то и гроза.

– Ну, и куда это мы намылились? – вдруг раздался за ее спиной чуть насмешливый мужской голос. Но напускное добродушие не могло обмануть беглянку: в тоне говорившего угадывался с трудом сдерживаемый гнев. – Без верхней одежды, в такой ветер… И о чем вы только думали?

Она могла бы попытаться убежать – до спасительного шлагбаума, отделяющего ее от свободы, рукой подать…

Безнадежно опустив плечи, женщина покорно поплелась к окликнувшему ее человеку, который стоял на месте и не сделал ни единого движения по направлению к ней: знал, что она никуда не денется.

* * *

Несмотря на середину июля, погода оставляла желать лучшего. В Питере так всегда: ждешь лета, ждешь, строишь какие-то планы, а вот оно приходит – холодное, дождливое, короткое – и почти мгновенно перетекает в осенний листопад!

В этом году я собиралась обмануть природу и провести хотя бы пару недель там, где светит солнце, плещется море и растут пальмы, однако в последний момент планы сорвались. Поэтому мое настроение полностью соответствовало погоде: дождь лил как из ведра, и зонтик оказался совершенно бесполезен из-за сильных порывов ветра – мои джинсы намокли по самые колени, а в туфлях – в моих новых дорогих кожаных туфлях! – хлюпала вода.

Мы с Олегом собирались в отпуск вместе. Специально подгадывали время, чтобы графики совпали, и так дотянули до июля – прямо скажем, не самый удачный месяц для заграничной поездки: цены на путевки высокие, а жара на курортах на самом пике. Тем не менее мы ждали поездки как манны небесной. Путевки были уже у нас на руках, как вдруг выяснилось, что главный и сам решил отдохнуть, а одновременно с ним сорвались еще несколько заведующих отделениями. И, конечно, именно Шилову необходимо было остаться на месте. Я рвала и метала: почему?! Лето ведь, не самый сезон для травм, но Олег сказал, что я не права: да, летом меньше падений из-за обледенения и, соответственно, переломов, а также плановых операций – большинство народа разъезжается по дачам. Зато именно на эти месяцы приходится самый высокий уровень автомобильных аварий и несчастных случаев на дорогах.

В общем, Шилов сказал, что я могу ехать одна или взять с собой сына или подругу, но это же – совсем другое дело! Мы так давно мечтали побыть только вдвоем, хотя бы несчастные две недели, поэтому заявление Олега, что он не едет, повергло меня в черную депрессию. Конечно, Шилов чувствовал себя виноватым. И правильно, черт подери! Ведь мог же упереться, как другие завы, и сказать главному, что уже приобрел путевку и не может ничего отменить? Вполне мог.

Настроение мое было на нуле еще и потому, что вот уже два дня я с Шиловым не разговариваю, а через три дня начинается мой, такой долгожданный, но теперь совершенно бесполезный отпуск. Тем не менее я решила ничего не отменять: пусть не еду с Олегом, отправлюсь и одна. Или, в конце концов, с Лариской, если ей, конечно, удастся вырваться из своих трех стоматологических клиник хотя бы на четырнадцать дней… Или, может, поехать с Дэном? Правда, сынуля уже большой и, наверное, не захочет проводить время, выгуливая мамашу, вместо того чтобы общаться с друзьями.

Ну, в любом случае я не собиралась сдаваться: даже если никуда и не поеду, то все равно отдохну по полной программе – похожу по магазинам, ведь мне так редко удается это делать из-за большой загруженности в больнице и со студентами, посещу Эрмитаж и Русский, где не была, наверное, со студенческих времен, съезжу в Павловск или Пушкин… Питер, несмотря на свои недостатки, как раз тот город, в котором просто нет времени скучать!

Войдя в холл, я стряхнула влагу с зонта и уже собиралась пройти к лифтам, как вдруг меня остановила консьержка:

– Агния, вас просила зайти сорок вторая квартира.

В сорок второй проживает одна из моих постоянных пациенток – соседка, которой я время от времени измеряю давление, уровень сахара и холестерина. Зовут ее Таисией Михайловной Новиковой, ей хорошо за восемьдесят, и она уже лет двадцать никуда не выходит из собственной квартиры. Многие считают ее чуть тронутой, но в целом соседи жалеют старушку и помогают, кто чем может: ходят в магазин или на почту, покупают телевизионную программу и так далее. Между прочим, у нее имеется двое детей, но каждый из них, очевидно, считает, что о престарелой матери должен заботиться другой, а потому сын и дочь навещают Таисию Михайловну крайне редко, в основном по праздникам, да и то ненадолго. Она же в свою очередь предпочитает «не беспокоить» детей слишком часто своими «стариковскими нуждами». Чрезвычайно удобно, не так ли?

Поднявшись на этаж, я подошла к квартире и постучала: звонок на двери пенсионерки не работает уже лет пять, но у нее, несмотря на возраст, превосходный слух. Подождала несколько минут, понимая, что старушка не может подхватиться немедленно, ей необходимо время для того, чтобы добраться до двери. Наконец по другую сторону раздался шорох и звон цепочки, а потом скрипучий голос недоверчиво поинтересовался:

– Кто там?

Я представилась.

– Ой, Агния, деточка! – Голос старушки мгновенно стал более мелодичным и приветливым. – Сейчас-сейчас, открываю…

– Ну, что у нас случилось? – поинтересовалась я, окидывая взглядом невысокую, в меру упитанную фигуру Таисии Михайловны. На вид она показалась мне вполне здоровой.

– Да я не о себе хотела с вами побеседовать, – отмахнулась старушка. – А что, консьержка ввела вас в заблуждение? Вот говорила же ей – это не горит…

– Ладно-ладно, – улыбнулась я. – Так в чем же дело-то?

– Да в соседке моей по лестничной площадке, Нинке Марковой. Вы ее знаете, Агния!

Я не сразу поняла, что она имеет в виду Нину Максимовну Маркову из сорок четвертой квартиры. Хотя, конечно, судя по преклонному возрасту обеих, они вполне могли не использовать отчеств в общении друг с другом.

– И что с ней?

– Так пропала она, вот что!

– Как – пропала?

– В больницу ее отвезли.

– Ну вот, а вы говорите – пропала, – вздохнула я с облегчением.

– Да пропала, пропала! Ночью это было, часа в два. Я ведь и днем-то не выхожу, дверь только социальному работнику открываю да вот вам, к примеру. А ночами не сплю, смотрю ночной канал – слава богу, есть теперь такая возможность, а то раньше просто не знала, чем и заняться… Так вот, смотрю я телик, потом слышу – шум в коридоре. Ну, я к двери подошла, в «глазок» гляжу – выходят из Нинкиной квартиры двое в синей униформе и сама она, еле ползет. И с тех пор – ни слуху ни духу! Я ей на мобильник звонила – никто не отвечает…

– А сколько времени прошло? – спросила я.

– Да уж недели три. Представляете, Агния? Так долго, насколько я знаю, у нас в больницах никого не держат. И почему же я дозвониться-то до Нинки не могу? Эх, и что ж это я выйти побоялась… Хоть спросила бы, в какую больницу ее повезут…

– А вы не пытались с родственниками Нины Максимовны связаться? Может, они в курсе?

– Вот они-то уж точно – не в курсе! – замотала головой старушка. – Есть у нее родственники – и племянница, и сынок, только живут они в Выборге. Не так уж и далеко, разумеется, только Нинка с ними не общалась вовсе. Она ж молодая еще совсем, всего семьдесят два ей, сама себя прекрасно обслужить может и на тот свет пока не собиралась… Только вроде бы поругались они с племянницей. Уж и не знаю, из-за чего.

– И давно?

– Да больше года не общались, – вздохнула Таисия Михайловна.

– Тогда надо в милицию заявить о пропаже человека, – сказала я. – Если хотите, я поговорю с одним своим знакомым.

– Даже не знаю… – пробормотала Таисия Михайловна. – Думаете, все так серьезно?

– Понятия не имею, – пожала я плечами. – Но надо бы. Для очистки совести!

Придя домой, я первым делом звякнула Родину, бывшему маминому ученику, а ныне следователю по особо важным делам, и сообщила ему имя пропавшей старушки, вкратце изложив обстоятельства дела. Тот не слишком меня обнадежил, сказав, что розыск пропавших – не его юрисдикция. Почувствовав мое разочарование, Родин все-таки пообещал поговорить со своим приятелем из соответствующего отдела, но попросил меня не обольщаться: работы у них – выше крыши, потому что каждый божий день в городе пропадает чертова туча народу, а находят единицы.

* * *

Собираясь утром на работу, я поймала себя на мысли, что уже скучаю без Олега. Строго говоря, мы виделись каждый день – в коридорах его отделения, на операциях, но вот уже несколько дней я разговаривала с ним только по делу и суровым профессиональным тоном, давая Шилову понять, что обижена на него за сорванный отпуск. Однако держать дистанцию оказалось гораздо сложнее, чем думалось вначале: стоило мне увидеть его светлые взъерошенные волосы и несчастные глаза, молча умоляющие о прощении, как я чувствовала, что готова сдаться.

– Он заходил! – сообщила Маша, едва я распахнула дверь в ординаторскую.

Мы с ней друг друга недолюбливаем, потому что моя коллега считает, что заведующая отделением Охлопкова слишком многое мне позволяет, так как я хожу у нее в любимчиках. Тем не менее Маша никогда не могла пройти мимо свежих сплетен. Кроме того, она достаточно внимательна, чтобы заметить перемену в наших с Шиловым отношениях, хоть мы и работаем в разных отделениях. Очевидно, сейчас коллега жаждала новостей, но я вовсе не собиралась доставлять ей удовольствие.

– Что-то передавал? – равнодушно спросила я.

– Нет, сказал, что позже заглянет.

Очень хорошо – у Шилова ничего не выйдет! У меня сегодня вообще нет операций в травматологии, зато целых четыре – в гастроэнтерологии и пульмонологии, так что шансы встретить Олега стремятся к нулю.

Меня ожидает длинный день, плавно перетекающий в ночное дежурство – последнее перед отпуском. Перед тем как отключить телефон, я взглянула на дисплей и увидела там сообщение от Вики. Это меня удивило: мы не общались уже больше месяца, и я и думать забыла об Отделе медицинских расследований, в который меня едва не угораздило вступить с легкой руки вице-губернатора Кропоткиной[1], что могло девушке от меня понадобиться? Мне нравилась Вика – у меня вполне могла быть такая дочь, если бы я родила ее очень рано. Однако отвечать или перезванивать Вике сейчас не было времени, и я решила отложить общение до лучших времен.

День выдался не только длинным, но и невыносимо тяжелым. Вторая операция в отделении пульмонологии продлилась целых четыре часа, и я просто не представляла, как доживу до вечера. В час я буквально приползла в пустой буфет, чтобы перехватить пару пирожков, которые прямо там печет профессиональный пекарь-кондитер. Среди множества недостатков нашего Главного имеются и бесспорные достоинства: он любит получать все самое лучшее не только лично для себя, но и для учреждения, которое возглавляет. Именно он поставил в буфете и в приемном отделении кофе-машину, и все сотрудники получили возможность наслаждаться прекрасно приготовленным напитком. И Главный же пригласил на работу кондитера: в его исполнении пиццы, пирожки и пирожные представляли собой настоящие произведения искусства. Правда, нельзя сказать, что женский персонал испытывал по этому поводу большую благодарность: теперь в буфете кормили так вкусно, что возникала конкретная опасность поправиться на несколько кило в считаные дни.

Не успела я заплатить за рыбный расстегай, как увидела знакомую фигуру в белом халате. Бежать было поздно, и я чинно направилась к столику в глубине маленького зала, старательно делая вид, что страшно занята собственными мыслями и потому не вижу Шилова.

– Прекрати это!

Слова звучали требовательно, но тон, которым Олег их произнес, был умоляющим.

– Прекратить – что? – холодно поинтересовалась я, усаживаясь на стул.

– Вести себя… так!

Олег плюхнулся рядом.

– Как – так?

– Словно мы не знакомы! – взорвался он. – Ты ведешь себя, как ребенок, у которого отобрали любимую игрушку!

– Просто дело в том, – сказала я, – что есть вещи, которые я считаю важными, а ты, судя по всему, нет. Значит, мы не договоримся: разные приоритеты.

– Ну почему ты не можешь понять, что мне перемена в наших планах так же неприятна, как и тебе?

– А почему ты не стал бороться за то, чтобы все-таки осуществить наши планы? – парировала я. – Как же, тебя попросил Главный – какая невероятная честь и ответственность…

– Но у меня и в самом деле гораздо больше ответственности, чем у тебя! – возразил Шилов.

– Да-да, знаю, – холодно кивнула я. – Без тебя отделение просто загнется.

– Не иронизируй! – попросил Олег. – Я же не требую, чтобы ты отказалась от отпуска…

– А кто тебе сказал, что ты вообще имеешь право это требовать? – прервала его я. – Лично я поеду в отпуск независимо от того, отправишься ты со мной или нет.

– И правильно – поезжай. Отдохни как следует, а потом я снова хочу видеть ту Агнию, которую люблю, а не Снежную королеву, к которой страшно приблизиться.

С этими словами Олег резко поднялся и вышел. Он сказал – «люблю»? Я не ослышалась?

Мы с Шиловым никогда не говорили о любви – даже в постели. Говорили о совместном проживании, причем я все время переводила разговор на другую тему. В моей жизни уже был один брак – неудачный, и, хотя мы с бывшим супругом сохранили дружеские отношения, повторять опыт мне как-то не хотелось[2].

Конечно, Олег отличался от Славки, как день отличается от ночи, но я теперь, как говорится, и на воду дую. Какая уж там любовь…

Задумчиво жуя расстегай, я попыталась понять, что чувствую. А может, для Шилова это была всего лишь фигура речи? Нам вместе комфортно, всегда находится тема для разговора, что для меня очень важно, мы хорошо понимаем друг друга. Но люблю ли я Олега? Да, правда, секс с ним доставляет мне ни с чем не сравнимое удовольствие, мне приятно даже смотреть на него, такого подтянутого, чистого, милого. Но – любовь ли это?

Когда я была влюблена в Славку, то точно знала: это – любовь. Но тогда мне было семнадцать лет! А теперь, приближаясь к сорока… Хотя, возможно, я стала слишком уж осторожной.

Остаток дня я провела в мыслях об этом. Вернувшись после семи в свое отделение анестезиологии и реанимации, я села, скинула туфли и положила гудящие ноги на стул. Больница постепенно пустела: уходили домой последние посетители, врачи, и оставались лишь дежурные – я в том числе. Через некоторое время мне надлежало спуститься в приемное отделение: сегодня дежурю не только я, но и наша больница дежурит по городу.

Поначалу все было тихо, и я успела выпить две чашки эспрессо и прочитать две главы женского романа, оставленного кем-то из персонала на журнальном столике. А потом начался ад!

Один раз я уже пережила подобное, когда на перекрестке рядом с больницей произошло большое ДТП – столкнулись пассажирский автобус и дальнобойная фура. Разумеется, пострадавших повезли именно сюда, так как наша больница оказалась ближайшей к месту происшествия. Но сегодня дело было не в дорожной аварии.

– Что случилось? – вскричал Лазарь Петрович Тельман из хирургического отделения, дежуривший вместе со мной, подскакивая к врачам «Скорой», вкатившим первую каталку: за их спинами слышался вой сирен, и мы поняли, что одним пациентом явно не отделаемся.

– Обрушение подъезда на проспекте Энгельса! – стараясь перекричать шум, ответил молодой парень в униформе с надписью «МЧС». – Много жертв! Похоже, взорвались газовые баллоны в подвале. Часть пострадавших увезли в ожоговый центр, а тех, у кого ожогов нет, а только травмы, доставляем к вам и в «тройку».

– И сколько же из них к нам? – поинтересовалась я, с ужасом глядя на то, как санитары, распахнув двери настежь и подставив к ним стулья, чтобы не закрывались, помогают вкатывать пострадавших.

– Где, черт подери, дежурная сестра?! – взревел Лазарь Петрович (я и не предполагала, что у обычно спокойного, интеллигентного – для хирурга – мужчины может прорезаться такой командный голос). – Надо обзвонить все отделения и найти свободные места!

Сестра тут же выросла перед ним как из-под земли. У молоденькой девчонки лицо приобрело зеленоватый оттенок. Я ее понимала: даже у меня, видавшей виды, комок подкатывал к горлу при виде такого количества раненых.

– Лазарь Петрович, мы можем разместить только двадцать два человека. Даже если вкатим в палаты дополнительные кровати! – простонала сестричка.

Хирург на мгновение задумался.

– Тогда везите самых легких в дневной стационар! – приказал он. – Завтра разберемся, а сейчас наша задача принять всех, кого можно.

Вот за это я и люблю Тельмана. Он никогда не станет ругаться с врачами «Скорой», доказывая, что мест нет, и требуя, чтобы пациентов везли куда-нибудь еще. Нет, он сделает все возможное, чтобы оказать помощь, а уж потом наставит «фитилей» тем, кому надо.

– Пожалуй, одни мы не справимся, – пробормотал он, безнадежно глядя на снующих вокруг с каталками врачей и санитаров, – придется вызывать народ из дома… А вы со мной, Агния!

К счастью, в тот день дежурило именно хирургическое отделение, но людей все равно не хватало, поэтому дежурная сестра принялась обзванивать врачей. Мы же с Тельманом спустились в оперблоки, чтобы прооперировать самых тяжелых. Но сначала я позвонила в свое отделение, чтобы подготовили реанимационные палаты. Как выяснилось, свободными оказались всего четыре койки, а требовалось по меньшей мере девять. Но мне уже недосуг было заниматься такими мелочами, так как три пациента ожидали срочной операции, а я оказалась единственным на данный момент анестезиологом на всю больницу…

Через три часа, когда мы на скорую руку заштопали второго в очереди, появилась еще одна бригада, и мы с Тельманом вздохнули с облегчением. Работы все равно оставалось много, но по крайней мере теперь у пострадавших будет гораздо больше шансов.

К пяти утра приемный покой опустел. За это время через мои руки прошло пять пациентов, и я буквально валилась с ног. После целого дня работы такая ночь – явно перебор! Я упала на диван и взяла в руки книгу, понимая, что все равно не смогу читать: глаза уже не различали строчек. Тельман сгинул где-то в недрах оперблока, сонная медсестра Татьяна возилась около кофе-машины.

И в тот момент двое врачей «Скорой» вкатили еще одну каталку.

– Нет-нет! – завопила Таня, выскакивая из своего закутка. – Только не к нам! У нас нет мест, и…

– Да недотянет она до другой больницы! – рявкнул пожилой доктор, сверля глазами девушку. – Мы уже в двух были – нигде не берут, все из-за того же обрушения дома!

– Что случилось? – спросила я, со стоном спуская ноги на пол и чувствуя, что они едва влезают в туфли.

– Да вот, порхала по проезжей части, как муха по стеклу… – вздохнул мужчина. – Едва одета: в халате и тапочках. Может, из психушки сбежала?

– Или из дома, – предположила его коллега. – У меня соседка постоянно сбегает, а потом сын ее по всему городу ищет: иногда прямо в ночной рубашке уйдет и оказывается в самом центре.

Я посмотрела на пострадавшую. Пожилая женщина, худая, но никак не походит на тех, у кого проблемы с головой. Хотя как можно быть уверенной – я же не психиатр!

– Повреждения? – спросила я.

– Множественные осколочные переломы обеих ног, ушиб грудной клетки. Скорее всего, переломы ребер, но нужен рентген. Сотрясение мозга – ясное дело. Многочисленные ушибы внутренних органов. Возможно внутреннее кровотечение. Так как, примете? – с надеждой посмотрел на меня врач.

– Ну конечно, примем, – вздохнула я. – Не умирать же ей, в самом деле, только потому, что в районе произошла катастрофа!

Лицо пострадавшей почему-то показалось мне знакомым. Наверное, просто слишком на многих сегодня насмотрелась.

– Таня, найди мне Лазаря Петровича! – попросила я, и медсестра вяло взялась за телефонную трубку.

* * *

Проснувшись, я долго лежала, глядя в потолок, не чувствуя в себе сил вылезти из-под одеяла. Мама уже несколько раз заглядывала в комнату, но я делала вид, что все еще сплю, и она на цыпочках удалялась. Такой тяжелой ночки у меня не случалось давненько – и это перед самым отпуском, когда самая пора расслабиться и морально готовиться к отдыху! Я не могла не думать о той бедной женщине, которую доставили после аврала с обрушением подъезда. Как ее угораздило оказаться на улице в исподнем? Мне показалось, она не походила ни на бомжиху, ни на душевнобольную – просто несчастный человек, попавший в тяжелую жизненную ситуацию. Есть ли у нее родные? Ищут ли ее? Нам удалось спасти пациентку, но через полчаса после реанимации она впала в кому. Теперь никто не мог поручиться, выживет она или умрет, не приходя в сознание. Тельман сказал, что старушке в какой-то мере даже повезло: с такими переломами женщина испытывала бы адские боли, будь она в памяти, а теперь, если поправится, самое тяжелое время окажется уже позади…

– Ма, ты что там – умерла?

Дверь приоткрылась, и в щелку просунулась голова сына. Я только пробубнила нечто нечленораздельное: вставать еще не хотелось. Однако Дэн понял, что я уже не сплю, и тут же распахнул дверь пошире, впуская ураган в лице (или правильнее сказать – в морде?) Куси, нашей огромной черной терьерши, которую хлебом не корми – дай разбудить человека поутру, обслюнявив его с головы до ног. Куся вспорхнула ко мне на постель, как будто и не весила восемьдесят кило, и стала искать своей бородатой мордой мое лицо. Несколько минут мы молча боролись, потом к нам присоединился Дэн. Еще через некоторое время, запыхавшиеся и красные, мы все втроем свалились на пол, и я пошла в ванную, оставив сынулю с собакой в спальне.

Под душем я провела минут сорок, включая то горячую воду, то холодную, чтобы привести в порядок кожу лица и восстановить циркуляцию крови. Честно говоря, ничто не нравится мне так сильно, как дневные часы после дежурства, когда никуда не требуется торопиться и можно уделить некоторое время себе лично. Я расчесала волосы и втерла в них масло алоэ, чтобы придать шелковистость. Затем, надев обруч, протерла лицо лосьоном и нанесла шоколадно-лимонную маску, после чего вернулась в спальню (мама уже успела убрать постель) и растянулась на покрывале, прикрыв глаза. Господи, какой кайф!

Однако счастье мое отнюдь не было полным. Я с тоской подумала о том, что Олег сейчас мог бы быть рядом со мной. Может, это все-таки любовь? Я хочу быть с ним, хочу, чтобы мы просыпались в одной постели по утрам и встречались на кухне за завтраком и ужином…

– Женщина пропала… – услышала я, входя наконец в кухню, где мама жарила гренки и одним глазом, как обычно, смотрела в экран маленького телевизора, стоящего на холодильнике. – Из квартиры вынесли почти все ценные вещи, – вещал мужчина в свитере. – Друзья теряются в догадках.

– Что за ужасы ты смотришь с утра пораньше? – осведомилась я, плюхаясь на стул и хватая с тарелки обжигающе горячую гренку, обильно посыпанную сахарной пудрой.

– «Закон и порядок», – ответила мама. С некоторых пор она полюбила криминальные передачи типа «Особо опасен» и «Человек и закон». – Боже мой, что творится в стране!

– Мам, – вздохнула я, – в нашей стране всегда что-то происходит. Такова уж, видно, ее судьба и Божья воля! А что случилось-то?

– Да вот, актриса пропала – и это уже не в первый раз! Квартиру ее кто-то разграбил…

И в самом деле, такие истории в последнее время участились, люди без конца пропадают. Вот, к примеру, Нина Максимовна – куда делась? От Родина пока никаких известий на ее счет. Когда о подобных вещах слышишь в новостях, они кажутся далекими и нереальными, но если ты лично знаешь кого-то, с кем случилась беда, сразу начинаешь переживать это так, словно сам являешься участником событий.

В коридоре залаяла Куся, и мама прислушалась.

– Кажется, в дверь звонят, – сказала она.

– А у тебя телик так орет, что ничего не слышно, – покачала я головой.

– Я открою! – крикнул Дэн.

Через минуту он появился на кухне с озадаченным выражением лица:

– Тут… э-э… К тебе, ма!

Из-за широкой спины сына высунулась хорошенькая головка в дредах до самого пояса, с перьями синих и зеленых прядей.

– Вика?! – охнула я, мгновенно вспомнив об эсэмэсках от девушки, на которые так и не соизволила ответить.

– Ну, вы не перезвонили, и я решила зайти, – пожала плечами гостья и протиснулась в кухню мимо Дэна.

На ней была короткая юбка клеш из красно-синей шотландки, зеленая футболка с логотипом «Nike», полосатые колготки и пляжные тапочки. Несмотря на полную безвкусицу в одежде, девушка выглядела мило и в то же время трогательно.

– Нас представят? – поинтересовался Дэн.

Он давно гулял с девочками – судя по маминым наблюдениям, лет с тринадцати, но подружки сына, с кем мне доводилось знакомиться, кардинально отличались от Вики. Те девушки носили безупречные платья, дорогой макияж, и даже я порой задумывалась, смогу ли соответствовать столь высокому стилю, вздумай сынуля вдруг пригласить меня куда-нибудь их сопровождать. На Вику Дэн не просто смотрел во все глаза – он откровенно пялился на нее, пытаясь, очевидно, понять, что за диковинная птица залетела в наш дом.

– Дэн, это – Вика, моя… подруга, – с трудом подобрала я слово. Учитывая нашу разницу в возрасте, это оказалось делом непростым.

– Та самая Вика? – переспросил сын.

– Да, та самая, – подтвердила я.

Мне все же пришлось рассказать семье о том, что я участвовала в расследовании отравления моей школьной подруги наравне с ОМР, в котором состояла и Вика[3]. Правда, я постаралась сократить информацию до минимума: по моему, сын и мама считали сию организацию чем-то вроде тайного ордена – типа иллюминатов или розенкрейцеров. Мои родные как будто пропустили мимо ушей слова о том, что Отдел медицинского расследования учредил губернатор города и что он действует на совершенно законных основаниях. Думаю, втайне мама надеялась, что больше никогда не услышит об этой группе, а потому сейчас рассматривала Вику, нахмурив брови. Ей никак не мог понравиться ультрасовременный «прикид» девушки и ее прическа, а подтвержденная принадлежность к ОМР только доказывала, что Вика может представлять реальную опасность для нашей семьи.

– О, вы… обедаете? – сконфузилась девушка, увидев гренки на столе и мельком взглянув на часы. – Извините, что помешала…

– На самом деле мы завтракаем, – сообщил Дэн. – У мамы было ночное дежурство, а в такие дни завтрак у нас поздний. Присоединишься?

– С удовольствием! – тут же согласилась Вика, и сынуля услужливо пододвинул ей стул.

Мама одарила меня многозначительным взглядом, но, к счастью, не сказала ни слова. Все время, пока мы ели, Вика трещала о всякой всячине – о погоде, о компьютерах, об экзаменах в университете и своей дипломной работе.

– Ты заканчиваешь университет? – не поверил своим ушам Дэн.

Разумеется: он-то наверняка думал, что наша гостья школьница, потому что она выглядит лет на четырнадцать, а никак не на свои девятнадцать.

– Ага, – просто кивнула Вика. – Вот все думаю – идти в аспирантуру или нет? Вы как думаете, Агния?

– Она что, ребенок-гений? – спросил Дэн, вопросительно глядя на меня.

– Вроде того, – улыбнулась я. Не знаю почему, но мне было на удивление приятно видеть Вику на своей кухне, за общим столом.

– Конечно, идти, – сказала я, обращаясь уже к девушке. – Наука – это твое, так что не упусти свой шанс.

– Нет, – вздохнула та, положив надкушенный гренок на тарелку, – мое – это компы. Но предки… Они меня никогда не поймут!

– Ты не рассказала родителям, что ушла из медицинского? – уточнила я.

– Не-а, – протянула Вика, опустив глаза. – Андрей Эдуардович ругается, но я… я просто не знаю, как сказать… В любом случае, – внезапно повеселев, добавила девушка, – они уехали в отпуск – на целый месяц, так что пока можно вздохнуть свободно!

– А ты, значит, в компьютерах разбираешься? – спросил Дэн.

– Пожалуй, слабо сказано, – усмехнулась я. – Она – просто чудо!

Вика приняла комплимент сдержанно: девушка и так знала все, что я могла сказать.

– У меня «Виндоуз» подвисает… – снова подал голос сынуля. – Не посмотришь?

– Можно, – кивнула Вика.

Не успела я отреагировать, как сын с девушкой выскочили из кухни.

– Тебе не кажется, что девочка немного… странная? – спросила мама, понизив голос.

– А кто из нас не странный, мама?

Разобравшись с компьютером, дети вернулись. Я видела, что Вика хочет что-то мне сказать, но присутствие Дэна и мамы мешает ей.

– Я тут хотела пройтись по магазинам… – задумчиво произнесла я. – Вика, не хочешь составить мне компанию?

– Разумеется! – обрадовалась девушка, вскакивая на ноги.

– А мне можно с вами? – вдруг спросил Дэн.

Я чуть со стула не свалилась. Обычно не знаю, какие пытки следует применить, чтобы затащить моего сына в магазин, а сейчас он сам предлагает нас сопровождать?!

– Ну, у вас же сумки будут тяжелые… наверное, – предположил он неуверенно.

– Нет, Дэн, ничего не выйдет, – ответила Вика, заметив мою растерянность. – Нам, девочкам, мальчики только помешают, понимаешь? Мы будем долго бродить, зависать у прилавков, примерять шмотки… Скука, в общем!

Слова девушки прозвучали как решительный отказ, и настаивать Дэн не стал – гордость не позволяла. Но я видела, что Вика, несомненно, произвела на него большое впечатление – как своей необычной внешностью, так и, судя по всему, тем, что читала компьютер, словно открытую книгу. С такими девушками Дэну еще ни разу не приходилось сталкиваться, и это не могло его не заинтриговать.

– Уф-ф, слава богу! – воскликнула Вика, как только мы вышли из дома. – Теперь и поболтать можно. Я машину оставила за углом: у вас тут просто яблоку негде упасть. Вам правда надо в магазин, или вы решили так «отмазаться» от родичей?

– Именно «отмазаться», – призналась я.

– Это хорошо. Терпеть не могу шопинг!

– Я так понимаю, – начала я разговор, когда мы разместились в машине девушки, – что тебя прислал наш общий знакомый?

– Нет, – покачала головой Вика. – Андрей Эдуардович только просил с вами связаться, а нагрянуть к вам – целиком и полностью моя идея. Вы уж извините, Агния, но мне страсть как хотелось посмотреть, как вы живете!

– Ну, и как?

– Отпад: мама – королева кухни, сын – талантище. Дэн показал мне некоторые свои работы – это что-то! Я, конечно, в живописи не сильна, но кое-что понимаю.

– Так что Андрей Эдуардович? – перевела я разговор на прерванную тему.

– У нас новое дело. В смысле, у нас каждый раз новое дело, но это – совсем другой случай!

– В самом деле? – подняла я одну бровь. – И что в нем такого необычного?

– Что вам известно о Светлогорской больнице, Агния?

Задавая вопрос, девушка пристально смотрела на меня. Я не смогла выдержать ее взгляд и опустила глаза. В любой среде есть вещи, говорить о которых не принято – в силу разных обстоятельств. Светлогорская больница относилась как раз к таким темам. Врачи знают, какие больницы в городе считаются «хорошими», а какие – «плохими», и дело тут не в том, что в первых работают хорошие специалисты, а в последних – нет. «Хорошие» больницы – те, где не процветают взяточничество и коррупция, где пациенты получают надлежащее лечение и, в большинстве своем, выздоравливают. «Плохие» же – те, где больные умирают. И Светлогорская больница относится именно к таким. Она известна тем, что туда свозят стариков и одиноких людей со всего города – тех, кого считают «неперспективными» пациентами. «Неперспективный» пациент не в состоянии не только оплатить операцию или лечение, но и дать медсестре денег за укол или нянечке – за то, чтобы его, например, после операционного вмешательства или инсульта переворачивали во избежание образования пролежней. Таким образом, не обладая средствами, а значит, не получая должного ухода, «неперспективные» пациенты недолго обременяют персонал больницы своим жалким существованием – они просто отправляются в мир иной. Многие пациенты также знали о том, что творится в Светлогорке, а потому были готовы платить любые деньги врачам «Скорой помощи» только за то, чтобы их везли куда угодно, только не туда.

– Вижу, вы в курсе, – кивнула Вика удовлетворенно.

– Неужели кому-то наверху пришла в голову идея навести там порядок? – изумилась я. – Столько лет никому не было до этого никакого дела!

– Андрей Эдуардович полагает, что и сейчас нет, – вздохнула Вика. – Однако новости о том, что наш Отдел успешно работает в сфере медицинских расследований, постепенно распространяются, и все больше народу обращается к нам. Комитет здравоохранения проводил несколько проверок в Светлогорке, но их документы в полном порядке, а кроме бумаг, они ничего не касались. Со стороны все выглядит достойно и прилично. Не секрет же, что все государственные больницы финансируются плохо, а потому их материальная база в целом находится в упадке. Так что прицепиться не к чему.

– Но…

– «Но»? – переспросила Вика.

– Думаю, раз вообще этот разговор возник, Андрей Эдуардович так не считает.

– Вы правы, – хитровато улыбнулась девушка. – Но у Комитета связаны руки, а вот у ОМР – совсем наоборот. Мы можем действовать в обход всех официальных инстанций, чтобы получить необходимые сведения. И поэтому Андрей Эдуардович хотел бы лично встретиться с вами.

– Со мной?! А я-то какое отношение имею ко всему этому?

– Он мне не сказал, – покачала головой Вика. – Но его инструкции в отношении вас были абсолютно прямыми: Андрей Эдуардович хочет договориться с вами о встрече в любое удобное для вас время. Да! – стукнула себя по лбу, словно вспомнив о чем-то важном, девушка. – Он еще добавил, что я должна убедить вас связаться с ним в течение двух-трех дней – до того, как вы официально уйдете в отпуск.

Отлично! Значит, «в любое удобное для меня время», но «в течение трех дней»? Андрей Эдуардович, оказывается, и про мой отпуск знает! Да чему я, собственно, удивляюсь: за то недолгое время, что мы знакомы с Лицкявичусом, ему удалось убедить меня в своих почти сверхъестественных способностях. Где он черпал информацию, оставалось для меня полнейшей загадкой.

* * *

Я подъезжала к дому главы ОМР второй раз в жизни, все на той же маршрутке, ходившей из центра города. Меня так разозлил тот факт, что Андрей Эдуардович подослал ко мне Вику, не потрудившись даже позвонить лично, что я решила так же, без предупреждения, нагрянуть к нему и высказать все, что о нем думаю. Я выбрала субботний вечер, надеясь застать Лицкявичуса на месте. Неожиданность визита была призвана стереть маску самодовольства с его красивой, породистой физиономии, а мой отказ принимать участие в его комбинациях – поставить его в неудобное положение и усомниться в собственных способностях. Конечно, я могла бы просто проигнорировать приглашение на встречу и не отвечать на звонки Вики или любых других членов ОМР, но, с другой стороны, мне хотелось видеть лицо Лицкявичуса, когда я буду произносить отказ.

К моему удивлению, охранник у шлагбаума, отделяющего коттеджный поселок, где жил глава ОМР, от шоссе, не стал спрашивать у меня ни имени, ни документов. Узнав, к кому я направляюсь, он лишь широко улыбнулся и пропустил за ограждение. Подходя к дому, я поняла, почему парень повел себя так странно: у ворот скопилось около двух десятков автомобилей. Каких только марок здесь не было – от самых дорогих, типа «Лексус» и «Порше», до простеньких «семерок» и «девяток». Очевидно, я неправильно выбрала время для неожиданного визита!

Раздумывая, стоит ли входить в дом, я заметила, что к чугунной ограде приближается мужчина в футболке и потертых джинсах, в котором тут же узнала Раби, домоправителя Лицкявичуса. Бежать, кажется, было уже поздно.

– А-а! – с непонятной для меня радостью в голосе протянул он, распахивая ворота. – Красивый женщин из больница! Как раз в хороший время – праздник у доктор, народ много!

– Да, я уже заметила, – пробормотала я, проходя в ворота.

В мой первый визит сюда Раби кормил меня восточными сладостями. Мне понравился этот веселый таджик, который, несмотря на то что работал на Лицкявичуса, позволял себе гораздо больше, чем в подобных случаях могут позволить себе служащие.

– А что за праздник? – поинтересовалась я.

– Хозяин пятьдесят год исполнился, вот как.

– Ух ты! – выдохнула я и затравленно оглянулась на ограду. Такая дата предполагала наличие у меня подарка, которого не было и в помине. Более того, вламываться на празднование юбилея с той целью, какую я себе поставила, казалось в высшей степени невежливым, если не сказать грубым.

– Может, я лучше… – забормотала я.

– Хозяин будет рада! – во весь рот улыбнулся Раби, слегка подталкивая меня в сторону дома. – Давай-давай, ходи!

И я пошла, чувствуя себя полной идиоткой. Нет, воистину, сюрпризы – не мой конек. Надо было позвонить и договориться о встрече.

Как только Раби распахнул передо мной дверь, мне под ноги кинулся огромный мраморный дог, знакомый по первому визиту. Я уже знала, что пес безобиден, и потрепала его по холке. В большом холле, являвшемся одновременно гостиной, раздавались громкие веселые голоса и звон бокалов. Я обернулась, ища глазами Раби, но тот чудесным образом испарился, и я поняла, что осталась совершенно одна посреди чужого праздника. Невозможно представить себе более неудобной ситуации!

Пока я в нерешительности мялась в прихожей, из маленького помещения справа от лестницы на второй этаж вышел молодой мужчина, тяжело опирающийся на трость. Он был довольно высок и сложен, как тяжелоатлет, – с мощной шеей и буграми мышц, заметными даже под формой военного медика. В то же время лицо его, немного мальчишеское, производило приятное впечатление – словно перед вами огромных размеров ребенок. Темные, коротко постриженные волосы мужчины слегка топорщились на макушке, а карие глаза с любопытством меня разглядывали.

– Здравствуйте! – сказал он, делая шаг в моем направлении. – Вы – тоже гостья Андрея Эдуардовича?

– Э-э… похоже, что так, – ответила я. – Меня зовут Агния.

– Я – Никита, – обезоруживающе улыбнулся мужчина. – Приятно познакомиться.

Мой взгляд упал на его широкую грудь, украшенную несколькими орденами или медалями – я особенно в них не разбираюсь.

– А чего в коридоре стоите? – поинтересовался Никита.

– Да я тут… в общем…

И в тот момент в арке, отделяющей прихожую от холла, где происходило веселье, нарисовалась высокая, сухопарая фигура Лицкявичуса. Как и Никита, он был облачен в военную форму и с таким «иконостасом» на груди, что у меня непроизвольно расширились глаза – по сравнению с этим несколько наград на мундире Никиты выглядели бледновато.

– А-а, Агния! – усмехнулся глава ОМР. – Я вас ждал.

– Ждали? – не поверила я. – Откуда вы знали, что я приеду?

– Ну… – Андрей Эдуардович вздохнул, одергивая мундир, словно обнаружив на нем незаметные обычному человеческому взгляду складки. – Вы дама непредсказуемая, а потому нетрудно было предположить, что решите сделать мне… как бы помягче выразиться… сюрприз.

Никита только крутил головой, переводя взгляд с меня на Лицкявичуса и обратно.

– Может, мы все-таки пройдем в комнату? – предложил он неуверенно.

– Нет, – быстро ответила я, пятясь к двери, – я, пожалуй, пойду.

– Нет уж, вы, пожалуйста, останьтесь! – передразнивая мой тон, возразил Лицкявичус. – Иначе Никита подумает, что я плохой хозяин.

– Но я… У меня нет подарка! – выдала я глупейшую причину для ухода с праздника.

– Одно ваше присутствие, Агния, – уже подарок. Правда, Ник?

В голосе Андрея Эдуардовича, как обычно, звучал сарказм, и бедный Никита тяжело сглотнул, не понимая, что ему следует отвечать.

– Прошу! – сделал широкий жест рукой Лицкявичус, и я поняла, что у меня нет выхода.

Войдя в ярко освещенную гостиную, я на мгновение ослепла – от света, сияния хрусталя на большом овальном столе, но самое главное, от блеска орденов и медалей на мундирах присутствующих. Самое ужасное, я сразу поняла, что являюсь единственной женщиной среди всех этих потрясающе красивых в своей военной форме офицеров! Возраст их варьировался, по моим прикидкам, от тридцати до шестидесяти. Я почувствовала себя очень нехорошо: все они при параде, начищенные до блеска, а я – в джинсах и футболке, как будто собралась по грибы… Господи, ну почему мужикам так идет форма? И почему у нас, баб, так кружится голова, стоит нам увидеть погоны?

Разумеется, все тоже заметили мою принадлежность к противоположному полу, и глаза мужчин в зале устремились на меня. В некоторых взглядах я прочла удивление, и таких, надо сказать, было большинство. В других – одобрение, подозрение и… понимание?

– Андрюша! – воскликнул пожилой полковник (или подполковник?), разведя руки, в одной из которых держал бокал, а в другой бутылку с шампанским. – А ты говорил – будут только мальчики. Но это даже к лучшему: без дам, знаете ли, милая барышня, как-то скучно!

– Ты нас не представишь? – спросил более молодой офицер с «боцманской» бородой.

Лицкявичус спокойно представил меня обществу, а мне оставалось лишь надеяться, что я выгляжу достойно и не краснею, хотя щеки мои горели.

– Присоединяйтесь, Агния, – мягко предложил Никита. Судя по всему, парень решил взять надо мной шефство, видя напряжение между мной и хозяином дома. Он взял со стола бокал и буквально вложил его мне в руку.

– Конечно, присоединяйтесь, – кивнул Лицкявичус. И, наклонившись к моему уху, шепнул: – Раз пришли, держите фасон, мадам!

Он говорил со мной, как строгий, но снисходительный отец мог бы разговаривать с непослушной дочерью.

По прошествии времени ко мне пришло понимание того, что я давно не проводила время так хорошо, как на празднике, на который меня никто не приглашал. Мужчины на удивление быстро привыкли к моему присутствию и вели себя совершенно естественно. Они шутили, смеялись, а потом разговор плавно перетек на военные темы. Заговорили об Афганистане, где, очевидно, довелось служить самым старшим из присутствующих, о Южном Йемене, о Чечне и совсем еще недавних событиях в Южной Осетии. Меня захватили их рассказы, и я вся обратилась в слух. Так странно казалось слышать «живые» истории о том, что я знала лишь по документальным фильмам и некоторым книгам, принадлежащим отцу, обожавшему военные мемуары. Эти люди являлись не просто очевидцами, но и участниками военных действий. Насколько я поняла, большинство из гостей Лицкявичуса принадлежали к братии военврачей, но были и люди из спецназа, парашютно-десантных и мотострелковых войск. Почти любой тост, произносимый за столом, начинался со слов, обращенных к Лицкявичусу: «А помнишь…»

– А помнишь, Андрюха, – сказал «боцман», – как ты мне фурункул вырезал?

– Да как не помнить, Денис! – усмехнулся Лицкявичус. – Ты был так пьян, что не чувствовал боли, а я все боялся, что в самый ответственный момент ты задергаешься, и я отрежу тебе нос к чертовой матери.

– А я заснул прямо на операционном столе! – подхватил Денис.

Наконец пришла очередь Никиты. Он тяжело поднялся и взял в руки бокал.

– Давай, малыш! – подбодрил его один из старших офицеров. – Скажи стишок! Или спой.

– Спою, – улыбнулся Никита. – Обязательно спою, но попозже. А сейчас я хочу выпить за замечательного человека, которого мне выпала честь знать.

Я заметила, что Лицкявичус отвел глаза в сторону, словно не хотел слышать того, что собирался произнести Никита.

– И я хочу сказать, – продолжал парень, словно не замечая реакции юбиляра, – что прекрасно помню: только благодаря дяде Андрею я остался при двух своих ногах!

– Да брось ты… – попытался прервать его Лицкявичус, но «боцман» предупреждающе взмахнул рукой:

– Дай пацану сказать!

– И я не один такой, – с благодарностью кивнув ему, продолжал Никита. – Нас много – тех, кто не стал калеками только потому, что ты оказался рядом. Там… в общем, там не сильно обращали внимание на потери, а ноги и руки летели «в корзину» только так… Остался раненый жив – и слава богу, а о том, как он будет на гражданке на хлеб себе зарабатывать, никто и не думал – не до того было! А ты и об этом не забывал. Поэтому я пью за тебя и… В общем, за тебя!

И Никита осушил бокал одним махом. Его примеру последовали все остальные.

Через некоторое время большинство мужчин вышли покурить на свежем воздухе, а Лицкявичус пригласил меня в кабинет.

– Вы уж простите меня за неожиданный визит, – пробормотала я, едва он закрыл за нами дверь. – Я не хотела…

– Все в порядке, – отмахнулся Андрей Эдуардович. – Я же сам передал через Вику, что жду от вас известий в любое время.

– Мы можем поговорить и завтра, – предложила я. – У вас гости…

– Наша беседа много времени не займет, – перебил Лицкявичус. – Что рассказала вам Вика?

Я в двух словах передала содержание нашего разговора, закончив следующими словами:

– Но Вика не сказала, что вы хотите от меня.

– Верно. Вика не в курсе. На самом деле никто не в курсе. Вы ведь идете в отпуск, я правильно понимаю?

– Правильно, – кивнула я, с подозрением глядя на собеседника. – А что?

– Есть планы?

– Наполеоновские! – соврала я. Собственно, зачем ему знать, что все мои планы с Шиловым накрылись медным тазом.

– А именно? – уточнил Лицкявичус.

И я поняла, что не смогу быстро придумать ничего правдоподобного. Черт, надо лучше готовиться к встречам с этим человеком! А я, вместо того чтобы продумать каждый свой шаг, притащилась к нему домой в самый неожиданный момент… и теперь он поставил меня в тупик своим вопросом.

– Почему вы интересуетесь? – спросила я, не отвечая.

– Потому что у меня есть для вас дело. Если, разумеется, вы никуда не уезжаете.

Мне бы встать и уйти – прямо сейчас, но Лицкявичусу уже удалось меня порядком заинтриговать. Проклиная свой дурацкий характер, я осторожно сказала:

– Предположим – чисто гипотетически! – что я никуда не еду. Что вы хотели предложить?

– Я хочу вам предложить провести отпуск в рабочем режиме, – спокойно ответил глава ОМР, пристально глядя на меня своими прозрачными, почти немигающими голубыми глазами.

– То есть?

– Вам предстоит устроиться на работу в Светлогорскую больницу. Всего на месяц! – добавил Лицкявичус, заметив, что я собираюсь возмутиться такой наглости – надо же, он сказал «предстоит», словно я уже на все согласилась! Да кому придет в голову променять свой законный отдых на работу?!

– Все уже устроено, но мне требовалось переговорить с вами, – невозмутимо продолжал Лицкявичус, делая вид, что не замечает выражения моего лица.

– Значит, все уже устроено? А почему вы решили, что я соглашусь? Это же… полный нонсенс!

– Потому что я, как мне кажется, неплохо вас изучил. Вам нравится риск и небезразлична справедливость. Вы достаточно умны…

– Вот уж спасибо! – всплеснула я руками, хотя и не уловила сарказма в слове «достаточно», произнесенном главой ОМР.

– …и инициативны, – закончил он фразу. – И еще вы – единственный человек, который свободен в предстоящие тридцать дней и на которого я могу положиться, потому что видел вас в деле.

«Видел меня в деле»… Да я жизнь ему спасла! Но, конечно же, Лицкявичус не из тех, от кого можно дождаться благодарности.

– Вы устроитесь в Светлогорку медсестрой…

– Что?! – прервала я его, подпрыгнув на стуле. – Медсестрой?! Я, дипломированный врач, кандидат…

– Знаю-знаю, – не дал мне закончить Лицкявичус. – Но нам в этом деле не нужен кандидат медицинских наук, Агния Кирилловна. Нам нужна обычная медсестра… ну, не совсем обычная, а… короче, нам нужен такой человек, которому хватило бы образования оценить ситуацию с точки зрения врача-специалиста, а также такой, который смог бы передвигаться по всей больнице без риска. Потому что, увидев перед собой медсестру, все станут думать, что она относится к младшему медицинскому персоналу и, следовательно, не стоит внимания.

Я поняла: дальше придираться к словам бесполезно – Лицкявичус их не выбирает. И не мне его учить. Уже поздно, мужчине исполнилось пятьдесят!

– И что же именно я должна узнать?

Лицкявичус слегка кивнул и выдвинул ящик стола. На столешницу легла кожаная папка средней толщины, из которой глава ОМР извлек пачку фотографий.

– Эти люди пропали без вести, – сказал он, раскладывая снимки так, чтобы я могла их хорошо разглядеть. – Они никак не связаны между собой – даже не знали друг друга, не жили по соседству, не имеют общих родственников и друзей. Более того, исчезли они в разное время, некоторые – довольно давно. Лишь одно у них общее: все пропавшие – пожилые и одинокие. Есть подозрение, что…

– Ой, а вот ее я знаю! – воскликнула я, прежде чем Лицкявичус успел закончить предложение. В руках я держала фотографию женщины, которую привезли в ночь обрушения подъезда – той самой, что сейчас лежала в коме в моем отделении.

На немой вопрос Лицкявичуса я ответила коротким рассказом об обстоятельствах встречи с потерпевшей.

– Значит, вы знаете, кто она? – спросила я, закончив. – А мы-то голову ломали! Ведь никаких документов при ней не обнаружили, да и из одежды на женщине были только халат и тапочки…

– Это Александра Орбах, – пояснил глава ОМР, забирая у меня снимок и внимательно вглядываясь в него, словно видел впервые.

– Ор… Погодите, та самая Орбах?! – не поверила я.

Лицкявичус только кивнул. Господи, ну конечно же! Так вот почему лицо пациентки показалось мне смутно знакомым! А ведь было время, когда оно практически не сходило с экранов: я, можно сказать, выросла на фильмах с участием актрисы: их очень любил папа, и у нас дома было полно видеокассет. И, опять же, телепередача о пропавшей актрисе – не слишком ли много совпадений?

– Так это ее квартиру разграбили?

– Совершенно верно, – кивнул Лицкявичус. – В прокуратуре полно дел, связанных с пропажей стариков. Следов – никаких, старики исчезли, следователи откладывают папки в долгий ящик. А вот с Орбах вышла интересная история. Родни у нее нет, но есть друзья. Именно они забили тревогу, когда женщина внезапно перестала отвечать на телефонные звонки и открывать дверь. Квартиру вскрыли в присутствии участкового, и выяснилось, что она практически пуста: нет ни икон, ни картин – а у актрисы была довольно ценная коллекция русских художников восемнадцатого века, – ни серебряной и золотой посуды. Друзья знали, что в последние годы, начав испытывать нужду и поняв невозможность существования на маленькую пенсию, Орбах стала потихоньку распродавать раритеты. Однако не могла же она избавиться от такого количества антиквариата за какие-нибудь две-три недели! Кроме того, куда женщина сама-то делась? Воры действовали очень тихо, а когда уходили, аккуратно закрыли дверь, чтобы ни у кого и мысли не возникло о том, что квартиру вскрывали. Отсюда вывод: взломщики не только знали, что Орбах будет долго отсутствовать, но и хотели, чтобы кража как можно дольше оставалась тайной.

– А ОМР-то каким боком оказался замешан в это дело? – удивилась я. – Разве оно не в ведении милиции или прокуратуры?

– Но ведь тут речь идет о Светлогорской больнице. Видите ли, туда доставили одну старушку с гипертонией, а потом, выписавшись, она утверждала, что видела пропавшую Орбах и даже с ней разговаривала. Актриса-то вроде бы говорила, будто за ней следят и не дают ей свободно передвигаться, и просила ту женщину передать записку своей подруге.

– Так передала старушка записку-то?

– Нет. К сожалению, больше они с Орбах не виделись.

– Не понимаю, – пробормотала я, – каким образом можно держать пациента в больнице, если он того не желает? Клиника ведь не психушка!

– И я не понимаю, – согласился со мной Лицкявичус. – Та пациентка, в конце концов, могла и ошибиться…

– Но вы в этом сомневаетесь? – предположила я.

– Есть причины. Светлогорка в последнее время слишком часто фигурирует в докладах «наверху». Даже главврача сняли и нового поставили, но все равно проблем хватает. Больница сама по себе старая, хорошего оборудования туда уже лет сорок не поставляли, как и мебели. Там койки, наверное, ровесницы Орбах! Вот и везут туда стариков, за которых некому заступиться, – умирать. Помощи дельной им все равно оказать не в состоянии, но везти же надо куда-то.

– А как по бумагам? – поинтересовалась я. – Пропавшие старики в них значатся?

– Вот за тем-то вы мне и нужны, Агния Кирилловна! Дело в том, что исчезновение людей и Светлогорку пока никак не связали воедино: дела находились в ведении разных следователей и уже, наверное, похоронены. Вы же знаете, как у нас ищут пропавших.

– А как?

– Да никак! – развел руками Лицкявичус. – Если кто придет и доложит, что, мол, видел человека там-то и там-то, тогда его, возможно, и найдут, а вот с поисковыми собаками что-то никто не бегает. Если бы не слова той женщины, что видела Орбах… В общем, скажем так: покопаться в Светлогорке следовало уже давно, причем не в составе официальной комиссии, а изнутри – только так можно выяснить, что там на самом деле происходит. Поэтому нам и нужен «крот».

– Кто-кто? – не поняла я.

– Ну, тот, кто не вызовет подозрений, кого сочтут за своего. А потому наш человек сможет проникать туда, куда посторонним, как говорится, вход воспрещен.

– Ясно, – вздохнула я. – И вы почему-то решили, что «кротом» должна стать я.

Лицкявичус промолчал, но все и так было предельно ясно. И, несомненно, мне следовало сказать «нет» – прямо сейчас, пока глупая авантюристка внутри меня не проснулась окончательно и не заинтересовалась этим делом.

– Ну, – поднимаясь со своего места, произнес Лицкявичус, – вы знаете, как связаться со мной. А теперь, если не возражаете, выйдем к гостям: они уже, наверное, думают о нас бог знает что!

Я почувствовала, что снова заливаюсь краской стыда. Ведь кое-кто из присутствующих с самого начала, похоже, счел нас с Лицкявичусом любовниками. Иначе зачем, скажите на милость, женщина вдруг приперлась бы на празднование юбилея, став единственной представительницей противоположного пола?

Открыв дверь кабинета, я сразу же услышала музыку. Звучала гитара, а я, надо сказать, с юных лет неровно дышу к данному инструменту. Скрипка, пианино неизменно оставляют меня равнодушной, но вот гитара… Нет, сама я играть не умею, да и мой музыкальный слух оставляет желать лучшего, но я обожаю, когда другие поют, аккомпанируя себе на гитаре. Это буквально сносит мне крышу! И сейчас, увидев, как Никита, сидя в кругу однополчан Лицкявичуса, выводит одну из военных песен, я почувствовала, что ноги мои приросли к полу, и вся обратилась в слух. Голос у парня оказался на удивление мелодичным, а присутствующие, явно знавшие слова, тихо подпевали.

Только ты, кукушка, погоди

Мне дарить чужую долю чью-то:

У солдата Вечность впереди,

Ты ее со старостью не путай!

* * *

Предложение Лицкявичуса не давало мне покоя всю ночь. Я думала о своей соседке Нине Максимовне, пропавшей после того, как «Скорая» приехала к ней по вызову. В свой последний рабочий день я сходила в реанимационную палату, где лежала Александра Орбах. В ее состоянии никаких изменений не произошло. И что же, спрашивается, мне делать в такой ситуации – наплевать на все и уйти в отпуск?

Я позвонила Лицкявичусу в половине второго ночи. И он назначил встречу на следующий день, назвав адрес, куда мне предстояло подъехать.

Андрей Эдуардович появился ровно в обозначенное время, а вот я, вопреки своему обыкновению всегда опаздывать, примчалась на пятнадцать минут раньше и расхаживала взад-вперед около упомянутого главой ОМР дома.

– Давайте поднимемся, – предложил он, подходя и вытаскивая из кармана связку ключей.

– Поднимемся – куда? – спросила я. – Что вообще происходит? Куда мы приехали?

– Сейчас все расскажу.

Мы поднялись на лифте на десятый этаж обычного типового дома из светлого кирпича. Открыв дверь, Лицкявичус слегка подтолкнул меня вперед.

– Чья это квартира? – спросила я, оглядывая маленькую аккуратную прихожую.

– Ваша.

– Что-о?!

– По крайней мере, на предстоящий месяц, – пояснил Лицкявичус.

– Ладно, – вздохнула я. – А на самом деле чья?

– Это вам знать вовсе необязательно, – спокойно ответил он, проходя в гостиную, обставленную мебелью из магазина «ИКЕА».

– Как-то не чувствуется женской руки, – заметила я. – Здесь определенно живет мужчина.

– Будем надеяться, что вам не придется никого приглашать к себе домой. Главное – у вас есть «легенда» и жилье, к которым не придерешься при всем желании.

– «Легенда»? – заинтересовалась я. – Как у Штирлица?

– Ну, можно и так сказать, – кивнул глава ОМР. – А скорее, как у Маты Хари.

– И что за легенда?

– Вы – Анна Дмитриевна Евстафьева, одинокая медсестра, разведенная, без детей. Работали в нескольких больницах…

– А почему обязательно одинокая и без детей? – удивилась я.

– Мы, конечно, могли бы подобрать вам подходящего мужа и парочку ребятишек, но на это, Агния Кирилловна, ушла бы уйма времени, – с сарказмом проговорил Лицкявичус. – Кроме того, ничто не должно отвлекать вас от работы, тем более – знакомство с новой «семьей».

– Я вовсе не имела в виду…

– Да знаю я, что вы имели в виду! – по своему обыкновению прервал меня Лицкявичус. – Общаться с сыном и матерью вам придется по минимуму: лучше, если они станут думать, будто вы и в самом деле уехали в отпуск. Я воспользовался услугами агентства «Алиби».

– Того самого, что придумывает истории, дабы усыпить бдительность жен, когда мужья якобы отправляются в командировку, а сами проводят время в компании любовниц?

– Да. И еще они создают много других «легенд». Для всех вы едете в месячный круиз по странам Скандинавии. Фотографии и сувениры прилагаются.

– А почему именно по Скандинавии? – удивилась я. – Почему не в Турцию, например?

– Да потому, Агния Кирилловна, что средиземноморский загар вам пришлось бы где-то восполнить, что связано с новыми проблемами. Так что Скандинавия. Кстати, – добавил Лицкявичус, указывая на книжный шкаф, – здесь есть подборка брошюр и путеводителей – советую изучать на сон грядущий.

– К чему такая секретность? – спросила я. – Разве Дэн и мама не могут…

– Не могут! Дело в том… В общем, если мы правы, то вас могут проверить. И тогда ваши встречи с родней будут выглядеть… по меньшей мере странно.

– Хорошо-хорошо, – развела я руками. – А что еще мне следует знать о «себе»?

– Вас уволили из больницы Святого Георгия из-за того, что вскрылась недостача лекарственных препаратов. Да, а еще вы привлекались к суду по обвинению в халатности – по вашей вине погибла пациентка, но вам повезло с адвокатом, и вы получили условный срок, даже не были лишены права на медицинскую практику…

– Суд?! – взвизгнула я. – И вы считаете, что меня примут на работу в Светлогорскую больницу с таким «замечательным» послужным списком?

– На самом деле вы уже приняты, – ответил Лицкявичус. – В отделе кадров лежат «ваши» документы – паспорт, трудовая книжка и заявление. Вам нужно лишь явиться туда, в неврологическое отделение, в понедельник и приступить к своим обязанностям. Вот и все.

– Погодите! – замахала я руками. – Вы же говорили, что меня могут проверить. Разве главврач возьмет на работу медсестру, которая, возможно, убила человека?

– О, мы даже надеемся, что вас проверят! – усмехнулся Лицкявичус. – А иначе зачем было так стараться, создавая вашу «новую» жизнь?

– Но… Я не понимаю!

– Агния Кирилловна, нечистоплотная медсестра – настоящая находка для столь же нечистоплотных коллег. Но только хорошенько запомните: вы ни в коем случае не должны рисковать и изображать из себя разведчика времен Второй мировой. Ваше дело маленькое, а именно: попытаться выяснить, не содержится ли кто-то из пропавших пенсионеров в одном из отделений больницы. Если в данный момент этих стариков нет, то постарайтесь узнать, не проходили ли они через Светлогорку и куда потом делись. Там должны быть либо записи, либо компьютерные данные, и вы попробуйте их отыскать. И еще одно. Слушайте во все уши и смотрите во все глаза: вполне возможно, вам удастся нарыть какой-нибудь компромат на работников больницы. В клинике точно происходят странные дела, даже, пожалуй, темные, но без информации мы ничего не можем сделать.

Напоследок Лицкявичус протянул мне пачку фотографий, которые показывал вчера.

– Запомните эти лица – может пригодиться впоследствии. А пока вам следует вернуться домой и сказать, что вы уезжаете посмотреть на водопады, ледники и все такое. Вопросы есть?

* * *

– Что-то я не пойму, к чему такая спешка? – только развела руками мама, когда я сообщила ей о своем решении. – Ты сегодня в отпуске первый день, даже не успела это почувствовать, а уже срываешься. Кроме того, мне показалось, ты раздумала ехать, ведь Олег не может тебя сопровождать, и…

– Мама, ну где еще я смогу по-настоящему почувствовать, что и в самом деле отдыхаю, если не в путешествии? – как можно мягче прервала ее я. – Что же мне теперь, просидеть целый месяц взаперти только потому, видите ли, что Шилов не сумел вырваться с работы?

– Да я же не говорю, чтоб ты сидела дома, но так сразу…

Дэн воспринял мой «липовый» отъезд спокойно и даже предложил помочь собрать чемодан. Правда, сынуля через несколько минут забыл о своем порыве и умчался куда-то с приятелями, а собираться мне помогала мама – как всегда. Я чувствовала себя чертовски виноватой перед ней, ведь врала собственной матери, но Лицкявичус строго-настрого потребовал, чтобы я держала язык за зубами.

Когда поздно вечером в воскресенье за мной приехало такси, чтобы якобы отвезти в аэропорт, я расцеловала маму и Дэна, постаравшись не затягивать процедуру. Теперь о том, что я нахожусь в городе, будут знать всего несколько человек, и моих самых близких людей, по странной иронии судьбы, среди них не окажется…

– И все-таки зря ты не попросила Славу отвезти тебя, – покачала головой мама, стоя у дверцы машины. – Он бы не отказал!

Это уж точно – мой бывший супруг ни за что не отказался бы от возможности в очередной раз замолить грехи, накопившиеся за те два года, что я барахталась в его проблемах совершенно одна. Только вот мне его присутствие было совершенно не нужно, ведь тогда пришлось бы и в самом деле ехать в аэропорт. Потому что как бы я могла объяснить Славке, что мне требуется совершенно в другую сторону? Хорошо еще, удалось убедить маму и сына не провожать меня на ночь глядя. Только бывшего мужа мне сейчас и не хватало!

К счастью, по пути в «свою» новую квартиру мне никто из жильцов дома не встретился: слишком позднее время. Я прокралась от лифта к двери и дрожащей рукой открыла замок, чувствуя себя взломщицей и нарушительницей всех возможных законов. В присутствии главы ОМР мне было не совсем удобно изучать квартиру, поэтому теперь я включила свет в обеих комнатах и на кухне и принялась бродить по ним, ощупывая каждую вещь и пытаясь привыкнуть к тому, что теперь живу здесь. Мне страшно хотелось знать, кому принадлежит это жилище. То, что его хозяин не Лицкявичус, не подвергалось сомнению – не его стиль! Однако я не обнаружила ни единого предмета, который мог бы рассказать о человеке, на самом деле жившем здесь. Ни единой фотографии или конверта! Тем не менее в книжном шкафу я нашла книги по медицине и психологии – ну, хоть что-то. Разумеется, Лицкявичус позаимствовал апартаменты у кого-то из своих коллег. На журнальном столике лежали несколько выпусков «Ланцета», медицинского журнала, всего год выходящего на русском языке. До этого нам приходилось лазить по Интернету в поисках доброй души, которая перевела бы для нас, темных людей, не владеющих иностранными языками, хоть пару-тройку статей.

Часы показывали половину первого ночи. Несмотря на то что завтра мне следовало явиться в Светлогорскую больницу к восьми часам, сна не было ни в одном глазу. Теперь я оценила предусмотрительность Лицкявичуса: он подобрал «хату» с учетом того, чтобы я могла пешком дойти до нового места работы. Это правильно, ведь в общественном транспорте я вполне могла столкнуться с кем-то из знакомых, а такая встреча в моем теперешнем положении была бы очень нежелательна! Когда я побеспокоилась насчет соседей, глава ОМР пояснил: владелец квартиры сказал им, что сдал ее своей знакомой, которой негде жить после развода с мужем. Так что и здесь «алиби» мне обеспечили.

Я до сих пор не могла взять в толк, каким образом Лицкявичусу удалось-таки убедить меня влезть в это дело? И вот надо же – вместо того чтобы спокойно отдыхать дома, на диване у телевизора, или и в самом деле отправиться в путешествие и посмотреть мир, я сижу в чужом доме, притворяясь совершенно другим человеком, а завтра снова начну работать, причем в непривычной для себя роли – на должности медсестры, в незнакомом и, возможно, даже враждебном окружении!

Сев на неказистый с виду, но удобный икеевский диван, я разложила перед собой фотографии и включила телевизор.

* * *

Я много плохого слышала о Светлогорской больнице, но даже несмотря на это, увиденное меня потрясло. Здание оказалось старым и давно нуждающимся в капитальном ремонте. Стены все в потеках, плитка с фасада осыпалась, а о существовании стеклопакетов здесь наверняка даже не слышали. Деревянные рамы окон, не менявшиеся и не утеплявшиеся, наверное, со дня сдачи здания в эксплуатацию – в незапамятные времена! – производили жуткое впечатление. Казалось, стоит подуть мало-мальски сильному ветру, и они выпадут целиком и рухнут во двор прямо на голову незадачливым прохожим.

Внутри все выглядело даже хуже, чем снаружи. Холодный бетонный пол мгновенно заставил мои ступни замерзнуть, несмотря на неожиданно наступившую июльскую жару. Обшарпанные стены и высоченные потолки угнетали. Господи, как же здесь люди-то работают? Наверное, мне здорово повезло с больницей, раз я даже не подозревала о том, в сколь плачевном состоянии находятся некоторые городские учреждения здравоохранения! Конечно, мою больницу нельзя даже сравнивать с прекрасным, высокотехнологичным центром реконструкционной хирургии Лицкявичуса, но по сравнению с этим убожеством она казалась шедевром архитектурной и медицинской мысли.

Охранник сидел не в будке, а прямо на деревянной лавке у входа, и выглядел он так же, как и все здание, – потрепанным и помятым. Тем не менее мужчина довольно вежливо объяснил мне, как пройти в неврологию. Она располагалась на третьем этаже. Не знаю, что именно я ожидала увидеть, однако испытала некоторое облегчение: отделение, где мне предстояло работать, не повергло в шок. Да, здесь тоже все было старым и довольно ветхим, но, похоже, персонал старался хоть как-то залатать дыры и придать старости благородный вид. На полу лежал потертый ковер, прикрывавший голый бетон, а дерматиновые кресла, похоже, недавно обновлялись: на подлокотниках были аккуратно наклеены заплатки. Кроме того, вдоль стен стояли подставки с цветами, и их присутствие несколько оживляло унылую атмосферу.

– Эй, вы куда? – раздался грозный окрик у меня за спиной. По голосу даже невозможно было понять, принадлежит он мужчине или женщине.

Обернувшись, я увидела полную тетку лет шестидесяти с одутловатым лицом, в кошмарных тапочках. Насколько помню, такие перестали выпускать еще в те времена, когда я ходила в школу: они сидели на ноге, словно колодки, оставляя на линолеуме ужасающие черные полосы. У ног тетки стояло ведро с водой, а в руках она держала швабру с намотанной на нее грязной тряпкой, которая, по всей вероятности, когда-то была семейными трусами.

– Я к заведующей, – отозвалась я, притормозив.

– Новенькая сестра, что ли? – сдвинув брови, уточнила женщина.

Я кивнула.

– Так тебе к старшей сестре надо, а не к заведующей. На кой ты той сдалась-то?

– А как к ней пройти? – задала я вопрос.

– Прямо и направо. Дверь открыта – сама увидишь.

И тетка вновь склонилась над ведром. За поворотом и в самом деле обнаружилась распахнутая во всю ширину дверь, но еще не дойдя до нее, я услышала крики.

– Распустились! – вопил высокий, хорошо поставленный женский голос. – Работать ни черта не умеют, а все туда же – права качать лезут!

Прямо мне под ноги из кабинета старшей медсестры, как испуганная птица из стога с сеном, выпорхнула молоденькая девушка. Ее волосы были растрепаны, а глаза расширены и полны слез.

Господи, куда я попала?!

Осторожно постучав в открытую створку, я услышала:

– Кто там еще?

И вошла, приняв вопрос за приглашение. За столом сидела худая – ну, просто очень худая – женщина с изможденным лицом, хранившим, однако, следы былой красоты. Поздоровавшись, я представилась.

– А-а, новенькая? – протянула старшая медсестра, оглядев меня с головы до ног. – Ну проходи, проходи. Садись.

Положение медсестры мгновенно принижает тебя в глазах медицинского персонала любого уровня. К тебе никто не обращается на «вы», а сразу «тыкает», независимо от возраста. Что ж, придется привыкать! Шилов любит говаривать, что в буддийских монастырях унижение – первый шаг к просветлению: если ты прошел через унижение и пренебрежение, научившись стойко сносить их, то, следовательно, готов к перерождению. Посмотрим…

– Слава Богу, прислали хоть одну нормальную, а не финтифлюшку какую, – одобрительно продолжала старшая медсестра. – Ну а теперь колись, что привело тебя к нам?

– В смысле? – переспросила я.

– Да ладно, не ломайся! В нашу больничку просто так не приходят – видать, в другие не взяли. Молодежь-то понятно: они с полгодика тут посидят, знакомства нужные заведут и сваливают, подыскав местечко получше. Но ты – не из их числа. Так что же привело взрослую женщину в наше заведение, куда нормальные люди не забредают?

Я лихорадочно обдумывала ответ. Лицкявичус сказал, что меня могут проверить, но старшая медсестра, похоже, была не в курсе моего послужного списка. Вернее, послужного списка Анны Евстафьевой.

– Видите ли… – пробормотала я, – мне пришлось… переехать. Совсем недавно.

– Да? – подняла тонко выщипанные брови моя собеседница. – Чего так?

– После развода.

– Так ты разведенка, значит?

Мне показалось, что на бледном лице промелькнуло выражение сочувствия.

– Муж… квартиру отсудил, – продолжила я, вспоминая «легенду», состряпанную Лицкявичусом, – и теперь мне снимать жилье приходится, а ваша больница оказалась под боком. Вот и вся история.

– Понятно, – кивнула старшая. – Знакомо до боли: все мужики сволочи! Меня зовут Марина Леонидовна Звонарева, но ты можешь называть меня Мариной. Ведь мы, кажется, одного возраста?

Я едва не поперхнулась. На мой взгляд, старшей медсестре никак не дашь меньше полтинника, но спорить я с ней не стала – это могло стать плохим началом взаимоотношений с непосредственным начальством.

– Понимаешь, – доверительно продолжала Звонарева, – присылают мне одних девчонок зеленых. Мало того что они никакой работе серьезной не обучены, так еще и нос воротят от некоторых обязанностей. Нянечек у нас катастрофически не хватает – как, впрочем, и сестер, – но это проблема повсеместная. А отделение-то тяжелое, лежачих много, после инсультов опять же. А девочки-припевочки отказываются судно вынести или там белье сменить – не их, мол, обязанность! А кто, спрашивается, всем этим заниматься будет? Пациент у нас не денежный, сама понимаешь, – старики да старухи в основном, поэтому, чтобы «ручку позолотили», не светит. В других больницах за каждый укольчик полста рубчиков выкладывают, а за дополнительные услуги – и вообще приличные деньги, а тут… Вот потому-то никто и не задерживается здесь надолго! Ну, если палате, так сказать, повезет, попадется один молодой да относительно здоровый пациент, тот и поможет немного – сестру позовет, обед принесет да посуду вымоет. А так… Кстати, ты в курсе, что у нас с графиком творится?

Я покачала головой.

– Вообще-то смена, как везде, – сутки через трое, но из-за того, что сестричек не хватает, часто приходится выходить каждые двое суток, а то и через сутки. Ты как насчет этого?

– Да нормально, – пожала я плечами. – Лишние деньги мне не помешают.

– Вот и отлично! – радостно потерла руки старшая медсестра. – Надо бы нам поближе познакомиться, так сказать, в неформальной обстановке. Часиков в семь, скажем. Тут есть неплохой бар неподалеку…

– Да как же я с поста-то уйду?

– Не боись! – тряхнула головой Марина. – В это время все обычно тихо, а я тебя прикрою, попрошу Полину со второго поста присмотреть за твоими. Авось ничего за часок-другой не случится. Лады?

– Лады.

С одной стороны, мне казалось странным выпивать с малознакомой женщиной, которую лишь сегодня встретила. С другой – такое неформальное общение может дать шанс завести со Звонаревой некое подобие дружбы. Вдруг она сможет рассказать кое-что интересное, что продвинет меня на пути выяснения правды об этом странном и, пожалуй, даже зловещем местечке?

Если до сего дня я считала свою работу тяжелой, то теперь готова была взять свои слова назад: никогда раньше мне не доводилось так убегаться! Звонарева не врала, и молодые медсестры действительно пренебрегали многими из своих обязанностей. Я оказалась самой старшей по возрасту, да к тому же новенькой, а потому они преспокойно свалили на меня большую часть неприятной работы.

Отделение было забито до невозможности. Люди лежали не только в палатах на дополнительных койках, но и вдоль стен коридора. Наверное, сказывалась жара. В такое время гипертоники особенно подвержены обострению болезни, вот и оказались в клинике. Самые тяжелые, к счастью, находились в палатах, но ухаживать за ними было практически некому. Те, у кого имелись родственники, чувствовали себя более-менее сносно. Дочери и сыновья приходили порой по два раза в день, доставляли лекарства, которых не хватало, выносили судно и мыли больных. Но чаще всего они просто совали в ладошку работнице больницы сложенную купюру, и та с тяжелым вздохом приступала к своим непосредственным обязанностям, за которые государство, конечно, платит деньги, но слишком уж маленькие, чтобы радеть за свое место.

Мне пришлось тряхнуть стариной, делая многочисленные инъекции внутримышечно и внутривенно, вынося «утки» за лежачими и бегая с поручениями врачей к Марине и в другие отделения. Когда не хватало лекарств, приходилось, по выражению одного из ординаторов, «побираться у собратьев по несчастью» – так он называл коллег из других отделений. В общем, к концу дня я уже пребывала в полной уверенности, что медсестрам должны платить не меньше, чем шахтерам.

Где-то после обеда я познакомилась с заведующей отделением Власовой. Хотя, пожалуй, знакомством это и назвать нельзя: толстая, загородившая почти половину коридора тетка лет пятидесяти с гаком оглядела меня орлиным взглядом, хмыкнула – то ли презрительно, то ли одобрительно, – спросила, как зовут, и удалилась. Самое большое впечатление на меня произвело невероятное количество золотых браслетов и колец, которыми Власова украшала свои сарделькоподобные пальцы и запястья.

День заканчивался – к счастью! – и я в последний раз обходила палаты, разнося вечернюю дозу таблеток. Обегав за прошедшее время практически все отделение, я пришла к выводу, что пропавших пенсионеров из списка Лицкявичуса здесь нет. С одной стороны, это несколько разочаровывало, но с другой – у меня появилась счастливая мысль: а вдруг в Светлогорке не все так плохо, как мы ожидали? Правда, я побывала далеко не во всех отделениях – кто сказал, что исчезнувшие люди должны находиться именно в неврологии? Лицкявичус в разговоре со мной предположил, что старики и старушки, скорее всего, попадают в три основных отделения – кардиологии, неврологии и терапии. Итак, неврологию, значит, можно исключить?

Входя в палату под номером 8, я услышала приглушенный смех и разговоры.

– И вот врач говорит: «Заходите, больная, раздевайтесь… Ой, погодите-погодите, я хоть музыку включу, что ли!» – вещал мужчина в белом халате, сидящий спиной к дверям на одной из коек.

Старушки зашлись от хохота, и я предположила, что они так развлекаются уже как минимум минут десять.

– Ой, Анечка пришла! – заметила меня одна из них, уже успевшая запомнить мое имя. – А нас тут Антоша веселит…

Мужчина в халате обернулся. Я уже встречалась сегодня с Антоном Головатым, единственным медбратом в отделении. Медбрат в больнице – вообще редкость невероятная: работа тяжелая, порой неприятная, да и оплачивается не соответствующим образом. Молодых людей здесь можно встретить в основном в пору их обучения в медицинском колледже, когда они проходят практику. Куда они потом деваются – один бог знает, но похоже на то, что они, как Зорро, растворяются в закате, едва получат диплом о среднем образовании. Удивительно было видеть Антона не только потому, что он являлся существом противоположного пола, но и в силу возраста. Я, конечно, не великая физиономистка, но могу предположить, что возраст Головатого уже давно перевалил за тридцать, а медбратья обычно ребятки совсем молоденькие.

Антон – невысокого роста, стройный и физически крепкий молодой мужчина с копной светлых непокорных волос, которые топорщились в разные стороны, как иглы у дикобраза, – смотрел на меня, слегка улыбаясь. Его спокойные серые глаза казались непроницаемыми, как поверхность лесного озера в пасмурный день. Слава богу, подумала я, что в этой больнице с такой отвратительной материальной базой, с медсестрами, не желающими выполнять свои непосредственные обязанности, со старыми комковатыми матрасами, заштопанными во многих местах и с проложенными в них полусгнившими клеенками, с отвратительной едой, которую мне уже довелось попробовать, все же есть что-то хорошее! Антон, похоже, пытается хоть как-то скрасить унылое существование пациентов, старых людей, до которых, в сущности, никому нет никакого дела. Я заметила, что в восьмую палату посетители сегодня приходили только к одной женщине, да и ту никак нельзя считать старушкой – ей, наверное, не больше пятидесяти пяти. Остальные лежали, либо уставившись в стену напротив себя, либо разгадывая кроссворды и беседуя вполголоса о своем житье-бытье. Две женщины в палате оправлялись после инсульта. Их движения были ограничены, а подать воды или поднести судно, как правило, некому. Ходячие соседи по палате, конечно, водички-то принесут, но вот «уточку», пардон-те, никто не подержит! Да и не их это обязанность, строго говоря. Нельзя же требовать, чтобы менее тяжелые пациенты выполняли работу за нянечек и медсестер!

И все же что-то во внешности Антона меня настораживало. Когда я впоследствии вспомнила о своем первом ощущении, то ясно поняла, что именно: когда медбрат улыбался, его глаза оставались не задействованы в этой мимической манипуляции.

– Что, Маришка тебя уже в оборот взяла? – приподнял светлые брови медбрат. – Ты смотри, будь с ней поосторожней!

– Чего так? – удивилась я. Не его предупреждению, но тому, что Антон в курсе предложения старшей посидеть в баре.

– Да так… Не пей много. Маришка любит человека напоить, а потом тянуть информацию – о личном, о сокровенном. Я тебя предупредил!

– Что ж, спасибо, – пробормотала я, раскладывая лекарства на тумбочки.

Выйдя из палаты, я обдумала короткий разговор с медбратом. Вернее, наш короткий обмен репликами, который, вообще-то, вряд ли можно назвать разговором. Однако меня заинтриговали две вещи. Во-первых, Антон дважды назвал старшую медсестру Маришкой – этого, насколько я успела понять за сегодняшний день, не позволял себе никто, даже врачи. Должна ли я сделать вывод, что у Антона со Звонаревой особые отношения? Во-вторых, Головатый по какой-то причине решил меня предупредить не болтать лишнего при Марине. Почему?

Ко всему перечисленному добавлялся еще один вопрос: почему Марина Звонарева, занимая самую высокую среди нас, медсестер, должность, внезапно так заинтересовалась моей скромной персоной? Да не просто заинтересовалась, но и решила перевести наши отношения в личную плоскость, пригласив вместе выпить? Хотя, может, она забыла о своем предложении?

Честно говоря, эта мысль нравилась мне все больше: понимая, что не просто здесь работаю, а выполняю задание ОМР, я все же, кажется, чувствовала себя не вполне готовой к решительным действиям. Как мне разобраться, кто мне друг, а кто враг? Да и вообще, есть ли здесь враги или подозрения высосаны из пальца?

Мне еще предстояло узнать, что Марина Звонарева никогда и ни о чем не забывала. Едва стрелка часов остановилась на отметке «7», старшая медсестра появилась в коридоре, решительно направляясь к посту.

– Ну, жива? – спросила она.

В ее голосе я не уловила ни малейшего сочувствия – это был обычный вопрос, требовавший ответа, а не риторический.

– Вроде бы жива, – улыбнулась я как можно простодушнее.

– Ну и умница! Собирайся-ка скорей, а то через полчаса в бар офисный планктон из бизнес-центра нахлынет, и яблоку будет негде упасть.

Обстановка в баре «Вотель» никак не соответствовала моему вкусу. Вот начать хотя бы с названия. Что за «Вотель»? Может, конечно, хозяева имели в виду Вателя, устроителя королевских торжеств при французском дворе, но тогда им следовало бы свериться со словарем, прежде чем писать имя. Клубы сизого табачного дыма, встречавшие посетителей прямо у входа и сопровождавшие на всем пути до барной стойки и столиков, мешали как следует разглядеть мебель и людей, которых, как и предсказывала Марина, становилось все больше. Она, как бульдозер, проталкивалась через довольно плотную стену клиентов у барной стойки в глубину, а я, «как след за кораблем» из известной в свое время песни, шагала за ней, стараясь не отставать.

Усевшись за самый дальний столик, мы наконец перевели дух. Мои легкие при этом заполнил едкий дым, и я едва сдержалась, чтобы не закашляться. «Вотель» располагался в подвальном помещении, поэтому прямо рядом с нами находилось фальшокно, занавешенное шторами. За занавеской была голая стена с кирпичной кладкой. Марина, не спрашивая о моих предпочтениях, удалилась в сторону бара и через пять минут возвратилась с двумя бокалами и бутылкой коньяка. Честно говоря, коньяк – не мой напиток. Я предпочитаю сухие красные вина или, на худой конец, хорошее шампанское, но в данном случае выбирать не приходилось, и я с благодарностью приняла предложенное начальницей.

– Ну, давай, – сказала Марина, залпом осушив свой бокал и вновь наполнив его, – рассказывай!

– Что рассказывать? – не поняла я.

– Про жизнь свою сиротскую, разумеется! – фыркнула старшая медсестра. – Чего не пьешь-то? Хороший же коньяк…

– Да я не сомневаюсь, – ответила я и отпила глоток, едва удерживаясь, чтобы не скорчить «козью морду» от его неожиданной крепости.

«Легенда» Лицкявичуса всплыла в моем мозгу и встала перед глазами, словно стихи из «Илиады». Во всяком случае, она была столь же мифической, что и бессмертное творение Гомера!

– Мы с… бывшим, – начала я, – прожили вместе больше десяти лет. Двенадцать лет и одиннадцать месяцев, если точно. Детей не нажили – он не мог, а я не настаивала. Вроде бы хорошо жили, дом – полная чаша и все такое… А потом вдруг узнаю, что у него есть любовница. Не кто-нибудь, а моя лучшая подруга! Ну, вот и все, наверное.

– Как – все? – воскликнула Марина. – Ты дальше рассказывай: как оказалась на съемной квартире, почему работу сменила… Вы ведь с мужем не вместе работали, надеюсь?

– Да нет, не вместе, – покачала я головой, одновременно раздумывая, пришла ли пора рассказать начальнице все. Или стоит пока придержать компрометирующую Анну Евстафьеву информацию?

– В общем, у меня там были проблемы, на прошлой работе, – все же решила состорожничать я. – Развод меня сильно подкосил…

Я сделала паузу, словно воспоминания причиняли боль. Мой расчет оказался верен: Маринины глаза затуманились, а ее шершавая рука легла поверх моей ладони.

– Я понимаю, – сказала она, опрокидывая в себя бокал коньяка (уже, между прочим, третий по счету!). Слава богу, она не заметила, что мой напиток оставался практически нетронутым. – Уж как понимаю, ты даже не представляешь! Пойду-ка еще бутылочку возьму…

Не успела я отреагировать, как Марина, слегка покачиваясь, уже посеменила в сторону бара. Вернувшись, она сказала, продолжая прерванный разговор:

– Мой тоже слинял – я даже понять не успела, как это произошло. Вот мы сидим на диване и смотрим телик, дети играют на ковре, и все чудесно, как на лубочных картинках. И вот – я уже одна, сижу на кухне и реву белугой, потому что Генка оставил записку, что уходит, так как наша с ним семейная жизнь, видите ли, не заладилась, он, бедненький, устал, а я его не понимаю – и все в таком духе. Сначала я, как водится у нас, у баб, во всем себя винила. Все думала: если б я этого не сделала, того не сказала, все могло обернуться по-другому. Потом, когда снова обрела способность анализировать, поняла, что в случившемся только Генкина вина. Он, оказывается, нашел себе любовницу, молодую и красивую. Ну, ты знаешь, как это бывает: я ухаживала за детьми и за домом, пахала в больнице и в институте… Я ведь хотела врачом стать, представляешь?

Я изобразила на лице удивление, смешанное с восхищением. Во всяком случае, хотелось думать, что мне его действительно удалось изобразить.

– Да-да, врачом! – закивала Марина, очевидно, довольная моей реакцией. – Только вот не вышло ничего: пришлось детей поднимать. Как же я пахала… Что твоя лошадь, честное слово! Все у Ленки с Олежкой было – одежда, игрушки, парки аттракционов… И тут, через восемь лет, появляется это чмо и заявляет, что детям с ним будет лучше!

– Твой муж решил вернуться? – обрадовалась я.

– Да нет, возвращаться он не планировал, а вот Лену и Олежку решил к себе забрать. Генка ведь женился на своей девке, а детей бог не дал – отлились им мои слезы, не иначе!

– Но ты, конечно же, не согласилась?

– Да кто меня, Анютка, спрашивал? – пожала плечами Марина, крутя в руке полупустой бокал. – Зато Генка поинтересовался у детей, а они взяли да и согласились к папке переехать.

– Да ты что?! – не поверила я.

– Он, понимаешь ли, за прошедшие годы здорово приподнялся, – вздохнула Марина. – У девицы-то, оказывается, папаша денежный был, помог зятю свое дело организовать, и оно пошло, так что Генка вернулся к детям королем, завалил подарками. А то, что я в одиночку их растила, от себя последнее отрывала, чтоб они в школе бедными не выглядели, это как?! Конечно, у него дом за городом – комнат двенадцать или пятнадцать, огромный участок с лесом у реки, дорогие автомобили… А у меня что? Двухкомнатная квартира в блочном доме и зарплата старшей медсестры? Олегу был нужен новый компьютер да прибамбасы к нему всякие, Ленка хотела косметику покупать, шубку норковую, опять же, требовала…

Марина замолкла, словно давая мне время оценить весь ужас жизни, которую ей приходится вести. На самом деле, я ее прекрасно понимала: первое время после возвращения «нового» Славки, мне тоже приходилось нелегко. Видеть, как он покупает Дэну вещи, о которых тот мог только мечтать, и понимать, что я, даже работая без выходных и сутки напролет, никогда не смогу обеспечить сына тем, чем может мой бывший муж, было порой почти невыносимо. Однако Славку, слава тебе господи, ни разу не посещала идея о том, чтобы Дэн переехал жить к нему. Более того, я ничуть не сомневалась, что сын и не согласился бы на такое. Хотя, с другой стороны, с чего бы мне быть такой самоуверенной? Вот взять хотя бы Марину. Разве не имела она права рассчитывать на преданность собственных детей, растя их в одиночку и одновременно справляясь со всеми рабочими и бытовыми проблемами? И что она получила в результате?

– А к нам ты, честно скажу, зря пришла, – со вздохом говорила между тем Марина. Она уже порядком набралась, и язык у нее слегка заплетался. – Не надо бы мне тебе этого говорить, но ты такая… как бы поточнее выразиться… В общем, не для нашей ты трущобы, вот что! Жизнь тебя не пощадила, да и здесь ты ни денег не заработаешь, ни чего другого не приобретешь… Начальство у нас себе на уме – уж они-то точно знают, как деньгу зарабатывать, да только с нами секретами не делятся! Вместо того чтобы денег на премии выделить побольше, наш главный нанимает специалистов, работающих на коммерческой основе. Вот возьми хотя бы нашего местного «шринка» Урманчеева…

– Кого-кого? – переспросила я.

– Ну, это он себя так величает – по-иностранному. Психоаналитик он, короче говоря.

– Надо же, – удивилась я, – не в каждой больнице в штате есть такой специалист!

В моей, например, не было, хотя наш главный тоже любил всяческие новшества и радовался каждой возможности отличиться перед начальством из Комитета.

– Да уж точно, – усмехнулась Марина.

– И что, Урманчеев работает с пациентами, оказывая психологическую поддержку? Так это же, насколько я понимаю, хорошо!

– Хорошо-то хорошо, да вот только бюджетников он не больно-то обихаживает. Я бы даже сказала, что он и зарплату свою вряд ли отрабатывает. Так, заскочит раз в неделю, спросит, как дела, поговорит о погоде – и сваливает. Ведь надо уделить время тем, кто платит.

– А платят?

– Еще как! – развела руками Марина. – Он же не только в нашем отделении работает – по всей больнице Урманчеев такой один, и у нас случаются денежные пациенты. Им нравится идея сеансов с настоящим психоаналитиком – с кушеткой, кассетами и всеми делами, как в западных фильмах. Некоторые ходят к нему каждый день на протяжении всего срока пребывания в больнице. Я точно не скажу, но слышала, что он по двести долларов сшибает за полчаса своей так называемой «работы». А что за работа-то? Боже мой, пациенты лежат себе, смотрят в потолок и рассказывают Урманчееву всякие глупости о себе – о мужьях, о проблемах с начальством и так далее, а он сидит себе да релаксирует… Вот кем надо в жизни быть, а не медсестрой, бегающей взад-вперед по этажам за пять тысяч рублей без премий! В других больницах народ хотя бы приплачивает за беспокойство, а у нас… Так что, Анька, в неправильное ты место пришла!

– У меня, Марина, выхода нет, – вздохнула я.

Похоже, пришло время рассказать о моей «подноготной». С одной стороны, она давала старшей медсестре дополнительные козыри, вздумай та мне навредить, но с другой стороны, таким образом я могла добиться от нее безоговорочного доверия, поскольку Звонарева будет считать, что я сообщила ей страшную тайну.

– Я ведь не просто так со старого места работы ушла… – продолжала я, чуть понизив голос. – Напортачила здорово… человек из-за меня погиб…

– Да ты что?! – не поверила Марина, подавшись вперед всем своим тощим телом. – А чего ж раньше молчала?

– Боялась, что тогда на работу не возьмут.

– Ну, это ты правильно боялась, – закивала старшая медсестра, – таких вещей нигде не любят. А что натворила-то?

– Понимаешь, – я попыталась сделать так, чтобы мой голос звучал виновато, – я как раз тогда проходила через развод. Это было так… унизительно! И еще я понимала, что мне негде будет жить после развода: однокомнатная квартира, в которой мы прожили вместе столько лет, оформлена на мужа. Я, конечно, могла бы судиться, но он сказал: «Попробуй! Как, думаешь, разделят однушку? Тебе – кухня и ванная, нам – гостиная и туалет? Нет, тебе достанется половина каждого метра в квартире. Ты сможешь жить с нами вместе?» Я как представила себе, что придется существовать на одной площади с бывшим и его любовницей… В общем, в те дни я ни о чем другом и думать не могла, вот и перепутала дозировку атропина. И пациентка умерла. К счастью, подруга – не та, что с мужем, а другая – нашла мне отличного адвоката, и мне дали два года условно без лишения права работать медсестрой.

Марина долго молчала, но не пила, и я никак не могла решить, хороший это знак или плохой. Звонарева смотрела в одну точку у меня за спиной, и я даже не вполне была уверена в том, слышала ли она меня, а если слышала, то поняла ли. Наконец старшая медсестра посмотрела прямо на меня и сказала:

– Да, подруга, ну ты и попала! Не волнуйся, дальше меня это не пойдет: я – могила.

– Спасибо! – как можно искренне воскликнула я.

В глубине души я начинала испытывать странные ощущения – словно постепенно вживалась в образ Анны настолько, что забывала о том, кто я есть на самом деле. Мне казалось, будто история, пересказанная со слов Лицкявичуса, стала жить отдельной жизнью, и личность Анны Евстафьевой постепенно превращалась в мое второе «я». Пойдет ли это на пользу делу, или мне не следует так уж стараться? До того как я облекла идею в слова, Анна была всего лишь именем, несуществующим персонажем, легендой, теперь же становилась для меня все более реальной. Я вспомнила один из психологических семинаров, которые так любил устраивать наш главврач. Для иллюстрации своих слов лектор упомянул о сотрудниках правоохранительных органов, работающих под прикрытием, и назвал термин – «перекрывание личности». Два этих слова означали, что личность реального человека, вынужденного долгое время выдавать себя за кого-то другого, постепенно исчезает, уступая место новому персонажу – тому, чьей жизнью сотрудник живет в настоящее время. Еще тот психолог говорил, что частенько у таких агентов впоследствии возникают психологические проблемы, связанные с самоидентификацией.

* * *

Возвращаясь утром со смены, я снова размышляла о том же. Меня обогнала какая-то девочка, но я шла, уткнувшись взглядом в мокрый от дождя асфальт, а зонтик перекрывал мне обзор.

– Агния, привет! – раздался знакомый звонкий голос.

Подняв голову, я увидела Вику – улыбающуюся, как обычно. На ней красовалась очередная мини-юбка – из сине-зеленой шотландки, на сей раз надетая поверх джинсов, заправленных в голубые резиновые сапоги. Ярко-желтый хлопчатобумажный пуловер довершал образ в стиле Пеппи Длинныйчулок.

– Ой, привет! – пробормотала я. – Ты как здесь?

– Да вот, проверяю, как прошел первый день, – ответила девушка, беря меня под руку и прячась под мой же зонтик.

Только сейчас я заметила, что у нее совсем мокрые волосы, а тушь слегка размазалась от капель дождя, стекающих по лицу.

– Тебя Лицкявичус прислал? – поинтересовалась я.

– Н-нет, – замялась Вика. – На самом деле, Андрей Эдуардович приказал несколько дней вас не беспокоить. Но мне показалось…

– Да? Что именно?

– Показалось, что вам нужна поддержка от кого-нибудь знакомого, раз уж нельзя общаться с семьей, – закончила Вика смущенно.

Умница, девочка! И как же она догадалась? Больше всего на свете мне сейчас хотелось бы отправиться на собственную квартиру, где все такое родное и знакомое, поделиться с мамой впечатлениями от событий прошедшего дня, спросить у Дэна о новостях… Ничего этого сделать я не могла, и присутствие Вики хоть немного скрашивало мое одиночество.

– Есть какая-нибудь новая информация? – спросила я. – Например, об Орбах?

Вика отрицательно затрясла дредами, от чего они стали извиваться, словно маленькие разноцветные змейки.

– Актриса все еще в коме. Андрей Эдуардович ездил в больницу и разговаривал с врачами: они не уверены, что старушка вообще когда-нибудь придет в себя. Однако новость о ее пребывании в реанимации каким-то образом попала в СМИ – такое впечатление, что кто-то сидел под дверью и слышал все разговоры! Вы телик сегодня не смотрели?

– Да не до телика было! – отозвалась я.

– Во всех новостях сейчас мусолят эту историю и строят предположения о том, что могло произойти со старой актрисой. В одной передаче даже отыскали ее подругу – другую актрису, с которой они вместе работали в одном театре почти полвека. Ее зовут Элеонора Кочетова. Может, слышали? Она сказала, что Орбах рассказывала ей о каких-то людях, которые интересовались предметами искусства, находившимися в ее доме. Вроде бы Орбах даже просила Кочетову найти экспертов по антиквариату, но потом отказалась от их услуг и сама кого-то отыскала. А вскорости пропала, и никто не знал, куда она делась.

– Может, просто совпадение? – предположила я.

– Ой, я же вам главного не сказала! – всплеснула руками Вика. – Об этом репортеры не знают, потому что только Андрей Эдуардович обратил внимание на один интересный факт: Орбах при госпитализации была одета в халат, тапочки и ночную рубашку, а в кармане у нее находилась пеленка – из тех, что выдают пациентам для физиотерапии и капельниц, если у них нет собственных. Так вот, на той пеленке имеется штамп Светлогорской больницы!

– Да ну? Значит, та пациентка не ошиблась, она действительно лежала в Светлогорке вместе с Орбах?

– Но есть и плохая новость, – продолжала Вика. – Андрей Эдуардович звонил в больницу, и ему сказали, что в их компьютере никакой Орбах не значится. Ее не принимали по предварительной записи и, судя по записям, не привозили по «Скорой».

– Интересно… – пробормотала я.

– Более чем! С другой стороны, вы не представляете, что творится в записях данных о пациентах в большинстве больниц: часть их хранится в электронном виде, а вторая, причем гораздо большая, все еще остается на бумаге. Разумеется, все это пылится на полках, и никто не станет никого искать просто по запросу, без ордера из прокуратуры. У нас нет уверенности в том, что все пропавшие люди лежали в Светлогорке. О некоторых из них нам все же удалось добыть кое-какие сведения, но пациенты, сами понимаете, весьма пожилые, лежали в разное время в разных больницах. Кроме того, нет никаких доказательств, что они пропали именно из больницы, а не по дороге оттуда или вообще гораздо позже. Просто никто их не хватился вовремя! Пока наша единственная ниточка – Александра Орбах и то, что о Светлогорке ходит дурная слава. В любом случае, если вы сможете покопаться в файлах на пациентов, это будет здорово.

– В одно из ближайших дежурств я попробую что-нибудь выяснить, – сообщила я Вике. – В каком отделении лежала та женщина, что рассказала о своем знакомстве с Александрой Орбах?

– В кардиологии.

– Плохо, потому что я-то в неврологии… Но я попытаюсь порыться в бумагах в приемном отделении, если получится.

– Только очень осторожно, – попросила меня Вика. – Рисковать не стоит: вы не оперативник, наше расследование полуофициальное, поэтому просто сделайте, что возможно. Но если почувствуете опасность, сразу же сваливайте!

– Спасибо за беспокойство.

Еще я рассказала Вике, с кем успела познакомиться в свой первый день на новой работе. Она слушала внимательно, время от времени задавая вопросы. Распрощались мы, не доходя одного квартала до моего нового жилища.

Поднявшись на свой этаж, я сразу ощутила пустоту. Обычно меня встречала мама, или Дэн, или, на худой конец, Куся, когда никого не было дома. Сейчас меня никто не встречал, никто не ждал. Первым делом, чтобы преодолеть щемящее чувство одиночества, я устроила иллюминацию везде, включая ванную и туалет. И еще врубила погромче телевизор – так создавалось ощущение присутствия в доме кого-то еще. Шла передача о собаках, и я не стала переключать. Вместо этого я довела звук практически до полной мощности, чтобы слышать на кухне, куда отправилась готовить себе еду. Еще до того, как открыла дверцу холодильника, я с ужасом сообразила, что вчера он был почти пуст, а я, поглощенная мыслями об Анне Евстафьевой и своих обязанностях, совершенно забыла зайти в магазин. Сегодня же, болтая с Викой, проскочила как минимум две торговые точки.

К моему удивлению, холодильник оказался наполнен всем необходимым! В морозилке лежали пухлые куриные окорочка и мороженые котлеты, в дверце стояли бутылки с соком и два пакета молока. Также я обнаружила несколько видов сыра, зеленый салат, помидоры и огурцы, а в нижнем ящике – десятка три яиц.

Я люблю готовить, но в данный момент не испытывала ни малейшего желания практиковать свои кулинарные способности, поэтому ограничилась яичницей на скорую руку и салатом. Поужинав под аккомпанемент телевизора, оравшего в гостиной, я взяла мобильник и позвонила маме.

– Алло!

Боже, как же здорово слышать в трубке ее голос! Мы немного поболтали. Честно говоря, я потратила бы на разговор с мамой и больше времени, но она волновалась за то, во сколько мне обойдется звонок из-за границы, она слышала, что в Скандинавии очень дорогие тарифы.

Повесив трубку, я легла на диван, приглушила звук телевизора и взяла блокнот. Подумав пару минут и собравшись с мыслями, набросала коротенький план действий на будущее. Получилось следующее:

1) познакомиться с как можно большим количеством народа в собственном отделении и попробовать их разговорить – возможно, кто-то из сотрудников знает нечто, интересное для ОМР и Лицкявичуса; в больнице явно не все в порядке, судя хотя бы по настроению Марины, так что слухи о темных делах, творящихся там, вполне могут оказаться правдивыми;

2) выяснить, лежал ли в отделении неврологии кто-то из пропавших пенсионеров;

3) для этого необходимо проникнуть в компьютер Марины;

4) если в неврологию никто не попадал, то узнать насчет других отделений;

5) для этого придется влезть в компьютер приемного отделения…

Хватит ли мне квалификации? Конечно, за последние несколько месяцев мои знания в области высоких технологий несколько улучшились, благодаря Дэну и Шилову, однако… Моя рука сама потянулась к трубке и набрала первые несколько цифр номера Олега, но я вовремя себя остановила. Что я ему скажу? Тем не менее я еще пару минут подержала трубку около уха, словно надеясь, что аппарат сам догадается, какие еще цифры следует набрать, и все-таки соединит меня с Олегом.

* * *

У меня снова не было шанса предпринять шаги по расследованию: беготня занимала большую часть моего рабочего времени, и только к четырем часам пополудни все немного улеглось и я смогла перевести дух. Присев за стойкой сестринского поста, я начала листать журнал, надеясь обнаружить в нем информацию о тех, кто лежал в отделении некоторое время назад. К сожалению, на посту не было компьютера – еще одно упущение, принижающее статус Светлогорки по сравнению с моей больницей. Если бы машина там стояла, я смогла бы найти сведения – пусть даже только по отделению неврологии.

– О, милое новое лицо в нашем болоте, полном лягушек! – услышала я приятный голос и вскинула голову.

Передо мной, облокотившись на стойку, стоял невысокий мужчина лет сорока с небольшим. Не слишком красивый, он тем не менее выглядел чрезвычайно ухоженным – даже его руки с безупречным маникюром и тонкими длинными пальцами говорили о принадлежности к элите медицинского персонала. Кроме того, у него оказались черные гладкие волосы и пронзительные карие глаза, которые, казалось, видели тебя насквозь, и я ни минуты не сомневалась в том, кем именно является этот человек: несомненно, психоаналитиком, о котором упоминала Марина.

– Как вас зовут, милая дама? – продолжал мурлыкать он.

– Анна, – ответила я и улыбнулась, напомнив себе, что должна заводить как можно больше знакомств, чтобы выполнить свою задачу, для чего мне следует быть дружелюбной со всеми, кто проявляет к моей персоне хоть какой-то интерес. – А вы…

– Ильяс, – представился мужчина и тоже улыбнулся. – Вообще-то – Ильяс Ахатович, но для красивых медсестер – просто Ильяс.

– Очень приятно.

– Читаешь что-то интересное? – спросил он, с ходу переходя на «ты» и перегибаясь через стойку, чтобы заглянуть в журнал. Я прикрыла его игривым жестом.

– О, секреты? – поднял он густые брови. – Обожаю таинственных женщин! В женщине обязательно должна присутствовать загадка, иначе становится скучно.

– А вы быстро начинаете скучать, Ильяс Ахатович? – предположила я.

– Просто Ильяс, – напомнил психоаналитик. – А ты, по-моему, из тех, с кем не заскучаешь?

Я лишь неопределенно повела плечами: при желании этот жест можно было истолковать как угодно. То, что пытался делать мужчина, выглядело как одно из самых липких приставаний, что мне довелось испытать за всю жизнь. Я сразу раскусила его – в нем-то для меня не было никакой загадки! Ильяс любит женщин и в Светлогорке чувствует себя, как кот в молочной лавке. Наверное, у него в каждом отделении имеется хотя бы одна любовница из среднего медицинского персонала, несмотря на то что он почти наверняка женат. Психоаналитик пользуется успехом у противоположного пола, потому что ухожен, умен, образован и состоятелен в отличие от большинства работающих здесь, однако в глубине души он презирает своих любовниц, так как считает их доступными и корыстными особами, в чем, несомненно, отчасти прав. Больницы бывают разными, но в отношениях между сотрудниками редко можно встретить сколько-нибудь заметные отличия. Врачи напропалую изменяют своим женам, на которых женились, как правило, еще в институте, с медсестрами и врачами-женщинами. Хотя чаще всего, разумеется, именно с сестрами, потому что у них низкая самооценка, и в этой цепочке ниже них стоят только нянечки. Медсестры втайне надеются на удачный брак с врачом. Многие из них приехали из глубинки и мечтают зацепиться в Питере, другие живут в ужасных жилищных условиях и имеют мало шансов заполучить мужа, способного обеспечить их всем необходимым. Запросы девушек, особенно симпатичных, порой невероятно велики! Тем не менее чудеса все же случаются. Примерно к сорока – сорока пяти годам врачи частенько разводятся со своими половинами и, если, конечно, не найдут никого более достойного, иногда женятся на медсестрах. Это не останавливает их от измен, потому что медсестры постоянно меняются, и новые тоже мечтают хотя бы, на худой конец, о романе с врачом, ну а если правильно разыграть карты, то и на брак. Одним словом, круговорот медсестер в природе никогда не прекращается.

– Чем занимаешься в свободное время? – продолжал между тем свою игру психоаналитик.

Я про себя усмехнулась. Вообще-то, у меня взрослый сын, мама, собака, бывший муж и любовник – мне есть с кем провести вечерок! Но я ответила иначе, скромно потупив глаза:

– Да так, ничем особенным.

Вполне возможно, Ильяс окажется именно тем, от кого я смогу почерпнуть необходимые мне сведения. Он свободно перемещается по всей больнице, так как является единственным в своем роде специалистом, а потому видит и слышит все, что происходит в других отделениях. Может, он видел Александру Орбах и даже разговаривал с ней?

– Как насчет чашечки кофе с коньяком? – предложил он.

– Почему бы и нет? – пожала я плечами.

– Отлично! Тогда приходи в мой кабинет часиков в шесть, – быстро произнес психоаналитик и, улыбнувшись на прощание, отчалил в сторону палат.

Вот это да: он даже не потрудился пригласить меня в кафе или бар, а сразу взял быка за рога, предложив прийти прямо к нему на рабочее место! Очевидно, именно там все и происходит – в смысле, «любовь». Молодец, Ильяс Ахатович, снимаю шляпу!

Я уже собиралась вернуться к изучению журнала, но тут, откуда ни возьмись, нарисовался Антон. Приняв ту же самую позу, что до него психоаналитик, медбрат спросил:

– Клеился к тебе наш Ильяс, да?

Я лишь махнула рукой, показывая, что мне не впервой.

– Смотри, будь осторожна, – сказал Антон серьезным тоном.

– Ты уже во второй раз предупреждаешь меня об осторожности, – заметила я, устремив на него пристальный взгляд. – Почему?

– И тебе лучше следовать моим советам, – не отвечая, заявил медбрат. – Таким, как мы, лучше держаться вместе и не связываться с врачами. Ты понимаешь, о чем я?

Я вновь махнула рукой.

– Так ты пойдешь к нему сегодня? – задал следующий вопрос Антон.

Не знаю почему, но у меня возникло странное ощущение, что он спрашивает не просто так. Тем не менее отвечать я не сочла нужным и снова опустила глаза в журнал. А когда через несколько секунд снова подняла голову, Антона и след простыл.

Этот парень вызывал у меня противоречивые чувства. С одной стороны, я видела его, как говорится, «в деле»: он и в самом деле умеет общаться с пациентами – даже с теми, на которых, судя по отношению большинства медсестер, тратить время считается просто нерациональным, ведь старики и старухи – народ не денежный, а значит, поиметь с них нечего. С другой, Антон, кажется, внимательно следит за происходящим в отделении, и причину его внимания я пока определить не могла. Почему он решил, что имеет право разговаривать со мной так, словно я ему подружка? Да мы, черт подери, едва знакомы! Но в одном я все же собиралась последовать совету Антона: Ильяс сегодня напрасно прождет меня в своем кабинете с коньячком наготове!

* * *

Можно сказать, мне повезло: в последний день недели все врачи спешат разбежаться по домам, поэтому коридоры опустели еще до пяти. Марина, выглядевшая уставшей и помятой, уходила последней.

– Жаль, что ты сегодня дежуришь, – посетовала она, хотя сама же и «удружила» мне с дежурством. – Мы могли бы снова сходить в бар и немного расслабиться…

Вот уж чего мне совсем не хотелось! Я готова была выдержать пьяные откровения старшей медсестры в первый раз, потому что почерпнула от нее много интересной информации, но проводить с ней все вечера совершенно не входило в мои планы! И тем не менее произнесла я огорченно:

– Да, действительно жаль!

– Здесь по выходным ночью спокойно, – решила утешить меня Марина. – Так что закончишь с бумажками и можешь с чистой совестью ложиться спать.

– Спасибо, – улыбнулась я. – Так и сделаю.

Разумеется, я вовсе не собиралась следовать совету старшей. Это – мой первый шанс оказаться в отделении одной, и я никак не могла его упускать. Надо постараться хоть что-то выяснить, потому что я провела в больнице уже почти неделю, но мне пока абсолютно нечего сообщить Лицкявичусу.

Вскоре пациенты разбрелись по своим палатам. Часы посещения закончились, и свет приглушили. Я сидела за стойкой и выжидала, пока все успокоится. Я уже раздала пациентам вечернюю порцию лекарств и сделала необходимые уколы. Пятница хороша еще и тем, что многие уходят домой на выходные, ведь все равно нет никаких процедур. Значит, сегодня в отделении будет примерно на треть меньше народу, чем обычно.

После разочарования с журналом (там не обнаружилось ни одного имени из списка Лицкявичуса) я пришла к выводу, что мне просто необходимо порыться в компьютере Марины и ее бумагах. Если и это не даст никаких результатов, то придется рискнуть в приемном отделении. Глава ОМР обозначил мою задачу просто: смотреть в оба и докладывать обо всех подозрительных вещах, происходящих в больнице. Он не просил меня искать пропавших пенсионеров, а лишь сказал, чтобы я сообщила ему, если кого-то увижу. Тем не менее я решила уделить данному делу особое внимание.

Едва дождавшись, пока все улягутся, я встала и прошла к кабинету Марины. Никого из медперсонала в отделении не осталось, дежурный ординатор уже спустился в приемный покой. А если в коридор невзначай выйдет кто-то из пациентов-полуночников, то он и понятия не имеет о том, что мне в кабинете старшей медсестры, вообще-то, делать нечего.

К счастью, Марина разбрасывала ключи где попало. Чаще всего они просто лежали на столе в ее кабинете, обычно незапертом, когда она находилась в больнице. Поэтому мне не составило труда в один из дней умыкнуть всю связку на некоторое время, договорившись предварительно с Викой, которая за двадцать минут сделала мне необходимые копии, и ключи старшей благополучно вернулись на свое место.

Едва усевшись в кресло и включив компьютер и настольную лампу, я выяснила, что Марина, несмотря на явное пристрастие к выпивке и обиду на весь белый свет, является человеком аккуратным. Информация содержалась в папках, выведенных на «рабочий стол» в виде иконок, так что мне не пришлось долго разыскивать необходимые записи. Я просмотрела календари за два предыдущих месяца и ничего подозрительного не нашла, но, перейдя к календарю за апрель, едва не подскочила от радости, заметив в списке поступивших в отделение пациентов две знакомые фамилии – Тихомирова и Стариков. Инициалы соответствовали пропавшим пенсионерам, и я стала читать скудную информацию.

Судя по записям, Стариков лежал в неврологии с гипертоническим кризом, а Тихомирова, являясь постоянным «клиентом» больницы, проходила плановую госпитализацию. В записях Марины значилось, что Илья Петрович Стариков поступил двенадцатого апреля, аккурат в День космонавтики, а Елена Андреевна Тихомирова – двумя неделями позже. Однако я так и не смогла понять, выписались пациенты или нет – в графе «выписка» было пусто. Правда, Тихомирова и Стариков оказались отнюдь не единственными, у кого отсутствовали сведения о выписке.

Я откинулась на спинку сиденья и задумалась. В данный момент этих двух людей в отделении нет. Да и не может быть, учитывая срок давности. Так куда же они делись и почему Марина не потрудилась внести в календарь информацию о них? Конечно, могло быть и так: бумажная документация оформляется первой, и только потом сведения заносятся в компьютер. Возможно, Марина не успела или просто забыла? Следовательно, требуется найти бумажные журналы: в них определенно должно быть указано, что же все-таки произошло с Тихомировой и Стариковым.

Поднявшись, я принялась обшаривать стол, заваленный пластиковыми и картонными папками. Ничего не обнаружив, склонилась над ящиками стола. Два из них, к моему неудовольствию, были заперты, а в открытых не нашлось никаких важных документов. Но буквально через пару минут я едва не забыла о цели своего визита: за дверью раздались осторожные шаги. Я замерла в идиотской попытке изобразить предмет интерьера на случай, если человеку в коридоре вдруг вздумается войти. Понимая, что свет из Марининого кабинета совершенно явно просачивается наружу, я сообразила – рано или поздно меня обнаружат! Молясь о том, чтобы этим человеком оказался всего лишь блуждающий пациент, мучающийся от бессонницы, я на цыпочках подкралась к двери. Мне показалось, что за ней слышно чье-то тяжелое, но с трудом сдерживаемое дыхание. Кого же, черт подери, принесло сюда в такой час – в половине первого?

Неожиданно шаги стали быстро, почти бегом, удаляться в сторону лифтов. Сосчитав до пяти, я осторожно выглянула в коридор: никого нет. Однако кто-то был здесь всего минуту назад, стоял, как и я, не шевелясь, с наружной стороны двери и явно знал, что внутри находится человек.

Кровь гулко стучала у меня в висках, пока я дрожащими руками запирала кабинет старшей медсестры и на негнущихся ногах шла к стойке дежурной. Правда, примерно через четверть часа, немного придя в себя и снова обретя способность рассуждать более или менее здраво, я подумала, что все не так уж и плохо. Во-первых, мне удалось узнать, что два человека из списка Лицкявичуса и в самом деле являлись какое-то время назад пациентами Светлогорской больницы. Я даже «добыла» даты их госпитализации. Человек, который едва не обнаружил меня в чужом кабинете, не мог быть точно уверен, кто именно там находится. Это могла оказаться и сама Марина. Кому, собственно, известно, что ее нет сегодня в отделении? Только мне и ординатору, а тот сейчас находится в приемном покое. Если бы он неожиданно поднялся наверх и увидел свет в кабинете Марины, то, несомненно, не стал бы сексуально дышать под дверью, а просто открыл бы ее. То, что неизвестный не попытался войти и выяснить, кто находится в кабинете, а просто стоял за дверью и молчал, могло означать лишь одно: он сам боялся быть обнаруженным!

Внезапно приглушенное, какое-то мертвенное сияние ламп, освещающих коридор, показалось мне зловещим. Всего минуту назад я думала, что нахожусь в полной безопасности – вокруг люди, в конце концов, внизу охрана, в соседнем отделении кардиологии тоже есть дежурная медсестра: требуется всего лишь пройти по коридору, пересечь лифтовую площадку, и я окажусь там. Тем не менее ощущение безопасности испарилось. Только теперь я в полной мере осознала, как сильно рисковала, забираясь к Марине. Если в больнице и впрямь творятся какие-то не богоугодные дела, то слишком любопытную медсестру вполне могут посчитать опасной. Мало ли зачем она рыщет по отделению темной ночью, да еще и залезает в чужие кабинеты?

* * *

Сутки отдыха я решила посвятить тому, чтобы прибраться в квартире, которую на месяц мне передали в безвозмездное пользование. В первый день я, правда, уже пробовала разгадать, кто именно оказался столь щедрым, но смогла с некоторой долей определенности лишь установить, что жилплощадь принадлежит мужчине.

Выпив с утра кофе, я принялась методично обшаривать шкафы, начав с прихожей. И через полчаса напряженной работы издала победный клич: у меня в руках оказался увесистый фотоальбом в кожаном переплете.

Я удобно устроилась на диване и открыла первую страницу. С большого снимка, двадцать на тридцать, на меня смотрели человек сорок мужчин и женщин в военной форме. Внимательно вглядываясь в лица, я обнаружила, что видела некоторых из них на праздновании пятидесятилетия Лицкявичуса. Внизу имелась надпись: Беслан, 2000. Дальше шли похожие фотографии, но уже с меньшим количеством персонажей. Среди них я несколько раз наткнулась на фото Никиты – того самого парня, который произнес не вполне понятный мне тост в честь главы ОМР и так здорово играл на гитаре. Кроме того, я увидела мужчину с бородой, который, один из немногих присутствовавших на празднике, позволял себе панибратски разговаривать с юбиляром. Под всеми снимками стояли аккуратные подписи, словно для человека, которому принадлежал альбом, было чрезвычайно важно запомнить все детали.

Вдруг откуда-то из середины на ковер выпала небольшая фотография. Я подняла ее. На ней была запечатлена женщина лет тридцати пяти – сорока, красивая шатенка с серыми глазами. Казалось, фотограф застал ее в тот момент, когда она вовсе не собиралась позировать, а была полностью поглощена собственными мыслями. Ни на самой фотографии, ни на обороте я не нашла ничего, способного объяснить, кто такая эта женщина и как ее снимок попал в альбом, практически полностью посвященный войне. Я лихорадочно начала листать страницы с самого начала, думая, что могла пропустить эту женщину, а она, возможно, находилась среди тех, что находились в группе. С другой стороны, я точно знала, что, раз увидев это лицо, уже не забыла бы его.

Но, как и в случае с моей первой попыткой что-то выяснить о пропавших пенсионерах, я потерпела полное фиаско: вопросов скопилось гораздо больше, чем обнаруживалось ответов. И еще, не знаю почему, меня очень взволновало присутствие фото красивой незнакомки в доме человека, личность которого я так и не установила. Почему? Потому что в глубине души думала, будто квартира принадлежит Лицкявичусу, о котором не знала практически ничего? Единственной информацией, которую мне совершенно случайно удалось из него выудить, стало то, что когда-то он сильно пил и это едва не стоило ему медицинской карьеры. Что я знаю о его семье? Да ничего! Если бы она у него была, то наверняка ее члены присутствовали бы на юбилее, однако я не увидела там никого, кроме бывших сослуживцев Лицкявичуса.

Поняв, что мне, скорее всего, не удастся больше ничего узнать о владельце квартиры, я положила альбом туда, откуда его достала. В конце концов, зачем мне знать что-то сверх того, что сообщил Лицкявичус? Мое дело разобраться со Светлогорской больницей, а все остальное – попытки дилетанта вести собственное расследование.

Нужно использовать свободный день, чтобы забить холодильник: на первое время меня, конечно, обеспечили, но запасы провизии подходили к концу. Самое главное – заканчивался кофе, а я имею обыкновение поглощать его в огромных количествах. Шилов всегда ругает меня за это и безуспешно пытается приучить к зеленому чаю. Но я ничего не могу с собой поделать: понимаю, что Олег совершенно прав и как врач, и как человек, живущий в информационной среде, а все равно предпочитаю черный чай и крепкий черный кофе, которые специалисты-диетологи уже давно официально объявили ядами.

Район, где я временно проживала, никак нельзя было назвать современным и развитым: на несколько больших кварталов здесь имелся всего один большой продуктовый магазин, да и то при обычных обстоятельствах я ни за что не рискнула бы покупать там еду: куры на прилавках выглядели какими-то слишком розовыми и толстыми. Недавно по телевизору показывали программу, в которой рассказывалось, чем нас на самом деле кормят. После нее я вообще не могла есть пару суток, но потом все-таки не выдержала и решила наплевать на увиденное: в конце концов, жить без еды невозможно, а срочно переехать за город и жить натуральным хозяйством не представлялось на тот момент возможным. Так вот, в той передаче бывший работник рынка делился со зрителями секретами «оживления» некондиционных кур и цыплят. Если у птицы истекает срок хранения, ее с помощью шприца накачивают водой, потом протирают отбеливателем, чтобы исчезла синева, или вымачивают в марганцовке. Концентрация препаратов, конечно, слишком мала, чтобы вызвать отравление, но птица с вышедшим сроком годности уже сама по себе представляет немалую опасность, а если еще учесть условия ее хранения… Отбросив дурные мысли, я буквально сорвала с прилавка упаковку с курицей и швырнула ее в корзину: может, от долгой варки все вредные вещества испарятся?

Подходя к сыро-молочному ряду, граничившему со стойкой, на которой располагался алкоголь, я вдруг заметила знакомое лицо. Это была Марина, и я уже собиралась подойти и поздороваться, как вдруг откуда-то из-за ее спины возник… Ильяс Ахатович Урманчеев. В руках он держал бутылку, насколько я могла видеть со своего места, довольно дорогого коньяка.

Интересные дела получаются: психоаналитик и старшая медсестра вместе зашли в магазин, чтобы купить выпивку? Они вели себя не как влюбленная парочка (в смысле, никаких там обжиманий и шептаний на ушко), а совсем наоборот – казались парой, давно живущей вместе, как муж и жена, чей серебряный юбилей уже давно ушел в прошлое. Ничего себе! Значит, Марина – еще одна любовница Урманчеева? Не потому ли Антон так настойчиво советовал мне держаться подальше от них обоих? Тем не менее из общения с ней у меня сложилось впечатление, что старшая не слишком высокого мнения о «шринке». Однако, судя по всему, это не мешает ей иметь с ним, так сказать, неуставные отношения!

Спрятавшись за стойкой с йогуртами, я наблюдала за тем, как Ильяс и Марина направляются к кассам. Они не разговаривали между собой, но то, что они именно вместе, сомнений не вызывало.

* * *

В отделении царил настоящий дурдом: был приемный день, и люди все поступали и поступали. Стояла невероятная жара и духота, словно перед грозой, и метеозависимые пациенты-гипертоники становились нашими первыми клиентами. Трудность представляло то, что Светлогорка, не имея возможности «выбирать» пациентов, как делают многие другие больницы, вынуждена принимать всех подряд. Это включало как инсультников, многие из которых «лежачие» и требующие особого ухода, так и плановых больных и вообще всех тех, кого в силу разных причин отказались принимать по «Скорой» другие больницы. Именно поэтому сейчас вдоль стен стояли койки, на которых лежали больные, так как места в палатах оказались заняты. Марина носилась по отделению, подгоняя медсестер, уже сбившихся с ног, и ругаясь с санитарами, которые все везли и везли больных, хотя и сами прекрасно видели, что в коридорах уже яблоку негде упасть.

– Мне нужен капотен, – бросила Марина, пробегая мимо меня. – И еще флунитразепам с бетасерком-24. Сбегай на склад, лады? Вот тебе заявка.

Я была только рада заданию: смотреть, как страдающие люди вынуждены маяться в коридоре, в шуме и гвалте, когда у них раскалывается от боли голова, и знать, что к ним еще не скоро подойдут, чтобы оказать помощь, было очень тягостно.

Частенько можно услышать: врачи – черствые люди. В чем-то это действительно правда: постоянная работа с больными людьми учит не принимать их беды, как свои, иначе врач превратится в священника. Но все, в конечном итоге, зависит от самого человека. Есть люди, способные полностью абстрагироваться от личностного аспекта и заниматься лишь непосредственной работой, и те, кто относится к данной категории, вовсе не обязательно плохие специалисты. Скорее даже наоборот. Я же, как ни старалась, за всю свою жизнь так и не смогла избавиться от сочувствия к людям. Это тем более странно, что моя работа анестезиолога практически вообще не предполагает общения лицом к лицу. Я получаю «клиента» в полубессознательном состоянии, довожу его до полной отключки и покидаю тогда, когда он еще не окончательно пришел в себя. А здесь, изображая медсестру, мне каждый день приходится иметь дело не с «телами» или «материалом», как называют пациентов хирурги, а с личностями, причем личностями страдающими, ведь в больницу никто не попадает просто так, от нечего делать.

С парнем на складе я еще не имела возможности познакомиться – и, честно говоря, слава богу, потому что он оказался здоровенным мужиком лет под сорок, похожим на мифического Цербера – такой же мордастый, с отвисшими, как у мастифа, щеками и маленькими цепкими глазками, которыми он ощупывал собеседника, словно металлоискатель в аэропорту. Белый халат, хоть и был прямо-таки невероятных размеров, обтягивал парня, как водолазный костюм, поэтому он не мог засунуть в карманы плотно прижатые к бедрам свои медвежьи лапы: туда поместились лишь его большие пальцы.

– Чего надо? – подозрительно поинтересовался он, едва я распахнула дверь на склад.

– Капотен, бетасерк и флунитразепам, – ответила я как можно дружелюбнее, несмотря на то что обстановка к этому отнюдь не располагала.

– А ключ от квартиры, где деньги лежат? – последовала немедленная реакция.

Я непонимающе уставилась на него.

– Нету флунитразепама, – со вздохом, словно разговаривая с умственно неполноценной, пояснил кладовщик. – Вообще снотворных нет.

– Как это – нет? – удивилась я. – А почему не заказываете?

Он снова вздохнул – так глубоко и горестно, словно вся вселенская скорбь лежала лишь на его мощных плечах.

– Заявка подана еще месяц назад. Ждем-с!

– Ладно, – сказала я. – А капотен?

– Один блистер могу дать – больше нет. И бетасерк найду. Только двадцать четвертого нет, есть восемнадцатый.

– Ладно, давайте что есть.

Чувствуя себя нищей, просящей подаяние на паперти, я, зажав в руке драгоценный капотен и бетасерк, вернулась в неврологию. Выслушав меня, Марина начала орать:

– Как один блистер?! Да на кой мне эти кошкины слезы, скажи на милость? У меня пол-отделения в предынсультном состоянии! А флунитразепам? Как я, спрашивается, должна больных спать укладывать?! А бетасерк… У меня две тетки с головокружениями, и что прикажешь делать в такой ситуации?!

Наконец Марина, похоже, осознала, что перевела стрелки не на того человека, и замолкла. Запустив пятерню в волосы, она сказала:

– Ладно, забудь! Давай, что добыла, попробую приспособиться как-то. Что-то не то здесь происходит: в последнее время со склада пропадают медикаменты – в основном снотворные и обезболивающие средства.

– Может, кто-то из персонала наркотой балуется? – рискнула предположить я.

– Ну, разумеется, так оно и есть! – сердито сверкнула глазами Марина: разве можно быть такой тупой, чтобы сразу этого не понять? – Только вот кто тот засранец? Заявки на медикаменты ложатся на стол к начальству и порастают быльем… В общем, так, Анюта: беги-ка ты по отделениям и попытайся найти мне какие-нибудь снотворные – любые! И еще капотена, потому что то, что ты принесла, сама понимаешь, капля в море.

Я ничуть не возражала. У меня появился вполне законный предлог пробежаться по кардиологии и терапии, где, по словам Лицкявичуса, могли находиться некоторые из пропавших людей. Конечно, выпрашивать лекарства у медсестер других отделений – не самое приятное занятие, но ведь этим занималась не я, а Анна Евстафьева, так чего же мне, спрашивается, стыдиться…

К концу рабочего дня ноги у меня гудели от бесконечной беготни, а результат оказался самый что ни на есть нулевой. Нет, мне, конечно, удалось-таки раздобыть требуемые медикаменты, но вот в том, что касалось расследования, я снова зашла в тупик. Наверное, я все же взялась не за свое дело: любая другая на моем месте уже давно нарыла бы какие-нибудь полезные сведения. За неделю пребывания в Светлогорке я только и смогла узнать, что со склада пропадают лекарства. На мой взгляд, это лишь означало, что среди персонала больницы имеется наркозависимый человек, у которого каким-то образом появился доступ к хранилищу.

Теперь я старалась как можно реже попадаться на глаза Марине вечерами, чтобы ей вновь не пришло в голову потащить меня в бар. Поначалу я надеялась, что из ее пьяных разговоров мне удастся почерпнуть информацию, которую я смогла бы использовать в расследовании, но быстро стало ясно: Звонарева способна разговаривать только о себе.

Проходя по коридору к сестринской, я с удовлетворением заметила, что почти всех больных, поступивших утром, разместили в палатах. Коридоры от этого стали заметно шире! Однако три койки все еще стояли в проходах. На одной из них тихонько лежала старушка – божий одуванчик. Лет, наверное, восьмидесяти или около того, она молча смотрела в потолок. Когда я проходила мимо, пациентка взглянула мне прямо в глаза, и внутри у меня все сжалось в комок. Как она будет спать ночью в темном, холодном коридоре? Мимо постоянно будет ходить дежурная сестра или ординатор, свет приглушат, но не выключат, и бедняге придется спать в совершенно ужасных условиях. А в туалет сходить? Старой женщине наверняка приходится вставать раз по пять в течение ночи…

– Как вы? – спросила я, наклоняясь над койкой, на которой старушка казалась маленькой и жалкой, словно самодельная тряпичная кукла довоенных времен. – Вам дали снотворное?

– Да оно мне не помогает, дочка, – вздохнула старушка. – Но ты не волнуйся, я привыкла ночами не спать… Как тебя звать?

– Анна… Аня.

– А меня – Полина Игнатьевна Сапелкина.

Теперь вздохнула я: как только узнаешь имя человека, он тут же каким-то магическим образом перестает быть для тебя чужаком. Ты начинаешь воспринимать его как знакомого, хоть и видел всего несколько минут.

Подойдя ко второму посту, где сидела медсестра Наташа, я сказала:

– Слушай, у нас тут старушка лежит… Надо срочно что-то предпринять: она ведь так и загнуться может! Какие у нее показатели давления?

Наташа сперва одарила меня устало-презрительным взглядом, но потом все же соизволила порыться в записях.

– Сто пятьдесят девять на сто, – ответила она минуту спустя.

– Надо найти ей место в палате, – твердо сказала я.

– Да в какую? – раздраженно развела руками девушка. – Везде на две-три койки больше, чем положено. Случись какая проверка, нас же насмерть закошмарят!

– И все-таки нужно, – настаивала я.

– Ну, если сама найдешь – ради бога, только я об этом ничего не знаю. Так и скажу, если спросят!

Я быстренько обежала палаты, прикидывая, куда можно вкатить еще одну койку, и пришла к выводу, что Наташа права: места катастрофически не хватало! Картина в отделении напоминала полевой госпиталь где-нибудь в Чечне во время военных действий. Как можно в одну больницу свозить такое огромное количество больных, ничуть не интересуясь, могут ли их принять и обслужить достойным образом?! Теперь я начинала понимать, почему Марина похожа на выжатый лимон: работа в таком заведении, должно быть, высасывает все жизненные силы. Ведь если, как предупреждала Наташа, случится проверка, то все шишки упадут прямиком на голову Звонаревой: заведующая, разумеется, скажет, что размещение пациентов – дело старшей медсестры, а сама она слишком занята, чтобы заниматься подобными мелочами.

И тут мне в голову пришла, как мне показалось, гениальная мысль: а сестринская, собственно, на что? Дежурная все равно сидит в коридоре и там же ляжет спать на диване. Сестринская до утра стоит запертая. Кроме того, в ней имеется туалет и умывальник. К сожалению, туда поместится только одна койка, да и то с трудом, иначе я попыталась бы разместить и две другие – в тесноте, как говорится, да не в обиде. Но я понимала, что удастся приткнуть в сестринскую только Полину Игнатьевну.

Когда я сказала об этом Наташе, та замахала руками:

– Да ты что, Анька, в самом деле? Марина нам голову снимет за такие дела!

– А если старушенция, скажем, коньки ночью отбросит – у кого голова полетит, а? – не сдавалась я.

– Ну смотри… Только я скажу, что ты это сделала, не спросив меня! – предупредила Наташа, сдаваясь.

Я радостно кинулась к Сапелкиной, по дороге перехватив Антона, который, похоже, и не собирался уходить: на нем по-прежнему был белый халат, а в руке он держал пакетик чипсов. Вместе с ним мы втолкнули койку в сестринскую и попытались расположить ее так, чтобы можно было беспрепятственно открывать и закрывать дверь.

– Ой, спасибо вам, ребятки! – радостно бормотала Полина Игнатьевна, вращая маленькой птичьей головкой и переводя взгляд слезящихся бесцветных глаз с меня на Антона и обратно. – Бог вас вознаградит!

– Ну, так это когда еще будет… – усмехнулся медбрат, многозначительно поглядев на меня.

– Вот, – спохватилась старушка, засунув руку в карман халата и вытаскивая две мятые пятидесятирублевые бумажки. – У меня больше нету…

– Да что вы, Полина Игнатьевна! – возмутилась я, отшатнувшись.

– Большое вам человеческое спасибо, Полина Игнатьевна, – перебил меня Антон, ловким движением фокусника выдергивая купюры из узловатых пальцев Сапелкиной. – А теперь – баиньки. Туалет – вон там. – И он ткнул пальцем в сторону маленькой дверцы.

Когда мы вышли в коридор, Антон вдруг развернул меня к себе одним резким движением: я и не подозревала в этом парне столько силы.

– Слушай, ты, Флоренс Найтингейл! – прошипел он, вцепившись в мои плечи с таким остервенением, словно собирался продавить их до самых костей. – Ты нам тут бизнес не порть: пришла без году неделя как, а уже пытаешься ломать устои, которые не ты создавала! Если хочешь здесь работать, заруби себе на носу: здесь каждый выживает, как может, и то, что дают эти тетки и дядьки, – наша единственная возможность существовать на ту зарплату, которую так «щедро» платит нам любимое государство!

– Но она же – одинокая пенсионерка, Антон! – пропищала я, тщетно пытаясь вырваться из цепких рук молодого человека. – Откуда у нее деньги?

– Она, между прочим, тут получает какую-никакую, а бесплатную жратву, койку и уход…

– Ага, какой-никакой, – выдавила из себя я.

– А хоть какой! – рявкнул медбрат. – Думаешь, я не знаю, кто ты такая? Без пяти минут зэчка, а все туда же – правду искать, да?

Я похолодела: откуда Антон мог узнать о том, что я рассказала только Марине? Странное дело: я ни на секунду не забывала, что Анна Евстафьева – всего лишь миф, легенда, и все же факт, что Антон Головатый в курсе ее проблем, неприятно меня поразил.

В тот момент пальцы Антона разжались, и я едва устояла на ногах.

– Будь хорошей девочкой, – сказал парень совершенно нормальным голосом, словно и не пытался минуту назад мне недвусмысленно угрожать, – и тогда мы с тобой поладим.

И снова в улыбке, которой он наградил меня напоследок, участвовали только губы, а глаза смотрели холодно и походили на серый влажный гранит, которым облицованы питерские набережные.

Когда Антон ушел, я вдруг с удивлением обнаружила у себя в руке пятидесятирублевую купюру: очевидно, он всунул ее туда перед тем, как меня отпустить. Обернувшись, я заметила Наташу. Она тут же отвернулась, но я поняла, что девушка все видела и слышала.

Потрясло меня вовсе не содержание нашей стычки с Антоном, нет: всем, кто хоть немного знаком с системой здравоохранения, известно, что деньги с пациентов берут все – от санитарки до главного врача, различаются лишь тарифы. И, естественно, как в любой системе, в этой тоже есть свои исключения, но они редки и кажутся странными не только медицинским работникам, но и многим пациентам, привыкшим давать. Любимая шутка врачей: медицина у нас бесплатная, платное только лечение.

Одним словом, сам факт произошедшего не мог меня сильно взбудоражить. Что меня действительно испугало, так это выражение лица и глаз Антона: он готов был убить меня в тот момент, я нисколько не сомневалась! Из-за полтинника, который он мог недополучить? Или есть что-то еще, чего я не знаю? Я чувствовала: медбрат наблюдает за мной очень внимательно, везде, куда бы я ни шла, меня преследовали его глаза. У меня что, первые признаки паранойи?

У себя дома – вернее, дома у Анны Евстафьевой, о чем я не устаю себе постоянно напоминать, чтобы окончательно не слиться с выдуманным персонажем, – я не находила себе места, размышляя, стоит ли рассказывать Вике, а следовательно, и Лицкявичусу о том, что случилось. В конце концов я решила ничего не говорить: Андрей Эдуардович может посчитать, что я слишком мнительна, и, чего доброго, отзовет с задания, а мне как раз сейчас становилось по-настоящему интересно.

* * *

С самого утра Марина ворвалась в коридор, зычно крича:

– Главный всех требует на летучку! Давайте-ка, пошевеливайтесь!

В нашей больнице летучки происходят регулярно. Обычно по понедельникам, но иногда случаются и экстренные. Главврач, как правило, требует присутствия всех и каждого, вплоть до уборщиц и нянечек. Мы считаем, ему просто нравится покрасоваться перед всем коллективом, напустив на себя важный вид человека, обремененного огромной ответственностью за всех нас, а потому справедливо рассчитывающего на то, что мы оценим его нечеловеческие усилия по обеспечению нас работой и зарплатой, о которых он неустанно нам напоминает. Главный врач Светлогорской больницы, насколько я уже успела понять, публичности не любил. Оно и понятно: по словам Лицкявичуса, его предшественника сняли меньше года назад с формулировкой «за злоупотребление служебным положением». Родион Петрович Самохвалов слыл человеком осторожным и старался без крайней нужды не общаться ни с кем, кроме собственного зама и заведующих отделениями.

– Не знаешь, о чем он собирается говорить? – едва поспевая за Мариной, спросила я на ходу.

– Понятия не имею, – потрясла та головой: мне показалось, что старшая медсестра полностью поглощена собственными мыслями.

Когда мы вошли в конференц-зал, там уже яблоку негде было упасть. Помещение оказалось гораздо меньше нашего и, разумеется, не было оборудовано по первому классу: несколько рядов старых стульев и кафедра на небольшом приступке – вот и все «оснащение» зала.

Самохвалов даже не взглянул в нашу сторону, и мы с Мариной, тихонько проскользнув в дверь, притулились около стенки. Оттуда нам было все прекрасно видно и слышно.

– И это должно прекратиться! – вещал между тем главный. – У нас, господа, бюджетное финансирование, и медикаментов всегда не хватает, поэтому старайтесь, чтобы за них платили пациенты. По мере возможности, разумеется, ведь никого заставлять мы не имеем права. Убеждайте людей, что у больницы нет средств на дорогие лекарства, включая снотворные и обезболивающие средства. Особенно это касается отделений хирургии, кардиологии и неврологии! – И он вперил свой орлиный взгляд в зал.

Надо сказать, Родион Петрович оказался личностью, занимающей довольно много места: высокий, под два метра ростом, и весом килограммов в сто пятьдесят, он легко подавлял окружающих своими габаритами. Голос у него, напротив, был слишком высоким и пронзительным, никак не соответствующим столь внушительным размерам.

– Заметь, – шепнула мне Марина желчно, – ни словом не обмолвился о том, что со склада пропадают препараты. А ведь мы уже тонну, наверное, служебных записок метнули ему на стол!

– А как мы станем требовать с пациентов деньги? – прошелестела в ответ я. – Да у нас же в отделении одни старики да старухи! Это же не гостиница, в конце концов! Койку предоставили бесплатно, а за обслуживание, получается, они платить должны?

– Ну, не нам с тобой порядки менять, – проговорила Марина тихо.

– И еще, – продолжал главный. – Мы уже не раз обсуждали такой момент: не стоит тянуть с выпиской. Нам не по карману держать пациентов в больнице и занимать койко-места, поэтому старайтесь отправлять их домой как можно раньше. Народ, можно сказать, штабелями складывают у входной двери, а мы никак не можем освободить места! Я слышал, что в некоторых отделениях даже занимали служебные помещения. Это никуда не годится, вот что я вам, друзья мои, скажу!

Впереди маячил обесцвеченный донельзя затылок нашей заведующей. При словах Самохвалова она нервно заерзала на своем стуле, сообразив, что речь идет и о неврологии в том числе.

После летучки, продлившейся около пятнадцати минут, мы вернулись к себе и разошлись по рабочим местам. Занимаясь обычной рутиной, я обнаружила, что всех больных, к счастью, уже распределили по палатам, которые были загружены больше, чем положено. По крайней мере никто не лежал в коридоре на сквозняке. Моя бабушка, Полина Игнатьевна, оказалась в шестой палате вместе с женщинами гораздо моложе ее. Вот и хорошо, потому что те, в случае чего, смогут помочь престарелой подруге по несчастью. В карте Полины Игнатьевны значилось, что она инсулиновый диабетик, поэтому я ввела ей инсулин, который еще до летучки Марина выцыганила со склада. Судя по тому, что сказал сегодня главный, отныне Полине Игнатьевне придется самой себя обеспечивать жизненно важным препаратом.

– У вас есть кому принести лекарство? – поинтересовалась я у старушки.

– Да уж попрошу кого-нибудь… Что ж такое, Анечка, почему в больнице нет самого необходимого?

– А потому, – вмешался Антон, входя сразу с двумя капельницами, – что инсулин, например, в неврологии не положен. В терапии, бабуль, пожалуйста, здесь у нас строго определенный лимит, да и то всем не хватает. Так вот и живем!

Полина Игнатьевна лишь горестно вздохнула. Я не понаслышке знала, что достать инсулин определенной группы в наше время – занятие не из легких: хоть на него и положена квота, пациентам все равно приходится очень долго ждать, потому что социальные аптеки, как и больницы, постоянно недополучают медикаменты.

– Спасибо тебе, дочка, за все, – улыбнулась старушка, когда Антон поставил капельницы двум женщинам на соседних койках и вышел. – А то другая медсестричка очень уж сердитая. Может, дома у нее не все в порядке?

– Наташа, что ли? – уточнила я.

– Ага, Наташа, – кивнула моя собеседница. – Все время орет – аж уши закладывает!

Да уж, Наталья, она такая. Не знаю, что с ней не так. Молодая девица, тридцати еще нет, но вечно всем недовольна: и больных много, и беспокойные они, и зарплата маленькая, и начальство дожимает… В общем, проблемы, как у всех, но большинство как-то умудряется с ними справляться, не выливая на окружающих ушаты помоев. На удивление, я оказалась чуть ли не единственной в отделении, кто мог общаться с Наташей относительно миролюбиво. Возможно, потому, что я старалась не реагировать на ее колкости и не любила скандалить, а может, просто еще недостаточно долго работала с ней бок о бок.

Сидя за стойкой, я заполняла журнал, как вдруг на него упала чья-то тень. Подняв голову, увидела психоаналитика. Тот выглядел недовольным и хмурил брови.

– Ну, и чем будешь оправдываться? – спросил мужчина сурово, постукивая костяшками пальцев по стойке.

– В смысле? – переспросила я, хоть и прекрасно поняла, что Урманчеев имеет в виду.

– Ты должна была прийти ко мне в кабинет – кофе попить. Помнишь?

– Я?! Ой, Ильяс Ахатович, совсем забыла… Вы уж извините меня, замоталась!

Я не знала, насколько убедительна моя игра, но психоаналитик, похоже, в нее поверил: вот и верь после этого в чудеса психотерапии и проницательность специалистов, ее практикующих!

– Ладно-ладно, – примирительно сказал он, – у тебя еще будет шанс все исправить. Как насчет…

В тот момент открылась дверь кабинета Марины, и сама старшая медсестра показалась на пороге. Урманчеев мгновенно сориентировался и, выхватив у меня из рук журнал, сделал вид, что внимательно его изучает. Марина подозрительно посмотрела на нас, но не сказала ни слова и направилась в сторону кабинета заведующей.

– А вы к нам что-то зачастили, Ильяс Ахатович, – заметила я, когда опасность миновала. – По-моему, в нашем отделении у вас не так уж много клиентуры: пациенты здесь лежат самые бедные.

– Ты на что намекаешь? – вроде как обиделся психоаналитик. – У нас лечение для всех одинаковое, и возможности – тоже. А денег, милочка, мне хватает, не жалуюсь.

С этими словами он положил журнал на место и, горделиво расправив плечи и вытянув шею, словно птица-секретарь, удалился в палату.

– Опять приставал? – поинтересовался Антон. Он как раз проходил мимо, катя впереди себя капельницы, только что снятые в палате Полины Игнатьевны.

– А к кому он пришел? – не отвечая, спросила я медбрата. – Вроде бы в той палате одни пенсионеры лежат.

– Так и есть, – кивнула Антон. – Похоже, к старушенции твоей подкатывает. Даже на стул сел и записывать что-то начал, а ведь обычно просто в дверях постоит – и убегает, будто за ним черти гонятся.

– Интересно… – пробормотала я. – Что ему может быть нужно от Полины Игнатьевны?

– Понятия не имею, – повел плечами Антон. – А тебе не все равно?

Откровенничать я с ним не собиралась, еще не вполне понимая, как именно следует вести себя с этим парнем. Но вот что нужно Урманчееву от пожилой пациентки, которая не платит дополнительных денег?

* * *

Я старательно избегала встреч с Урманчеевым с глазу на глаз и снова морально готовилась провести ночь в отделении в полном одиночестве. Странно, но мне показалось, что Марина стала вести себя со мной более холодно, чем в самом начале, когда я только появилась. Она как будто специально поставила меня на дежурство, словно забыв о том, что я работала подряд несколько смен. В любом случае нельзя, чтобы это время оказалось потраченным впустую: сегодня просто необходимо наконец выяснить, что случилось с теми двумя пациентами, сведения о выписке которых отсутствуют в компьютере Марины. Видимо, придется наведаться в приемный покой и каким-то образом узнать, нет ли сведений там, хотя в отношении того, как именно все нужно проделать, у меня пока даже плана не имелось.

Когда все больные улеглись, я спустилась на первый этаж. Там было тихо, но дежурный персонал находился на месте. Я немного покрутилась вокруг, но, поняв, что своим присутствием не вызываю ничего, кроме удивления, решила ретироваться.

Прикорнув на диване, я, видимо, ненадолго отключилась, потому что когда открыла глаза и взглянула на настенные часы, те показывали половину второго ночи. В коридоре царила полная тишина, и именно поэтому какой-то посторонний звук был слышен особенно отчетливо. Я встала и, не надевая туфель, крадучись двинулась в том направлении. По спине у меня бегали мурашки. Я ощущала себя героиней фильма ужасов, которая в полной темноте спускается в подвал, открывает дверь, за которой ее поджидает маньяк-убийца, и бесстрашно входит, даже не позаботившись о том, чтобы прихватить какое-нибудь подручное средство для самообороны. В такие минуты всегда хочется закричать: «Стой! Не ходи туда!» Но это все равно не сработает, так как по сценарию героиню обязательно должны убить и расчленить по крайней мере кусков на десять-пятнадцать.

По мере продвижения по коридору я сообразила, что шум доносится из бельевой. Интересно, кому и что могло понадобиться там в такое время?

– Эй, кто здесь? – тихо спросила я, приоткрывая дверь.

Темнота внутри позволяла предположить: кто бы ни находился в бельевой, он знал там все как свои пять пальцев и легко ориентировался на ощупь.

Звуки прекратились, словно тот, кто находился внутри, надеялся остаться незамеченным. Однако я не намеревалась предоставлять ему такую возможность. И, не входя, принялась рукой нашаривать в правом углу выключатель. Надавив на него, я зажмурилась от яркого света, резко контрастировавшего с полутьмой коридора, и увидела Антона.

– Господи, как же ты меня напугал! – воскликнула я, расслабившись.

– А кого ты ожидала здесь увидеть? – спросил медбрат, ухмыльнувшись. Однако мне тут же стало ясно, что он напуган не меньше моего.

– Да кого угодно! Кому вообще может понадобиться ковыряться тут в темноте?

Только теперь я заметила лежащую у ног медбрата спортивную сумку с надписью «Nike». Она была приоткрыта и явно не пуста.

– Мне… э… кое-что понадобилось, – пробормотал он, проследив за моим взглядом. – Оставил… одну вещицу, понимаешь ли.

– В самом деле? – подняла я бровь. – И она тебе так необходима, что ты решил притащиться сюда среди ночи?

– Да, есть такие вещи, Аннушка, без которых просто невозможно обойтись, – подтвердил парень.

По его виску стекла капелька пота и закатилась за воротник рубашки. Понимая, что, возможно, рискую, связываясь с этим человеком, я все же не смогла совладать с любопытством и, быстро подойдя к сумке, раскрыла ее. И не поверила своим глазам. Внутри лежали коробочки и блистеры с феназепамом, фенобарбиталом, теофедрином, андепалом…

– Боже ты мой… – пробормотала я, отшатнувшись. – Да тут у тебя целая аптека! Откуда…

Еще не закончив вопроса, я уже знала ответ: вот куда, оказывается, пропадают медикаменты со склада!

– Ты не понимаешь! – воскликнул Антон, сделав шаг ко мне, но я быстро отскочила к двери.

– Не вздумай подходить, а то закричу! – предупредила я, держа створку рукой: так мне казалось безопаснее, хоть в коридоре и не было ни души.

– Не дури, Анна! Что, ты думаешь, я могу с тобой сделать? – развел руками Антон.

– Уж и не знаю теперь – после того, что увидела!

– Ну что, что такого ты увидела? Мешок с лекарствами?

– И с какими лекарствами! Одних барбитуратов тут на немыслимую сумму. И знаешь, что самое интересное? Именно они в больших количествах пропадают со склада в последнее время!

Антон, очевидно, понял, что отпираться дальше бесполезно. Парень отступил на шаг и запустил пальцы в густую светлую шевелюру. На лице его читалась растерянность, и я осмелела, сообразив, что медбрат, судя по всему, не собирается на меня нападать.

– Что… что ты собираешься делать? – спросил он упавшим голосом.

Я пока не знала ответа на этот вопрос, а потому решила потянуть время, пока не соображу, нельзя ли извлечь из данной ситуации какую-нибудь выгоду.

– Все зависит… – уклончиво произнесла я. – Скажи, зачем тебе такое количество барбитуратов? Сбываешь пациентам? Или приятелям?

– Ничего подобного!

В голосе Антона звучал чуть ли не праведный гнев. Глядя на его покрытое испариной лицо и воспаленные глаза, я вдруг начала кое-что понимать.

– Ты… сам это все принимаешь?

Он отвел взгляд.

– Господи, Антон, да ты же так помрешь! Такое количество… У тебя же медицинское образование, и ты не можешь не знать…

– Да ладно тебе меня лечить! – зло и отрывисто прервал меня парень. – Ты что, моя мамочка?

– Вот она обрадуется-то! – парировала я. – Когда узнает, конечно. А уж когда Марина…

– Сколько ты хочешь? – глухо спросил Антон.

Я подошла к нему, все еще с опаской, но постепенно обретая все большую уверенность. И я уже поняла, как воспользуюсь неожиданно полученной информацией.

– Сколько? – повторил медбрат.

– Ой, Антош, у тебя столько нет, сколько я на самом деле хочу, – ответила я. – Но у тебя все же есть один небольшой шанс.

– Говори!

– Я тут, видишь ли, человек новый, а ты уже какое-то время работаешь, нужных людей знаешь…

– Ты хочешь «толкать» медикаменты? – Глаза парня расширились.

– Да нет, успокойся: если у тебя тут бизнес – дело твое, я не влезаю. Мне нужно, чтобы ты кое-что для меня узнал.

– Узнал? – внезапно насторожившись, переспросил медбрат. – О чем?

– Ничего незаконного. Мне нужны всего лишь сведения о нескольких пациентах, лежавших в больнице. Особенно о двух, если быть точной, но про остальных мне тоже было бы очень интересно выяснить.

Я решила не уточнять, что остальные люди из списка Лицкявичуса, возможно, и вовсе никогда не являлись пациентами Светлогорки: пусть парень поработает, авось найдет что-нибудь стоящее!

Антон смотрел на меня внимательно, склонив голову набок. Выглядел он озадаченным, но, похоже, уже совсем успокоился.

– И ты… никому не расскажешь? – уточнил он наконец.

– Про наш маленький секрет? Клянусь! – И я сделала рукой жест, словно зашивая себе рот. – Ни единой живой душе. Я дам тебе список, а ты, как что-то найдешь, сразу же мне сообщишь. Да, забыла совсем: у меня очень – ну просто очень мало времени! Так что поторопись.

– Идет! – кивнул медбрат. – Кстати, зачем тебе такая информация?

– А вот это, миленький, тебя не касается, – усмехнулась я. – Я же не уточняю, зачем тебе, помимо седативных препаратов, еще и, например, бетасерк – в сумке пачек пять лежит. А еще там есть тулип – у тебя что, холестерин повышенный? Все, между прочим, дорогие лекарства. Кроме того…

– Ладно-ладно! – воздев руки к небу, воскликнул Антон. – Твое дело – твое, а мое – только мое.

– Ну вот и умница! – похвалила я, потрепав его по руке. – Но ты все-таки задумайся, Антоша. О своей жизни задумайся, ведь не мальчик уже, а здоровье, если потеряешь, не вернешь. Зачем тебе травиться?

– Я думал, мы договорились… – криво ухмыльнулся парень. – Каждый занимается только своим делом, верно?

* * *

Сегодня решила зайти в универмаг: одежды, взятой мною из дома, явно не хватало. Мама настояла на том, чтобы самой собрать мне чемодан, и, естественно, позаботилась о теплых вещах, прослышав о том, что в Скандинавии прохладно даже в июле, так что легких футболок и брюк среди моего «багажа» оказалось всего ничего. Погода же, как назло, стояла невероятно жаркая – столбик термометра показывал тридцать два градуса! Думаю, ничего не может быть хуже жары в городе, особенно таком влажном и грязном, как мой родной Питер. Возможно, меня обвинят в отсутствии патриотизма, но я не считаю патриотизмом восхваление того, от чего меня с души воротит, лишь потому, что я тут живу. Жара заставляла все, чего не замечаешь в прохладную погоду, вылезать наружу: жуткие запахи прогорклого масла и мяса сомнительного качества, доносившиеся из уличных киосков по продаже хычинов и чебуреков, а также «ароматы» близлежащих помоек; толстый слой пыли и грязи на асфальте, плавящемся на солнце, словно масло на огне.

Я убеждала себя в том, что моя поездка – всего лишь необходимость, но в глубине души понимала: это не совсем так. Я просто устала от своего вынужденного одиночества.

Кондиционер в торговом центре успокаивал мою разгоряченную солнцем кожу, и я с удовольствием предалась одному из своих любимых занятий – разглядыванию витрин. Цены пугали нулями, но мне все же удалось приобрести по распродажной цене парочку топов и легкие белые джинсы. Также я купила две пары сандалий (по цене одной, как гласила надпись на ценнике) и длинную цветастую юбку, которая, конечно, больше подходила для пляжа где-нибудь в тропиках, но мне уж больно понравились ее глубокий синий цвет и крупные бордовые лилии.

Настало время возвращаться, ведь я выполнила свой план и, что гораздо важнее, исчерпала материальные резервы. О том, чтобы идти пешком с сумками, не могло быть и речи – жара и тяжести несовместимы. Следуя указаниям Лицкявичуса, я старалась в автобусе не ездить: конечно, мало шансов встретить знакомых так далеко от мест, где я живу и работаю, но наш мир такой маленький! Но сейчас я решила все же прокатиться на общественном транспорте. И меня удивило количество пассажиров в столь ранний час: предполагается, что днем большинство людей должно работать.

Автобус притормозил, и женщина, сидевшая рядом со мной, заторопилась к выходу, проталкиваясь сквозь толпу.

– Не возражаете?

Я удивленно подняла глаза: Лицкявичус ловко опустился на сиденье рядом со мной, прежде чем ушлая девица, надувшая во рту пузырь розовой жвачки, успела среагировать и опередить его.

– Вы? Здесь? – недоуменно пробормотала я.

– Ехал за вами.

От него пахло табаком и дымом. Обычно мне этот запах не нравится: ни мой бывший муж, ни Олег не курят, и я всегда считала отсутствие пагубного пристрастия к сигаретам большим плюсом в мужчине. Тем не менее, как ни странно, Лицкявичусу это шло – и сигаретный дым, и то, как его запах смешивался с ароматом дорогой туалетной воды.

– Мне было необходимо развеяться… – начала я. Но он прервал меня:

– Не надо оправдываться – дело житейское. Честно говоря, удивлен, что вы вообще выдержали так долго. Для вашей деятельной натуры сидение в одиночестве должно казаться настоящим кошмаром.

Я пристыженно опустила глаза. Глава ОМР назвал меня деятельной, но вся моя «деятельность» пока что так ни к чему и не привела!

– Вика передала мне все, что вам удалось выяснить, – продолжал Лицкявичус. – Мы проверили старшую медсестру – похоже, она рассказала вам правду о своем семейном положении. Еще вы просили узнать насчет медбрата…

– Кстати, о нем есть информация! – воскликнула я, радуясь случаю продемонстрировать хоть какие-то полезные сведения.

После моего краткого рассказа о стычке с Антоном и последующем разоблачении его воровства со склада медикаментов Лицкявичус некоторое время молчал.

– Что ж, – произнес он наконец, – это вполне согласуется с тем, что я о нем узнал. Антон Головатый работает в Светлогорской больнице чуть больше года. Судя по отзывам, молодой человек на довольно хорошем счету, а легкие нарушения, например, мелкое вымогательство и злоупотребление горячительными напитками, ему прощают благодаря покровительству старшей медсестры и заведующей отделением, считающей его незаменимым. Но есть одна странность.

– Какая? – жадно впилась я глазами в лицо говорившего.

– До того как Антон появился в больнице, сведения о нем напрочь отсутствуют!

– Серьезно? Да как же такое возможно?

– Вот то-то и странно, – кивнул Лицкявичус. – Я напряг всех своих знакомых в органах, но никто так и не сумел ничего путного выяснить. Создается впечатление, что этого человека не существует…

– Так же, как и моей Анны Евстафьевой! – вырвалось у меня.

– Вот уж нет, – возразил глава ОМР. – Анна как раз существует, только живет она теперь не в Питере, а в Колпине, работает в местной больнице. Она никогда не приезжает в город, потому что все в «вашей» биографии правда – и муж, отобравший квартиру, и отсутствие детей. Мы специально подобрали женщину, информация о которой была бы правдивой: в случае чего любой сможет выяснить правду о ней и увидеть, что она полностью совпадает с вашей «легендой». А вот Головатый… Что-то с ним наверняка нечисто. Поэтому, Агния, будьте предельно осторожны: его агрессивное поведение, конечно, может являться следствием злоупотребления наркотиками и седативными препаратами, но вполне вероятно, медбрат является одним из звеньев в цепи нарушений и злоупотреблений в Светлогорке. Как, например, ему удается доставать медикаменты в таких количествах?

– Может, он знаком с парнем на складе? – предположила я.

– А может, их больше, чем двое.

– Наверное, я зря попросила Антона разыскать пропавших пациентов? – неуверенно спросила я. – Если он с этим связан…

– Вы все сделали правильно, – вновь перебил Лицкявичус. – Поиском пациентов занимаетесь не только вы, но никто до сих пор не выяснил хотя бы той малости, что удалось вам. По крайней мере теперь мы точно знаем, что Тихомирова и Стариков лежали в Светлогорской больнице и что сведения об их выписке отсутствуют в записях отделения. Возможно, они есть в бумажном варианте. Или где-то еще.

– Например, в приемном отделении, – подсказала я. – Мне так и не удалось покопаться в их компьютере, хотя я честно пыталась – дежурные ни на минуту не оставляют его без присмотра! Надеюсь, Антону удастся воспользоваться своими связями.

– Поживем – увидим, – согласился Лицкявичус. – Но, Агния, запомните одно: как только вы почувствуете, что запахло жареным, тут же свяжитесь со мной или с Викой и уносите ноги. Вам ясно?

Я кивнула.

– Учтите, я говорю совершенно серьезно! – продолжил Андрей Эдуардович, видно, подметив, что я не слишком большое значение придала его предостережению. – Я вовсе не намерен терять своих сотрудников, Агния Кирилловна, так и знайте.

Я даже удивилась, как приятно мне было беспокойство главы ОМР. Так приятно, что я даже не стала ему напоминать, что официально не являюсь его сотрудницей. И еще: мое собственное имя в его устах звучало настоящей музыкой, ведь в последнее время меня все называли Анной, и исключение изредка составляли только мама да Вика – и то по телефону.

В свою квартиру я вернулась в приподнятом настроении, точно зная, что моя деятельность действительно приносит хоть маленькую, но пользу. Мне казалось, что я ничего важного не узнала и зря провела в больнице целых две недели, но Лицкявичусу удалось убедить меня в моей неправоте. Теперь я не сомневалась, что выясню еще больше с помощью Антона и, вполне вероятно, смогу помочь людям, попавшим в беду. От моей утренней депрессии не осталось и следа. И даже то, что квартира, где приходилось жить, мне не принадлежит, а каждую вещь для нее выбирал другой, совершенно незнакомый мне человек (что сильнейшим образом раздражало меня еще несколько часов назад), уже не казалось таким неприятным.

* * *

Проходя мимо кровати, расположенной у самой двери палаты, я почувствовала, как лежащая на ней женщина тихонько дернула меня за рукав.

– Вам нехорошо? – встревоженно спросила я.

– Да нет, дело не во мне, – ответила она. – Старушка-то наша, похоже, совсем плоха. Может, не от того ее лечат?

– В смысле?

– Сегодня утром Полина Игнатьевна, как обычно, пошла в туалет и упала! И, между прочим, уже не в первый раз!

Выглядела престарелая пациентка и в самом деле неважно, что было заметно даже невооруженным глазом. Тем не менее я не хотела нагнетать обстановку, а потому бодро поздоровалась с ней и сняла защитный колпачок со шприца с инсулином.

– Утренний укольчик! – заявила я. – Ложимся на бочок!

Полина Игнатьевна с кряхтением повиновалась.

– А почему у нас такая одышка? – поинтересовалась я.

– Ой, Аннушка, уж и не знаю! – жалобно ответила больная. – Ничего понять не могу: давление мне вроде бы снижают, голова не болит, но что-то мне плохо…

– А инсулин-то вам кололи на ночь?

– А как же, все по расписанию!

– Ну-ка, Полина Игнатьевна, – сказала я, откладывая шприц и присаживаясь на койку, – поведайте мне, что вас беспокоит.

Старушка, распахнув глаза, посмотрела на меня. Наверное, она удивилась, с чего вдруг простая медсестра начала разговаривать, как доктор, но спорить не стала: в ее положении любая помощь могла пригодиться. По мере того как пациентка рассказывала, я хмурилась, понимая, что с ней и в самом деле творится нечто непонятное. По всему выходило, что, несмотря на использование инсулина, состояние Полины Игнатьевны не только не улучшалось, но даже ухудшалось. Я готова признать, что многие, особенно из младшего персонала, не любят пациентов, чьи хронические болезни не имеют отношения к отделению, где они в данный момент находятся, – это лишнее беспокойство, даже несмотря на то, что свои лекарства больные покупают сами. Медсестра, в обязанности которой входило сделать Полине Игнатьевне вечерний укол, вполне могла пренебречь своими обязанностями, но старушка поклялась, что укол сделали вовремя. И однако у Сапелкиной наблюдались все симптомы, характерные для повышенного сахара у диабетика, – потливость, усталость, ломота в конечностях.

– Давайте-ка измерим вам сахар, – сказала я, поднимаясь.

Соседи по дому часто нуждались в моем глюкометре, поэтому я всегда носила его в сумке. Начав работать в Светлогорке, все собиралась выложить, но забывала. Аппаратик маленький, а сумка у меня огромная, так что он преспокойно лежал там все это время. Тест-полоски тоже обнаружились там, куда я их засунула, – во внутреннем кармашке.

Вернувшись в палату, я настроила глюкометр и кольнула Сапелкину в безымянный палец. Каждый раз не устаю удивляться тому, до чего дошел научно-технический прогресс. Раньше человеку, чтобы, к примеру, просто выяснить показатели артериального давления, приходилось обращаться в поликлинику или вызывать на дом участкового врача. Теперь существуют мобильные аппараты для измерения давления, при помощи которых пациент сам может контролировать его перепады в течение дня. Глюкометры – тоже необходимость для диабетика, особенно такого, который уже плотно «подсел» на инсулин.

Глюкометр начал обратный отсчет. Когда на экране высветился результат, мои глаза едва не вылезли из орбит.

– Двадцать девять и три?! – не поверила я.

– Сколько?! – в ужасе переспросила старушка.

Действительно, результат приближался к критическому.

– Но, Полина Игнатьевна, этого же просто быть не может! – воскликнула я. – Может, прибор барахлит?

Я провела повторный анализ: цифры «29, 3» оставались на экране, как приклеенные.

– Вы уверены, что получили свою дозу инсулина вчера вечером? – недоумевая, повторила я вопрос.

– Конечно, уверена! – затрясла головой старушка. – Наташа колола… Господи, да что же со мной делается-то, а? Я лучше себя чувствовала, когда попала сюда!

Я по-прежнему сидела на краешке койки, пытаясь сообразить, как такое могло произойти, – и не могла.

– Между прочим, – продолжала Полина Игнатьевна тихо, – я заметила…

Больная внезапно замолчала, и я взглянула на нее вопросительно.

– Что вы заметили?

Пациентка замялась, словно не зная, стоит ли продолжать.

– Ну, эта Наташа… Аннушка, я не хочу возводить на человека напраслину, но…

– Да, Полина Игнатьевна?

С трудом приподнявшись на локте, старушка зашептала мне прямо в ухо:

– После ее уколов мне всегда хуже становится! Когда вы, Аннушка, колете, все хорошо бывает, а когда Наташа…

– Ладненько, – вздохнула я, – давайте-ка сделаем вам укольчик и посмотрим, как он повлияет на сахар.

Вернувшись к пациентке через сорок минут, я обнаружила, что уровень сахара снизился почти на двадцать пунктов. Полина Игнатьевна выглядела сонной, но я не заметила у нее испарины или других признаков приближающейся диабетической комы. И как это прикажете понимать?

Мне пришла в голову одна мысль – крамольная сверх всякой меры, конечно, но никак по-другому объяснить происходящее я просто не могла. Оглянувшись и убедившись, что все пациентки либо спят, либо заняты чтением газет и журналов, я подошла к мусорному ведру, стоявшему у входа в палату. Оно оказалось наполовину полным. Прихватив его с собой, я быстренько покинула помещение.

По дороге мне встретился Антон.

– Куда ты ведерко прешь, а? С паршивой овцы хоть шерсти клок?

Очевидно, он намекал на то, что и я не безгрешна – хочу вынести с рабочего места хотя бы мусорный бачок. Я решила никак не реагировать на его слова и вместо этого спросила:

– Ты помнишь о нашем договоре?

– Не волнуйся, не забыл, – ответил Антон. – Как что узнаю – сообщу.

Наверное, я выглядела глупо, шествуя по коридору с ведром, почти полным мусора, потому что все, кто встречался на пути к сестринской, смотрели на меня с удивлением.

Закрыв дверь, я осталась в полном одиночестве. Покопавшись в сумке, нашарила несколько полиэтиленовых пакетов. Они, разумеется, не стерильные, но, за неимением лучшего, сойдут. Конечно, мало приятного в том, чтобы копаться в мусоре, – помимо нескольких шприцев, ватных тампонов и осколков ампул я заметила две окровавленные гигиенические прокладки. Однако выбора у меня не было, и я, надев перчатки, погрузила руки в ведро. Шприцев было штук десять, но инсулиновых всего три. Я сложила их в один из пакетов. Мне повезло, что мусор не выносили со вчерашнего дня! На всякий случай положила во второй полиэтиленовый пакет и остальные шприцы, а в отдельный – осколки всех ампул.

В обеденный перерыв я встретилась с Викой и передала ей пакеты.

– Что именно мы должны искать? – спросила девушка.

– «Паленый» инсулин. Если инъекции не помогают диабетику, значит, с ними что-то не в порядке. Инсулин Сапелкиной принес кто-то из знакомых, поэтому есть два варианта: либо аптеку снабжает «левый» поставщик, либо инсулин подменяют прямо в больнице.

– Разберемся, – пообещала Вика.

Вернувшись, я увидела Марину, склонившуюся над журналом у стойки. Распрямившись, она посмотрела на меня, и я похолодела: глаза старшей медсестры походили на узкие щелочки. Даже не зная, в чем дело, можно было предположить, что Звонарева мной недовольна.

– Ты можешь мне объяснить, что случилось с корзиной для мусора? – спросила старшая медсестра, уперев руки в бока.

– А что с ней? – широко раскрыла глаза я.

– Да брось! Куча народу видели, как ты тащила ведро в сестринскую. Зачем оно тебе понадобилось?

Времени на размышления не оставалось, и я решила, что лучше всего в данной ситуации будет сказать правду, вернее, ее несколько подправленный вариант. Поэтому поведала Марине о том, что старушка Сапелкина, несмотря на инъекции инсулина, чувствует себя плохо, вот мне и пришло в голову посмотреть на шприцы и ампулы. Старшая медсестра слушала меня очень внимательно.

– Что-нибудь нашла? – спросила она, когда я закончила объяснения. – В смысле, что-нибудь подозрительное…

– Нет, – покачала я головой. – Шприцы как шприцы, а от ампул вообще только мелкие осколки остались.

– Черт, неужели снова «паленые» препараты? – пробормотала старшая медсестра.

– А что, – насторожилась я, – такое уже случалось?

– Было дело, – неохотно ответила Марина. – Это как раз и явилось основной причиной, по которой Комитет придрался к нашему бывшему главному. Но тогда контрафактная продукция обнаружилась на нашем складе.

– Ну, сейчас-то опасаться нечего, – улыбнулась я. – Бабуля говорит, что инсулин ей покупали в обычной аптеке.

– Прям гора с плеч! – вздохнула Звонарева. – Нашу больницу и так считают городской помойкой, и за каждое подобное происшествие мы получаем головомойку или вообще хорошего пинка под зад. Здорово, правда? Вместо того чтобы хоть как-то помочь, нас склоняют на всех городских совещаниях, словно мы не медицинское учреждение, а пугало для битья.

Чувствовалось, что Марина не на шутку разозлилась, поэтому я постаралась состроить сочувственную мину и молчала, давая ей выговориться.

– А куда ты дела ведро? – поинтересовалась Звонарева, внезапно успокаиваясь.

– Поставила на место, естественно. Мне-то оно за каким лешим сдалось?

– А мусор?

– А что – мусор? Я его выбросила.

– Ну и зря, – сказала Марина, сдвигая тонкие брови на переносице. – Почему ты не обратилась ко мне? Если есть какие-то подозрения, надо было отдать шприцы и ампулы на экспертизу… Ладно, теперь уже ничего не изменишь. Только на будущее запомни: если что-то подобное случится, сразу же сообщай мне. Уяснила?

– Уяснила! – с готовностью согласилась я.

Марина уже собралась уходить, но вдруг снова повернулась ко мне.

– Слушай, а что за странная девица, с которой ты разговаривала?

– Я разговаривала?

– Ну да, в обеденный перерыв. Я в магазин выходила и видела вас. Одета она, как… как… – Подходящих слов Марина не находила.

– А-а, – протянула я, внутренне напрягшись, – это племянница моя, Виктория.

– Ты не говорила, что у тебя есть другие родственники, кроме бывшего мужа, – заметила старшая медсестра.

– Да что о ней говорить-то? – пожала я плечами. – Приезжает только тогда, когда ей деньги нужны.

– И ты даешь?

– А куда денешься – все-таки родная кровь! Сказала, что машину помяла, к родителям идти побоялась, вот я и пригодилась.

Лицо Марины заметно смягчилось.

– Да, – протянула Звонарева, – все они такие, детки наши: дай палец, так и руку откусят. И через собственных родителей перешагнут – не поморщатся. Но ты не бери в голову, – дружески похлопала меня по руке начальница. – Все же молодая еще, жизнь вполне может наладиться.

Несмотря на то что слова старшей медсестры были обращены не ко мне, а к Анне Евстафьевой, я почувствовала благодарность. Марина, сама находившаяся в нелегкой жизненной ситуации, решила поддержать подругу по несчастью. Наверное, неудача в личной жизни и толкнула ее на отношения с Урманчеевым – почему бы еще она стала встречаться с человеком, который, судя по слухам, трахает все, что движется? О любви тут не может быть и речи, но одиночество может заставить женщину переступить через свои принципы.

После обеда работы всегда не так много, как утром, поэтому я спокойно расфасовывала медикаменты для вечерней раздачи, когда к стойке приблизился психоаналитик Урманчеев.

– Как дела? – вежливо поинтересовался он.

К моему удивлению, на его лице не было заметно обычного плотоядного выражения, с которым он словно бы ощупывал тебя сальным взглядом, раздевая на ходу.

– Все нормально вроде бы, – ответила я. – А у вас?

Мне показалось, что мужчина смутился на какое-то мгновение, потому что отвел глаза.

– Знаешь, Ань… Тут такое дело…

Это было совсем не в его духе – не заканчивать начатые предложения и стесняться, и я насторожилась.

– Что-то случилось, Ильяс Ахатович?

– Пока нет, но может случиться. Ты только не волнуйся…

– Господи, да в чем дело-то? – не на шутку встревожилась я.

– Понимаешь, я ведь с пациентами разговариваю… о том, о сем, о жизни, в общем…

Я нетерпеливо кивнула, не понимая, куда клонит психоаналитик.

– Жалуются на тебя, Аня.

– Жалуются?!

Вот это да! Я-то думала, что прекрасно справляюсь со своими обязанностями, а мною, оказывается, еще и недовольны.

– А кто жалуется-то?

– Видишь ли, в принципе не должен тебе говорить… врачебная тайна и все такое… – снова забормотал Урманчеев, раздражая меня прямо-таки немыслимым образом. – Но я не хочу, чтобы у тебя потом были неприятности: если слухи дойдут до заведующей отделением, то сама понимаешь, что будет.

– Слушайте, Ильяс Ахатович, – сказала я резко, – либо вы говорите мне, зачем пришли, либо…

– Да ладно тебе, не сердись! – поднял он руки ладонями вверх, словно показывая, что я его на лопатки уложила. – Просто этот разговор не для посторонних ушей.

Урманчеев многозначительно оглянулся, кивая на пациентов и их родичей, гуляющих по коридору.

– Так вот, Аннушка, не хочу, чтобы к тебе придирались, а потому предлагаю тебе зайти ко мне сегодня вечерком и поговорить: плохо, когда между медсестрами и пациентами напряженные отношения.

Заявление психоаналитика звучало более чем благородно, но я сомневалась в его искренности. Скорее всего, он снова пытается завлечь меня к себе в кабинет: наверняка я осталась единственной медсестрой в отделении моложе сорока пяти, которую он еще не «оприходовал», и этот факт, судя по всему, никак не давал мужику покоя. С другой стороны, он ведь мог говорить и правду, а я очень хотела узнать, кто же мог на меня «настучать» и за что.

– Хорошо, Ильяс Ахатович, – согласилась я. – Около семи.

– Вот и умница! – сказал тот. – Только не стоит рассказывать о нашем разговоре кому бы то ни было: если выяснится, что я передаю тебе секреты больных, мне не поздоровится.

Я мысленно сама себе улыбнулась. Да уж, конечно, особенно если про наше «свидание» прознает Марина. Интересно, а как она вообще переносит то, что Урманчеев волочится за каждой юбкой? Ведь не может же старшая сестра быть настолько слепой, чтобы этого не замечать.

Без пятнадцати семь у меня все еще оставались сомнения по поводу того, стоит ли принимать приглашение Урманчеева. Однако не прийти к нему и на сей раз означало навсегда испортить отношения. В конце концов, что он может со мной сделать? Изнасиловать? Вряд ли. Во-первых, психоаналитик никак не походил на человека, склонного применять насилие к женскому полу. Кроме того, учитывая его довольно субтильное телосложение, я легко справлюсь с Урманчеевым даже в случае опасности. Может, он рассчитывает на то, что я испугаюсь его влияния в больнице, которое, судя по всему, действительно велико? Вот Марина, например, считает, что Урманчеев зря ест свой хлеб в больнице, а сама спит с ним…

Чем ближе подходило время визита к психоаналитику, тем сильнее я нервничала, хоть и не желала признаваться даже самой себе: нелегко подготовить себя к весьма неприятному свиданию, особенно когда понятия не имеешь, чего именно от него ожидать.

Как только часы пробили семь, я поднялась. Сначала подумала снять халат, но потом решила: в данных обстоятельствах белое одеяние медсестры может сойти за рыцарскую броню. Некоторое время я стояла перед зеркалом, пользуясь тем, что никто не видит меня. Длинные волосы собраны в гладкий пучок на затылке, на лице минимум косметики, только тушь и светло-коричневая помада, подчеркивающая черноту глаз и белизну кожи. Ничто в моем внешнем виде не указывало на любовь к приключениям, и я не могла понять, почему Урманчеев никак не оставит меня в покое, ведь вокруг столько молодых медсестер, готовых на все, лишь бы такой успешный человек, как он, просто обратил на них свое внимание. Я знаю, что привлекательна, мне часто об этом говорят, кроме того, у меня и у самой имеются глаза, но я все равно не могла уразуметь почти маниакального упорства психоаналитика, с которым он пытается затащить меня к себе «на кофе». Так как простые приглашения не срабатывали, он решил испробовать новую уловку – с жалобой пациента. В общем, чем больше я думала, тем тверже уверялась в том, что Урманчеев их придумал лишь для того, чтобы все-таки увидеть меня в своем кабинете. Однако нужно было наконец расставить все точки над «i», поэтому избегать встречи я не собиралась.

Одно то, что у психоаналитика имеется отдельный кабинет в больнице, где не предполагалось ставки для специалиста его профиля, уже говорит о многом: совершенно очевидно, что Урманчеев кое-что значит в данном учреждении. Возможно, именно поэтому он ведет себя настолько нагло и напористо?

В кабинете Ильяса Ахатовича все выглядело именно так, как я себе представляла: темная кожа диванов, поставленных буквой «П», черно-белый ковер, напоминающий зебру, которую переехал поезд, маленький стеклянный столик, на котором разместился магнитофон с микрофоном, незаменимым атрибутом профессии. Правда, я не увидела кушетки, но, видимо, ее и не предполагалось – диваны занимали все свободное пространство. Я не могла не отметить, что для Светлогорской больницы это помещение, несомненно, было роскошным.

Два больших окна в белоснежных стеклопакетах с поднятыми жалюзи пропускали предзакатный свет, лившийся в кабинет, словно расплавленное золото (другого сравнения просто не пришло мне в голову). Создавалось впечатление, что весь свет собрался именно здесь.

– Анечка, рад тебя видеть! – расплылся в улыбке Урманчеев, раскинув руки мне навстречу.

Я испугалась, что он попытается меня обнять, но психоаналитик, к счастью, не сдвинулся с места.

– Проходи, – кивнул он в сторону диванов. – Любой из них в твоем распоряжении.

– Здесь очень красиво, – сказала я. На самом деле я так не думала – слишком уж претенциозной выглядела обстановка.

– У меня есть совершенно замечательный кофе, – сказал Урманчеев. – Почти такой же, какой варят в кафе, вот увидишь!

В стенной нише стояла небольшая кофеварка «эспрессо». Боже, он надеялся удивить меня такой штучкой – меня, ценителя настоящего кофе?! Жизнь научила меня, что хороший кофе варит только профессиональная кофе-машина, но я и бровью не повела, предоставив Урманчееву право распускать хвост и хвастаться своими игрушками. Он включил кофеварку и вытащил из буфета початую бутылку коньяка. От меня не ускользнуло, что коньяк дорогой – очень дорогой – и явно предназначен для особых случаев. Неужели он и в самом деле считает, что меня можно очаровать подобным примитивным способом?

– Выпьешь? – спросил он, ставя на стол два пузатых бокала.

– Я на работе. Вы хотели поговорить со мной о жалобе, поступившей в отношении меня, – напомнила я психоаналитику.

– Ну, жалоба – это громко сказано, – улыбнулся мужчина. – Так, кое-какое недовольство, высказанное пациенткой в приватной беседе.

Кофеварка заурчала, выплевывая кофе в специальную емкость, и по кабинету распространился приятный запах хорошо прожаренных зерен. Урманчеев разлил кофе по чашкам и поставил одну передо мной. Не спрашивая, плеснул в нее щедрую порцию коньяка. Когда он разогнулся, я заметила что-то блестящее и круглое у него в руке, но не смогла разглядеть, что было такое. Урманчеев подошел к окну, заставив меня, помимо воли, повернуться, чтобы не потерять его из виду. Свет заходящего солнца почти ослепил меня, и я подняла руку, прикрывая глаза. Теперь я точно видела, что в ладони Урманчеева что-то блестит – нечто красивое и переливающееся, вроде кристалла на длинной цепочке.

– Не то чтобы я действительно считал это серьезным, – мягко проговорил он. – Просто та женщина… Сапелкина…

– Она на меня жаловалась?! – перебила я, не веря своим ушам.

– Нет-нет, успокойся, Аннушка, не она. Но тебе она небезразлична?

– Как и любая другая пациентка, – ответила я.

– Я заметил, что ты другая.

– Другая?

– Непохожая на остальных медсестер.

– Наверное, вы всем так говорите, Ильяс Ахатович? – спросила я, постаравшись придать своему голосу кокетливое выражение.

– Ты слишком сочувствуешь пациентам, – продолжал психоаналитик, не обратив на мои слова ни малейшего внимания.

– Я вас не понимаю…

– Думаешь, мы всех их можем вылечить?

– Но… разве не за тем мы здесь, Ильяс Ахатович? У нас профессия такая – им помогать.

– Ты знаешь старую легенду про лекаря и смерть?

Смутно припомнила, что, кажется, когда-то читала эту сказку Дэну, но никак не могла понять, к чему клонит Урманчеев.

– Так вот, Анна, – говорил между тем психоаналитик, – один Лекарь заключил, так сказать, сделку со Смертью. Она обещала ему невероятные целительские способности, но только в том случае, если он будет уважать ее и не станет переходить ей дорогу. Условие было таким: если Смерть сидит в ногах у больного, то Лекарь может его лечить, но уж если она расположилась в изголовье кровати, то ему следует опустить руки и забыть о попытках…

Урманчеев отвернулся от окна. Теперь он стоял спиной к свету, весь в лучах заката, а странный предмет в его руке медленно раскачивался, расплываясь перед моим взором, словно я смотрела прямо на ярко горящий фонарь во время проливного дождя.

– И все шло хорошо, – раздавался у меня в ушах мягкий, вкрадчивый голос, – пока Лекарь не переходил границ и выказывал Смерти должное почтение. Но потом он внезапно возомнил себя богом, решил, что не существует такой болезни, которую он не смог бы вылечить, и забыл о том, кому обязан своим даром. Однажды Лекарь вошел в дом больного, а Смерть сидела в головах кровати больного, всем своим видом показывая, что ему здесь делать нечего. Но Лекарь не обратил на это внимания и принялся за лечение. Смерть не стала спорить и ушла, пациент был спасен. Однако Лекарь, заключая договор, не заметил маленький пунктик, гласивший, что нарушение условий повлечет за собой тяжкие последствия…

В изложении Урманчеева история выглядела как-то иначе – Лекарь представал чуть ли не злодеем, нарушившим договор ради собственных низменных целей. Я же точно помнила, что в сказке речь шла о девушке, в которую был влюблен Лекарь, а потому он не мог позволить Смерти забрать ее, вот и решился нарушить «контракт», хотя и знал, что со Смертью шутить нельзя. В результате, та забрала Лекаря в обмен на любимую. По-моему, дело обстояло именно так! Однако мне было совершенно непонятно, к чему Урманчееву вдруг вздумалось попотчевать меня старинной легендой вместо того, чтобы перейти прямо к делу и либо рассказать о неизвестной жалобщице, либо уж попытаться облапать, получив, правда, взамен по морде…

Я моргнула и почувствовала, как туман в голове рассеивается.

– Пей кофе, Анюта, – сказал Урманчеев, дружелюбно улыбаясь. – По-моему, он уже совсем остыл.

Взяв чашку в руки и сделав глоток, я едва не выплюнула ее содержимое обратно: кофе был таким холодным, что вкус его сделался прямо-таки отвратительным. Как такое могло произойти, если Урманчеев налил его всего несколько минут назад?

– Ну вот, я же говорил… – удрученно покачал головой психоаналитик. – Сейчас сварим еще порцию!

Он так и сделал. Мы попили кофе, минут десять поболтали о работе и пациентах.

– Ну, – сказал Урманчеев, – спасибо тебе за визит. Надеюсь, наши встречи войдут в добрую привычку.

Оказавшись за дверью, я почувствовала себя глупо. Мне не давала покоя одна мысль: я что-то упустила, что-то очень важное, и никак не могу об этом вспомнить. Мой взгляд упал за окно: уже стемнело, и на служебной автомобильной стоянке горели фонари. Как же так? Ведь я вошла к психоаналитику ровно в семь! Взглянув на часы, я едва не рухнула: они показывали полдесятого. Что, черт возьми, я делала в кабинете Урманчеева два с половиной часа?

Я стала судорожно вспоминать предмет нашего разговора, но кроме дурацкой сказки про Лекаря и Смерть не смогла припомнить ни слова.

* * *

Уже дома, забравшись под одеяло, я долго пыталась сосредоточиться и все же вспомнить, о чем мы с Урманчеевым говорили так долго, но заснула. Мне приснился странный сон.

Я вошла в палату к Полине Игнатьевне. Там стояла только одна кровать, но меня это почему-то не удивило. Вокруг клубился туман – совсем как в плохих фильмах ужасов, когда пугать-то, собственно, нечем, но надо хоть как-то нагнать страху. Полина Игнатьевна, маленькая и сморщенная, лежала на кровати, устремив на меня умоляющий взгляд. Кто-то сидел у нее в изголовье, странная фигура, закутанная в серый плащ с капюшоном, скрывающим лицо. Эта фигура держала в руках бокал с коньяком, а в воздухе чувствовался аромат жареных кофейных зерен.

Фигура пошевелилась.

– Не подходи ближе! – прошелестела она, вытянув вперед свободную от бокала руку. – Разве не помнишь, какой был уговор?

– Уговор? – переспросила я.

– Ты подписала контракт, – напомнила мне фигура. – И обязалась никогда не нарушать его условия. Эта старуха – моя!

– Нет! – воскликнула я, удивляясь, каким тонким и еле слышным вдруг стал мой собственный голос. – Мы так не договаривались…

Фигура мелко задрожала, и я поняла, что ее плечи трясутся от смеха. Она поставила бокал прямо на лежащую Полину Игнатьевну, словно свечку на покойника, и подняла руки к голове, снимая капюшон. Ткань мягко соскользнула назад, и я увидела смеющееся лицо Антона…

С одной стороны, если верить Зигмунду Фрейду, сны – всего лишь подсознательное отражение реальности. С другой, по словам того же Фрейда, сны способны перерабатывать реальность и заменять чем-то другим, следовательно, доверять им безоговорочно не имеет смысла.

* * *

На подходе к корпусу я увидела две милицейские машины. Около одной из них стояли двое мужчин в штатском и курили. Чуть дальше, прямо под окнами, на залитом ярким утренним солнцем асфальте лежало нечто, прикрытое больничным одеялом. Место было огорожено веревкой с привязанными к ней красными флажками. У меня внутри все опустилось. В тот самый момент один из мужчин заметил меня.

– Сюда нельзя! – крикнул он.

– Но… но мне надо на работу, – пробормотала я, не в силах отвести взгляда от прикрытого тела.

Мужчина подошел поближе.

– Вы здесь работаете? – уточнил он. – В этом корпусе?

Я кивнула:

– Да, в отделении неврологии…

– Просто здорово! – почему-то обрадовался незнакомец. – Тогда, возможно, вы сможете нам помочь.

– А что случилось? – тяжело сглотнув, спросила я, боясь услышать ответ. При воспоминании о ночном сне у меня перед глазами вставал силуэт сухонького тела Полины Игнатьевны, слабо вырисовывавшийся под одеялом.

– Судя по всему, самоубийство, – ответил на мой вопрос мужчина. – Вы работали вместе…

– Работали? – почти взвизгнула я. – Так это…

– Медсестра вашего отделения, Наталья Гаврилина. Вы с ней знакомы?

– Наташа… Господи, конечно! Но почему?

– Это мы сейчас как раз и пытаемся выяснить. Мой коллега разговаривает с заведующей отделением и старшей медсестрой наверху, а мы, если не возражаете, с вами тут побеседуем.

– О чем? – недоумевала я. – Мы с Наташей едва знакомы, ведь я пришла сюда работать чуть больше двух недель назад!

– Значит, вы не знаете, что могло бы подвигнуть вашу коллегу на столь радикальный шаг?

– Понятия не имею! – развела я руками.

– Даже предположить не можете? Ссоры с коллегами, придирки начальства, любовный треугольник…

– Какой треугольник?

– Любовный, – повторил следователь. – Разумеется, это всего лишь догадки, но именно по таким причинам, как показывает практика, люди чаще всего решают покончить с собой.

Уж не знаю, прав ли был мой собеседник, но, на мой взгляд, Наташа Гаврилина никак не относилась к тем людям, кто способен добровольно расстаться с жизнью. Для такого поступка необходимо обладать нервной, неустойчивой и ранимой натурой, в то время как Наталья была прямо-таки непрошибаемой. Иногда мне казалось, что у нее настолько толстая кожа, что ее ничто на свете не сможет заставить нервничать или печалиться. Ссора с коллегами? Да у Натальи был такой острый и злой язык, что тот, кто попал на его кончик, мог считать свое дело решенным: она забивала всякого, кто вздумал бы ей перечить! Недовольство начальства? Вряд ли. Порой мне даже казалось, что Гаврилина, скорее, в фаворе у заведующей отделением, бой-бабы, умеющей нагнать страху на всех подчиненных. Любовь? Ну, чем черт не шутит…

Разумеется, я постаралась смягчить свои слова и рассказала следователю лишь то, что ему следовало знать, пытаясь не подставить тех, кто работал вместе со мной и, возможно, не имел никакого отношения к смерти Наташи. Однако мужчина, судя по всему, понял меня с точностью до наоборот.

– То есть, – сказал он, когда я закончила, – вы считаете, что Наталья Гаврилина покончить с собой не могла?

– Я ничего такого не говорила! – разозлилась я. – Я только хотела донести до вас факт: если кто и был близок к Наташе настолько, чтобы знать ее душевные секреты, то этим человеком никоим образом не могу быть я.

– А вы не слишком-то ладили, да? – подозрительно глядя прямо мне в глаза, заметил следователь.

– С чего вы взяли? – с вызовом спросила я. – Хотя… Вряд ли вы найдете хотя бы одного человека ее уровня, с которым бы Наташа действительно находилась в хороших отношениях.

– Тяжелый характер? – предположил следователь.

– Можно и так сказать.

– А пациенты? Мог ли кто-то из них пожелать причинить ей вред?

Я задумалась. Да, к больным Наталья относилась, пожалуй, гораздо хуже, чем к коллегам. Иногда я думала, что она вообще за людей их не считает, особенно тех, кто не мог каждый день подбрасывать ей по сто рублей «за хорошее отношение», как она сама это называла. Однако я не замечала, чтобы дополнительная оплата «доброты» медсестры хоть сколько-нибудь меняла дело в лучшую сторону. Естественно, я не стала произносить своих мыслей вслух, а лишь сказала:

– Да, у Наташи не раз случались конфликты с пациентами. Но не стоит забывать, что они – больные люди, многие после инсультов. Не думаю, что у кого-то из них хватило бы сил на то, чтобы физически навредить ей. Однако вы же сами сказали, что произошло самоубийство. Так почему задаете такие вопросы?

– У нас принято отрабатывать все возможные версии, в том числе и версию насильственной смерти, – спокойно ответил следователь. – Есть во всем происшедшем неясные детали.

– Да? И какие же? – поинтересовалась я.

– Дело в двух необъяснимых фактах. Во-первых, Гаврилина выпала из чердачного окна. Чердак обычно закрывается на ключ, но именно сегодня почему-то оказался незапертым. Да и что вообще она могла делать на чердаке среди ночи?

– Ночью? – переспросила я.

– Это второй необъяснимый факт, – кивнул следователь. – Вчера было не ее дежурство, но Гаврилина тем не менее почему-то присутствовала в больнице. Вы не знаете, что могло заставить ее прийти?

Прийти, да еще и взобраться на чердак? Нет, я ничего не могла предположить. Однако я точно знала, кто вчера дежурил – Антон Головатый. Словно в ответ на мои мысли, следователь сказал:

– Мы уже допросили дежурного медбрата: он утверждает, что не видел Гаврилину и вообще понятия не имел, что она находится в больнице.

Следователь задал мне еще пару вопросов, а потом отпустил. Я думала, что придется оправдываться за опоздание, но никто и не подумал меня упрекнуть: казалось, все отделение вымерло. Правда, в коридоре я нос к носу столкнулась с Власовой, но заведующая смотрела сквозь меня и едва ответила на приветствие. Марины нигде не было, а пациенты, словно тоже чуяли беду, хотя их, скорее всего, не стали информировать о трагедии, тихонько сидели по своим палатам в ожидании утреннего обхода. Коллега следователя, разговаривавшего со мной, видимо, уже ушел.

Я была так огорошена случившимся, что едва не забыла о том, с какой мыслью торопилась сегодня в больницу – проверить, все ли хорошо с Полиной Игнатьевной. К моему облегчению, старушка оказалась в порядке, но выглядела встревоженной, как и все в палате.

– Что-то случилось, Аннушка!

Ее слова не были вопросом – просто констатацией факта.

– Да ничего не случилось, Полина Игнатьевна! – заверила ее я. – Небольшая проверка из Комитета, ничего серьезного. Народ слегка накручен…

– Слегка?! – воскликнула женщина на соседней койке. – Антон, когда пришел, походил на кипящий чайник – весь красный, с трясущимися руками!

Ну, почему у Антона трясутся руки, я знаю лучше, чем кто бы то ни было, и беседа со следователем вряд ли имела к этому какое-то отношение. Хотя… Антон никогда не ладил с Наташей – как и все остальные, впрочем. Но, насколько я знала, никаких личных отношений между ними не было. Или я ошибалась? Вообще в последнее время я начала задумываться над тем, что совершенно ничего не понимаю в происходящем вокруг меня. Наташа покончила с собой, взобравшись на чердак, – что может быть глупее этого? Даже если предположить, что медсестра и в самом деле решила свести счеты с жизнью, то зачем ей было приходить в больницу? Почему она, к примеру, не выпрыгнула из окна своей квартиры, не отравилась газом, не приняла большую дозу снотворного, что, кстати, выглядело бы логично для медицинского работника? Если, конечно, можно считать логичным такой шаг, как самоубийство!

Вернувшись на свое место, я столкнулась с напарницей, Асей Лигачевой.

– Ты слышала? – громким шепотом спросила она у меня. – Про Наташку?

– А кто не слышал? По-моему, даже пациенты в курсе.

– Ужас, правда?

Девушка, похоже, была крайне возбуждена, но отнюдь не расстроена смертью коллеги, и я, честно говоря, не могла ее за это винить. Однако сама мысль о том, что молодая девушка умерла в самом расцвете лет, что у нее вся жизнь была впереди, казалась чудовищной. Время, возможно, могло изменить циничное отношение Гаврилиной к окружающему… А может, и нет.

– Теперь у нас у всех могут быть неприятности, – продолжала шептать Ася.

– Почему?

– Да потому, что у Антона они уже начались!

– У Антона?

– Ты разве не в курсе? Беднягу забрали!

– В милицию?!

– Ага. Сначала допросили и вроде бы отпустили, а потом передумали и забрали. Для дальнейшего выяснения обстоятельств, как выразился один из следователей. Можешь себе представить?

Очень интересно! Значит, они подозревают Антона? Это плохо, очень плохо: похоже, плакала моя с ним договоренность… Как же мне теперь добыть сведения о пропавших пациентах отделения?

* * *

Как выяснилось, Ася зря беспокоилась за Антона. Он появился на следующий день как ни в чем не бывало, свежий и бодрый, что было странно для записного наркомана. Особенно удивительно было видеть его таким, учитывая, где ему пришлось провести время. На мой осторожный вопрос парень ответил:

– Да ерунда! Подержали пару часов взаперти, потом задавали те же самые вопросы, что и здесь. Только у них ничего не вышло: связать меня с Наташкой не получится, как бы они ни старались!

– Что ж, вот и хорошо, – пробормотала я.

– А ты как считаешь? – подозрительно глядя на меня, спросил Антон. – Думаешь, я Наташку… того?

– Ничего я не думаю! – возразила я как можно искренне. – С чего бы мне тебя подозревать, если вы практически не общались? Да и вообще – не мое это дело!

– Ну-ну, – криво усмехнулся Антон.

Сейчас, глядя в его холодные серые глаза, я вдруг снова ощутила опасность – прямо как в тот момент, когда он тряс меня в сестринской за то, что я не хотела брать с Полины Игнатьевны деньги.

– А у меня есть для тебя новости, между прочим, – как бы невзначай добавил он между тем. – О тех двоих.

– О Старикове и Тихомировой?

– Тише! – предупредительно поднял палец Антон, оглядываясь.

Марина как раз выходила из своего кабинета.

– Антон! – воскликнула она, и я не смогла понять, чего больше было в ее голосе – удивления или неодобрения. И я могла бы поклясться, что в нем напрочь отсутствовала радость по поводу того, что парень так легко отделался.

– Зайди-ка! – добавила Марина.

– Встретимся после смены, – произнес Антон тихо. – В баре напротив.

Он исчез за дверью, прежде чем я смогла принять или отклонить предложение.

Еле дожив до обеда, я выскочила на улицу, чтобы позвонить Вике и рассказать ей о случившемся в больнице. Девушка внимательно выслушала меня и сказала с тревогой:

– Что-то мне это все не нравится, Агния! Может, пора вам возвращаться?

– Нет уж, пока не могу, – возразила я. – Антон что-то узнал о двух пропавших пенсионерах…

– А вы не думаете, что это всего лишь уловка?

– Но зачем? – удивилась я.

– Может, он думает, что вам известно больше, чем на самом деле, и хочет выяснить наверняка? – предположила Вика.

– Ты думаешь, он причастен к смерти Наташи?

– Господи, да я уже не знаю, что и думать! Я должна как можно скорее обо всем сообщить Андрею Эдуардовичу. Уверена, он и не подозревал, что отправляет вас волку в пасть!

Зная Лицкявичуса, я не была бы так в этом уверена. Тем не менее попросила:

– Ты вот что, Викуся… Не говори пока Андрею Эдуардовичу ничего, ладно?

– Агния! Как же я могу?! Ваше присутствие в больнице становится опасным…

– Вовсе нет! – прервала я девушку. – Господи, да я практически не знала ту Наташу!

Кажется, Вика сомневалась, но в конце концов мне все же удалось ее убедить. К счастью, я не успела поведать ей о том, что произошло в кабинете у психоаналитика – в основном потому, что и сама пока не поняла. Уверена, стоило мне проболтаться, и все немедленно стало бы известно Лицкявичусу, меня отстранили бы от задания, и время, проведенное в этой паршивой больнице, мои усилия и старания пошли бы коту под хвост.

* * *

В баре обстановка была такой же, как и в первый мой визит сюда с Мариной. Честно говоря, я немного побаивалась, что могу столкнуться тут с кем-то из коллег: как ближайший к больнице, бар являлся любимым местом отдыха среднего медперсонала, и даже некоторые молодые врачи и ординаторы не брезговали появляться здесь. Хотя лично я никак не могла понять, что привлекательного они находят в насквозь прокуренной, пропахшей пивом и сушеными кальмарами забегаловке.

Антон уже сидел за дальним столиком – тем самым, который в первый раз выбрала Марина. Они что, сговорились?

– Что будешь пить? – поинтересовался Антон.

Вне больницы, не знаю почему, медбрат выглядел иначе. Сейчас, без белого халата, в котором я привыкла его видеть, Антон показался мне обычным мужчиной, в котором не было ничего зловещего или демонического. Если, разумеется, не принимать во внимание один маленький фактик: сей симпатичный представитель противоположного пола – законченный наркоман, да к тому же еще и вор.

– Кофе, – сказала я.

Когда Антон вернулся с высоким бокалом темного «Гиннеса» и с чашкой кофе, я спросила, не желая тянуть время:

– Что у тебя за информация?

– Сразу к делу, да? – ухмыльнулся он.

– Дело – это все, что у нас есть общего на данный момент, – заметила я.

В глазах Антона промелькнуло нечто, что я могла бы принять за некое подобие уважения, если бы не думала, что уважение к противоположному полу этому парню так же неведомо, как таблица Менделеева трубочисту.

– В общем, так, – начал Антон, – в приемном отделении нет сведений о выписке Старикова и Тихомировой – только об их поступлении, что, как ты понимаешь, вполне логично.

Очевидно, разочарование, отразившееся на моей физиономии, немало позабавило его.

– Да ты не дуйся, не дуйся! – продолжал медбрат, вдоволь насладившись моим расстройством. – Думаешь, я стал бы тебя приглашать, если бы совсем ничего не выяснил?

– Надеюсь, что нет.

– Правильно надеешься. Я покопался в Маринкиных бумагах. Вот баба, скажу я тебе! Есть ведь компьютер, хоть и не ахти какой крутой, а она на листках все записывает, а потом в стопки складывает, складывает… Так люди-то и пропадают.

– Да что там с нашими-то? – нетерпеливо спросила я.

– У Маринки написано: «Переведены в корпус № 3». Только это было давно, несколько месяцев назад, и теперь старички уже, наверное, дома кукуют. Или на кладбище.

– Типун тебе на язык!

– А что? Тихомировой восемьдесят два было, а Старикову семьдесят пять. Да столько вообще не живут! Но я еще о самом важном тебе не рассказал.

– Да? О чем же?

– Во-первых, я обнаружил еще четверых из твоего списка.

– Да ну?!

– Я вот тут отметил. – И Антон протянул мне листок, на котором я собственной рукой написала фамилии, которые назвал мне Лицкявичус. – Все лежали в неврологии и, что удивительно, впоследствии переведены все в тот же третий корпус.

– Да, и в самом деле интересно!

– На самом деле – еще лучше. Ты, наверное, не знаешь, но в третьем корпусе никогда не было неврологического отделения! Больница у нас старая, и некоторые отделения разделены надвое – в старых и новых корпусах. Например, кардиология-1 находится в нашем корпусе, главном, а кардиология-2 – в четвертом. Хирургии вообще три – две у нас, а третья в четвертом корпусе и так далее. А вот обе неврологии, первая и вторая, расположены только в нашем. Во как!

– Может, коек не хватало? – предположила я. – Потому и пришлось положить больных в другие отделения?

– Возможно. Но вот что странно: Тихомирова и Стариков поступили по «Скорой», а перевели их через неделю. Если бы в неврологии не хватало коек, то их, скорее всего, перевели бы в первый же день, но – ждать так долго, а потом переселять?

Мне нечего было сказать, и я промолчала, задумавшись над словами Антона. Тот не мешал моим размышлениям, но через несколько минут все же поинтересовался:

– Слушай, Ань, я помню про наш договор – типа, каждый сам за себя, в чужие дела не лезть, и все такое… Только хотелось бы все же знать, для чего я все это выяснял? Те старики тебе что, родня? Может, знакомые?

– Ага, – кивнула я, – знакомые.

– И оба пропали?

– Угу.

– Странно.

– А у вас вообще много странностей творится, – вздохнула я.

– Хм, есть маленько, ты права. Только в каждом доме, знаешь ли, свои тараканы. Так и у нас. Там, где ты раньше работала, было по-другому?

Я не хотела распространяться о предыдущем месте работы Анны Евстафьевой, так как Лицкявичус не посвятил меня ни в какие особые подробности.

– Да нет… В общем, все примерно так же…

– Врешь, детка!

Антон буквально выплюнул последние слова, и я вздрогнула от неожиданности.

– Что-о?! – пробормотала я растерянно.

– Ты можешь выдавать себя за кого угодно, но ты – не Анна Евстафьева. Анна Евстафьева живет в пригороде и работает в больнице – не в этой. И еще ей сорок шесть лет. Так кто же ты, а?

Я похолодела от страха. Антон не поленился выяснить правду об Анне? Но как? «Легенда» казалась таким хорошим прикрытием! Словно в ответ на мои лихорадочные вопросы к самой себе Антон сказал:

– Ты ведешь себя странно – рыскаешь по всей больнице, ищешь кого-то, не заложила меня начальству. Опять же, денег с больных не берешь, знаешь слишком много для обычной медсестры. Что тебе надо на самом деле?

– Я… я тебя не понимаю…

– Все ты понимаешь! Только вот что я тебе скажу, подруга: ты посмела меня шантажировать. Меня! Этого я никому делать не позволяю. Но теперь имей в виду: я от тебя не отстану. Буду следовать за тобой по пятам и следить за каждым твоим шагом. Если только ты перейдешь мне дорогу или попытаешься как-то навредить, если хоть одна живая душа узнает… то тебе не жить. Так и знай, Анюта!

Антон сделал ударение на последнем слове, будто показывая, что это имя мне не принадлежит, но он согласен играть в предложенную мною игру – до тех пор, пока ему удобно.

– Я вовсе не собиралась тебе вредить! – воскликнула я. – Если бы захотела, то сделала бы это в тот же день!

– Хорошо, если так, – ухмыльнулся парень. – Ну, бывай, подруга!

Он поднялся и направился к выходу, оставив меня сидеть в одиночестве. И что мне теперь делать? Стоит ли принимать угрозу медбрата всерьез или парень просто хотел меня попугать, чтобы я не проболталась о ворованных медикаментах? Если так, то бояться пока нечего. Однако меня мучили два вопроса. Во-первых, каким образом Антону так легко удалось узнать, что я ненастоящая Анна Евстафьева? Для этого надо как минимум обладать связями в определенных кругах, а Антон – всего лишь обычный медбрат. Во-вторых, несмотря на то что он выяснил обо мне, парень выполнил свою часть договора – почему?

За истекший месяц я не ощущала одиночество так остро, как в тот день вечером. Мне казалось, что вокруг меня одни враги и нет никого, кому я могла бы полностью доверять. Ирония судьбы: те, кого я люблю, находятся всего в часе езды на общественном транспорте, но я не могу сесть на метро и доехать до них, чтобы поплакаться и поделиться своими проблемами. И именно сейчас, как никогда, мне хотелось получить звонок или хотя бы короткое сообщение от Шилова. Ну почему он ни разу не попытался со мной связаться? Так легко снять трубку… Неужели наш последний разговор обидел Олега настолько сильно, что он больше не хочет иметь со мной ничего общего?

Эта мысль напугала меня гораздо больше, чем разговор с Антоном. Знакомство с Олегом – лучшее из всего, что произошло со мной за долгие годы, и я ни за что не хотела бы его потерять.

* * *

На следующий день я решила, не откладывая дело в долгий ящик, отправиться в пресловутый третий корпус и поспрашивать насчет Тихомировой и Старикова. Никто там меня не знает, а если я и пересекалась случайно с теми, кто работает в третьем корпусе, то они вряд ли меня узнают.

– Простите, – сказала я, подходя к стойке дежурной медсестры, – мою родственницу перевели сюда несколько дней назад из главного корпуса.

– Фамилия? – поинтересовалась, раскрывая толстый журнал регистрации больных, пожилая женщина. Рядом на столе стояла старая модель компьютера с включенным экраном, но она почему-то проигнорировала это средство прогресса, предпочтя бумагу. Очевидно, в Светлогорке не только Марина являлась сторонницей луддизма…

– Иванова, – брякнула я. И тут же добавила: – Тамара Георгиевна.

– Нет, – покачала головой медсестра, сдвигая очки в толстой пластиковой оправе на нос, – таких у нас нет.

– Очень странно! – разыграла я удивление. – Она лежала в неврологии…

– Ну, тогда ее точно не могли перевести сюда, – перебила меня регистраторша. – Здесь нет неврологии, только кардиология, хирургия и терапия.

– Может, в другое отделение…

– Да вы что, женщина? Зачем же больного станут перетаскивать в другое отделение, да еще в соседнее здание? Что, в главном корпусе своих отделений не хватает?

– Но мне сказали – третий корпус! – не сдавалась я.

– Вы уверены?

– Абсолютно!

– «А» или «Б»?

– То есть?

– У нас есть два третьих корпуса, – терпеливо объяснила медсестра.

– Два?

– Ну да. Наш – корпус три «Б», а есть еще «А».

– Значит, неврология там?

– Там планировалась вторая неврология, но корпус на реконструкции уже четвертый год. Когда были деньги, начали ремонт, но так и не закончили. Там все в таком состоянии – ужас просто! Давно говорю, что надо вообще огородить этот корпус, а то, не ровен час, туда кто-нибудь забредет и сломает себе шею.

Медсестра все еще продолжала что-то бубнить, но я уже не слушала. Значит, корпус под номером три действительно существует – даже в двух экземплярах, но ни в один из них не могли перевести Тихомирову и Старикова, как и четверых других пропавших.

Я решила немедленно позвонить и рассказать об этом Вике, но она меня опередила.

– Пришел анализ из лаборатории, – сообщила девушка, едва услышав мое «алло». – В двух инсулиновых шприцах, которые вы вытащили из мусорного ведра, вместо инсулина содержался физраствор.

– Ничего себе! – воскликнула я. – Значит, Наташа зачем-то колола Полине Игнатьевне препарат, не оказывающий никакого терапевтического воздействия. Господи, да она же так могла вызвать кому и просто-напросто убить старушку!

– Что, возможно, и было ее целью.

В голосе Вики слышалось напряжение, и я осторожно спросила:

– Ты чего-то недоговариваешь, да?

– Простите, Агния, – ответила девушка виновато. – Я знаю, вы просили не говорить, но я просто не могла… В общем, я сказала Андрею Эдуардовичу о том, что случилось с Гаврилиной, и он требует, чтобы вы немедленно возвращались домой. Ваше задание окончено!

– Как это – окончено?

– Вот так. Ваше нахождение в больнице становится слишком опасным. Теперь уже ясно, что происходящее в Светлогорке – дело прокуратуры, и именно она должна…

– Но мы же ничего не знаем! – перебила я Вику. – У нас нет никаких фактов, одни только предположения и догадки, и я должна собрать доказательства!

– Агния…

– Нет, Вика, я не согласна. Так и передай Андрею Эдуардовичу. Пока не выясню, что именно творится в больнице, я не уйду. У меня еще остается время от отпуска, и я чувствую, что близка к разгадке.

В трубке на некоторое время повисло молчание.

– Чем я могу помочь? – спросила Вика наконец.

Я с облегчением вздохнула:

– Постарайся сделать так, чтобы Лицкявичус не вставлял мне палки в колеса, ладно?

– Это будет трудно…

– Если б было легко, я бы тебя не просила!

– Хорошо, попробую. Что еще?

– Нужно, чтобы кто-то сходил к Наташе домой. Насколько я знаю, она снимала квартиру пополам еще с одной девушкой где-то в районе станции метро «Академическая», но точного адреса не знаю.

– Я выясню. Что именно вы ожидаете узнать?

– Было ли это самоубийство или все-таки убийство. Кто может лучше знать о душевном состоянии Наташи, как не ее соседка по квартире?

– Вам она не нравилась, верно?

– По-моему, Наташа никому не нравилась, характер у нее был поганый.

– Думаете, ее могли поэтому убить?

– Глупости! Кто убивает за плохой характер? Если бы так, то город был бы усеян трупами вредных и неуживчивых людей.

– Я подумаю, что можно сделать, – пообещала Вика. – Только, Агния, будьте осторожны, пожалуйста. Если произойдет что-то… что угодно – сразу же сообщайте мне!

– Договорились.

– А что вы собираетесь делать? – поинтересовалась Вика.

– Попытаюсь проследить путь тех шестерых, которых якобы перевели в другой корпус. Не могли же они раствориться!

– Как?

– Пока не знаю. Но придумаю. И еще одно…

– Да?

– Психоаналитик, Урманчеев…

– У вас с ним проблемы?

– Точно не знаю, но мне кажется…

– Что? – насторожилась Вика.

– Может, он что-то со мной сделал?

– Что вы имеете в виду?

– Даже не знаю. Попытайся узнать о нем как можно больше, хорошо? Он работает в Светлогорке не так давно, а раньше… Марина проговорилась в первый день знакомства, что у него вроде были какие-то неприятности на предыдущем месте работы.

– Если что-то и было, то я узнаю, – твердо сказала Вика. – Удачи, Агния.

Да уж, удача – именно то, что мне сейчас требуется!

* * *

Время после обеда в тот день тянулось невыносимо медленно. Я механически выполняла свои обязанности, но не могла не видеть, что в отделении необычно тихо. Медсестры переглядывались и перешептывались – не сомневаюсь, из-за Наташи, неожиданная и страшная гибель которой потрясла не только неврологию, но и всю больницу. Антон делал вид, что ничего не происходит, но я была уверена: он прекрасно замечает косые взгляды, бросаемые на него девчонками. Да, следователь его отпустил после допроса, но это вовсе не означало, что все кончено, ведь в любой момент за парнем снова могут прийти, если решат, что он как-то причастен к смерти девушки.

В любом случае разговор с соседкой медсестры должен помочь выяснить, имелись ли у Гаврилиной причины для самоубийства. Несомненно, следователи уже допрашивали девушку, но они не знали того, что знаем я, Вика и Лицкявичус. Возможно, они были не в курсе, какие именно вопросы следует задавать, и сконцентрировались лишь на самом факте смерти. Кроме того, теперь, поучаствовав в нескольких расследованиях, я знала: то, что на первый взгляд выглядит как самоубийство, как правило, таковым и является. Именно поэтому следователи страшно не любят слишком глубоко вдаваться в подробности и доказывать, что все на самом деле не так, как выглядит, – это нелогично и, самое главное, требует много сил и времени. Главная задача следствия – как можно скорее закрыть дело, а не создать себе как можно больше работы.

В одном я не сомневалась: Наташа знала очень много о больнице, об отделении и обо всех сотрудниках, так как, пожалуй, работала в Светлогорке дольше, чем многие, – текучка кадров в учреждении являлась притчей во языцех. Но тем не менее Наташа оставалась здесь и не жаловалась на жизнь, хотя пациентов не любила. Так что же держало Наташу в Светлогорке, когда каждая уважающая себя сестра прямо-таки мечтала сделать отсюда ноги, особенно если была еще молода и могла попытаться отыскать местечко получше?

Я едва дождалась конца рабочего дня. Марины не было, а Урманчеева я вообще давно не видела, что показалось мне странным: в отделение доставили новых пациентов, а он даже не пришел выяснить, есть ли чем у них поживиться. Ну и слава богу, мне только лучше. Ведь теперь от одной мысли об этом человеке меня бросало в дрожь, поскольку я не могла понять, что произошло в его кабинете, когда я явилась «выпить кофе» и «поговорить о жалобщице».

Выйдя на свежий воздух, я медленно прошлась по территории больницы и удивилась, какая она, оказывается, громадная. Корпуса были разбросаны по всему периметру, и их расположение противоречило всякому представлению о логике. Если корпус под номером один находился в непосредственной близости от нашего, главного, то, наверное, второму следовало бы быть где-то неподалеку. Однако я обнаружила корпус номер два в противоположном конце, у самого забора, за которым тянулся пустырь. Я никогда не выходила с территории Светлогорки в ту сторону и понятия не имела, какие неосвоенные просторы там находятся. Пустырь простирался вдаль, насколько хватало глаз, а дальше, вдоль самой линии горизонта, тянулась тонкая полоска соснового бора. Наверное, через пару лет тут будут выситься многоквартирные высотки, но сейчас этот вид произвел на меня довольно-таки зловещее впечатление. Хотелось воскликнуть: «Так вот где находится конец света!»

Заброшенными выглядели несколько зданий. Далеко не сразу я отыскала третий корпус с литерой «А». Вернее, литеры на нем не значилось, осталась лишь обшарпанная цифра «3», и именно оно, единственное из всех, было обнесено строительными лесами, причем, судя по всему, стояло в таком виде уже несколько лет. От промозглого питерского климата доски лесов давно прогнили и сами нуждались в замене.

Меня удивило то, что дверь в корпус оказалась не заперта. На ней висел большой амбарный замок, но стоило мне подергать за него, как дужка легко открылась. Я осмотрелась. Что, собственно, может со мной случиться? Да ничего! Вокруг полно людей, а здание корпуса вовсе не выглядело зловещим, скорее, несчастным, если такое слово применимо к неодушевленному предмету. Глубоко вздохнув, я толкнула дверь, открывавшуюся внутрь. Войдя, я снова увидела леса. Снизу вверх тянулась узкая лестница – похоже, единственный отремонтированный участок во всем здании. Правда, совершенно непонятно, как по столь узким и крутым ступеням должны передвигаться пациенты: лестница напомнила мне те, что бывают на кораблях, но там по ним бегают молодые и здоровые мужчины, а не больные.

В помещении, являвшемся, очевидно, холлом, царили запустение и разруха. Пол был усеян строительным мусором, бумагой, какими-то железными штырями и целыми горами шурупов и гвоздей, уже насквозь проржавевших. Кое-где валялись инструменты, также пришедшие в полную негодность: никто даже не удосужился прибрать здесь, когда стало ясно, что денег на ремонт не хватит! И вот сюда, судя по бумагам, переводят живых людей? Чушь – это и ежу понятно!

Я прошлась по первому этажу, раздвигая полиэтилен, которым завесили дверные проемы. Двери были сняты и валялись на полу. Некоторые окна в старых рамах остались на месте, в то время как другие, выломанные из проемов, стояли прислоненными к стенам вдоль коридора. Зимой здесь, наверное, гуляет ветер. В конце коридора располагалась еще одна лестница, до которой, видимо, у строителей руки не дошли: чтобы подняться по ней, необходимо было обладать определенной смелостью, так как выглядела она страшно непрочной.

Я уже собиралась повернуть назад, убежденная, что ни одна живая душа не может находиться в подобных условиях, как вдруг услышала какой-то звук. Застыв на месте, прислушалась: над моей головой явно кто-то ходил. Моей первой мыслью было выскочить на улицу, однако до двери далеко, а через растерзанное окно в юбке лезть не очень сподручно. Потом я подумала, что мне в любом случае ничто не угрожает: из-за отсутствия большинства окон стоит только заорать погромче, и люди снаружи услышат, придут на помощь. Во всяком случае, мне хотелось так думать. Поэтому я собралась с духом и крикнула, повернув лицо кверху:

– Эй, кто там?

– Кто там… Кто там… – повторило эхо под сводами здания несколько раз, постепенно затухая.

Шаги прекратились. Очевидно, находящийся наверху человек не ожидал, что сюда войдут. Тем не менее отвечать мне он не торопился.

– Что вы там делаете? – снова прокричала я, и вновь ответило мне лишь эхо.

Выйдя на середину холла и вытягивая изо всех сил шею, я попыталась разглядеть, кто находится наверху. Затем я вновь услышала шаги. Как тот человек вообще смог туда забраться? Надо же, не побоялся сверзнуться вниз, ведь лестница того и гляди обвалится!

Какой-то звук – но не шаги и не голос – заставил меня вновь задрать голову, и я пришла в ужас. Мне показалось, что я нахожусь в каком-то фантастическом боевике, и на меня со всей дури несется астероид. Едва успев увернуться, я, упав на четвереньки, перекатилась на бок и спряталась под лестницей, молясь, чтобы ей не вздумалось рухнуть именно в тот момент, когда я там нахожусь. Огромный предмет, стукнувшись о бетонный пол, разлетелся на куски, и из него во все стороны брызнули какие-то железяки, одна из которых, все же долетев до меня, здорово царапнула по лбу и рассекла кожу: я практически услышала, как она лопается, словно непрочный шов платья! Вскрикнув, я забилась еще дальше под лестницу. Теперь я видела, что именно свалилось сверху – большой железный ящик с инструментами, оставленный, скорее всего, строителями. Если бы увесистый контейнер со всем содержимым в виде гаечных ключей всевозможных размеров и прочего барахла обрушился на мою голову, то меня расплющило бы, как воздушный шарик!

Наверху наступила тишина. Тот, кто находился там, не произнес ни слова, и теперь мне стало совершенно очевидно, что ящик с инструментами упал отнюдь не случайно. Кто-то хотел меня убить или как минимум покалечить! Но за что, ведь я даже не видела, кто тот человек?!

Через пару минут опять раздались шаги: на сей раз по лестнице над моей головой. Злоумышленник явно желал проверить, что со мной случилось. Надо было срочно что-то придумать. И вдруг, пока я судорожно размышляла в поисках выхода из жуткой ситуации, в противоположном конце коридора раздался скрип открывающейся двери и мужской голос громко спросил:

– Эй, что тут у вас происходит?

Шаги сначала замедлились, а потом быстро-быстро потопали вверх, отдаваясь гулким эхом.

– Погодите! – крикнула я, выкарабкиваясь из-под лестницы. – Я здесь!

– Кто это – я?

Мужчина, судя по звукам, направлялся в мою сторону. Когда он приблизился, я увидела, что на нем рабочая спецовка. На вид мужчине было лет под шестьдесят, а на лице его читались удивление и тревога.

– Дамочка, что за дела?! – развел незнакомец руками. – Какого… – Тут он, очевидно, заметил мою рану на лбу, которая обильно кровоточила, мне приходилось время от времени вытирать лоб рукой. – Как это вас угораздило?

Его взгляд выцепил из общего «пейзажа» разбитый ящик с инструментами, и мужчина пробормотал:

– Ого…

– Сверху свалился, – пояснила я.

– Свалился? Очень интересно: как же он мог «свалиться»? Я чуть не каждый день сюда прихожу, так ничего ни разу не упало. А вы-то кто и как здесь оказались?

– Я, вообще-то, тут работаю…

– Тут?!

– Ну, не прямо здесь, а в больнице…

– Какого же рожна вам понадобилось входить в аварийное здание? Вот, говорил ведь начальству: надо повесить новый замок, чтобы кто попало не шастал. А они, видите ли, даже на скобяных изделиях экономят! Самому, что ли, замок купить? А то не ровен час, кого-нибудь зашибет, а мне отвечать!

– А вы тут…

– Завхоз я здешний, Петр Филиппыч. Да вы, наверное, недавно работаете, раз меня не знаете?

– Пару недель всего, – ответила я.

– Ну, тогда понятно. Вам бы надо что-то… – Мужчина жестом указал на мой лоб. – А то крови, пожалуй, многовато.

– Разберемся. Вы мне лучше скажите, Петр Филиппович, есть ли в здании другой выход?

– Есть, и не один, а целых три. На «парадном», так сказать, висит амбарный замок, а два других – сзади, прямо на пустырь выходят, но там кусты густые и деревья до самого забора, поэтому их начальство вообще решило не закрывать – все равно не видно с улицы. А что случилось-то?

– Здесь кто-то был, – сказала я. – Кто-то ходил по этой лестнице и сбросил на меня ящик с инструментами.

– Да быть не может! – не поверил завхоз. – Кому ж могло понадобиться? Мальчишки сюда иногда забираются, но они в основном по первому этажу шастают – от них и замок повесили. А по лестнице подниматься – полным идиотом надо быть, вот что я скажу! Кстати, вы так и не ответили, зачем сюда полезли…

– Да так, кое-что проверить хотела, – ответила я.

– Неужели? Это, знаете ли, моя работа…

– Значит, плохо работаете! – отчеканила я, сообразив, что в данной ситуации лучшая защита – нападение. – Я услышала какие-то звуки внутри, когда проходила мимо. Здание на ремонте, но в него, оказывается, могут зайти все, кому не лень? А может, у вас тут бордель или наркопритон по ночам работает?

– Нар…ч-что?

– Да ничего! Мой вам совет, Петр Филиппович: повесьте нормальный замок и закройте все двери, а окна… хотя бы забейте досками, что ли. Я уж, так и быть, никому о случившемся рассказывать не стану, чтобы вас не подставлять, – продолжала я уже более милостивым тоном.

Мне было не с руки, чтобы завхоз начал трепаться о том, что произошло в заброшенном корпусе, поэтому я решила сыграть на его страхе перед начальством. Мужик – явно пенсионер, чуть что – вылетит отсюда, как пробка из бутылки, и вслед никто не посмотрит.

Кажется, у меня получилось. Красное лицо Петра Филипповича даже побледнело при мысли о том, что его могут обвинить в халатности. Странное дело: Светлогорка – одно из самых «тухлых» мест в городе, и тем не менее этот человек за него держится – вот вам и пенсионная реформа в действии!

– Вы правда… того… не станете болтать? – уточнил завхоз.

– Можете не сомневаться! – заверила я его. – Но и вы сделайте, как я сказала, если не хотите неприятностей. И еще: я бы на вашем месте все здесь как следует обыскала: не ровен час, и в самом деле обнаружится какой-нибудь склад оружия или плантация конопли в подвале.

Петр Филиппович побледнел еще больше.

– Вот те на, едрена-матрена! – пробормотал он.

– И один не ходите! – продолжала нагнетать я. – Позовите каких-нибудь парней: ведь кто-то же пытался меня укокошить… Ладно, я побежала, а то надо рану обработать. На лоб швы еще небось накладывать придется!

Выбравшись на свежий воздух, я позволила себе прислониться к стене: ноги подкашивались, и я не была уверена, что смогу идти. Как бы я ни храбрилась перед завхозом, а факт оставался фактом: кто-то действительно покушался на мою жизнь!

Отдышавшись, я направилась к главным воротам. Не успела выйти за территорию, миновав шлагбаум, как пришлось резко затормозить: всего в каких-то двадцати шагах от меня стояли Марина и Антон и о чем-то разговаривали. Я спряталась за будкой охранника и стала прислушиваться, но до меня не долетало ни звука: старшая медсестра и медбрат беседовали очень тихо. Потом Антон кивнул, сел в свои старые «Жигули» и отъехал, а Марина, постояв пару минут, глядя вслед автомобилю Головатого, развернулась и двинулась обратно.

Идя по улице, я прокручивала в голове события сегодняшнего дня. Итак, что я узнала? Записи в бумагах Марины – филькина грамота: пациенты никак не могли быть переведены ни в один из корпусов под номером «три». Факт бесспорный. Дальше. Кто рассказал мне об этом? Антон Головатый, которого я сама же просила выяснить, куда делись несколько человек, госпитализированных в Светлогорку и позже пропавших без вести. Несмотря на то что он меня разоблачил, Антон выполнил свою часть договора и передал мне информацию. А потом, когда я сунулась в пресловутый корпус, на меня вдруг свалился тяжеленный ящик с инструментами. Совпадение? Кто знал о том, что я пойду туда? Да никто, ведь я приняла решение лишь после разговора с медсестрой в приемном отделении третьего корпуса «Б». Но Антон вполне мог проследить за мной, предположив, что я попытаюсь проверить информацию. Почему он не ушел вместе со всеми, а торчал на территории больницы, и о чем они с Мариной могли разговаривать, как не об этом? Не сама ли старшая сестра подкинула Антону «утку» про третий корпус, чтобы заманить меня туда и подстроить «маленький несчастный случай»? И что же мне теперь делать? Имеет ли смысл продолжать игру, если не только Антон, но и Марина уже в курсе того, что я – не та, за кого себя выдаю?

Уже добравшись до дома и поднимаясь на лифте, я вдруг подумала: что, если бы аварийный корпус не продувался всеми ветрами насквозь и с улицы не было слышно, что творится внутри? Что, если бы Петру Филипповичу не вздумалось проверить, что за звуки раздаются там, и войти?

От этой мысли меня затошнило. Открывая дверь предательски дрожащими руками, я мечтала лишь об одном: принять горячий душ, чтобы привести в порядок мозги и немного прийти в себя. Но телефон, трезвонящий в гостиной, помешал моим планам.

– Здравствуйте, Агния! – услышала я знакомый мягкий голос.

Мне понадобилось несколько долгих секунд, чтобы понять, кто мне звонит.

– Павел? – обрадовалась я.

– Узнали? Вот и славно! – пробасил психиатр. – Как насчет того, чтобы встретиться?

– Э-э… встретиться…

Я не знала, насколько Кобзев в курсе происходящего и что бы сказал Лицкявичус, но Павел словно прочел мои мятущиеся мысли.

– Андрей знает, Агния, – успокоил он. – Честно говоря, именно он просил меня связаться с вами.

Мне всегда приятно иметь дело с Павлом Кобзевым. Он прекрасный, легкий человек и отличный специалист. Его услугами пользуются прокуратура и милиция, и он является признанным авторитетом в Питере. Впервые мы встретились, когда от отравления синильной кислотой умерла моя подруга Лиза Томилина, и я познакомилась с Лицкявичусом и остальными членами ОМР.

– Почему вы хотите встретиться? – поинтересовалась я. – Что-то случилось?

– Вика рассказала нам о… вашем приятеле Урманчееве.

– И что? – насторожилась я.

– Есть разговор – не телефонный. Так как насчет увидеться?

– Когда?

– Скажем, через часок.

Я беззвучно застонала: значит, душ и отдых отменяются. Но в то же время я не сомневалась, что Лицкявичус не стал бы зря отрывать Кобзева от работы с многочисленными пациентами. Видимо, у них имеются все основания для беспокойства и мне не следует это игнорировать. К моему удивлению, Павел, страшно любивший закусить и, чего уж греха таить, выпить, вопреки своему обыкновению назначил встречу не на нейтральной территории – в каком-нибудь кафе или ресторане, а у себя дома. Заинтригованная, я согласилась. Кроме всего прочего, мне было страшно интересно посмотреть, как живет Павел Кобзев, успешный психиатр, известная личность, о котором я не знала ничего, кроме официальной версии и того, что он является личным другом Лицкявичуса.

К моему удивлению, Павел жил в обычной блочной многоэтажке, а не в каком-нибудь элитном кондоминиуме с охраной и огороженной территорией. В его доме даже домофон не работал, и я преспокойно вошла в подъезд.

Старая деревянная дверь квартиры тоже не вызвала доверия. Однако за ней, как выяснилось, располагалась ее гораздо более добротная «сестрица» из легированной стали, снабженная системой «паук». Квартирка тоже произвела на меня впечатление. Нет, у Павла не было антиквариата, выстроившегося вдоль стен! Минималистский стиль создавал впечатление скорее деловитости, нежели уюта: очевидно, что и требовалось, ведь Кобзев принимал пациентов на дому, и квартира, таким образом, являлась и его личным убежищем, и рабочим пространством.

Психиатр встретил меня у порога, широко улыбаясь. Однако улыбка мгновенно сползла с его лица при виде пластыря, которым я наскоро заклеила лоб, обработав рану прямо перед приходом сюда.

– Что с вами случилось? – спросил он озабоченно.

– Так, небольшая авария, – беспечно ответила я, еще не решив, рассказывать ли о том, что произошло со мной в заброшенном корпусе больницы. – Сущая ерунда, честное слово!

Покачав головой, но без каких-либо возражений Павел проводил меня в гостиную, оформленную в пастельных тонах. Ни тебе ковров, ни мягких подушек – только два больших дивана и кушетка. Да еще несколько картин на стенах: я словно оказалась в фильме «Окончательный анализ» с Ричардом Гиром, игравшим психоаналитика, которого успешно водит за нос пациентка, изображающая раздвоение личности.

На Павле красовался темно-коричневый костюм, несомненно дорогой и явно фирменный, но на его полной фигуре даже такое одеяние каким-то образом выглядело мешковатым, помятым и непрезентабельным. Очки были все теми же – в толстой роговой оправе, хотя со своими доходами Кобзев, конечно же, мог позволить себе кое-что получше. Возможно, именно это сочетание несочетаемого и производило на людей самое что ни на есть благоприятное впечатление?

Я тут же подумала о Шилове и Лицкявичусе, невольно сравнивая их с Павлом. Все трое – успешные врачи, каждый в своей области, и видные мужчины, но они настолько же отличаются друг от друга, насколько только могут отличаться люди одного пола и рода занятий. Шилов – сознательно элегантен. Он привлекателен, что прекрасно осознает. Одевается в дорогих магазинах, занимается йогой, ходит в спортзал и вообще тщательно следит за своей внешностью. Это приводит именно к тому результату, которого он и добивается: когда мы идем по улице или заходим в ресторан, на него восторженно глазеют представители обоих полов. Лицкявичус же, несмотря на явное пренебрежение к собственному внешнему виду и всему, что отдает буржуазностью, смотрится сногсшибательно даже в джинсах и футболке… Хотя, разумеется, джинсы и футболка у него от «Дольче и Габбана» или Ральфа Лорена. А Павел Кобзев походил на большого медведя – не того агрессивного, злопамятного и коварного зверя, на которого запросто можно нарваться в лесу, а на доброго мишку из сказки, готового помочь каждой заблудившейся Маше.

Несмотря на тяжелый день, я почувствовала, как расслабляются мышцы моего усталого тела и улучшается настроение – просто от одного вида Павла и его улыбки сквозь густые усы.

В обстановке не чувствовалось женской руки, и я решила, что жена психиатра либо живет где-то в другом месте, куда Павел не приглашает гостей и пациентов, либо у него вообще нет жены.

– Выпьете что-нибудь? – поинтересовался Павел, вопросительно глядя на меня сквозь толстые стекла очков.

– Да, можно, – кивнула я нерешительно.

Он не спросил, чего именно я хочу, а удалился куда-то – предположительно на кухню, – откуда через пару минут потянуло запахом кофе. Пока Кобзев возился с напитками, я осмотрелась. Обстановка слишком уж официальная, чтобы выглядеть уютной. Не спасали даже картины: современные произведения искусства представлялись больше игрой с формами и цветом, а не предметами интерьера, призванными вызвать желание созерцать их и расслабленно медитировать.

Вернувшись, психиатр нес в руках большой металлический поднос с двумя чашками кофе, бутылкой «Наполеона», рюмками, сахарницей и молочником. При виде этого «джентльменского» набора я невольно поморщилась, вспомнив свой визит к Урманчееву.

– Что-то не так? – спросил Павел, ставя поднос на журнальный столик.

В его руках я увидела пульт от невидимого музыкального центра. Из спрятанных где-то во встроенной мебели динамиков полились странные звуки – не музыка, но нечто похожее.

– Песни китов, – пояснил Павел. – Присаживайтесь, Агния. Лучше – на кушетку. Расслабьтесь, здесь с вами ничего плохого не случится.

Я заметила, что голос Кобзева изменился, стал тише, глубже, ниже. Я не хотела ложиться на кушетку, но почему-то послушно прошла туда, где она располагалась, и устроилась, положив голову на подголовник.

– Киты – удивительные создания, – говорил между тем Павел. – Их «музыка» обладает умиротворяющим действием, и это – доказанный факт. Модуляции «голосов» китов сильно отличаются от человеческих, но наше ухо воспринимает их как настоящие музыкальные произведения, что удивительно. Прислушайтесь к звукам, Агния: разве они не вызывают у вас воспоминаний о теплом море, о волнах, бьющихся о скалы, о соленых брызгах на губах?

Я почувствовала, как мои руки и ноги наливаются тяжестью, но ощущение не было неприятным. Напротив, мне стало спокойно, как будто я и в самом деле оказалась посреди синего-синего океана, а надо мной голубое безоблачное небо, наполненное криками чаек…

Я открыла глаза и увидела лицо Павла, склоненное надо мной.

– Что случилось? – испуганно спросила я, резко садясь и чувствуя прилив крови к голове.

– У меня для вас две новости, Агния, – серьезно произнес Павел, протягивая мне чашку с кофе. – Хорошая и плохая, как обычно. Хорошая состоит в том, что я, кажется, могу ответить на ваши вопросы в отношении доктора Урманчеева.

– В чем же плохая новость? – спросила я, поскольку Павел вдруг замолчал.

– Плохая новость, Агния, такая: вы чрезвычайно легко поддаетесь гипнозу, и, похоже, этим вашим качеством воспользовались. Вы, должен сказать, просто находка для гипнотизера!

– Вы о чем?

Волосы зашевелились у меня на голове, потому что я поняла: ощущение опасности, которое преследовало меня с той минуты, как я переступила порог Урманчеева, было объяснимым и имело под собой вполне реальную почву.

– Значит, Урманчеев меня…

– Боюсь, что так, – удрученно кивнул Павел. – Вы уж простите меня за маленький трюк с «музыкой» китов и за то, что не предупредил: я просто не хотел тратить слишком много времени на выяснение обстоятельств происшедшего.

– И что же вам удалось выяснить? – с замиранием сердца спросила я.

– К сожалению, немного, – покачал головой психиатр. – Понимаете, Агния, дело в том, что я не могу узнать, что именно пытался выведать другой гипнотизер, я просто проверял свои подозрения.

– Подозрения?

– Вика рассказала Андрюше о вашем визите к Урманчееву и о вашем беспокойстве, а он передал все мне. Я сразу заподозрил, что имел место гипноз, а потому решил, что следует проверить мою гипотезу.

– Урманчеев рассказывал мне какую-то странную историю…

– Да, про Лекаря и Смерть, – кивнул Павел. – Вика говорила. Прием сродни тому, что и мой с китами. Странная история. Меня заинтересовал выбор Урманчеева: почему именно «Лекарь и Смерть»? Думаю, вам пришло время возвращаться домой.

– Но почему? – спросила я расстроенно. – Мне кажется, именно сейчас я так близка…

– Да потому, моя дорогая, что Урманчеев, скорее всего, знает, кто вы и чем занимаетесь. Если он решил применить к вам гипноз, значит, у него появились подозрения на ваш счет. Попытайтесь припомнить, чем именно вы могли эти подозрения вызвать?

Я вспомнила свой разговор с Антоном. Значит, он не единственный, кто что-то подозревал? Может, из-за Наташи? И я рассказала Кобзеву про мусорное ведро и инсулиновые шприцы, а также про то, что мне пришлось поделиться с Мариной своими подозрениями в отношении «паленого» препарата.

– Интересно, интересно… – пробормотал Павел. – Даже если и так, то почему Урманчеев решил вас проверить?

– Вот именно! – воскликнула я. – Понятно, что Марина, Урманчеев и Антон в чем-то замешаны, что у них есть какие-то общие дела, скорее всего, незаконные. Но я понятия не имею, что за дела, связаны они с пропавшими людьми или с левыми лекарствами… или с чем-то еще.

– Не знаю, как ваша Марина или Антон, о них судить не берусь, но вот Урманчеев – другое дело.

– Вы его знаете?

– Наслышан. То есть до тех пор, пока Андрей не попросил меня его проверить, я и понятия не имел о существовании такого специалиста, но как только начал наводить справки, узнал очень много интересного.

– И что же вы узнали? – заинтересовалась я.

– Ну, во-первых, он, как выяснилось, блестящий гипнотизер. Знаете, Агния, расхожее мнение, будто ввести в состояние транса можно каждого и что сделать это может абсолютно любой человек, обладающий соответствующим образованием, совершенная неправда. Вспомните пресловутые сеансы Кашпировского, к примеру. Во время его сеансов часть людей – заметьте, очень малая часть! – действительно впадала в транс, и некоторые, если верить словам очевидцев и самого Кашпировского, даже излечивались от каких-то болезней, имеющих психосоматический характер. Однако большинство народа никак не реагировало на его пассы.

– А вы? – спросила я. – Насколько хороши вы? Как гипнотизер, я имею в виду.

– Если по стобалльной шкале, то где-то баллов на семьдесят – семьдесят пять, – ответил Кобзев после секундного раздумья.

– Скромничаете?

– Ничуть. Многое зависит от клиента. Вы, например, Агния – благодатный «материал», если вас не обидит моя метафора. То есть вы – точка отсчета. С другой стороны, скажем, Андрей. Мне никогда не удавалось не только его загипнотизировать, но даже заставить расслабиться. На самом деле легче всего поддаются внушению люди с неустойчивой психикой или личности с тонкой душевной организацией – артисты, художники, писатели…

– Значит, я – психически неустойчивая личность?

– Или очень тонко организованная, – улыбнулся Павел. – Заметьте, Агния, я сейчас не ставлю диагнозы!

– А кто же не поддается гипнозу?

– Черствые, эгоистичные люди или обладающие высокой душевной дисциплиной, которые никогда не способны расслабиться настолько, чтобы позволить кому-то влезть в свою голову.

Да? Интересно, к какой из двух категорий относится Лицкявичус, раз уж он для Кобзева является отметкой «100» на его шкале?

– Такова лишь общая теория, которую вы, Агния, возможно, слышали еще в институте, просто вам не доводилось снова к данной теме возвращаться. А вот Урманчеев…

– Что – Урманчеев?

– Ему я дал бы баллов девяносто пять, а то и все сто, судя по тому, что рассказывают о нем люди, знакомые с ним «в действии».

От меня не укрылось презрение, с которым психиатр произнес последние слова, несмотря на высокую оценку способностей Урманчеева.

– С ним что-то не так? – спросила я.

– Более чем. Думаете, почему он оказался в Светлогорке? Странное продолжение карьеры после тех денег, что он зарабатывал раньше, имея собственную клинику.

– У Урманчеева была собственная клиника?

– И довольно успешная. Только вот он не довольствовался своими заработками, обслуживая богатых клиентов, у которых имелись проблемы с наркотиками, алкоголем или депрессией. Урманчеев пользовался своим гипнотическим даром, чтобы выуживать из них гораздо большие деньги, чем тарифы в прайс-листе его клиники.

– Чем же он занимался?

– Заставлял переводить огромные суммы на отдельный счет – свой личный, как выяснилось впоследствии.

– Вы говорите, что это выяснилось впоследствии, значит, велось следствие и состоялся суд? – уточнила я.

– Суда не было. Доказать то, что люди действовали под гипнозом, практически невозможно, поэтому взносы на счет Урманчеева признали «добровольными пожертвованиями». Правда, желающие смогли их изъять, так как якобы передумали, и клиника очень скоро разорилась. По-другому и быть не могло: об Урманчееве и его махинациях пошла дурная слава, работники стали убегать, как крысы с тонущего корабля, а кредиторы, напротив, налетели и растащили состояние Урманчеева по кирпичику, так как он, оказывается, набрал кучу кредитов, рассчитывая на большие барыши. В результате ему пришлось избавиться от клиники, от всей недвижимости, купленной в кредит, и оставить только крошечную квартирку – правда, в центре города – да еще радоваться, что под суд не попал за мошенничество. Андрей выяснил: кто-то из бывших клиентов даже совершил на Урманчеева покушение! Не то чтобы он намеревался его убить, но напугал серьезно. И психоаналитик буквально пропал со сцены – прямо растворился. И никто ничего о нем не слышал, пока вы не рассказали, что Урманчеев, оказывается, работает в Светлогорской больнице.

Я ненадолго задумалась, а потом поделилась своими мыслями:

– А я-то все гадала, что же может держать такого человека в Светлогорке? Судя по всему, он чертовски амбициозен и жаден до материальных благ, а больница – тот еще клоповник! Среди ее пациентов практически нет состоятельных людей, если только их не доставят по «Скорой», когда не всегда получается выбрать действительно хорошую клинику. Что же касается плановой госпитализации, то в Светлогорку направляют в основном самых неимущих.

– Да, – согласился Павел, – весь город знает, что она – больница для пенсионеров и нищих.

– Кстати, тем же вопросом я задавалась и в отношении Антона Головатого.

– Медбрата, что ли?

– Ага. Он парень молодой, мог бы подыскать себе местечко получше. Ну, я еще понимаю – Марина, та все же занимает в отделении определенное положение. Как говорится, лучше быть королевой змей в гадюшнике, чем рядовой гадюкой в серпентарии. Но Антон… Ему уже за тридцать, а он все в медбратьях, не пытается получить дополнительное образование, как большинство его коллег, не пробует уйти? Да, парень подворовывает медикаменты, и Марина, судя по всему, в курсе. Похоже, у них с Антоном довольно близкие отношения, и я не удивлюсь, если Звонарева спит не только с Урманчеевым. Кстати, если уж выбирать, то сама я скорее выбрала бы именно Антона – он по крайней мере симпатичный и молодой.

– Однако наркоман, – добавил Павел. – А еще, судя по всему, и наркодилер.

– Да, – вздохнула я, – это, конечно, большой минус. Так вот, в продолжение темы: Антон вполне мог бы заниматься тем же самым и в другой больнице, где есть гораздо больше возможностей, чем в Светлогорке.

– Вероятно, его как раз устраивает тот факт, что начальство в Светлогорке смотрит на все сквозь пальцы? – предположил Павел. – Он завел определенные связи и не хочет их обрывать, ведь в другом месте придется начинать все сначала.

– И все же… Мне почему-то кажется, что в этом деле замешано нечто большее, чем хищение лекарств. С одной стороны, вполне может быть, что Антон, Марина и Урманчеев работают вместе и деньги от продажи медикаментов поступают прямиком в их карманы. С другой стороны, при чем здесь тогда пропавшие из больницы пациенты и фальшивый перевод их в другой корпус? А Наташа? Ее смерть явно не была случайной. Получается слишком много случайностей на нескольких квадратных метрах, знаете ли!

– Возможно, вы и правы, Агния, – кивнул Павел. – Урманчеев вряд ли стал бы довольствоваться мизерными доходами в муниципальной больнице «для бедных». Судя по его послужному списку, он определенно попытался бы извлечь выгоду и из своего теперешнего, прямо скажем, незавидного положения. Наверное, у него есть «волосатая лапа» на самом верху, может, даже в Комитете, раз для него выделили ставку, которая вообще не предусмотрена в таком учреждении, как Светлогорка: там не хватает врачей и медсестер, а уж без психоаналитика они вполне обошлись бы.

– Ну, Ильяс Ахатович времени зря, конечно, не теряет, – усмехнулась я. – Как только поступает новый пациент, рядом тут же возникает Урманчеев и выясняет, насколько платежеспособен «клиент». На стариков он обычно много времени не тратит. Но сейчас в неврологии есть одна больная, Полина Игнатьевна Сапелкина, с которой он беседовал аж несколько раз. Я все понять не могла, зачем та ему сдалась? Одинокая старушенция, живет на пенсию…

– Может, он знает больше, чем вы?

– Что ж, возможно, – пожала я плечами.

Во время разговора с Павлом у меня в мозгу постоянно крутилась мысль, которая окончательно оформилась только теперь: я должна как-то попасть в кабинет Урманчеева и покопаться в его записях. Если я права, то у него должны быть записи всех разговоров с пациентами (со мной, между прочим, в том числе!). Если он опять взялся за старое и пользуется гипнозом в личных целях…

– О чем задумались, Агния? – подозрительно поинтересовался Павел.

– Да о том, что я могла наговорить Урманчееву во время недобровольного «сеанса».

– В самом деле неприятно, – вздохнул психиатр. – И вам обязательно нужно рассказать Андрею о том, что случилось сегодня.

Я испуганно подняла на Кобзева глаза.

– Вы уж простите, Агния, но меня заинтересовала ваша рана на лбу, а потому – чтобы, опять же, не тратить время, ведь был риск, что вы откажетесь говорить правду, – мне пришлось спросить вас и об этом, пока действовал гипноз. Но исключительно в ваших же интересах!

– Вас Лицкявичус заставил встретиться со мной? – сдвинув брови, спросила я холодно.

– Он не заставлял, – покачал головой Павел. – Просто попросил, чтобы оценить уровень опасности, которая может вам угрожать.

– И каков ваш вердикт? – настороженно поинтересовалась я.

– Уровень очень высок. Мне жаль, Агния, – тут же добавил Кобзев, заметив, что я начинаю злиться. – Почему вы думаете, что мы, я и Андрей, печемся не о вас? Мы просто не смогли бы спокойно жить, если бы с вами что-нибудь случилось, поверьте. Поначалу не предполагалось, что дело окажется таким… сложным, в противном случае Андрей никогда не попросил бы вас им заняться!

Мне стало стыдно.

– Простите меня, – виновато опустив глаза, пробормотала я. – Конечно, я все понимаю, но… Вы знаете, что такое азарт, Павел?

Психиатр с сомнением покачал головой:

– Боюсь, я не азартный человек.

– Вот и я так думала – про себя, разумеется. Меня никогда не привлекали азартные игры и тому подобные глупости, хотя один человек считает, что я склонна к беспричинному риску.

Разумеется, я имела в виду Шилова. Он всегда говорил, что мне следовало заняться каким-нибудь экстремальным видом спорта, чтобы естественным образом повышать дозу адреналина в крови.

– Погодите! – подняла я руку, видя, что Павел собирается меня прервать. – Но я-то знаю, что рискую не просто так, а потому, что хочу помочь. Я уже говорила вам, что чувствую близость к разгадке всего, что происходит. А я также понимаю, что если уйду сейчас, то у ОМР уже не будет возможности послать в Светлогорку другого человека вместо меня. Той информации, которую я успела добыть, явно недостаточно, чтобы начать полномасштабное расследование. Собственно, нам известно, что со склада пропадают лекарства и к этому причастен Антон Головатый. И что дальше? Он наверняка не единственная фигура, замешанная в этом деле. Кроме того, получается мое слово – против его. У него, несомненно, имеется неплохое прикрытие как в самом отделении, так и среди руководства больницы – иначе парень не вел бы себя так нагло, но я пока понятия не имею, кто за ним стоит. Сам Лицкявичус говорил мне, что не смог ничего узнать об Антоне, хотя и задействовал все свои связи. Это говорит о многом, вы так не думаете? Урманчеева вообще ни в чем нельзя обвинить, ведь мы не сможем доказать, что он меня гипнотизировал. Вспомните: его же не смогли привлечь к ответственности за мошенничество с использованием гипноза, хотя факты, казалось, были налицо. И я уже не говорю о тех, ради кого, собственно, и отправилась в Светлогорку. Я не узнала, что с ними случилось, зато теперь уверена: определенно случилось нечто плохое.

– Но мы не знаем, Агния, что вы могли рассказать Урманчееву! – воскликнул Павел, разводя руками. – Что, если именно ваша с ним «беседа» под гипнозом явилась причиной того, что вас пытались убить?

– Прямо уж убить… Может, я все себе напридумывала и на самом деле произошел несчастный случай? – неуверенно проговорила я, сама себе не веря. – Может, правда мальчишки бегали по заброшенному зданию и нечаянно столкнули вниз забытые рабочими инструменты, как предположил завхоз.

– Не будьте ребенком, Агния! В данных обстоятельствах о случайностях говорить не приходится.

– Как вы думаете, Павел, что я могла наговорить Урманчееву?

Павел потеребил темную бороду большим и указательным пальцами.

– Все зависит от того, – начал он, – какие вопросы он задавал. А это, в свою очередь, зависит от того, что именно он подозревал.

– Что вы имеете в виду?

– Ну, в кино показывают так: стоит гипнотизеру воспользоваться своим умением, как подопытный тут же выкладывает ему именно то, что нужно. На самом деле все далеко не так просто. Гипнотизер должен задавать правильные вопросы. Задавать вопросы вслепую – дело неблагодарное. Вы сказали, что кофе уже остыл, когда вы пришли в себя?

Я кивнула.

– Значит, Урманчеев возился с вами как минимум полчаса. Вот и выходит – он не знал, что вы способны ему рассказать.

– Можно с этого места поподробнее? – попросила я.

– Предположим, Антон, который, как вы утверждаете, узнал, что вы – не Анна Евстафьева, рассказал о своем открытии Урманчееву. Значит, тот знал только об этом, но понятия не имел, кто вы на самом деле и чем занимаетесь в больнице.

– Наверное, так.

– Урманчеев мог, например, спросить: «Вас зовут – Анна Евстафьева?» Вы ответили бы отрицательно. Тогда следующий вопрос: «А кто же вы?» – «Агния Смольская». Но ваше имя ни о чем ему не скажет, надо развивать тему, и все зависит от того, как именно. Если, например, он задавал вопросы типа: «Вы из милиции, прокуратуры или Комитета здравоохранения?» – то получил отрицательные ответы. Однако не будем забывать, что Урманчеев – хороший специалист и, несомненно, нашел правильную линию в конце концов. Агния, мне неприятно вам говорить, но я абсолютно уверен, что Урманчеев теперь в курсе, чем вы занимаетесь в больнице. С другой стороны, не факт, что он причастен к покушению на вас. Как вы сами сказали, доказать факт гипноза мы не можем, а если бы даже и смогли, то это, опять же, ничего не значит, так как у Урманчеева нет очевидного мотива. За что его брать – за хулиганство?

– Вот потому-то вам и нужно убедить Андрея Эдуардовича в необходимости моего дальнейшего пребывания в Светлогорке! – воскликнула я с энтузиазмом. – Мне надо выяснить, чем именно занимается Урманчеев и почему он так испугался, заподозрив, что я не являюсь той, за кого себя выдаю. Если психоаналитик чист, то к чему такие предосторожности? Он, между прочим, не знает, что мы с вами раскрыли его маленький секрет с гипнозом, а я не собираюсь ему об этом говорить: пусть считает, что всех обманул.

– А вам не кажется, что в вашем присутствии он станет более осторожен? Просто не будет предпринимать ничего, что может вызвать хоть малейшее подозрение, и все, – возразил Павел.

– Если Урманчеев настолько жаден, насколько мы предполагаем, ему придется себя выдать! – выдвинула я свои аргументы. – Возможно, он и не начнет новую аферу, но если какие-то старые еще не закончены, вряд ли от них откажется.

Павел с сомнением покачал головой. Затем снял очки и принялся неторопливо протирать их салфеткой. От нетерпения я даже начала подпрыгивать на месте, но Павел, казалось, не замечал моего состояния.

– А вдруг снова попытается избавиться от вас каким-то образом? Я не утверждаю, конечно, что именно Урманчеев стоял за покушением на вас, Агния…

– Если покушение и в самом деле имело место, – быстренько вставила я.

– Разумеется, разумеется… Так вот: а если он опять предпримет шаги, чтобы убрать вас с дороги, сочтя угрозой для своих планов?

– Ну и прекрасно! Пусть предпримет, а тут мы его и сцапаем!

– Как у вас все просто!

– А чего усложнять-то зря? – пожала я плечами.

– Андрей ни за что не согласится, – убежденно произнес Кобзев.

– А разве ему обязательно все рассказывать?

– Даже и не думайте что-то скрывать! – возмутился психиатр. – Я попробую повлиять на Андрея, но не уверен, что у меня получится.

– Да уж, гипноз-то на него не действует, – удрученно пробормотала я. – Но я-то какая курица! И почему не догадалась, что Урманчеев может подобное выкинуть?

– Как вы могли догадаться? На вашем месте никто бы не смог, уверяю вас, Агния, так что зря не казнитесь. Как говорится, после драки кулаками не машут.

– Это точно, – согласилась я грустно.

Я с удивлением поймала себя на том, что мне не хочется покидать жилище Павла. Странно: оно ведь не показалось мне уютным и способствующим релаксации. Возможно, все дело в хозяине?

* * *

Вика сидела на скамеечке в парке, ожидая прихода Кати, девушки, на паях с которой медсестра Наташа Гаврилина снимала квартиру. Соседка сказала, что Катя еще не вернулась после суточного дежурства, и Вика, купив в ближайшем к дому киоске пакетик картофельных чипсов и бутылочку лимонада, решила подождать на улице. Она не сомневалась, что узнает ее: соседка хорошо описала напарницу погибшей.

Одним из бесценных качеств Вики, присущих большинству людей, имеющих дело с техникой, являлось терпение. Оно оказалось вознаграждено минут через сорок: невысокая полная девушка с короткими рыжевато-каштановыми кудряшками вынырнула из подворотни и направилась к подъезду. Ее чересчур яркий макияж не смог обмануть Вику: девушка была очень молода.

– Катя! – окликнула Вика, торопливо запихивая остатки чипсов в сумку и одновременно выбрасывая недопитую бутылку лимонада в урну.

Полная девушка обернулась, и ее густые брови удивленно сошлись на переносице. Она сделала несколько неуверенных шагов в сторону Вики, в то время как та заспешила навстречу.

– Я вас знаю? – спросила Катя, наморщив лоб.

– Нет, – ответила Вика, пытаясь не глядя застегнуть сумку. – Вернее, мы знакомы заочно. Меня зовут Вика. Наташа про вас много рассказывала.

– Неужели? – Брови девушки взлетели вверх, к самой челке. – А вы…

– Мы вместе с Наташей работаем, – быстро затараторила Вика, пытаясь рассеять подозрения, которые могли возникнуть у Кати. И придала своему лицу скорбное выражение: – Вернее, работали. Такая трагедия!

– Да уж, – сразу погрустнев, промолвила Катя. – Вы и правда с ней работали?

Вика заметила, что девушка с сомнением окидывает ее с головы до пят взглядом. Видит бог, она очень старалась: заплела свои разноцветные дреды в одну толстую косу и уложила ее вокруг головы, вытащила кольцо из носа и надела джинсы и футболку вместо так любимых ею богемных многослойных прикидов и цветных колготок. И все равно ее внешность, очевидно, никак не соответствовала общепринятым нормам!

– Наверное, вы не слишком-то ладили, да? – словно отвечая на ее невысказанный вопрос, предположила Катя.

Вика решила, что самая лучшая ложь – полуправда, поэтому смущенно наморщила носик и опустила глаза, согласно закивав.

– Честно говоря, вы правы. Наташа… у нее ведь был сложный характер…

– Ой, и не говорите! – отмахнулась Катя.

Вика вздохнула с облегчением, поняв, что выбрала для общения правильную тактику.

– С ней порой бывало очень тяжело, – продолжала между тем Катя. – Мы иногда так ругались, что я собиралась съезжать. Да и съехала бы, если б не деньги: как мне одной оплачивать всю стоимость квартиры? Теперь даже не представляю, что делать: мы заплатили за месяц вперед, но потом… А вы чего хотели-то? – запоздало поинтересовалась девушка.

– Да мы тут деньги собрали… для Наташи, – сказала Вика, для пущей убедительности вытаскивая из сумки пухлый конверт с купюрами, который ей вручил Лицкявичус. – Вернее, для ее родителей, ведь будут похороны. Ее мать приедет?

– Понятия не имею! – развела руками Катя. – Я, разумеется, позвонила по телефону, который нашла у Наташки в сумке, но так и не поняла, что собирается делать ее мамаша. Дело в том, что у нее новая семья и Наташа лет с пятнадцати была предоставлена самой себе.

– Женщина живет в Питере?

– Нет, – покачала головой девушка, – во Всеволожске. Ехать-то недалеко, собственно, но что-то я в ее голосе не услышала энтузиазма по поводу приезда. Она, конечно, поплакала в трубку, но даже не спросила, в каком морге находится тело и когда можно подъехать. Я оставила ей свой номер. А в самом деле: кто будет хоронить Наташку? Знаете, я ведь в таких вещах не разбираюсь – как-то не приходилось. Да и денег я вряд ли наскребу. А вот у Наташи бабки, между прочим, водились. И, судя по всему, немалые.

– Что вы имеете в виду?

Катя оглянулась на подъезд.

– Слушайте… Вика, да? – уточнила она имя незнакомки, которая уже начала ей нравиться, несмотря на нестандартную внешность – в ней было даже что-то пикантное. – Давайте-ка поднимемся… В ногах правды нет, верно?

Вика закивала, обрадованная. Андрей Эдуардович намекнул, что ей следует сделать все возможное для того, чтобы попасть в жилище Наташи и осмотреться как следует.

Квартирка оказалась, прямо скажем, скромной. Маленькая типовая «однушка» с совмещенными туалетом и ванной. В комнате стояли две отдельные односпальные кровати, рядом с каждой располагался шкаф: один поражал гигантскими размерами по сравнению с небольшим помещением, в котором находился, а второй был вполне нормальной величины и, похоже, гораздо старше по возрасту. Посередине, прикрывая застарелое пятно на светлом ковре, когда-то, судя по всему, достаточно дорогом, стоял журнальный столик со стеклянной поверхностью, заляпанный отпечатками пальцев и ладоней. Видимо, обе девушки в равной степени презирали чистоту. Словно извиняясь, Катя сказала:

– Нет смысла особо заморачиваться с обстановкой, ведь жилье-то съемное. В общем, мы с Наташкой не обустраивались, хотя она, конечно, комфорт любит… любила то есть. Знаете, никак не могу поверить, что она умерла! Наташка, конечно, была настоящей занозой в заднице, особенно в последнее время, но так умереть… Просто не представляю, что могло ее заставить сигануть с чердака! Она совсем не такая была – в смысле, не такая, чтобы с собой кончать.

– Знаете, мне тоже так показалось, – согласилась Вика. – Мы, конечно, не были близкими подругами…

– Да уж! – хохотнула Катя. – Наталья рассказывала про всех, с кем работала, – так мы до колик хохотали.

– Правда? – напряглась Вика. – И о ком же она рассказывала?

– Про вас – ни слова не говорила, – поспешила успокоить гостью девушка. – Даже удивительно! А вот остальных поливала грязью. Она это любила. Только насчет двоих осторожничала.

– Насчет кого?

– Не знаю, стоит ли рассказывать, вы все-таки вместе с ними работаете… – неуверенно проговорила Катя, с сомнением глядя на Вику. Но потом, видимо, желание посплетничать взяло свое, и она продолжала: – Наташка рассказывала о психоаналитике.

– Об Урманчееве? – уточнила Вика.

Катя кивнула.

– Он вроде бы как-то помогал ей подрабатывать, и Наталья старалась с ним не ссориться. А второго она боялась.

– Что за второй?

– Антон, кажется! Есть у вас такой?

– Д-да, – пробормотала Вика, – медбрат.

– Точно, медбрат. Наташка говорила, что он… в общем, что с ним лучше не связываться. А еще в последнее время вроде бы появилась какая-то новенькая.

– Все так.

– Вот с ней Наташа не знала, как себя вести. Та, по ее словам, совала нос во все дела, как будто что-то вынюхивала, высматривала.

– А Марина?

– Старшая медсестра, что ли? Ну, с ней не забалуешь – так Наташка говорила. Строгая очень, прижимала, бывало, и часто несправедливо. Хотя, зная Наташку… может, и не так все было, как она рассказывала.

Катя прошлась по тесной комнатке и встала у окна, глядя во двор.

– Господи, что же мне теперь делать? – вздохнула девушка печально. – Жить с Наташкой, конечно, не сахар, но без нее придется съезжать. А где я найду что-то подходящее и дешевое?

– Можно попробовать снять комнату у какой-нибудь старушки, – предложила Вика. Она искренне сочувствовала Кате – похоже, та неплохая девчонка.

– Да мы это уже проходили. Как только старушка узнает, что я медсестра, у меня тут же образуется куча дополнительной работы: то давление измерить, то в аптеку сбегать, сделать укол и тому подобное. А цену, заметь, никто и не думает снижать. Так здорово иметь свое жилье, пусть и съемное, но когда сама себе хозяйка! А ты живешь с предками?

Как-то незаметно Катя перешла с гостьей на «ты», и Вика сочла это добрым знаком.

– Да, – кивнула она. – Тяжело тебе приходится, наверное, одной?

– С родителями классно, – согласилась Катя. – Мои предки – хорошие люди, но живут в Великих Луках, а мне нравится большой город. Я даже подумываю в Москву перебраться – какая разница, где за жилье платить? Правда, там, говорят, все намного дороже, но ведь и зарплаты другие. Наташка-то вообще планировала свинтить отсюда – насовсем.

– В Москву?

– Да нет, за границу.

– За границу? Замуж, что ли, выйти?

– Не-а, замуж Наташка не хотела: говорила, что не собирается всю жизнь зависеть от какого-то мужика. В больнице ей приходилось спать со всеми подряд – ради того, чтобы поменьше дежурить, чтобы делились деньгами и так далее. Но она собиралась все это бросить и жить в свое удовольствие.

– У нее были соответствующие перспективы? – спросила Вика заинтересованно.

– Точно сказать не могу, но в последнее время Наталья вела себя ну просто невыносимо загадочно!

– То есть?

– Ну, болтала что-то о собственном домике то ли в Турции, то ли в Болгарии, точно не помню. Честно говоря, я поначалу не вслушивалась в ее слова, так как считала, что Наташка совсем тронулась и просто мечтает о несбыточном. А потом нашла у нее… Вот, смотри! – И девушка, вытащив из ящика стола какую-то прозрачную папку, бросила ее на стол перед Викой.

– Что это? – спросила та.

– Паспорт. Заграничный. Между прочим, я и понятия не имела, что он у нее есть!

– Может, хотела съездить отдохнуть? – предположила Вика.

– Да, только отпуск у нее зимой, а в папке лежал билет до Доломана, вылет 20 августа. Кстати, билет в один конец!

– Да уж, – пробормотала Вика, – что-то не похоже, чтобы в данных обстоятельствах Наташа решила свести счеты с жизнью.

– Вот и я говорю! – поддержала ее Катя. – Зачем, если она хотела полностью изменить свою жизнь?

– А что еще Наташа рассказывала о своих планах?

– Ну, особо она не распространялась. Только я знаю, что деньжонки у нее водились. Наташка носила дорогие бирюльки. Я, конечно, не ювелир, но золото и бриллианты от бижутерии отличаю: у нее были очень небюджетные вещички!

– Странновато для медсестры с зарплатой в четыре-пять тысяч, да? – подстегнула собеседницу Вика.

– Во-во! – закивала Катерина. – Как-то раз я не выдержала и спросила, откуда такая роскошь, а она только отшутилась – мол, богатый любовник подарил.

– А что, был такой любовник?

– Не думаю, – покачала головой Катя. – Знаешь, рано или поздно я бы увидела его, даже если они и хорошо конспирировались.

– Значит, у Наташи не было парня?

– Она тут познакомилась с одним типом в ночном клубе, но он-то уж никак за богача не сошел бы. Просто парень, который там работает барменом. По-моему, они встречались, но как-то странно.

– Странно? Почему же странно?

– Он никогда не дарил подарков. И они никуда вместе не ходили. Наташка любила по клубам таскаться, но все время по разным, а с этим парнем ее, видимо, связывал только секс.

– А как его звали, не помнишь?

– Кажется, Сережа. А тебе-то зачем? – удивилась Катя.

– Может, его тоже надо предупредить, что Наташа… ну… того?

– А-а… Но я этого делать не собираюсь. Мне Серега никогда не нравился, да и в клубы я не ходок – дорогое и бессмысленное занятие, особенно когда утром вставать ни свет ни заря. Наташка-то бесплатно в «Сфинкс» заходила, ее там знали и пропускали без вопросов. Она всего один раз меня туда притащила, но мне не понравилось ни капельки: шум, гам, дым, ни черта не слышно из-за громкой музыки – в общем, удовольствие ниже среднего.

– А Сережа в тот день работал?

– Да ну его! Поставил нам две бутылки дешевого пива и отвалил к другим клиентам.

– И Наташу это не обидело?

– Ничуть! Она всю ночь с разными парнями танцевала.

– Действительно, должна с тобой согласиться: выглядит странно, – проговорила Вика задумчиво.

– Хочешь на Наташкино богатство взглянуть? – заговорщицки подмигнув ей, спросила Катя. И, не дожидаясь ответа, направилась к большому платяному шкафу и театрально распахнула створки. – Та-там! – пропела она, поворачиваясь к Вике и блестя карими газами. – Ну, как тебе?

Вика не стала бороться с искушением поглядеть, как живут простые российские медсестры. А увидев содержимое шкафа, выкатила глаза.

– Ого!

– А что я говорила? – гордо вопросила Катя. – Ты глянь, какие лейблы!

Действительно, девушка оказалась права: гардероб Наташи прямо-таки ломился от дорогих вещей. На некоторых из них все еще болтались ценники, но Вике не было необходимости смотреть на них – она и так видела, что платья сшиты из дорогих материалов и явно в модных домах Европы. Одна накидка из белого песца стоила, наверное, целое состояние.

– А драгоценности Наташка дома не хранила, – нарушила молчание Катя, решив, что гостья вдоволь налюбовалась красотами, обнаруженными в шкафу ее соседки. – Наверное, мне не доверяла. Хотя я в жизни чужого не брала! Ну, пару раз попросила Наташку дать поносить какую-нибудь вещичку, но она отказала, сказав, что мне до пенсии не расплатиться, если потеряю. Так что она ходила в них по клубам, потом снимала и клала на ночь на свой прикроватный столик, поближе к себе. А утром я их уже не видела: видимо, уносила прятать.

– Может, у Сергея как раз и хранила? – предположила Вика.

– Не думаю. Она что-то о сейфе говорила, в каком-то банке – там, мол, сохраннее будет.

– А ты рассказала обо всем этом следователю? – поинтересовалась Вика. – О деньгах, о Сергее, о билете на самолет…

Катя внезапно подобралась.

– А ты откуда про следователя знаешь? – спросила она подозрительно. – Кто тебе сказал?

Вике, разумеется, сообщил Андрей Эдуардович, но она не собиралась выкладывать карты на стол, а потому поспешила успокоить Катю:

– Да никто мне ничего не говорил, бог с тобой! Просто следователи приходили в больницу, обо всем расспрашивали, интересовались Наташиной личной жизнью, вот я и подумала, что они наверняка наведаются к тебе, чтобы выяснить, почему она могла так поступить.

Очевидно, Катя успокоилась.

– Следователю я старалась лишнего не болтать, – сказала девушка со вздохом. – Во-первых, он в основном интересовался ее парнями и коллегами. Про коллег я ничего не сказала, так как мы с Наташкой работали в разных больницах, а потому я вовсе не обязана знать, как у нее дела на рабочем месте. Что касается парней… Да, про Серегу я ему рассказала, но он, кажется, не слишком заинтересовался. По-моему, милиция уже все решила: Наташка покончила с собой, а причины могли быть какие угодно, и особо разбираться никому неохота. А мне, сама понимаешь, с милицией связываться не с руки, ведь регистрация моя…

Тут Катерина внезапно осеклась и устремила испуганный взгляд на Вику, сообразив, что сболтнула лишнее, и теперь не знала, как бы это исправить.

– Да ты не волнуйся! – улыбнулась Вика. – У большинства иногородних сестричек регистрация липовая. А у администрации выхода нет: почти никто из местных не желает работать за такие деньги. Я вот, если б не предки, давно нашла бы себе местечко потеплее. И обязательно так сделаю, но пока посижу еще, осмотрюсь. Да ты ведь сама знаешь, как трудно сразу после колледжа попасть в хорошее место.

– Это точно! – согласилась Катя, расслабившись. – Значит, ты представляешь, как я себя чувствовала, когда следователь притащился? Да я слово лишнее боялась сказать, думала, он станет регистрацию проверять! Я за нее целых десять тысяч отвалила, но меня предупредили: если копать станут, быстренько выяснят, что она липовая. В общем, я только рада была, что мужик попался не дотошный. А в Наташкино самоубийство я не верю, хоть ты режь меня! А ты? Думаешь, сама она? Или, может, скинули ее, а?

– А за что ее убивать-то? – развела руками Вика. – Богатого и женатого любовника, как ты говоришь, у Наташи не было, значит, обманутая жена в качестве убийцы отпадает. Так?

– Так, – нехотя согласилась Катя.

– Если же Наташу, скажем, ограбить хотели, зная, что у нее есть деньги и драгоценности, то не из окна же больницы ее выбрасывать!

Катя снова кивнула, подтверждая логичность Викиных рассуждений.

– Слушай-ка! – вдруг воскликнула она, хлопнув себя ладошкой по лбу. – И как я не подумала?

– О чем?

– Да ведь, если я съезжать стану, то куда все это добро девать? – Она махнула рукой в сторону шкафа. – Хата оплачена почти месяц назад, и на следующей неделе надо вносить ренту, а у меня денег на Наташкину долю нет. В общем, менять придется квартирку. Хозяйка ее – сущий зверь, ни на день не позволяет оплату задержать. А мамаша Натальина что-то не чешется: уже двое суток почти прошло, а она даже не позвонила.

– Ну, шмотки ты могла бы себе взять. Кто узнает-то? – предложила Вика.

– Да ты что! – расхохоталась Катя. – Наталья же сорок шестой размер носила, а у меня пятьдесят второй. Сечешь? Да и продать так быстро я не успею. А ведь там еще документы – билеты, загранпаспорт… Черт, не сообразила я все это следователю отдать, он ведь только гражданский паспорт Наташин спрашивал, я и отдала, а про остальное даже и не вспомнила. Ой, Вик, а ты не взяла бы все это, а? – вдруг спросила Катя с надеждой во взгляде. – Ну, на работу снесешь, там где-нибудь оставишь на хранение, а мать, если появится, заберет потом… Понимаешь, я ведь даже не знаю, куда перееду. У приятельницы попробую перекантоваться, пока не найду подходящее жилье.

Вика не могла поверить в свою удачу: Катя сама предлагала ей забрать вещи покойной! Но слишком торопиться с ответом она не стала, так как чересчур легкое согласие могло вызвать ненужные подозрения.

– Ну, я не знаю… – протянула Вика, закатывая глаза к потолку, словно борясь с желанием отказаться от ненужных хлопот.

– Пожалуйста! – взмолилась Катя. – Я, конечно, могу все это здесь оставить, но вдруг Натальина мамаша потом обвинит меня в воровстве? Да и документы, понимаешь…

Помолчав с минуту, Вика решила, что можно уже и перестать ломаться.

– Ну, так и быть, – великодушно сказала она. – Заберу вещички, выручу тебя.

– Вот здорово! – обрадовалась девушка. – Спасибо тебе большое-пребольшое! Ты даже не представляешь, какая ты классная девчонка! Даже странно, что Наташка о тебе ничего не рассказывала. Я сейчас все соберу…

– Я тебе помогу, – предложила Вика, опасаясь, что Катя может забыть упаковать что-нибудь важное.

* * *

Я с ужасом ждала звонка от Вики или от самого Лицкявичуса с требованием прекратить расследование и убираться домой, но, к своему удивлению, так и не дождалась. Зато утром, войдя в мужскую палату, едва удержалась от возгласа удивления: на одной из коек лежал… Никита. Тот самый Никита, с которым я познакомилась на праздновании юбилея Лицкявичуса. Тот самый Никита, который так здорово пел.

Я открыла было рот, но парень посмотрел на меня очень выразительно и слегка качнул головой. Очевидно, он имел в виду, что я не должна подавать вида, что мы знакомы. Я сделала необходимые уколы и удалилась, даже не оглянувшись напоследок. Только оказавшись за дверью, расслабилась и улыбнулась сама себе. Судя по всему, Никита здесь не потому, что его внезапно хватил удар. Его появление в больнице могло означать только одно: Лицкявичус послушался Павла, который, видимо, был достаточно убедителен, встав на мою сторону. Однако, не желая рисковать понапрасну, глава ОМР решил выслать мне подмогу в лице Никиты.

– А что это мы тут зависаем? – услышала я голос Головатого у себя за спиной и невольно вздрогнула.

– Ой, ты меня напугал!

– Неужели? – поднял парень светлую бровь. – Я такой страшный?

Вглядываясь в лицо медбрата, я вдруг почувствовала, что за маской спокойствия и напускного дружелюбия и в самом деле кроется нечто страшное. Что все-таки случилось с Наташей? Катя заявила, что медсестра боялась Антона. Почему? Мне всегда казалось, что между ними нет ничего общего, но, видимо, я ошибалась.

– Думаю, тебе стоит зашить это… – Антон указал пальцем на мой лоб. – Давай я тебя полечу?

Одна мысль о том, что этот человек прикоснется ко мне, вызвала у меня тошноту. Я вежливо отказалась.

– Нет, спасибо. Все в порядке.

– Зря, – покачал головой медбрат. – Жаль портить такое красивое личико. Ведь может остаться шрам!

– Я переживу.

– Как знаешь, – пожал Антон плечами и двинулся дальше по коридору.

Чуть позже мне удалось немного поболтать с моей подопечной Полиной Игнатьевной. Я решила порасспросить ее о Наташе и Урманчееве.

– Боже милостивый! – вскричала старушка, едва завидев меня. – Что у тебя с лицом, Анечка?

Честно говоря, мне уже стало надоедать, что каждый встречный задает один и тот же вопрос, но я ответила как можно беззаботнее:

– Свет в коридоре отключили, представляете? Вот я в темноте в стену и влетела.

Сапелкина поахала немного, выражая сочувствие. Я заметила, что старушка выглядит гораздо лучше, и не преминула высказать пациентке свое мнение.

– Да, милая, – довольно закивала Полина Игнатьевна, – в последнее время мне и в самом деле здорово полегчало. Даже не верится, что недавно совсем было помирать собралась.

– Вот только глупостей не надо говорить! – сурово сдвинула брови я. – Вы поправитесь: через пару деньков совсем как новенькая станете.

– Дай бог, дай бог, – улыбнулась старушка.

– Полина Игнатьевна, мне нужно вас кое о чем спросить, – понизила я голос, чтобы пациентка на соседней койке не могла услышать моих слов.

– Конечно, милая, – с готовностью согласилась больная. – О чем?

– Вы ведь несколько раз встречались с психоаналитиком, с Урманчеевым. Зачем?

– Да сама не знаю! – развела руками старушка. – Сначала он просто зашел в палату, поинтересовался моим состоянием, посочувствовал. Мне показалось – душевный мужчина. Ведь лечащий врач еще даже не появился, а он пришел, о здоровье начал расспрашивать.

– А еще чем-нибудь интересовался?

– Спросил, есть ли мне кому помочь. Я сказала, что живу одна, но есть соседка, которая помогает покупать лекарства и ходить в магазин, когда я плохо себя чувствую. Доктор сказал, что мне, наверное, тяжко приходится одной, без родственников. Я ответила, что у меня есть сын, только живет в Мурманске. Потом он поинтересовался, сообщила ли я сыну о том, что попала в больницу, и предложил позвонить ему, если в том есть необходимость. Но я отказалась: у нас, видишь ли, не самые лучшие отношения с тех пор, как Гриша женился…

– А потом что?

– Потом доктор пригласил меня зайти к нему в кабинет, чтобы поговорить. Сказал, что у пожилых пациентов часто случаются депрессии, и ему кажется, что я как раз нахожусь в таком состоянии. А после одна из женщин в палате – ее недавно выписали – сказала мне, что Урманчеев берет за свои сеансы деньги. Я, конечно, сразу же раздумала к нему идти, потому что живу на одну пенсию.

– Но вы же ходили к Урманчееву?

– Ага, ходила. И он, между прочим, никаких денег с меня не потребовал.

– А о чем вы с ним разговаривали, Полина Игнатьевна? – спросила я, чувствуя, что напала на что-то важное.

Старушка, к моему глубокому разочарованию, задумалась.

– Даже и не припомню! – пробормотала она, потирая подбородок и глядя прямо перед собой. – О сыне, наверное… О том, как тяжело жить на одну пенсию… В общем, обычный разговор «за жизнь», кажется.

– И он, говорите, денег у вас не просил? – уточнила я.

– Ни копейки! – подтвердила старушка. – Я же сразу сказала, что пенсия у меня маленькая. Доктор, помнится, посоветовал мне пустить к себе жиличку, чтобы, значит, денег чуть подзаработать, но я сказала, что в однокомнатной квартире не шибко-то с жильцами развернешься.

– Еще что-нибудь вспоминается?

– Боюсь, нет, – покачала головой Сапелкина. – А почему ты интересуешься, Анюта?

– Да так… – неопределенно ответила я. – И последний вопрос, Полина Игнатьевна: не припомните, сколько времени занял ваш сеанс у Урманчеева?

– А как же, помню! – к моему изумлению, заявила пациентка. – Пошла к нему после ужина, часов в семь. Или в восемь?

– И когда вы вернулись в палату?

Полина Игнатьевна вновь задумалась.

– Ты знаешь, Аннушка, – вдруг сказала она, растерянно глядя на меня, – что-то я запамятовала… Помню, как утром проснулась, и Наташа сразу мне укол инсулина сделала, после которого мне так худо стало. А накануне… Не знаю, веришь?

Я верила.

– Вспомнила! – внезапно воскликнула больная, и я оглянулась посмотреть, не прислушивается ли кто к нашему разговору. Однако единственная присутствующая в данный момент в палате пациентка вдумчиво читала «Караван историй».

– Что вы вспомнили, Полина Игнатьевна? – переходя практически на шепот, спросила я.

– Когда я зашла в кабинет Урманчеева, там присутствовал еще один человек.

– Он работает в отделении?

Почему-то мне подумалось, что тем человеком мог быть Антон, но Сапелкина ответила:

– Нет, я его в первый и последний раз видела. По-моему, он даже не врач.

– Почему вы так решили? – заинтересовалась я.

– Ну, на нем не было белого халата, как на Урманчееве… Я, признаться, решила, что доктор забыл, что приглашал меня, и назначил кому-то другому. Собиралась уйти, но они оба меня остановили и сказали, что все в порядке, тот человек уже уходит. Кстати, знаешь, что интересно, Аннушка?

– Да?

– А я ведь не помню, чтобы он уходил. Странно, правда? – неуверенно проговорила женщина, глядя мне прямо в глаза, словно ища поддержки. – Да и как сама-то уходила, не помню тоже. Чертовщина какая-то!

Не скажу, что разговор с Сапелкиной что-либо прояснил, но одно я теперь могла сказать наверняка: Урманчеев явно занимается делами, не имеющими никакого отношения к медицине. Но какими? О чем, собственно, он расспрашивал старушку? Когда Урманчеев попался в прошлый раз, он под гипнозом выманивал у пациентов деньги. Мог загипнотизировать и Полину Игнатьевну – тогда неудивительно, что старушка ничего не помнит. Однако что взять с пожилой пенсионерки, с трудом перебивающейся с хлеба на квас? И еще: на следующий день после визита к психоаналитику больной резко стало плохо, а потом я обнаружила шприцы с обычным физраствором в корзине для мусора. Сапелкину пытались убить? Бред какой-то!

Поговорить с Никитой мне удалось только в мой обеденный перерыв. Народ разбежался кто куда, у пациентов начался тихий час, и я направилась к нему в палату. Но Никита меня опередил, выскочив в коридор и едва не столкнувшись со мной лоб в лоб.

– Пошли покурим, – тихо сказал он, и я послушно засеменила за ним.

Под лестницей, где обычно дымили санитары и медсестры, сейчас было тихо. Никита вытащил пачку «Мальборо» и с наслаждением затянулся.

– Если вас застукают курящим… – начала я, но он прервал меня взмахом руки.

– Бросьте, Агния Кирилловна! Тут вообще никому дела до больных нет: я поступил сегодня утром, а ни один врач еще так и не явился узнать, кто я такой и зачем лежу в палате. Был бы я и в самом деле больным, давно загнулся бы от такой «неусыпной» заботы, честное слово!

– Да, – печально согласилась я, – сервис в больнице и вправду ненавязчивый. А как вы здесь оказались-то? Лицкявичус прислал?

– А то! Нужен был человек, у которого имеются неврологические проблемы в анамнезе, чтобы не вызвать подозрений. У Андрея Эдуардовича они есть, но ему, как выяснилось, сюда нельзя. Он же сначала сам хотел, но вспомнил, что его тут кое-кто знает: Андрей Эдуардович входил в состав комиссии от Комитета, когда Светлогорку в первый раз проверяли. Фальшивку стряпать – времени нет, вот он меня и высвистал. А у меня, скажу я вам, неврологическая история подлиннее, чем у него будет.

– Так плохо? – встревожилась я.

– Да нет, вы не волнуйтесь, сейчас все уже более-менее в порядке.

– Из-за того случая? Вы упоминали на банкете, когда произносили тост…

– Слушайте, Агния Кирилловна, давайте-ка на «ты» переходить, идет?

– Идет!

– Андрей Эдуардович мне и в самом деле жизнь тогда спас – это верно.

Видя, что я жду продолжения, Никита вздохнул и еще раз глубоко затянулся.

– Мы тогда полевой лагерь развернули, а сами пошли в поисках чего-нибудь полезного в разрушенную местную больницу. Медикаментов и перевязочных материалов, как всегда, не хватало, и начальство решило, что неплохо бы разжиться чем-нибудь, что еще пригодно к использованию. Вчетвером отправились в рейд – двое врачей и двое сопровождающих из ОМОНа. Думали, до вечера обстрела не будет, а они возьми да и грохни неожиданно в середине дня, как будто ждали, что мы из укрытия выползем! В общем, всех нас в корпусе и завалило. Самое ужасное, что никто понятия не имел, куда мы делись: начальник полевого госпиталя испугался, что его накажут за самодеятельность и за то, что позволил врачам уйти, а потому молчал: решил, что никого из нас все равно уже в живых нет. Только мы с одним омоновцем, Мишкой Гореловым, еще живы были. Ему позвоночник перебило, а мне по ноге досталось – и так сильно, что сам бы я ни за что не выбрался. Мы не знали, сколько времени под обломками здания просидели, и когда нас все-таки вытащили, то оказалось, что больше суток. И все благодаря Андрею Эдуардовичу. Просто повезло! Он в тот день проездом в госпиталь заехал, а меня нет. Начальник молчал, как в рот воды набрал. Тогда Лицкявичус ребят расспрашивать начал, они ему и сказали, куда нас послали и зачем. Андрей Эдуардович – к начальнику госпиталя, а тот только плечами пожимает, говорит, мол, не в курсе. По всему выходило, что если мы и ушли куда, то исключительно по собственной инициативе. Нормально, да? В общем, Андрей Эдуардович обратился к солдатам, они собак поисковых прихватили и отправились на наши розыски. И нашли. Только вот Мишку спасти не успели – умер он прямо на операционном столе.

– Какой ужас! – пробормотала я, поднеся руки к пылающим щекам. – Надо же, гад какой оказался ваш начальник госпиталя! И что ему за это было?

– Да ничего. Я один живой, только мне тогда не до дознаний было: нависла угроза потери ноги. А начальник твердил, что мы самовольно ушли – вот и все дела.

– Повезло тебе, что ногу спасли! – заметила я.

– Что верно, то верно, – кивнул Никита. – Опять же благодаря Андрею Эдуардовичу. Хирург-то хотел оттяпать ниже колена во избежание заражения. Так бы и случилось, но Андрей Эдуардович уперся рогом, велел, чтобы ногу спасали во что бы то ни стало. И вот я на двух ногах, как видишь: спринтерскую дистанцию, конечно, не осилю, но ходить хожу.

– Да уж, прямо судьба! – согласилась я. – А вы, значит, с Лицкявичусом давно знакомы? Ты его даже «дядей» называл…

– С детства мы знакомы. Он тебе разве не рассказывал?

Я покачала головой.

– Ну да, конечно, – усмехнулся Никита, давя окурок в пепельнице с отбитыми краями, стоящей на широких перилах. – Не любит он об этом распространяться, что и говорить. В общем, дело обстоит так: его бывшая жена – моя мачеха.

– Что?!

Я закашлялась – то ли от дыма, к которому непривычна, то ли от удивления. Никита легонько похлопал меня по спине.

– А чего ты удивляешься? – спросил он, когда я перестала наконец задыхаться. – Моя мать умерла, когда мне было шесть, отец остался один. Он учился вместе с Андреем Эдуардовичем, а потом Лицкявичус рванул по горячим точкам и все никак не мог остановиться, папа же остался в Военно-медицинской академии. Алина, жена Андрея Эдуардовича, не испытывала восторга по поводу того, что ее муж носится по всему свету и почти не бывает дома. Кроме того, по словам Алины, Андрей Эдуардович тогда выпивал, и сильно. Стоило ему возвратиться, как начинался долгий запой. Алине приходилось нелегко. Пока Андрей Эдуардович ездил по полевым госпиталям, отец и Алина много времени проводили вместе. Вот и кончилось все разводом и свадьбой. Самое интересное, что это почти ничего не изменило: отец и дядя Андрей как были приятелями, так и остались, а ко мне Лицкявичус всегда хорошо относился. Вот только Алину, кажется, так и не простил. Ему приходилось, конечно, с ней общаться из-за Ларки, но он старался делать это как можно реже.

– А Ларка – это…

– Лариса, дочь Андрея Эдуардовича.

– Я понятия не имела, что у него есть дети! – воскликнула я.

– По нему не скажешь, да?

Мы немного помолчали. Не знаю, о чем думал Никита, а лично я переваривала неожиданно полученную информацию.

– И как твой отец отнесся к тому, что ты пошел по стопам Лицкявичуса, а не его, то есть не осел в городе? – задала я вопрос.

– Не знаю, я никогда не спрашивал, – покачал головой Никита. – Не думаю, что ему это нравилось, но он понимал, наверное. Видишь ли, папа всегда был человеком оседлым, спокойным, отличным хирургом, но не авантюристом. А Андрей Эдуардович… В общем, ты же сама понимаешь?

О да, я прекрасно понимала Никиту! Лицкявичус, несомненно, казался ему героем, рыцарем на белом коне, спасающим людей в горячих точках и не думающим о себе. Со стороны, наверное, так оно и выглядело, но вот Алине наверняка было нелегко. Женщина видела мужа лишь время от времени, на короткий срок, причем не в самом лучшем виде – больного, раненого или, в лучшем случае, запойного алкоголика. Думаю, я отлично понимала ее: она и так слишком долго терпела подобное положение вещей.

– Ну, теперь, когда ты все знаешь, тебе полегчало? – спросил Никита.

– В смысле? – не поняла я.

– В смысле – теперь ты мне больше доверяешь?

– Что за глупости? Я и так тебе доверяла. Но у меня есть еще один вопрос.

– Слушаю.

– Я живу в твоей квартире?

– Как догадалась?

– Ну, для Лицкявичуса не слишком шикарно, ты уж извини…

– Да ничего, – пожал плечами Никита. – Это же правда!

– И еще я нашла фотоальбом. Там много снимков, твоих и его в том числе. И фотография красивой женщины.

– Это Алина.

– Я так и поняла.

– Тебе там хорошо? – неожиданно спросил Никита.

– В твоем доме? Да, отлично!

– Я рад.

– Извини, что тебя выселили из-за меня.

– Ерунда! Я сам предложил, когда узнал, что вам нужна квартира поближе к Светлогорской больнице. Знаешь, ты очень смелая женщина, Агния! – добавил Никита с уважением.

– Да ну тебя! – отмахнулась я. Однако, не скрою, его похвала была мне приятна.

– Так и есть, не спорь. Кто, скажи на милость, согласится вместо законного отпуска отправиться к волку в пасть?

– Наверное, я не вполне нормальная женщина, но не храбрая, – пробормотала я. – Честно говоря, Никита, я вообще не вполне понимаю, чем тут занимаюсь. За все время, проведенное в больнице, я практически ничего не выяснила.

– Андрей Эдуардович так не считает, – покачал головой Никита. – Пользуясь твоими сведениями о Наташиной соседке по квартире, ему уже удалось кое-что узнать.

– И что же?

– У Наташи имеется домик в Турции – правда, купленный в кредит. У медсестры, представляешь! Но это еще не все. Среди вещичек Наташи, которые по чистой случайности удалось добыть вашей гениальной компьютерщице Виктории, обнаружился ключик от банковского сейфа. Что за банк, пока неизвестно, но ты же знаешь Андрея Эдуардовича: он непременно докопается! Во всяком случае, Лицкявичус уверен, что в сейфе можно найти гораздо больше, чем просто золотишко и брюлики…

– Золотишко? Брюлики? Постой, Никита, я явно что-то пропустила!

Рассказчику пришлось поведать мне вкратце о том, как именно Вика выполнила мою рекомендацию встретиться с соседкой погибшей Натальи.

– Андрей Эдуардович с Викой думают, – заканчивая историю, добавил Никита, – что в сейфе может находиться нечто, из-за чего Наташа и погибла.

– Ой, мне пора, – заметила я, взглянув на часы.

– Да. И не надо, чтобы нас видели вместе. Знаешь, Андрей Эдуардович просил еще кое-что тебе сказать.

– Ну так говори!

– Он просил больше ничего пока не предпринимать. Никаких самостоятельных шагов до тех пор, пока он не разберется с банковским сейфом Наташи. Может, нам повезет и не придется больше торчать в больнице.

Я неопределенно повела плечами, и мой жест Никита при желании мог принять за согласие. Обещаний давать не хотелось, потому как я твердо вознамерилась пробраться в кабинет Урманчеева и попытаться выкрасть оттуда кассету с записью собственного недобровольного «сеанса». Не знаю, почему это было для меня так важно. Возможно, просто очень не хотелось, чтобы кто-то, особенно Лицкявичус, услышал то, что я наговорила под гипнозом. Я считала данный эпизод одним из самых постыдных в своей жизни и уж точно самым постыдным за все время, что я имела дело с ОМР. Надо же было попасться так глупо! И я не смогла бы вынести еще большее унижение оттого, что кто-то другой может обвинить меня в беспечности.

Уже расставшись с Никитой и идя по коридору, я вдруг вспомнила, что не рассказала ему о своей беседе с Полиной Игнатьевной. Возможно, Лицкявичусу было бы интересно узнать ее подробности, потому что я не была единственной, кто попался на удочку Урманчеева. Хотя, конечно, это никак не могло служить мне оправданием: сколько лет мне и сколько старушке, в конце концов. Кроме того, она-то ни о чем не подозревала, а я точно знала, что никому в Светлогорке доверять нельзя.

Именно в этот момент я столкнулась с Мариной.

– Ты бы под ноги смотрела, девушка! – язвительно заметила старшая медсестра, подозрительно глядя на меня. – Где была?

– Обедала.

– Что-то я тебя в столовой не видела… – прищурилась Марина. – Выходила, что ли?

– Угу, решила воздухом подышать, – кивнула я.

– Надо же, и не промокла вовсе!

Марина двинулась дальше, а я, подойдя к окну, обнаружила, что на улице стеной идет дождь. Стоя под лестницей и разговаривая с Никитой, я, разумеется, не могла этого видеть, и Марина теперь точно знала, что я ей соврала о своем местонахождении во время обеденного перерыва.

* * *

Обычно звонок в дверь в столь поздний час не предвещал ничего хорошего. Однако на сей раз Элеонора не заволновалась: ее о визите предупредили заранее, поэтому она пошла открывать.

С самого утра старая актриса готовилась к приему гостей из какой-то непонятной организации. ОМР – что это вообще такое? Прежде чем дать согласие на встречу, Элеоноре пришлось сделать несколько звонков. Только выяснив, что ОМР действительно существует, она перезвонила человеку, который по телефону представился Андреем Лицкявичусом, и сказала, что готова с ним встретиться. Конечно, в семьдесят лет не так-то легко выглядеть очаровательной, но Элеонора не собиралась предстать перед нежданным визитером развалиной, неспособной вызвать ничего, кроме жалости. Надо сказать, она неплохо сохранилась для своего возраста.

Элеонора редко выходила на люди в последние пять лет – с тех пор, как в театре вежливо отказались от ее услуг. Нет, ее не уволили, разумеется, и даже до сих пор платили зарплату – вместе с доплатой за «народную» в месяц выходило около десяти тысяч, – однако ролей для нее в театре почему-то не находилось. Драматурги сейчас пишут, и пишут много – не то что в восьмидесятые, когда Элеонора была еще достаточно молода, а сам театр тихонько загибался. Она пережила то время – как, не хотелось даже вспоминать! Элеонора вполне могла бы еще работать: она всегда отличалась прекрасной памятью, а уж таланта ей всегда было не занимать. Возраст – вот ее самый главный, самый злейший враг. Она блистала в «Антонии и Клеопатре», в «Вишневом саде», в «Чайке» и «На дне». Очаровывала в постановках «Ночь игуаны» и «Опасные связи». Случались, конечно, и неудачи, но в том не было ее вины: частенько приходилось играть не то, что хочется, а то, что спускалось «сверху», – дурацкие пьески-однодневки тех, кто называл себя «певцами социализма».

В социализме как таковом Элеонора не видела ничего дурного, несмотря на теперешнюю полномасштабную пропаганду СМИ о так называемых «ужасах коммунистического прошлого». Но она, Элеонора Кочетова, стала знаменитой именно в то время и была благодарна ему даже за неудачные постановки. Актриса могла честно признать, что не испытывает стыда ни за один сыгранный спектакль. Ее роман с кинематографом, в отличие от Александры, не сложился: единственная картина прошла практически не замеченной, роль оказалась слишком плоской, и ее невозможно было вытянуть даже такой мастерице, как Элеонора. Зато театр – театр никогда ее не разочаровывал.

Так было, пока не пришел новый худрук. Просмотрев репертуар, в основном державшийся на классике, он заявил, что все это «мусор» и «плесень», что надо ставить современный материал и давно пора забросить Шекспира, Мольера и Островского на пыльные полки. Сначала Элеонора лишь посмеивалась над его «юношеским» максимализмом: отказаться от Чехова? Нонсенс! Однако чем дальше, тем больше она понимала, что худрук собирался сделать именно то, о чем так недвусмысленно заявил с самого начала. Он начал отбор новых пьес, перекроил весь репертуар и взял в труппу «новые лица» – молодых мальчиков и девочек, которые едва закончили театральные вузы и совершенно еще не умели играть. Зато на них было приятно смотреть. А уж амбиций у них оказалось, не в пример самой Элеоноре в том же возрасте, хоть отбавляй! Многие начали понемножку мелькать в сериалах, а потому, по мнению нового худрука, зритель будет валом на них валить. Что ж, вопреки всякому здравому смыслу, он оказался прав.

Элеонора вместе с другими «динозаврами» вышла в тираж. Зарплату за ней сохранили, но не включили ни в одну из пьес. В течение года актрисе казалось, что фортуна еще может снова повернуться к ней лицом, но и эта надежда умерла. Она вообще могла не появляться в театре – никто бы все равно не заметил. И Элеонора перестала туда ходить. Временами, правда, приближалась к парадному входу, уверяя себя, что просто прогуливается и без всякой задней мысли проходит мимо, однако скрывать от себя самой не имело смысла: она тосковала по подмосткам, по запаху пыльных декораций и даже по веселым воплям молодежи, у которой вся жизнь еще была впереди и которой казалось: то, что произошло со старой актрисой, никогда не случится с ними. Ну, им еще придется вспомнить об этом – не скоро, возможно, лет через сорок, когда ролей станет пугающе мало, а в затылок станут дышать более молодые и честолюбивые…

Сейчас, подходя к двери, Элеонора остановилась у зеркала. Оно являлось, пожалуй, одним из самых ценных предметов в квартире актрисы – огромное, в искусно сделанной бронзовой раме, зеркало служило ей постоянным напоминанием о тех днях, когда жизнь еще казалась прекрасной. Да, она неплохо подготовилась, и утренние усилия постоянной парикмахерши Ланы не пропали даром: прическа в идеальном порядке. Руки, уже начавшие покрываться старческими пигментными пятнами, тем не менее выглядели ухоженными, и французский маникюр очень подходил ко всему облику Элеоноры – строгому и в то же время слегка богемному. Для сегодняшней встречи она облачилась в длинное темно-синее платье с вышивкой, в свое время подаренное актрисе известным модельером в знак восхищения ее талантом. Она даже помнила, какой именно спектакль тогда шел – «Тартюф». Это было почти сорок лет назад. Боже, как же хороша была Элеонора в роли Эльмиры! Пожалуй, ни в одной другой роли она не выглядела столь же соблазнительной. Предметом особой гордости Элеоноры служило то, что ее фигура практически не изменилась с тех пор, и платье сидело прекрасно. На шею Элеонора надела лишь тонкую нитку жемчуга, а серьги, дар одного поклонника на сорокалетие, она вообще никогда не снимала – даже спала в них.

Распахнув дверь, Элеонора увидела на пороге двух мужчин, а не одного, как ожидала, и это поначалу слегка смутило актрису. Однако пару секунд спустя к ней вернулось обычное самообладание, и она произнесла глубоким, прекрасно поставленным голосом:

– Я ожидала, что придет один человек.

– Простите, Элеонора Степановна, – выступив вперед, произнес довольно высокий, стройный мужчина в дорогом светло-сером костюме. Его лицо выглядело моложавым, однако волосы были уже совершенно седыми. Очевидно, в молодости они были светлыми, а потому седина его не старила. Больше всего Элеонору поразили глаза этого человека – большие, ярко-голубые и пронзительные. – Я – Андрей Лицкявичус, со мной – мой коллега из ОМР, Павел Кобзев. Мне следовало предупредить, что нас будет двое.

Если этот мужчина, несмотря на привлекательную внешность, вызвал у Элеоноры некоторое опасение, то второй выглядел совершенно безобидно. Невысокий, но кажущийся крупнее из-за полноты и пышных бороды и шевелюры, в больших очках, Павел Кобзев походил на доброго дядюшку из романов Диккенса.

Впустив гостей, Элеонора проводила их в гостиную.

Одним быстрым взглядом окинув большую комнату, Андрей Эдуардович сразу же составил первое впечатление о ее хозяйке. Он никогда не был любителем драматического театра, предпочитая оперу, но все же Элеонору видел пару раз на сцене. Тогда это была женщина, пышущая здоровьем и умеющая захватить зал одним эффектным жестом или репликой. Теперь же актриса как-то… иссохла, что ли. Ну да, возраст. Тем не менее женщина явно старалась произвести на гостей впечатление – о чем говорили ее прическа и умелый, неброский макияж. Честно говоря, обитель актрисы, в прошлом столь знаменитой и любимой, могла быть и побогаче. Мебель, правда, оказалась не очень старой, но потолок кое-где облупился, ковер на полу, прижатый фигурными ножками низкого антикварного столика, выцвел, и рисунок на нем едва читался, а обои бугрились на стенах, словно под ними текли талые весенние воды. Прямо перед входом в гостиную, явно прикрывая дыру или торчащую электропроводку, висела большая картина с изображением сосновой рощи. Еще несколько картин, поменьше размером, украшали стены комнаты.

– Присаживайтесь, – проговорила Кочетова, театральным жестом указывая на два кресла-ракушки. Сама она опустилась на диван, красиво сложив стройные лодыжки вместе и скрестив руки на коленях.

– Спасибо, что согласились с нами поговорить, – поблагодарил хозяйку Лицкявичус.

– Честно сказать, не представляю, чем могу вам помочь, – покачала головой Элеонора. – Вы говорили, что это как-то связано с Александрой?

– Совершенно верно, наш разговор будет иметь непосредственное отношение к Александре Орбах.

– Как она? Последнее, что я слышала о Саше, она все еще находилась в коме…

– Пока ее состояние без изменений, поэтому нам и пришлось побеспокоить вас.

– Слушаю.

– Вы ведь хорошо знали Орбах?

Элеонора ответила не сразу, словно раздумывая, стоит ли откровенничать с малознакомыми людьми. Разгладила воображаемые складки на синем платье, и Андрей Эдуардович не мог не обратить внимания на то, какие красивые пальцы у пожилой женщины: пожалуй, они оставались единственным во всем ее облике, что время пощадило.

– Ну, – наконец заговорила актриса, – подругами мы не были, но приятельствовали уже лет, наверное, около пятидесяти.

– Значит, вы все знаете о ее семье, о личной жизни?

– У Саши не осталось никого, кроме пары-другой старых поклонников, в основном женского пола.

– Тем не менее, – продолжал Лицкявичус, – жила она не очень скромно.

– Что вы имеете в виду? – вопросительно подняла тонкие брови Элеонора.

– Из квартиры Александры Орбах были похищены картины, предметы искусства и украшения. Разве вы не слышали?

– Да-да, разумеется… – театрально прошептала Элеонора, столь же театрально заламывая руки, отчего затрещали старые кости. – Саша всегда была большой любительницей красивых вещей и скупала их тоннами, когда появлялась такая возможность. Она много снималась, а в то время только кино и позволяло заработать нормально. А еще возле Саши всегда было полно мужчин, которые дарили ей дорогие подарки. Если бы не тогдашние законы, поклонники вполне могли бы купить ей пару-тройку квартир, и теперь она жила бы, сдавая их и вообще не задумываясь о деньгах. Но в те времена, когда все зависело от прописки и каждый человек мог позволить себе иметь только одно жилье, об этом и помыслить никто не смел. Поэтому теперь, когда все другие источники доходов иссякли… а Саша никак не хотела отказываться от жизни, к которой привыкла… нажитое в свое время добро очень пригодилось. Я сама помогала ей пристроить несколько старинных украшений и меха, но потом она стала обращаться к другим людям. Возможно, это ее и погубило!

– То есть? – уточнил Лицкявичус.

– Ну, – повела плечами актриса, – одинокая пожилая дама в шикарной квартире, полной предметов старины, – лакомый кусочек для нечистых на руку людей.

Внезапно Элеонора всплеснула руками:

– Да что это я – совсем позабыла о правилах хорошего тона! Чай, кофе выпьете?

Павел взглянул на настенные часы и открыл было рот, собираясь отказаться, но Андрей ледяным взглядом остановил его.

– С удовольствием, Элеонора Степановна, очень мило, что вы предложили.

Старая актриса еще раз внимательно вгляделась в правильные черты сурового лица гостя. Его глаза, несмотря на учтивую речь, смотрели холодно: от прозрачного взгляда мурашки начинали бегать у нее по позвоночнику. Элеонора тут же пожалела о том, что предложила мужчинам выпить чаю, но – слово не воробей, как говорится! Поэтому, подавив глубокий вздох, она направилась на кухню, а Павел Кобзев засеменил за ней, услужливо предложив свою помощь.

Оставшись один, Андрей быстро прошелся взад-вперед по комнате. Удивительно, как женщины одного возраста и одной профессии могли быть такими разными – не только внешне, но и по уровню достатка. Он побывал в квартире Александры Орбах после того, как милиция составила опись похищенного: им тогда помогла именно Элеонора Кочетова. В сущности, у Андрея в том не было такой уж необходимости, но он нанес свой визит после того, как выяснилось, что Александра Орбах стала пациенткой больницы, в которой работала Агния.

Его мысль внезапно метнулась к женщине-анестезиологу. Агния отличалась от всех, с кем ему приходилось общаться и по работе, и вне ее. Казалось бы, обычная молодая женщина, мать, отличный специалист – но разве это делало ее особенной? В их первую встречу Агния показалось ему суетливой и настырной, а данные качества Андрей Лицкявичус презирал во всех людях, но в особенности не прощал их женщинам. Знакомство вышло, надо сказать, не из приятных[4]. Именно поэтому между ними с самого начала выросла стена взаимной неприязни. С его стороны эта стена разрушилась – постепенно, по кирпичику, и теперь от нее осталась только пыль да неприятный осадок в душе из-за того, что он так и не смог сделать Агнию своим другом. А ведь обычно ему легко удается очаровывать людей – почти всех!

Его взгляд вновь скользнул по стенам с картинами. Полотна, следовало признать, выглядели неплохо, но их качество и количество, естественно, не могло сравниться с теми предметами живописного искусства, что похитили из квартиры Орбах. Даже после того, как жилище ограбили, было совершенно ясно, что до взлома оно представляло собой настоящий музей. Судя по описи, параду художников, представленных в квартире Орбах, мог бы позавидовать каждый уважающий себя коллекционер. Старинная мебель, естественно, осталась нетронутой: воры точно знали, за чем именно лезут в дом. Исчезли только картины и драгоценности. А Элеонора Кочетова, судя по всему, никак не могла похвастаться большим достатком, несмотря на то что в свое время была, пожалуй, не менее знаменита, чем Александра Орбах.

Вдруг его внимание привлекло нечто, торчащее из-за большого платяного шкафа и аккуратно прикрытое куском бархатной материи. По всей вероятности, еще одна картина, почему-то не удостоившаяся чести быть повешенной на стену. Приблизившись, Андрей вытащил ее, откинул край материи, и его взгляду открылась пестрая кубическая неразбериха в сине-фиолетовой гамме. Лицкявичусу тут же вспомнился художник из «Клуба самоубийц» в «Приключениях принца Флоризеля» и его картина «Клетчатый». Парень в фильме был абсолютно уверен, что вполне понятно изобразил человека, которого видел, и надеялся, что здорово помог полиции. А они даже не смогли разобрать, мужчина это или женщина! Да, такое, пожалуй, и в самом деле не стоит вешать на стену, уж слишком оно не вяжется с классическими полотнами в квартире Элеоноры.

Андрей снова прикрыл картину бархатом и задвинул обратно. Он опустился в кресло как раз вовремя, чтобы вошедшие хозяйка и Павел застали его сидящим.

Разлив чай по чашкам, актриса выжидательно посмотрела на него.

– Я так понимаю, Андрей Эдуардович, – сказала она, – вы хотели еще о чем-то меня спросить? Спрашивайте: я всегда готова помочь, если это как-то улучшит Сашино положение. В конце концов, таких динозавров, как мы с ней, осталось немного, и мы просто обязаны помогать друг другу!

Лицкявичус понял, что старая актриса ожидает комплимента и реплики вроде: «Ах, что вы, какие ваши годы!» Однако он никогда не был склонен к лицемерию и промолчал. Павел укоризненно посмотрел на него.

– Вы правы, – заговорил глава ОМР после короткой паузы, – у меня есть еще пара вопросов. Во-первых, не знаете ли вы тех, кому Орбах продавала картины и антиквариат?

– Вы полагаете, что среди них могли затесаться нечистые на руку люди? – встревоженно поинтересовалась актриса.

– Вполне возможно.

Элеонора задумалась.

– Следователь спрашивал меня о том же самом, – сказала наконец она. – Дело в том, что я действительно свела Сашу с парой людей, но те являются коллекционерами, а не посредниками, и я готова поручиться за любого из них. Однако, как я уже сказала, впоследствии Александра сама вышла на каких-то торговцев, и о них я ничего не знаю.

– Понятно, – кивнул Андрей. – А как насчет ее квартиры?

– Вы о чем? – не поняла Элеонора.

– Известно, кому жилплощадь достанется в случае, скажем, смерти Александры Орбах?

– Даже думать о таком не хочу! – замахала руками старая актриса. – Но у Саши нет родственников – во всяком случае, насколько я знаю. Может, есть какая-нибудь седьмая вода на киселе, но они не объявлялись, несмотря на шумиху, которую в последнее время подняли СМИ вокруг Сашиного имени. Думаю, если бы кто-то претендовал на жилплощадь, он предпочел бы поскорее приехать и заявить о себе…

Примерно сорок минут спустя гости попрощались. Выходя из подъезда, в котором жила Элеонора Кочетова, Лицкявичус выглядел мрачным и задумчивым.

– Ну, и что? – не выдерживая затянувшейся паузы, спросил друга Павел Кобзев.

– В смысле?

– За каким чертом мы сюда притащились, ты можешь сказать? Что за дурацкие вопросы ты задавал? Все, что рассказала Кочетова, можно было узнать из описи имущества Орбах. Но я слишком хорошо тебя знаю, Андрюша: ты не поперся бы в такую даль и не заставил бы меня отменить семинар, если бы у тебя не имелось каких-нибудь идей. Вот я и спрашиваю тебя: что мы должны были выяснить?

– Понимаешь, Паша, – задумчиво проговорил Андрей, – я уже буквально голову себе сломал, размышляя, как связать воедино Светлогорскую больницу, ограбление квартиры Орбах, гипноз Урманчеева и его попытку вывести Агнию на чистую воду, а также загадочного медбрата Антона, исчезновение пенсионеров и, наконец, гибель медсестры Наташи.

– Да уж, ребус не из легких, – угрюмо согласился Павел. Кобзев давно заметил, что, когда Андрей задумывается, он начинает растягивать слова, и в его речи появляется прибалтийский акцент, который потом куда-то пропадает, стоит только Лицкявичусу полностью овладеть собой. – Но почему ты думаешь, что все это должно быть как-то связано?

– Слишком уж много чего происходит, причем в одной больнице, тебе разве не кажется странным? По-моему, так даже чересчур странно, чтобы не иметь ничего общего. И я напряг Карпухина.

Павел помнил майора Карпухина из следственного отдела прокуратуры. Они впервые встретились тогда же, когда познакомились и с Агнией Смольской[5]. Майор являлся координатором ОМР по оперативным вопросам, а также в его обязанности входило обеспечение отдела необходимой информацией, которую можно добыть только по каналам прокуратуры.

– На предмет? – осведомился психиатр.

– На тот предмет, чтобы между всеми пропавшими было установлено нечто общее.

– И как успехи?

– Не ахти. Проанализировав все случаи исчезновения пенсионеров, мы с Карпухиным сперва предположили, что могло иметь место какое-то квартирное мошенничество. Ты ведь знаешь, по телевизору о таких вещах кричат постоянно – черные риелторы и тому подобное. Учитывая прошлое Урманчеева и то, как он пользовался гипнозом, выманивая из клиентов деньги, это казалось вполне логичным. Но выяснилось, что ни одна из квартир не продана. Более того, жилье досталось родственникам, как и положено.

– Но вы ведь на том не остановились?

– Разумеется. Ребята Карпухина пробежались по родственникам. Так как пропавшие пенсионеры еще не признаны умершими, в права наследования люди еще не вступили, однако многие уже проживают в их квартирах.

– Ну, тут нет ничего противозаконного: рано или поздно жилплощадь им все же достанется, ведь надежды на то, что старики вернутся, мало. Ведь верно?

– Да, верно. Но опрос соседей показал, что у большинства пенсионеров были не самые лучшие отношения с теми самыми родственниками, а одна старушка вообще составила завещание в пользу какой-то четвероюродной сестры, проживающей в городе Омске, только для того, чтобы квадратные метры после ее смерти не достались сыну и невестке. Только вот в чем загвоздка: завещание датировано 2007 годом. Теперь же откуда-то всплыло новое, уже этого года. Более того, составлено оно было как раз в тот период, когда пенсионерка находилась на лечении в Светлогорке!

– Здесь тоже нет ничего удивительного, – возразил Павел. – Она вполне могла вызвать нотариуса в больницу и все оформить там.

– Подписать завещание на сына, которого до тех пор знать не желала?

– Может, что-то изменилось? Знаешь, Андрюша, люди ведь меняются. И отношения меняются…

– Ты прав только наполовину. Да, отношения меняются, а люди – никогда. По словам знакомых и соседей пропавших пенсионеров, родичам было вовсе не интересно, живы ли они, здоровы ли. Активизировались родственнички лишь тогда, когда узнали об исчезновении стариков. Таким образом, неожиданное появление нового завещания несколько удивляет. Ты не находишь?

– А еще какие-то завещания обнаружились?

– Карпухин этим еще занимается, но в большинстве случаев в права наследования вступят наследники первой очереди, то есть ни завещание, ни дарственная не требуются.

– Значит, фактически только один случай наводит на мысли об афере, да и то не наверняка?

– Да. Правда, есть еще Орбах, которая вообще не вписывается в общую схему. На квартиру актрисы претендентов нет, зато ее обокрали по полной программе.

– Может, воры имели с ней дела, когда актриса продавала картины и антиквариат, а потом, прознав про то, что старушку увезли в больницу, и взломали квартиру? – уныло предположил Павел.

– Если было так, как ты говоришь, то связь отсутствует, – не согласился Андрей. – Тогда перед нами самое большое совпадение из всех, с какими мне приходилось сталкиваться. Всех этих людей объединяет Светлогорская больница. Сейчас Карпухин пытается выяснить, в каком именно банке находится ячейка, где погибшая медсестра Наташа хранила свои вещи. Не думаю, что дело только в драгоценностях: в конце концов, не короной же Марии Медичи владела девушка! И не забывай: она, простая медсестра, оказалась счастливой обладательницей приморской виллы. Если это подарок, то необходимо найти дарителя, но попомни мое слово, Паша: в наше время такие подарки делают разве что звездам кино и эстрады. Чем обычная девчонка-лимитчица могла заслужить подобный «королевский» презент? Надеюсь, если нам удастся найти банк…

– Кстати, тут могут возникнуть проблемы, – заметил Павел. – Банки прикрываются так называемой «тайной вклада», и если банк не захочет, то доступ к ячейке не получит даже Карпухин. Для ордера нужны серьезные основания, а у нас одни предположения!

– Да, ты прав, – со вздохом согласился Андрей, запуская пятерню в седую шевелюру. – Между прочим, Карпухин выяснил, что следствие по делу медсестры закончено: она признана покончившей с собой, значит, ордер Карпухину не светит. Либо ему придется договориться с банковским начальством по-хорошему, либо мы должны будем искать серьезные причины, по которым нам ордер так необходим.

– И все это при том условии, что Карпухин вообще разберется с ключом. Ведь нет никаких гарантий, что он и в самом деле от банковской ячейки. Что, если Наташа просто пускала своей соседке пыль в глаза, а на самом деле хранила драгоценности у любовника или вообще – одалживала у богатой подружки?

– А ключ?

– Ключ может быть от чего угодно – от камеры хранения на вокзале, абонентского ящика в каком-нибудь почтовом отделении…

– Кстати, насчет любовника, – внезапно вспомнил Андрей. – Соседка по квартире назвала имя парня, который работает в ночном клубе «Сфинкс». По всему получается, что Сергей был единственным мужчиной, близким покойной. Надо бы его потрясти хорошенько – вдруг он знает, откуда у Наташи взялись такие деньги?

* * *

День и ночь я раздумывала над тем, как бы мне пробраться в кабинет Урманчеева. Причем понимая: того, что мне так необходимо – кассеты с записью моего «сеанса», – может и не существовать в природе. Но я боялась, что психоаналитик все же записывал разговор. С другой стороны, Урманчеев вполне мог хранить записи дома, а уж туда мне вообще никак не добраться. Я убеждала себя в том, что необходимо попасть в кабинет не только ради моего спокойствия. Ведь если Урманчеев пользовался магнитофоном, мы, прослушав кассеты, установили бы связь между ним и пропавшими пенсионерами. Хотя опять же, это просто предположение: зная, что записи могут попасть в чужие руки, психоаналитик наверняка воздержался от них. Мысли о проникновении в его кабинет стали принимать форму навязчивой идеи. Кстати, самого Урманчеева я не видела уже несколько дней. Раньше он часто забегал в отделение, а теперь, кажется, избегал визитов. Не из-за меня ли?

Идя по длинным и полутемным коридорам Светлогорки (поступило распоряжение от главного об экономии электроэнергии), я теперь постоянно чувствовала, что за мной следят. Нет, правда, паранойя! И все же для успокоения собственных нервов мне необходимо было самой участвовать в расследовании, а не только передавать сведения Лицкявичусу. Сегодня, не выдержав, я позвонила Вике и спросила, как идут дела. К сожалению, ничего определенного мне она не сказала, только что ОМР и Карпухин «плотно работают» над моей информацией.

В обеденный перерыв я теперь предпочитала выходить на улицу. Погода чаще всего стояла прекрасная. Я садилась на нагретые солнцем кирпичи парапета под выступающей крышей больницы и пила кофе с бутербродом, бесцельно разглядывая проходящих мимо людей. При свете дня даже ужасная Светлогорка не казалась зловещей: больница выглядела как совершенно обычное медицинское учреждение, населенное не привидениями пропавших и замученных пациентов, а обычными больными, врачами, медсестрами, у которых есть своя жизнь за пределами этих стен. Пациенты выходят отсюда – и больше не вспоминают о том, где провели десяток неприятных дней.

Вот и сегодня я сидела на своем излюбленном месте, радуясь, что никто больше не присмотрел его для обеденной трапезы. Вход располагался за углом, а потому увидеть меня, специально не заглянув в мой уютный закуток, было невозможно.

В самый разгар обеда, когда жизнь стала казаться гораздо лучше благодаря толстому сэндвичу с кучей ингредиентов (Шилов бы умер, увидев, чего я туда намешала!), мое внимание привлекла знакомая фигура со светлой шевелюрой: Антон явно куда-то спешил. Я с тоской посмотрела на недоеденный бутерброд и пластиковую чашку с кофе – жаль было оставлять всю эту роскошь здесь. Однако любопытство пересилило: в руках медбрат нес ту самую спортивную сумку, с которой я в свое время его застукала в бельевой!

Поднявшись и бросив прощальный взгляд на остатки трапезы, которая еще минуту назад казалась такой приятной, я засеменила за Антоном, снимая на ходу халат, чтобы не привлекать внимания: женщина в одежде медсестры не могла остаться незамеченной, а Антон наверняка проявит бдительность, если отправился по своим темным делам. Я боялась, что он сядет в общественный транспорт или поймает машину – тогда уж точно мне придется возвращаться на рабочее место. Через пару кварталов я поняла, что медбрат, к счастью, не собирается никуда ехать. Дойдя до автобусной остановки, он свернул в скверик и пошел по усыпанной гравием дорожке. Это оказалось мне очень даже на руку: теперь парень точно никак не сможет меня заметить за густыми кустами.

Антон прошел скверик насквозь и остановился около длинного синего забора, окружающего строительную площадку. На заборе красовался огромный плакат с надписью крупными буквами: «Пентхаусы за полцены!». Ниже располагались телефоны для тех, кого привлечет реклама. Видимо, предполагалось, что столь щедрое предложение мгновенно соберет толпы желающих приобрести пару-тройку пентхаусов, пока на них такая колоссальная скидка.

Поставив спортивную сумку на траву, медбрат осмотрелся, вытащил пачку сигарет и нервно закурил. Некоторое время ничего не происходило. Потом я услышала, как где-то рядом притормозила машина, и через несколько минут на импровизированной дорожке, представляющей собой деревянный настил, огибающий стройку, появился молодой человек – невысокий, круглолицый, с модной стрижкой. Одет он был в джинсы и черную футболку, а в руках держал барсетку. С моего места я прекрасно все видела, но вот слышать, к сожалению, не могла ни единого слова. Очевидно, парни были знакомы: они поздоровались, как старые друзья. Незнакомец присел, раскрыл сумку и быстро изучил ее содержимое. Значит, это и есть дилер, или как там он называется?

Парень застегнул «молнию» и поднялся. Вытащив из барсетки полиэтиленовый пакет, протянул его Антону. Тот развернул сверток. В нем оказалась довольно увесистая пачка денег. Медбрат тщательно пересчитал купюры таким образом, который явно говорил о многолетней привычке: так считают деньги кассиры и работники банков. Незнакомец что-то сказал – очевидно, пошутил. Антон рассмеялся.

Я дала ему пять минут форы, а потом тоже двинулась в сторону больницы. Даже если бы медбрат и увидел, что я возвращаюсь с улицы, у него не должно было возникнуть никаких подозрений. По дороге попыталась организовать свои впечатления. Чему я только что была свидетелем – передаче украденных медикаментов? Но я же не видела, что находилось в сумке, лишь догадывалась. Если все так, как выглядит, должна ли я сообщить об этом Лицкявичусу?

Я вернулась мыслями к пропавшим пациентам. Некоторые «переведены в корпус номер три». Найти их, даже при большом желании, возможным не представляется – особенно по прошествии времени. В любом случае руководство больницы всегда сможет посыпать голову пеплом, сказав: да, имели место ошибки и неточности в бумажной работе, виновные непременно понесут наказание. Кто эти виновные, никогда и никому не станет известно. Или в крайнем случае, если ОМР станет сильно давить, все свалят на регистраторов и медсестер. Часть пациентов выписалась, но так и не попала домой, однако больница за это ответственности не несет. Может, стариков сбила машина по дороге домой. Или им стало плохо в общественном транспорте. В конце концов, любой из них мог упасть в люк и сломать себе шею!

* * *

Рассказав все же Вике по телефону об увиденном в сквере, я спросила, что удалось узнать им. Оказалось, Лицкявичус пока молчит, но поручил девушке сходить в тот ночной клуб, куда частенько наведывалась покойная Наталья, и поговорить с ее парнем.

– Ой, Викусь, возьми меня с собой, а? – взмолилась я. – Ты не представляешь, каково это – столько времени не видеть никого, кроме коллег по работе, с которыми не очень-то и хочется общаться! К тому же мне кажется, что я просто собираю сплетни, но не представляю, как они могут пригодиться.

– Ну что вы, Агния! – воскликнула Вика. – Вы даже не представляете, как нам помогают сведения, полученные от вас! Если бы вы не рассказывали о том, что творится в Светлогорке, мы бы ничего не узнали ни об Урманчееве, ни об Антоне, ни о Наташе…

– Так я могу пойти с тобой? – перебила я девушку.

Вика явно замялась.

– Понимаете, – осторожно ответила она, – Андрей Эдуардович не одобрил бы…

– К черту Андрея Эдуардовича! – снова прервала ее я. – Мне необходимо чем-то заняться и хоть на пару часов вырваться из чужой жизни!

Вика сдалась: она не хотела со мной ссориться, а Лицкявичусу вовсе необязательно знать о нашей маленькой «вылазке». Так как девушка жила ближе к «Сфинксу», мы договорились, что я заеду к ней, а оттуда мы поедем на ее авто.

Несмотря на то что мы не собирались предупреждать Лицкявичуса, я все же решила сказать Никите правду. Утром, зайдя к нему в палату, я увидела, что парень еще спит, накрывшись газетой. Я убрала ее с его лица и подоткнула одеяло, стараясь не разбудить. Странное дело: впервые встретив его в доме Лицкявичуса, я подумала, что ему, должно быть, за тридцать. Наверное, меня обманула седина, кое-где проступавшая на черных волосах, и тонкая сеточка морщин под карими глазами. Теперь же, когда Никита находился в абсолютном покое и мышцы его лица были расслаблены, было понятно, что он гораздо моложе. Я тихонько вышла из палаты, прикрыв за собой дверь.

Дома я кинулась подбирать себе гардероб. Что сейчас носят в ночные клубы? Так как на квартиру Никиты перевезли далеко не весь мой гардероб, открыв створки икеевского шкафа, я с унынием осознала, что среди вещей нет ничего подходящего. В конце концов остановилась на черных джинсах и розовом топике без рукавов – на улице все еще стояла жара. Подобрав волосы и заколов их китайскими заколками-иглами, я немного подкрасилась – ярче, чем обычно на работу, но все же не слишком вызывающе. Примерив черные туфли на каблуке, решила, что выгляжу вполне как завсегдатай ночного клуба, хотя, честно говоря, я слегка нервничала, опасаясь, что почувствую себя старухой на фоне юных девчонок и мальчишек, которые обычно ходят «клубиться».

…До Вики я добралась минут за пятнадцать, на маршрутке. Открыв дверь, девушка придирчиво оглядела меня и авторитетно изрекла:

– Не пойдет!

– Что – не пойдет? – переспросила я удивленно.

– Ваш прикид никуда не годится, Агния! – возмущенно воскликнула Вика. – Вы оделись, как сорокалетняя старуха!

Черт, девочка, но ведь я и есть «сорокалетняя старуха»! Странное дело, но Вика, похоже, с самого начала не воспринимала меня, как человека старше ее. Видно, она считает, что я недавно соскочила с университетской скамьи. Такое мнение, разумеется, льстит мне, но не меняет реального расклада: мне тридцать девять, и тут ничего не изменить.

– Пошли со мной! – скомандовала пигалица, и я послушно, как Буренка из рекламы йогурта, последовала за ней.

Я в жизни не видала такого гардероба, как у этой девочки! Огромный встроенный шкаф до самого потолка был до отказа забит всевозможной одеждой – от строгих деловых костюмов до вечерних платьев. Я расширенными глазами посмотрела на Вику и растерянно пробормотала:

– По-моему, это не совсем твой стиль?

– Да вещи-то не мои! – тряхнула сине-зелеными дредами девушка. – Мама любит приодеться. Они же с папашей все по заграницам разъезжают. Выбирайте: по-моему, у вас один размер.

Я осторожно перебирала вещи, щупая добротную ткань. Вика терпеливо ждала минут десять, а потом, схватив с вешалки черную юбку-брюки и сиреневую шифоновую блузу с абстрактным рисунком, протянула их мне.

– Примерьте!

Похоже, приказной тон начинает входить у нее в привычку. Тем не менее возражать я не стала – и не пожалела: одежка сидела на мне как влитая.

– Распустить! – сказала Вика и одним движением вырвала из моего пучка заколки-иглы.

Волосы тяжелой волной упали на спину.

– О-о! – восхищенно протянула девушка, отступая на пару шагов и разглядывая меня, словно видела впервые. – Зачем вы прячете такую красоту?

– Я – врач! Ты забыла? Нам нельзя ходить патлатыми, нельзя носить длинные ногти и совершенно невозможно передвигаться в обуви на каблуках.

– Боже, какое счастье, что я вовремя бросила мед! – воскликнула Вика. – Могу ходить, в чем пожелаю… Да, и помаду поярче! – добавила она, подумав.

У клуба «Сфинкс» толпилась молодежь. К счастью, в общей очереди я заметила достаточно людей, годившихся в отцы и матери даже мне, и вздохнула с облегчением: мне еще рано на пенсию!

Очередь продвигалась быстро, и уже через десять минут мы с Викой оказались внутри. Обстановка в «Сфинксе» мне понравилась: полутьма мешалась с золотом стен и светильников, создавая своеобразную атмосферу. Музыка в фойе играла на удивление успокаивающая. Однако так продолжалось ровно до того момента, пока мы не вошли в зал. Здесь оглушительно гремел рок, и посетители – молодежь, вперемежку с, мягко говоря, не слишком молодыми людьми – тряслись в некоем подобии того, что, вероятно, считали танцем.

Я остановилась и стала озираться по сторонам, пытаясь понять, в каком направлении следует двигаться. Вика не стала терять времени и, остановив официантку в юбчонке-переднике и трапециевидном парике вроде тех, что встречаются на египетских фресках, принялась задавать ей вопросы, перекрикивая звуки музыки.

– Идем! – сказала она, закончив разговор, и потянула меня за руку. – Выпьем по коктейлю.

Девушка протащила меня через зал, расталкивая всех, кто попадался на пути: несмотря на свою внешнюю хрупкость, она сейчас походила на маленький, но суперсовременный танк, для которого препятствий просто не существовало. Свободными оказались сразу несколько столиков: большинство танцующих еще не устали, и сидячие места им пока не требовались. Мы уселись на высокие стулья, и Вика сделала заказ официантке – две «Маргариты» и несколько пакетиков соленых орешков.

– Сергей вышел, – сообщила мне девушка, как только официантка отошла. – Он действительно работает здесь барменом, и нам повезло: сегодня как раз его смена.

С того места, где мы находились, бар прекрасно просматривался. Сейчас за ним стоял только один бармен, который, судя по всему, зашивался: народ валил валом, и парень едва успевал смешивать напитки. Одет он был в блестящий золотой костюм, представляющий собой длинную тунику, передник и головной убор фараона. Я преисполнилась жалости к несчастному бармену: пот градом катился по его лицу, костюмчик удобством не отличался, но он мужественно продолжал заниматься своим делом.

Напитки принесли, и мы медленно потягивали их в ожидании возвращения Сергея. Долго ждать не пришлось. Ошибиться не представлялось возможным: через маленькую заднюю дверь вошел парень, одетый точно так же, как и тот, что отдувался за двоих за стойкой. Он перекинулся парой слов с коллегой, и тот махнул рукой в нашу сторону. Парень взглянул в направлении жеста, но не сделал попытки подойти, а занял место рядом с приятелем и в течение нескольких минут помогал ему справляться с наплывом народа. Когда толпа несколько поредела, к стойке протиснулся еще один персонаж – немолодой мужчина в ковбойской шляпе. Шляпа эта, надо сказать, смотрелась весьма нелепо, особенно среди древнеегипетских декораций и костюмов. Мужчина явно был старым знакомым нашего Сергея. Даже, похоже, не просто знакомым: завидев его, парень просиял, перегнулся через стойку – и мужчины смачно поцеловались в губы.

– Ничего себе… – пробормотала Вика, едва не проглотив соломинку, торчавшую из бокала, через которую она тянула свой коктейль. – А как же Наташа?!

Да уж, видимо, мы чего-то недопоняли. Вернее, вообще ничего не поняли или поняли, но неправильно. По словам Кати, Наташа встречалась с Сергеем, хоть и не считала отношения с ним серьезным романом. Но теперь выходило, что парень – откровенный гей?

– Может, он из категории «и нашим, и вашим»? – предположила Вика, растерянно глядя на меня.

Минут через десять бармен в одежде фараона оказался у нашего столика. Я подняла глаза и обомлела: передо мной стоял тот самый парень, которого я видела в компании Антона Головатого! Поначалу я подумала, что ошибаюсь – дурацкий наряд мог ввести в заблуждение кого угодно, – но, присмотревшись повнимательнее, поняла, что права: те же светлые волосы и брови, те же овал лица, рост, телосложение… Какого черта вообще происходит?!

– Мне сказали, вы меня искали, – улыбнулся он, кладя локти на наш столик. Я невольно перевела взгляд на его ноги, ожидая увидеть сандалии, зашнурованные до колена, однако меня постигло разочарование: ниже передника Сергей был облачен в простые синие джинсы не первой свежести.

– Вы – Сергей? – спросила Вика недоверчиво.

– Ну, я, – пожал плечами парень.

– А вы тут один работаете с таким именем?

– А че надо-то?

Дружелюбие парня начало испаряться.

– Мы пришли поговорить о Наташе, – вмешалась я в разговор.

– О господи, опять! – воздев глаза к потолку, воскликнул Сергей. – Я же все уже рассказал вашему коллеге! Да и рассказывать-то не о чем. Ну, втрескалась в меня девчонка. Ну, пустил я ее пару раз в клуб через служебный вход, так что мне теперь – до пенсии расплачиваться за собственную доброту? Разве я виноват, что она вдруг возомнила себя Карлсоном и спикировала с крыши?

Видимо, Сергей принял нас с Викой за работников милиции, и мы не стали его разубеждать.

– Значит, – уточнила я, – вы утверждаете, что не состояли в романтических отношениях с Наташей?

– Если переспать с девчонкой разок означает «романтические отношения», то, наверное, состоял, – снова пожал плечами Сергей. – Но я с самого начала говорил Наташке, чтобы она губу-то закатала, ведь в мои планы не входит не только женитьба, но и вообще долгая связь с кем бы то ни было.

– То есть, – сказала Вика, – Наташа это знала?

– Разумеется! Но девчонки… ну, вы знаете. И я не имею никакого отношения к тому, что случилось с Наташкой. Она всегда была немного… того. Кого угодно спросите! Наверняка наглоталась дури, вот и спрыгнула.

– Наташа принимала наркотики?

Парень посмотрел на нас, словно мы прибыли с Сатурна. Разумеется, в представлении большого количества людей, воспитанных на американских сериалах типа «Доктор Хаус», «Сестра Джеки» или «Скорая помощь», все работники больниц являются законченными наркоманами. Я не стала спорить с парнем, но мы с Викой знали от Лицкявичуса, что в крови Гаврилиной не нашли никаких следов наркотических средств. Если она и покончила с собой, то не под влиянием медикаментов. Неплохо зная характер медсестры и получив подтверждение Кати, я также сомневалась в том, что девушка могла покончить с собой «от разбитого сердца» – наша Наташа была вовсе не такой девчонкой, чтобы убиваться из-за парня. Кроме того, Сергей, несомненно, отдает предпочтение мужчинам, причем, видимо, тем, которые с деньгами, а потому его предполагаемая интрижка с медсестрой казалась еще менее вероятной. Так что же могло связывать этих двоих?

– А вы знаете кого-нибудь из коллег Наташи? – спросила я быстро, увидев, что Сергей собрался отчаливать: «фараон» за стойкой уже давно делал ему отчаянные знаки, сильно смахивающие на призыв о помощи.

– Я? Да с чего вдруг? – развел руками Сергей. – Я же говорю, мы пару раз переспали – и все! Пойду я, а то мой напарник взбесится окончательно.

С этими словами он двинулся к бару.

– Парень врет, – спокойно сказала Вика, как только бармен отошел на некоторое расстояние.

– Ты даже не представляешь как! – покачала я головой и коротко поведала ей о том, что видела сегодня в обеденный перерыв.

Когда я закончила, девушка тихонько присвистнула.

– Думаете, у него… как это… любовь с Антоном? – предположила Вика, вопросительно глядя на меня.

– Нет, сомневаюсь. Я считаю, что Антон ворует медикаменты в Светлогорке и передает их для продажи Сергею.

– Что ж, вполне логично, – согласилась Вика.

– Но вот чего я никак не могу понять, так это роль Наташи во всем нашем деле, – продолжала я.

– Может, она была соучастницей и как-то перебежала им дорогу? Ну, не знаю, может, попыталась потянуть одеяло на себя, потребовала больше денег…

– И они ее убили?

– Возможно.

– А Урманчеев? Думаешь, он тоже звено в их цепочке?

Честно говоря, мне в это как-то не верилось. Урманчеев – птица слишком высокого полета, чтобы опускаться до таких мелочей, как подворовывание с больничного склада.

– Ну, – вздохнула я, поднимаясь, – в любом случае мы сделали все, что могли. Разговор с Сергеем ничего не дал…

– Как не дал? – перебила меня Вика. – По крайней мере мы выяснили, что он врет.

Может, она и права, но у меня настроение упало. Я так рассчитывала на то, что встреча с таинственным Сергеем все прояснит, а разговор с ним наоборот только еще больше запутал дело.

В общем, успехи нашего расследования, несмотря на оптимистические заверения Лицкявичуса и Вики, представлялись мне весьма и весьма сомнительными.

* * *

Сидя на стуле у койки в отделении реанимации, Андрей смотрел на лежащую перед ним пожилую женщину, утыканную катетерами и трубками, словно существо из другого мира, персонаж из фантастического фильма типа «Джонни-мнемоник» или «Вспомнить все». Что он вообще здесь делает? Можно было просто позвонить по телефону и узнать то же самое, что он слышит уже на протяжении трех недель: пациентка в сознание не приходила, шансов на выздоровление очень мало, учитывая возраст и наличие хронических заболеваний. И все же Андрею почему-то казалось, что его личное присутствие способно что-то изменить. Вдруг, сидя здесь и размышляя, он сумеет понять, что именно произошло со старой актрисой? Для начала, ее доставили в худшую из всех больниц, какие только имелись в таком огромном городе, как Питер. Потом она оказалась в положении, из-за которого ей пришлось бежать оттуда в халате и тапках, одной, через весь мегаполис, не имея при себе ни денег, ни документов. И никто, ни одна живая душа не пришла ей на помощь?

Андрей считал: именно в этой женщине кроется разгадка того, что происходит в Светлогорке. Если бы она пришла в себя и смогла рассказать о том, что знает, фрагменты головоломки встали бы на свои места. А если она и правда не очнется? Агния все еще там, в больнице, что беспокоило Андрея больше всего. Ей давно следовало уйти и вернуться домой, но она ни за что не хотела сдаваться, пока не выяснит главного. Андрею стало известно, что Агния – вот несносная женщина – ходила в клуб вместе с Викой (конечно, девушка проболталась). Он, разумеется, не станет звонить Агнии и выговаривать ей за подобные выкрутасы, хотя именно так и следовало сделать. Вика же получила по полной – за них обеих. Какое отношение бармен из «Сфинкса» имеет к происходящему в Светлогорке?

Андрей провел рукой по лицу и откинулся на спинку стула. Благослови бог реанимационную сестричку: она принесла ему подушку под шею, какие выдают в самолетах, заметив, что посетитель растирает шейные позвонки. После проведенных пяти челюстно-лицевых операций доктор Лицкявичус чувствовал себя сейчас вымотанным донельзя. По-хорошему, сейчас ему надо идти домой, ведь все равно в ближайшие несколько часов ничего не изменится.

Так зачем же он все-таки здесь?

Снова неслышно приблизилась сестра. Ей было, наверное, чуть за сорок, и женщина знала его в лицо – посещала какие-то семинары, где он читал лекции.

– Кофе, Андрей Эдуардович? – тихо спросила работница больницы, склоняясь к нему. – У нас очень хороший.

Он заметил, что эта женщина – кажется, ее зовут Юлей – относится к лежащим здесь пациентам так, словно они могут ее услышать. Это означало, что она говорит лишь то, что им «слышать» разрешается, а для всего остального понижает голос практически до шепота. А может, больные и в самом деле могут все слышать? Состояние комы по-прежнему изучено чрезвычайно поверхностно, и никто не знает, что на самом деле испытывает человек, в нее погруженный.

– Да, спасибо, – согласился Андрей, поднимаясь.

– Пройдемте в комнату отдыха, пожалуйста.

Выходя из палаты в сопровождении Юли, Андрей заметил на узкой деревянной скамейке немолодую женщину. Он вспомнил, что уже пару раз видел ее здесь – в свои прошлые приходы сюда. Посетительница все время располагалась в одном и том же месте. Реанимация находилась в подвальном помещении и не была рассчитана на то, что родственники пациентов будут проводить здесь много времени, поэтому в длинном полутемном коридоре стояло всего две скамейки – по одной в противоположных концах. Женщина всегда сидела как раз напротив двери в реанимацию, а не рядом, словно для того, чтобы лучше видеть всех, кто входит и выходит.

– Юля, погодите! – сказал Андрей, притормаживая.

Медсестра остановилась и вопросительно взглянула на него:

– Да, Андрей Эдуардович?

– Та женщина на скамейке – она родственница кого-то из пациентов? Я вижу ее здесь не впервые.

– Ах, эта… Нет, не родственница, но приходит к Орбах. Каждый день здесь сидит. Даже деньги приносила на медикаменты, которых на складе нет, а они ведь дорогущие!

– Думаю, мне надо с ней поговорить, – пробормотал Андрей. – Не ждите меня.

– Я принесу кофе сюда? – предложила Юля.

– Две чашки, если можно, – кивнул Лицкявичус и двинулся в сторону незнакомки.

Подходя, Андрей заметил, что ей, должно быть, под шестьдесят. Полная, несуразная фигура с большой бесформенной грудью и толстыми икрами-столбиками. Тем не менее одежда не лишена некоторого кокетства: красивые туфли-лодочки, тонкие колготки, несмотря на жару, черное платье с большим бордовым цветком на лацкане ворота. На носу – толстые очки в роговой оправе, отнюдь не льстившие ей, расширявшие и без того круглое, полное лицо.

При его приближении женщина подняла голову от книги, которую читала.

– Простите, – сказала она извиняющимся тоном, – но мне сказали, что здесь можно сидеть. Я ведь никому не мешаю?

Очевидно, белый халат Андрея ввел ее в заблуждение, и она подумала, что доктор пришел прогнать ее.

– Все в порядке, вы нисколько не мешаете, – заверил ее Лицкявичус. – Не против, если я присяду?

Заинтригованная женщина подвинулась и поставила сумочку, до того лежавшую на скамейке, к себе на колени.

– Меня зовут Андрей Эдуардович Лицкявичус, – представился Андрей. – Я возглавляю Отдел медицинских расследований.

– Расследований? – растерянно переспросила женщина. – Ой, простите, я – Римма Анатольевна Гасюк, – покраснела она, и Андрей отметил, что способность краснеть удивительно редка для человека старше двадцати лет. – Вы сказали, что занимаетесь расследованием? Но разве с Александрой Глебовной произошел не несчастный случай? Она же под машину попала…

– Мы еще ни в чем не уверены, – прервал женщину Андрей. – Мне необходимо знать, кем вы приходитесь Орбах.

– Да никем, собственно, – снова покраснела Гасюк, опуская глаза и теребя сумочку. – Я – ее поклонница, наверное, самая старая из всех и, возможно, теперь уже единственная.

– Вы знакомы лично?

– Разумеется! Сначала я просто ходила на все спектакли Александры Глебовны, носила ей цветы. Потом, по прошествии нескольких лет, она впервые пригласила меня в свою гримерную, и мы стали общаться время от времени. Иногда я прибиралась у нее, – особенно в последнее время. Она часто болела, а родни никакой, вот я и приходила – готовила, пыль вытирала. Ей очень мои пироги нравились… Конечно, у такой звезды, как она, и у меня не могло быть много общего, но она всегда по-доброму ко мне относилась.

«Да уж, по-доброму, – подумал Андрей. – Батрачила ты на нее, милая, как папа Карло, а она наверняка принимала это как должное!»

Он слегка тряхнул головой. Что-то его занесло куда-то не туда: почему он решил, что у Орбах имелись одни только корыстные мотивы в отношении поклонницы? Может, актриса чувствовала себя одинокой и покинутой, а тут все-таки живая душа, давно знакомая, с которой и поговорить можно, и за помощью к которой обратиться не зазорно – та только рада будет…

– Значит, только вы двое у нее и остались, – проговорил Андрей. – Печально, нечего сказать!

Гасюк удивленно уставилась на него.

– Двое? – переспросила она. – А кто еще-то?

– Ну как же, а Элеонора?

– Кочетова, что ли? При чем тут она?

– Актрисы же вроде бы приятельствовали, – осторожно ответил Андрей.

– Александра Глебовна – и Кочетова?!

Неожиданно Гасюк откинула голову и рассмеялась тихим булькающим смехом. Успокоившись, женщина заметила:

– Простите, просто… просто это так нелепо – то, что вы только что сказали! Элеонора и Александра всегда были врагами – с самой юности. Соперницы во всем – в театре, в кино… Хотя в кино, пожалуй, соперничества не получилось, ведь Элеонора снялась в одном-единственном фильме, а Александра Глебовна со съемок не вылезала. И с мужчинами у них было то же самое: Элеонора хотела все то, что принадлежало Орбах, и наоборот. С другой стороны, надо признать, что и Александра Глебовна тоже вела себя не слишком порядочно в этом смысле.

– Вы о чем? – насторожился Андрей.

– Ну, – с видимой неохотой ответила Гасюк, – был один мужчина, художник, довольно известный по тем временам. Сначала он вроде бы влюбился в Элеонору, женился на ней. Но Орбах он тоже нравился, вот актриса и решила, как говорят, «отбить» мужчину у вечной соперницы.

– И отбила? – поинтересовался Андрей.

– А как же! Вы же понимаете, ей было чуть за тридцать, красавица, знаменитость, талантлива невероятно – кто бы устоял? Художник ушел к Александре Глебовне, оставив Элеонору в ее обычном состоянии – кусающей локти от обиды и ярости.

– Они поженились?

– Да куда там! – развела руками Гасюк. – Александра Глебовна всегда была несемейным человеком. Постоянно на съемках, для семьи времени не было. Художник ревновал ее со страшной силой, устраивал сцены, а она этого терпеть не могла. Ей была необходима свобода, возможность творить, а мужчина, по ее мнению, стоял на пути ее карьеры. В один прекрасный день Александра Глебовна упаковала его чемодан и выставила на лестничную площадку.

– И он так просто ушел?

– Кто сказал, что просто? – удивилась поклонница Орбах. – Художник как с цепи сорвался! Сидел под ее дверью, приходил в театр и закатывал сцены…

В тот момент появилась Юля с пластмассовым подносом и такими же чашками, от которых исходил аромат горячего кофе, смешанный с запахом пластика. Андрей взглянул на медсестру так, словно не понимал, кто она такая и что здесь вообще делает – настолько его увлекли откровения Гасюк о жизни Орбах. Наконец в его глазах промелькнуло узнавание: Лицкявичус вспомнил, что сам попросил Юлю принести две чашки, имея в виду себя и поклонницу Орбах.

– Спасибо, – улыбнулся он, принимая поднос, – вы очень добры.

Медсестра, которая собиралась уже обидеться, увидев пустой взгляд Андрея, тут же растаяла и улыбнулась в ответ.

– Черный, правильно?

– Абсолютно!

Она удалилась с явной неохотой, оглядываясь через плечо. Юле было очень странно, что Андрей Лицкявичус заинтересовался столь неприметной женщиной, как посетительница, – пожилая, некрасивая… Черт, если бы Юля знала, что он сегодня придет, то уж привела бы себя в порядок!

Андрей тем временем протянул Гасюк чашку, которую та приняла с благодарностью: несмотря на уличную жару, здесь, в подвале, всегда было холодно, и она сильно продрогла.

– Мы говорили о художнике, – напомнил Лицкявичус женщине. – Как, кстати, его зовут?

– Звали, – поправила Гасюк, с наслаждением делая большой глоток кофе и жмурясь от удовольствия. – Еремей Левицкий. Он умер, очень давно. Говорили, что в его смерти виновата Александра Глебовна.

– А почему так говорили?

– Он очень хотел ее вернуть, – вздохнула Гасюк, – но Александра Глебовна была непреклонна: чувства ушли, она снова погрузилась в работу и хотела забыть все, что их связывало раньше.

– И что же с ним случилось?

– Спился он, – с осуждением покачала головой женщина. – И года не прошло, как умер – печень отказала. А у Александры Глебовны осталась только одна картина Левицкого. «Женщина в лиловом», так она называлась. Вообще-то Левицкий прославился не портретами, а так называемыми «социальными» сюжетами, и эта картина выбивается из того, что он обычно делал. Левицкий написал ее с Александры Глебовны, но портрет ей никогда не нравился: она даже отказалась вешать его на стену, полотно просто стояло за шкафом и пылилось. Ей предлагали продать его, но она, странное дело, отказалась. Представляете?

– Действительно, странно, – согласился Андрей. – А вы в курсе, кто именно просил продать картину?

– Да многие, – пожала плечами Гасюк. – Коллекционеры хотели иметь ее уже потому, что портрет – единственная работа в этом жанре, вышедшая из-под кисти Левицкого… Я знаю, что его хотела купить Кочетова, но, во-первых, у нее не было таких денег, а во-вторых, Александра Глебовна все равно не собиралась продавать. Думаю, хоть «Женщина в лиловом» ее и не устраивала, но ей все же льстило то, что такой знаменитый художник изменил своим принципам только ради нее.

– А что, Кочетова такая любительница искусства? – поинтересовался Андрей.

– Да нет, – покачала головой Гасюк. – Может, ей хотелось иметь память о бывшем муже?

– Интересно… – пробормотал Андрей задумчиво. – А вот журналисты почему-то упустили тот факт, что актрисы являлись скорее соперницами, нежели подругами!

– Наверное, потому, что они одного возраста и служили в одном театре, – предположила Гасюк. – Актрис того времени осталось не так много, и естественно, что они могут друг о друге рассказать много такого, чего никто другой не знает. Обидно, что интерес к ним возник только потому, что с Александрой Глебовной произошло несчастье! Они ведь были никому не нужны, пока…

Женщина не закончила фразу, замолкнув на полуслове.

– Вы же врач? – вдруг спросила она.

– Да. А что такое?

– Как думаете, Александра Глебовна поправится?

Андрей, разумеется, не знал ответа на вопрос. В других обстоятельствах он, скорее всего, сказал бы правду. Однако ему не хотелось разочаровывать эту женщину. Он видел, что она, скорее всего, одинока, что своеобразная, несколько потребительская со стороны знаменитой актрисы, но все же дружба очень важна для Гасюк. Поэтому ответил так, как обычно не отвечал родственникам и друзьям пациентов:

– Надежда всегда есть, Римма Анатольевна. То, что Орбах не умерла сразу, говорит о возможности выздоровления.

– Спасибо! – тихо произнесла Гасюк, и ее глаза за толстыми стеклами очков подернулись слезой. – Мне было очень нужно, чтобы кто-то сказал, что я жду не напрасно.

* * *

Понедельник в больнице – всегда тяжелый день. После выходных начинается прием больных, и медсестрам ни присесть, ни чаю попить, ни в туалет сходить. Пациенты идут косяком, и их всегда больше, чем может принять отделение – с учетом доставляемых по «Скорой». После выходных количество последних увеличивается в разы. Это не афишируется, но больных в приемном, поступающих в неврологию, сразу делят на две категории. К одной относятся алкаши, наркоманы и бомжи, к другой – все остальные. Таким образом, в первой и второй неврологиях лежат две разные категории больных, и первая является настоящим проклятием для любой медсестры. Сейчас, когда Наташа погибла, а на ее место желающих пока не нашлось, оставшимся приходилось брать ее работу на себя, то есть – проводить больше времени с пациентами первой неврологии.

Поэтому у меня почти не было времени думать о том, как проникнуть в кабинет Урманчеева и стянуть оттуда кассету с записью моего гипнотического «сеанса». Но мысль о необходимости это сделать беспрестанно билась у меня, как надоедливый дятел по слишком крепкому дереву.

Сегодня ночью я надеялась наконец осуществить свой план. Для этого мне пришлось воспользоваться своим знакомством с бывшим маминым учеником, а ныне следователем по особо важным делам Василием Родиным и добыть так называемый универсальный ключ – проще говоря, отмычку, которой пользуются слесари, а также профессиональные воры. Я понятия не имела, как ею орудовать, но Вася показал, и я не сомневалась, что как-нибудь справлюсь. Разумеется, Родин стал расспрашивать, зачем мне понадобилась отмычка, но я отговорилась тем, что испытываю сексуальные домогательства на работе, а потому мне просто необходимо добыть компромат на одного подонка. И Родин тут же предложил свою помощь, возмутившись, что я не хочу написать на мерзавца заявление. Я же резонно заметила, что без доказательств меня никто и слушать не станет, и Васе пришлось со мной согласиться.

Мы с Родиным познакомились не при самых приятных обстоятельствах. На самом деле, он пришел к нам домой, чтобы задержать меня по подозрению в убийстве моей парализованной соседки: я врач и в качестве любезности колола ей уколы, а она, как выяснилось, умерла от передозировки лекарства. Василий был огорошен тем, что я оказалась дочерью его бывшей учительницы и директора школы, и чувствовал себя полным идиотом, забирая меня в отделение на глазах у мамы. Однако потом, к счастью, все выяснилось, меня отпустили, и с тех пор нас связывает нежнейшая дружба, правда, несколько омраченная неприятными воспоминаниями[6]. Если бы не это обстоятельство, думаю, мне ни за что не удалось бы «расколоть» Василия на отмычку, но он до сих пор чувствовал себя виноватым из-за того случая, вот я и решила воспользоваться его чувством вины в собственных целях.

Итак, убегавшись донельзя, мы вместе с напарницей Надеждой повалились на диван в холле. Ноги гудели, словно после многочасового марафона. Часы показывали половину третьего. Некоторые «ходячие» больные, закончив обедать, выползли в холл, где устроились на стульях, уставившись в маленький телевизор «Радуга», установленный на кронштейне. Среди них находился и Никита. Он все еще злился на меня за то, что не сообщила о своем визите в «Сфинкс».

– Господи, опять про Орбах говорят! – простонала Надя, глянув на экран телевизора. – Веришь, я и понятия не имела, кто она такая, ни одного фильма не видела. Но о ней так много шумят, что хочешь не хочешь, а слушать приходится!

Меня не удивило то, что Надя не знала Александру Орбах: ей ведь всего двадцать, и она отдает предпочтение фильмам, вышедшим не позднее двух-трех лет назад. В данный момент показывали одно из многочисленных популярных ток-шоу. Я иногда смотрю его, потому что маме нравится ведущий.

– Ой, а это что за тетка? – ткнула пальчиком в экран Надя, подавшись вперед. – Я ее видела недавно!

– Ты же сама сказала, что узнала про Орбах из телика, – пожала я плечами и, потянувшись и сцепив руки в замок, попыталась размять онемевшие мышцы. – Это – Элеонора Кочетова, актриса, и ты ее, наверное, тоже видела в связи с Орбах…

– Да нет же! – возразила Надя, даже покраснев от возбуждения. – Черт, я ведь и не знала, что она актриса, а не то обязательно стрельнула бы автограф, пока она была здесь!

– Элеонора Кочетова была здесь? – переспросила я. – А ты ничего не путаешь, Надюша?

– Что я, по-твоему, полоумная? – обиделась девушка. – Она к Урманчееву приходила.

– Правда? А ты не припомнишь, когда?

– Да давно уже, – протянула Надя. – Месяц назад, наверное, или даже больше… А что?

– Так, ничего, – стараясь изобразить равнодушие, ответила я. – Действительно, жаль, что ты не взяла у нее автограф!

Моя мысль лихорадочно заработала. Элеонора Кочетова уверяла всех, что ничего не знала о судьбе Орбах. Именно она помогала составить опись украденного имущества. И вдруг выясняется, что Элеонора побывала в Светлогорке приблизительно в то же время, когда Орбах здесь лежала… Конечно, актриса вполне могла приходить к психоаналитику, ведь Урманчеев принимает и людей «с улицы» – за счет них, собственно, и живет. Но не слишком ли много совпадений?

Как только представилась возможность, я подошла к Никите и шепнула ему на ухо, что мне нужно с ним поговорить в курилке. Через пять минут он явился под лестницу, где я уже ждала его, расхаживая взад-вперед и пытаясь привести в порядок свои мысли, чтобы изложить их наиболее доходчиво.

– Что случилось? – встревоженно спросил молодой человек.

И я рассказала ему о том, что только что узнала от Нади.

– Надо немедленно доложить Андрею Эдуардовичу, – заявил Никита, едва я закончила. – Это может быть важно.

– Необходимо как-то выяснить, является ли Элеонора Кочетова пациенткой Урманчеева, – кивнула я. – Как давно они знакомы? Был ли ее визит в Светлогорку случайным или актриса здесь частая гостья?

– Кочетова говорила на допросе, что не в курсе, куда пропала Орбах, – медленно проговорил Никита, словно выстраивая у себя в голове цепочку рассуждений. – Никто не знал, куда пропала старушка, до тех пор, пока ее не привезли в вашу больницу, верно?

– Ага. Но Элеонора, по словам Надежды, приходила сюда примерно в то же время, что Орбах находилась здесь!

– Конечно, подозрительно, но к делу не пришьешь, – покачал головой Никита. – Во-первых, Элеонора вполне могла просто посещать Урманчеева: он, в конце концов, практикующий психоаналитик, и Кочетова, возможно, действительно нуждается в его помощи. Во-вторых, какое отношение она может иметь к пропавшим старикам? Ты же не думаешь, что она с этим связана?

И правда, престарелая актриса, скорее всего, даже не знала людей из списка Лицкявичуса. Однако она знакома с Орбах, и это заставляло задуматься.

– Мои мозги не приспособлены для таких размышлений, Агния, – сокрушенно покачал головой Никита. – Как только начинаю сосредоточенно думать, голова раскалывается!

– Просто расскажи Лицкявичусу, – улыбнулась я ободряюще. – А я попытаюсь разузнать кое-что…

– Эй, погоди-ка! – оборвал меня Никита, хватая за запястье с такой силой, что металлический браслет часов врезался в кожу. – Что ты собираешься разузнавать? Андрею Эдуардовичу это не понравится!

– Никита, я ведь здесь не для того, чтобы кому-то нравиться! – напомнила я парню. – Мое дело выяснить, что здесь происходит, и отступать я не намерена.

– Это может быть опасно! – с укором сказал Никита, ослабляя хватку. – Ты не должна понапрасну рисковать. Дождись, пока…

– Ждать нет времени! – перебила я молодого человека. – Мне скоро возвращаться на работу, я не могу сидеть здесь еще месяц в надежде, что Андрей Эдуардович со всем разберется и даст свое «добро». Надо ковать железо, пока горячо.

– Скажи хотя бы, что делать собираешься! – воскликнул Никита. – Я же здесь как раз для того, чтобы прикрывать тебя, если потребуется.

– Вот когда потребуется, Никита, я к тебе обязательно обращусь. А теперь – извини, мне пора на пост.

Конечно, Никита прав, и мне надо было бы рассказать ему, что я собираюсь вломиться в кабинет Урманчеева, но не хотелось, чтобы он видел, чем я интересуюсь, и чтобы кассета с записью моего невольного «сеанса» попалась ему на глаза. Я надеялась уничтожить ее, а заодно поглядеть, нет ли среди кассет записей бесед с Элеонорой Кочетовой, Орбах и пропавшими пациентами Светлогорки, и, если таковые обнаружатся, забрать их и передать в ОМР. Похоже, Карпухин, используя официальные источники, не скоро выяснит, что открывает таинственный ключик покойной Наташи, а я могу все узнать гораздо скорее. При условии, конечно, что мой план удастся!

По дороге назад я столкнулась с заведующей отделением. Как обычно, Власова была прямо-таки увешана золотыми украшениями, словно сверкающая огнями новогодняя елка. Яркий макияж на круглом, лунообразном лице и всегда тщательно выкрашенные платиновые волосы резко контрастировали с белым медицинским халатом, словно Власова, в отличие от всех нас, не работала здесь, а просто заскочила на пару минут навестить родственника. Я знала, что медсестры втихаря обхихикивают вульгарность заведующей, но та, похоже, не слишком заботилась о мнении других, следуя собственному, раз и навсегда выбранному курсу. Власова напоминала мне корабль – огромную каравеллу, движущуюся при попутном ветре, раздув белые паруса.

– Притормози-ка, Ань! – вдруг окликнула она меня, загородив проход. При ее габаритах невозможно было бы обогнуть женщину даже при большом желании.

– Да, Антонина Сергеевна? – удивилась я. Мне казалось, что заведующая вообще меня не замечает, а Власова, оказывается, даже помнит мое имя.

– Разговор есть.

– Что-то случилось? – встревожилась я.

– Не здесь! – махнула она полной ладонью. – Зайди ко мне вечерком. И никому не говори, ладно?

Я была заинтригована: заведующая отделением, обычно относившаяся к среднему медперсоналу, как к песку на пляже, который можно попирать ногами только потому, что песчинок много и сами по себе они незаметны, знает меня и хочет серьезно о чем-то поговорить! Может, с ее помощью мне удастся выяснить что-то новенькое?

* * *

Андрей подъехал к банку «Золотое руно» ровно за пять минут до встречи, назначенной Карпухиным: опаздывать он не любил и старался избегать задержек без весомых причин. Охранник на входе вежливо попросил пройти через металлодетектор. «Однако!» – пронеслось у Лицкявичуса в голове, пока он механически выполнял просьбу, звучавшую скорее как приказ. И правда, Наташа выбрала крутой банк: нигде раньше Андрей не встречал такой тщательной досмотровой системы.

Карпухин с Викой были уже внутри и мерили шагами холл.

– Значит, вот где простые российские медсестры хранят свои сбережения? – задал риторический вопрос Андрей.

– Можете себе представить! – процедил Карпухин.

Он злился, и Андрей точно знал почему. Майору пришлось буквально рыть носом землю, чтобы выяснить, к какому банковскому сейфу подходит ключ Наташи Гаврилиной, но не это главное. По правде говоря, самым сложным оказалось добиться от руководства банка разрешения открыть ячейку покойной медсестры, а для этого Карпухин наступил на свою гордость и пошел на поклон к людям, с которыми, при обычных обстоятельствах, и на одном гектаре бы не присел. Без ордера (а его он не получил бы ни за что на свете, потому что пришлось бы доказывать, что содержимое сейфа имеет непосредственное отношение к делу, которым майор в данный момент занимается, и так далее) до ячейки его бы не допустили. И вот наконец, словно шубу с барского плеча, майору сбросили позволение воспользоваться ключом. Однако Карпухин знал, что такая «услуга» дорого ему обойдется и непременно еще аукнется в будущем.

Администратор, дама средних лет, одетая в строжайший деловой костюм цвета кофе с молоком, встретила мужчин у лестницы, ведущей в хранилище. При виде ее Андрей в очередной раз поразился вышколенности персонала дорогих иностранных банков («Золотое руно», судя по сведениям из Интернета, являлся филиалом одного из известных английских банков). Женщина, представившаяся Ольгой Лымаревой, без отчества, выглядела как ходячая реклама журнала «Форбс»: гладкая прическа, очки в позолоченной оправе, тонкие колготки, туфли-лодочки на умеренно высоком каблуке – в общем, манифест успешности. Однако было в этой успешности нечто угнетающее, даже печальное, словно в женщине, похожей на красивый новенький манекен, не осталось ничего живого или, возможно, это «живое» билось где-то под целлулоидной оболочкой, безуспешно пытаясь вырваться наружу.

– Доброе утро, – заученно улыбнулась Ольга, сверкнув безупречными винирами. – Я рада приветствовать вас в нашем…

– Ладно, оставим светские экивоки! – прервал ее Карпухин, морщась, словно ему только что вырвали зуб. – Вы ведь в курсе, зачем мы здесь?

– Да, – серьезно кивнула администратор. – И руководство просило меня оказывать всяческое содей…

– Просто проводите нас в хранилище – этого будет вполне достаточно, – снова перебил майор.

Андрей подумал, что Артем Иванович не слишком вежлив, но Карпухина вполне можно было понять, поэтому Лицкявичусу и в голову не пришло упрекнуть майора.

Ольгу и впрямь отлично вымуштровали: она больше не стала пытаться завязать разговор, а просто пропустила Андрея, Вику и майора вперед. Они оказались в коротком коридоре, оборудованном таким количеством камер и датчиков, какого Андрей в жизни нигде не видел. Администратор поднесла пластиковую карточку к считывающему устройству, после чего прямо от стены отделилась панель, а затем выдвинулся прибор для идентификации сетчатки глаза. Ольга глянула в линзу, и тяжелая металлическая дверь толщиной с ляжку толкателя ядра медленно поползла в сторону, открывая проход.

– Вот это да! – восхищенно прошептала Вика, шаря глазами вокруг.

Лицкявичус прекрасно ее понимал: девушка, увлекавшаяся разнообразными электронными штучками, несомненно получала огромное удовольствие от происходящего. Он слегка подтолкнул ее вперед, и Вика буквально влетела в хранилище сразу же вслед за Ольгой.

– Ячейка 2016 находится в конце зала справа, – любезно пояснила администратор. – Сейчас я оставлю вас и запечатаю помещение. Как только вы будете готовы вернуться, позвоните. – И она указала пальцем на кнопку звонка, а затем – удалилась.

Тяжелая дверь закрылась, не оставив даже маленькой щели. Трое посетителей почувствовали себя замурованными в помещении, полном металлических шкафов, унылыми рядами тянувшихся вдоль стен. Лицкявичус ослабил галстук.

– Вы в порядке, Андрей Эдуардович? – спросила Вика.

– Все нормально, – выдохнул тот, чувствуя, как обстановка давит на него: а он-то надеялся, что навсегда избавился от этого отвратительного ощущения и от того, чем оно вызвано. – Ищите ячейку!

Вика быстро двинулась вдоль стен в направлении, указанном Ольгой.

– Вот она! – раздался радостный возглас девушки.

Андрей заметил, что эхо в практически пустом помещении отсутствовало: очевидно, стены поглощали все звуки.

Карпухин вставил ключ в замок и повернул его. Дверца со щелчком распахнулась, и все трое увидели внутри два больших металлических контейнера.

– Пещера Али-Бабы! – потирая руки, воскликнула Вика. – Ну-ка, что у тебя там, Наталья, хранится?

Испытывая чуть ли не священный трепет, девушка открыла первый ящик. При виде его содержимого любой другой пришел бы в полный восторг, но присутствующие испытали разочарование: контейнер был полон побрякушек. Конечно, дорогих – почти все изделия содержали бриллианты и другие драгоценные камни.

– Медсестра любила красивую жизнь! – пробормотал Карпухин. Его мало трогали ювелирные изделия, но под ними майор заметил связанные голубыми резинками пачки долларов.

Всего таких пачек оказалось шесть – по двадцать сотенных купюр в каждой.

– Теперь понятно, почему Наташу убили! – пробормотала Вика, перебирая пальцами украшения.

– Не думаю, что это все объясняет, – покачал головой Лицкявичус, чувствуя, как по виску скатилась капелька пота и забежала за воротник. В помещении было прохладно, даже, скорее, холодно, но его бросало в жар. – Наташу убили не из-за денег.

– Посмотрим второй ящик? – нетерпеливо предложил Карпухин.

Вика подняла крышку.

– Вот это, похоже, то, что нужно! – обрадовался майор. В контейнере лежали прозрачные пластиковые папки с документами. Приподняв их, он увидел две аудиокассеты.

– Так, забираем все и уходим, – сказал Андрей. – Потом разберемся.

Карпухин удивленно посмотрел на главу ОМР. Он и раньше заметил, что с ним не все в порядке, но теперь точно видел, что Лицкявичус стремится вырваться из хранилища как можно скорее. Надо будет попытать его позднее… Или лучше покопаться в секретных файлах, потому что Лицкявичус, скорее всего, откровенничать не станет.

Оказавшись на улице, Андрей вновь обрел свойственную ему энергию и предложил:

– Едем в «Волну». Посмотрим бумаги и послушаем, что на кассетах.

Они уже садилась в машину, как вдруг зазвонил Викин мобильник.

– Вик, в квартиру вломились! – услышала она истерический вопль на другом конце трубки. – Я не знаю, что делать… Может, милицию вызвать?

Девушке пришлось напрячься, чтобы сообразить, кто звонит.

– Катя? – осторожно поинтересовалась она.

– Ну, конечно, Катя! А кто еще-то? Просто не знаю, что мне делать…

– Я сейчас приеду, – пообещала Вика.

– Кто звонил? – спросил Андрей.

– Наташина соседка по съемной квартире. Ее, кажется, ограбили. Я поеду?

– Давай, – кивнул Андрей. – А мы с майором разберемся с находкой. Вечером созвонимся.

Поднявшись на Катин этаж, Вика увидела, что дверь в квартиру приоткрыта.

– Катя! – позвала она опасливо. – Ты там?

– Ну, слава богу! – раздался возглас из квартиры. Девушка сразу же выскочила на площадку. – Боюсь закрыть дверь, представляешь: так по крайней мере соседи ближе!

– Ты милицию вызвала?

– Да, первым делом, только они что-то не едут… Господи, когда же все это кончится?!

– Давай-ка войдем…

Они прошли внутрь. Зрелище, открывшееся глазам Вики, и впрямь выглядело пугающе. Неизвестные злоумышленники перевернули в квартире все вверх дном, исключением не стали даже ванная и туалет. Предметы в беспорядке усеивали пол, кое-что было сломано или разбито.

– Здесь явно что-то искали, – пробормотала Вика.

– Да что же они могли надеяться найти? – развела руками Катя. – Я уже почти упаковала сумки для переезда, а тут…

– Думаю, визит злоумышленников не связан с тобой, – покачала головой Вика. – Наверняка дело в Наташе.

– В Наташе?

– Не в ней самой, а в том, что она могла прятать.

– Думаешь, все из-за золотишка? – неуверенно спросила Катя.

– Возможно… Слушай, ты говорила, у тебя знакомые есть, у которых можно пожить?

Катя растерянно кивнула.

– Тогда очень советую прямо сейчас к ним отправляться, – сказала Вика. – Кстати, ничего не украли?

– Да не знаю я… Красть-то нечего, сама посмотри! Разве что шмотки, но они вроде бы все на месте…

– Значит, так: дожидаемся милицию, а потом сваливаем! – заявила Вика. – Я помогу тебе снова собрать сумки и провожу до дома твоих знакомых. Звони им.

Дрожащими пальцами Катя покорно стала набирать номер.

* * *

Лицкявичус и Карпухин молча сидели в креслах. Запись давно закончилась, и магнитофон отключился.

– Вот теперь точно все ясно, – первым нарушил молчание майор. – По крайней мере с убийством.

– Доказательная база слабовата, – покачал головой Андрей.

– Пожалуй… – вздохнул Карпухин. – Ладно, давайте прикинем. Во-первых, сеансы Урманчеева… Конечно, еще придется доказать, что голос принадлежит ему, ведь в записи не называются ничьи имена, кроме пациентов. Зато происходящее совершенно однозначно: он заставлял больных подписывать дарственные и завещания. На кассетах записи двух таких «сеансов», и Наташа, очевидно, украла их, чтобы шантажировать психоаналитика. Как она была связана с этим?

– Понятия не имею, – пожал плечами Андрей, – но могу предположить. Например, схема могла быть такой: Урманчеев находил одиноких пациентов, заставлял их подписывать документы на недвижимость, а потом устранял при помощи доверенных лиц из числа медперсонала – скажем, Наташи, Антона и других. Помните историю с липовым инсулином для Сапелкиной? Больные люди, справиться с ними легче легкого…

– Вы допускаете, что могли быть и другие? – нахмурился Карпухин.

– Более того, – кивнул Лицкявичус, – не стоит забывать, что Урманчеев свободно перемещался по всем отделениям, в отличие от большинства других врачей. Он мог завербовать себе помощников не только в неврологии.

– Просто преступная сеть какая-то получается, Андрей Эдуардович! – недоверчиво покачал головой Карпухин. – До такого ведь додуматься надо!

– Ну, судя по «истории болезни» Урманчеева, ему это не впервой, – возразил Андрей. – Психоаналитик уже выманивал деньги у клиентов, правда, в тот раз обошлось без душегубства…

– А вот «душегубство», как вы выразились, еще доказать надо! – прервал его майор. – И потом, мы же точно выяснили, что в больнице не умер ни один пациент из нашего списка, верно?

– Значит, их куда-то перевезли. Перевезли умирать. Или убивать… – добавил Лицкявичус мрачно после непродолжительного молчания. – На одной из кассет к пациенту обращаются по имени-отчеству, и оно совпадает с данными одного из пропавших. Это, разумеется, еще не доказательство, но хоть какая-то зацепка, так?

Майор молча кивнул.

– Но на чье имя оформлялись документы? – продолжал Андрей. – Вы же «пробивали» Урманчеева, и он чист?

– Точно. Я и бывшую его пробивал – тоже по нулям.

– Может, были подельники?

– Ну, тогда он идиот! – усмехнулся Карпухин. – Ни один махинатор не совершит такой ошибки – оформлять бумаги на подручных, ведь они могут подвести в самый последний момент, и он останется на бобах. Нет, тут что-то другое…

– На Наташу оформлен только купленный в кредит домик в Кемере, – сказал Андрей. – А Антона вы не проверяли?

– Этот Антон – человек-фантом какой-то! – раздраженно хлопнул себя по ляжкам майор. – Никакой информации! Ни-че-го!

– На кассете звучат три голоса. Естественно, Урманчеева и пациента. А кто же третий?

– Думаю, нотариус, – ответил майор. – Такие сделки без нотариуса не совершаются. Значит, нотариус должен быть с ними в сговоре. А это, в свою очередь, означает…

– …что он у них один и тот же, – радостно закончил Андрей, поняв, к чему клонит Карпухин. – Если нотариус присутствовал на сеансах гипноза, то был в курсе незаконности совершаемой сделки. Таким образом, все они повязаны, ведь в таких обстоятельствах можно доверять лишь очень узкому кругу людей.

– Как фамилия нотариуса, подписавшего дарственную на Наташу? – спросил майор и стал рыться в бумагах, разбросанных по столу. – Где же… А, вот: Раков А. Л.

– Что будем делать?

– Возьмем Ракова и тряханем как следует!

* * *

Я честно зашла к Власовой, как она и просила, но кабинет оказался заперт. Наверное, заведующая забыла о нашей встрече и ушла домой. Хотя возможно, она все еще находилась в больнице, но мне было недосуг ее разыскивать: предстояло очень серьезное мероприятие по проникновению в кабинет Урманчеева.

И вот наконец мое время пришло. Первый этаж, где располагался кабинет психоаналитика, словно вымер. Я знала, что в конце коридора, ведущего в приемное отделение, есть только один охранник, но он обычно не появляется здесь посреди ночи. Дежурные врачи и медсестры, бывает, проходят тут по пути на этажи, но это случается нечасто.

Честно говоря, у меня были опасения, что я не смогу должным образом воспользоваться отмычкой – в конце концов, никогда раньше мне этого делать не приходилось. Однако я напрасно беспокоилась: универсальный ключ легко открыл дверь в заветный кабинет. Накануне я купила маленький фонарик, чтобы не включать свет и оградить себя от опасности оказаться застигнутой врасплох, в то время как я обшариваю чужие владения. Конечно, фонарик был слишком мал, чтобы чувствовать себя комфортно, но это все же лучше, чем ничего!

Я тщательно осмотрела стол, однако ничего существенного не обнаружила. Затем перешла к стенке, буквально ощупывая ее сантиметр за сантиметром. В одном месте я на что-то надавила, и открылся небольшой тайник. Мое сердце радостно ухнуло вниз при виде музыкального центра, с помощью которого, судя по всему, Урманчеев и записывал свои сеансы на кассеты. Однако моя радость быстро улетучилась: центр был здесь, микрофон – тоже, но вот записей я найти так и не смогла. Неужели психоаналитик хранит их дома, и я пришла сюда зря?

– Ты?! – внезапно услышала я голос позади себя, раздавшийся одновременно со скрипом двери.

Резко обернувшись, я увидела в проеме темный силуэт. Щелкнул выключатель, и неожиданно ярко вспыхнул свет. Я зажмурилась.

– Какого лешего ты здесь делаешь?!

Громоздкая фигура заведующей отделением, казалось, заслонила собой все пространство.

– Э-э… я… Я могу все объяснить! – наконец выдавила из себя я, испытав почти облегчение оттого, что меня застукала именно Власова, а не сам Урманчеев или Марина, которая, насколько я знала, сегодня дежурила в приемном.

– Не сомневаюсь, – пробормотала заведующая, с интересом разглядывая интерьер кабинета. – Надо же, никогда здесь не бывала… Ты можешь сказать, чем тут занималась? Хотя нет, пожалуй, лучше нам подняться ко мне в кабинет. Тебе придется убедить меня в том, что я не должна вызывать наряд милиции!

У себя в кабинете Власова устроилась в кресле. Оно показалось мне огромным, но даже на сиденье такой величины заведующая едва втиснула свои мощные телеса. Указав мне на стул, она приготовилась слушать. Я понимала, что быстро сочинить правдоподобную историю не удастся. С другой стороны, заведующая могла стать неплохим союзником в деле, которым я занималась, поэтому, учитывая тот факт, что я все равно собиралась убираться из Светлогорки после сегодняшнего «мероприятия», скрывать правду не имело смысла.

За все время, что продолжалась моя история, Власова ни разу меня не перебила. А когда я закончила, шумно выдохнула и откинулась на спинку кресла.

– Ну, знаешь… – проговорила она растерянно, сняла очки и принялась протирать их халатом так тщательно, словно от этого зависела чья-то жизнь.

– Если вы мне не верите, – быстро сказала я, – можете позвонить главе Отдела медицинских расследований Лицкявичусу. Вам дать телефон?

Власова вновь водрузила окуляры на нос и кивнула.

– Да, думаю, это будет правильно. Твоя история, Анна, слишком неправдоподобна, чтобы в нее просто так поверить!

Я продиктовала номер, и Власова записала его на клочке бумаги. Поднявшись, заведующая вышла в коридор, по пути вытаскивая мобильник. Я вполне понимала, что она не желает разговаривать с Лицкявичусом в моем присутствии. Меня смутил только один факт: выходя, она повернула ключ в замке. Теперь, даже если бы я захотела покинуть кабинет в ее отсутствие, то просто не смогла бы этого сделать. Что ж, Власова, видимо, опасается, что я решу сбежать, потому что весь мой рассказ – сплошная сказка, а продиктованный телефон – обычная «липа».

Она появилась через десять минут и провозгласила:

– Ты сказала правду!

Несмотря на произнесенные слова, заведующая выглядела озадаченной.

– Этот… Лицкявичус… Он действительно имеет какой-то вес?

– У него абсолютно официальная должность, – подтвердила я. – Вы можете все выяснить в Комитете или в мэрии.

– Обязательно, обязательно, – закивала Власова. – Я сделаю это завтра. Ты только не подумай, что я тебе не верю…

Ну, с извинениями она несколько запоздала, но мне было уже все равно: облегчение, испытываемое мной от того, что больше не нужно лгать и изворачиваться, сглаживало любое недоверие, выказанное Власовой.

Заведующая прошлась по кабинету, покачивая широкими бедрами, и остановилась прямо напротив меня.

– Вот уж не думала, что ты столько дел наворотишь! – пробормотала она, глядя на меня с каким-то странным выражением.

Мне стало неудобно, что я сижу, а начальница стоит, поэтому я начала приподниматься со стула, но тяжелая, полная рука Власовой легла на мое плечо.

– Да сиди уж, – усмехнулась она и легонько толкнула меня обратно.

И в тот же момент я почувствовала боль в левом плече. Удивленно посмотрев на заведующую, я заметила у нее в руке одноразовый шприц. Когда она успела извлечь его жестом заправского фокусника и как я могла этого не заметить, было недоступно моему пониманию.

– Удивила ты меня, Агния, – продолжала Власова, аккуратно пряча в карман шприц. – Вот уж удивила, поверь! Ильяс рассказал мне все, что узнал о твоих проделках, но мне прямо не верилось: такая тихоня, и вдруг – на тебе! Хотя Марина постоянно жаловалась, что ты не в свои дела лезешь, даешь советы врачам, да и вообще – слишком много знаешь…

Слова заведующей едва доходили до моего сознания: пальцы рук и ног онемели практически сразу, и я, к сожалению, отлично знала, что это означает.

– Что… – начала я, чувствуя, что язык уже заплетается, хотя было еще рановато: возможно, дело было в обстановке и в том, что я знала, чем все должно закончиться.

– Ты хочешь знать, что я тебе ввела? – участливым голосом подсказала Власова. – Адилин. Доза пока небольшая, потому что я еще не решила, что с тобой делать. Сейчас придет тот, кто подскажет.

Если кто не испытал состояния, подобного моему, он никогда не сможет понять этого ощущения. Онемение распространяется по всему телу, словно морозный узор, расползающийся по стеклу, словно паутина, опутывающая тело насекомого не сразу, а постепенно, лишая возможности двигаться. Я попыталась приподняться, но не смогла. Я все видела и слышала, вот что было самое ужасное. Лучше бы Власова вколола мне наркотик, лишающий сознания! И откуда у нее вообще адилин? В основном его используют в ветеринарных лечебницах: в малых количествах – для обездвиживания животных на время разнообразных операций, а в больших дозах – для усыпления собак и кошек.

Надо отметить, что в большинстве стран Европы подобные препараты запрещены. Существует миф о том, что такой уход из жизни безболезнен для несчастных животных, но это не так: при введении адилина или любого другого кетамина они просто медленно умирают от удушья. Я только надеялась, что Власова меня не обманула, и доза, введенная сейчас мне, и в самом деле не летальная. Я вполне могла на это рассчитывать, потому что количество препарата подбирается в соответствии с весом животного. А уж я всяко крупнее любой собаки.

Дверь распахнулась без стука, и на пороге нарисовался Урманчеев. Ну разумеется, кого же еще было ожидать!

– Так-так… – почти весело произнес он, приближаясь. – И что тут у нас?

Всем своим видом психоаналитик изображал доброго доктора, желающего успокоить пациента.

– Тут у нас медсестра, которая и не медсестра вовсе, – усмехнулась Власова, уперев унизанные золотом руки в жирные бока. – И которая сует нос в дела, которые ее совершенно не касаются!

– Я думал, что она ничего не смогла разнюхать, – пробормотал Урманчеев. – Наш маленький сеанс гипноза показал, что ей мало что известно. А после этого мы были очень осторожны… Правда здорово, что я забрал из кабинета все кассеты, да, Аннушка? Или мне следует обращаться к тебе, используя твое настоящее имя – Агния?

Я бы, конечно, ответила ему, но не могла. Все, что мне в данный момент было доступно, это молча таращиться на парочку в белых халатах, чьи намерения в отношении меня не оставляли ни малейших сомнений.

– Действительно, – продолжал разглагольствовать Урманчеев, – с моей стороны было крайне неосмотрительно держать записи в больнице, ведь кто угодно мог их украсть.

– Ты давай не трепись понапрасну, – сварливо прервала психоаналитика Власова. – Скажи лучше, что делать будем?

– А что тут делать? – пожал плечами Урманчеев. – Как обычно, наверное?

– Как обычно не получится! – прорычала заведующая. – Два несчастных случая в одном отделении, причем с коротким интервалом, привлекут к нам ненужное внимание. Ты же понимаешь, что мы не можем себе такого позволить?

– Ты права. Она работает на какой-то ОМР, – пробормотал психоаналитик. – Я, как ни старался, не смог найти никакой вразумительной информации о нем, кроме того, что тот не подчиняется ни Комитету, ни мэру, хотя формально находится в его ведении. Видимо, они и в самом деле имеют право заниматься расследованиями в сфере медицины, поэтому избавляться от нее как от мелкой сошки нельзя: ее станут искать.

– И что дальше? – проворчала Власова. Похоже, она рассчитывала на более легкий способ убрать меня с дороги.

И как же я раньше не рассмотрела возможность участия Власовой во всем этом деле? Действительно, Урманчееву, Марине, Наташе и Антону было бы крайне затруднительно проворачивать свои дела без ведома заведующей. Ее личность казалась мне слишком отличающейся от портрета потенциального преступника, как я его себе представляла, – слишком шумная, громогласная, чересчур заметная и на первый взгляд открытая, ничего не скрывающая… Что ж, психолог из меня никудышный. Жаль только, что я слишком поздно это поняла!

Между тем Урманчеев ответил на вопрос подельницы:

– Думаю, «дача»… Да, именно туда мы ее и отправим!

– Да? И кто же ее повезет? Кстати, как ты намереваешься протащить ее мимо охраны?

– Господи, да у тебя совсем фантазии нет, что ли? – всплеснул холеными руками психоаналитик. – Разумеется, на каталке, как пациентку.

– Ну, это же ты у нас генератор идей, куда уж нам-то, со свиным рылом! – злобно выплюнула Власова.

– В общем, пошли, – сказал Урманчеев, – времени мало. Кстати, что ты ей вколола?

– Адилин.

– Тогда и в самом деле не стоит задерживаться. Но минут двадцать у нас есть, верно?

Психоаналитик был прав, торопясь, – действие кетаминов ограничено. Более того, оно зависит не только от веса, но и от того, как каждый конкретный организм на препарат реагирует, поэтому всякий раз требуется тщательно выверять концентрацию.

Урманчеев словно прочел мои мысли, которые я пыталась скрыть, направив взгляд – единственное, что пока еще мне подчинялось, – в другую сторону.

– Надо бы ввести ей еще пару кубиков, – с сомнением пробормотал он.

– Не боишься, что коньки отбросит? Конечно, так и так от нее избавляться, но у меня был всего один шприц.

Психоаналитик подошел поближе и, сняв бейдж с именем и фамилией с лацкана халата, освободил булавку, на которой он крепился. А затем ткнул меня ею в плечо.

– Нет, – кивнул Урманчеев, – время еще есть. На обратном пути еще прихватим из моего кабинета.

Парочка вышла за дверь, предусмотрительно погасив свет. В замке повернулся ключ, и я осталась в кромешной тьме. Стояла августовская ночь, и окна кабинета заведующей неврологией выходили не на улицу, а на пустырь, поэтому тьма была и в самом деле практически непроглядной. Тем не менее я знала, что глаза скоро привыкнут и постепенно адаптируются, поэтому постаралась сосредоточиться на том, чтобы разработать руки и ноги. Это оказалось непросто: я чувствовала, что действие медикамента ослабевает, но тело по-прежнему мне не подчинялось.

Вообще-то все происходящее сильно походило на сон. Вот ты находишься в темном сыром подвале, связанная по рукам и ногам, а над твоей головой висит на тонкой ниточке топор… И вот, постепенно ниточка рвется, и топор опускается все ниже и ниже, и уже готов опуститься тебе на голову… Но в тот самый момент ты просыпаешься в холодном поту и понимаешь, что кошмар – всего лишь неприятное сновидение. Господи, как же мне хотелось, чтобы сейчас все так и оказалось! Но пробуждение не приходило, а значит, мне самой нужно было срочно что-то предпринимать, чтобы сон не стал явью.

Мне показалось, что я сдвинулась не при помощи мышц, а усилием воли, но это не имело значения. Главное, я все же могла двигаться, хотя конечности сводило судорогой. Ощущение было таким, какое чувствуешь, когда затекает рука или нога, только сейчас словно все тело затекло одновременно. Меня не связали, целиком полагаясь на действие адилина, и благодаря ошибке преступников я оказалась на полу, барахтаясь, как рыба на мелководье. Не знаю, как я это сделала, но затем, перевернувшись на живот, мне удалось встать на четвереньки. Интересно, смогу ли я ползти? Только куда ползти-то? На посту должна находиться я, а охранник на первом этаже, в приемном покое. Вряд ли я туда доберусь в своем теперешнем состоянии… Скорее всего, Власова и Урманчеев перехватят меня по пути, что вполне возможно, учитывая, что продвигаться вперед я могу не быстрее черепахи.

В тот момент, когда я, пыхтя и отдуваясь, подползала к двери, за ней раздался шорох. Кто-то подошел со стороны коридора и остановился всего в паре шагов от меня: я явственно слышала чье-то дыхание.

Голос еще плохо слушался меня, но все же я сумела издать несколько достаточно громких звуков, походивших на крик о помощи.

– Эй, ты что тут делаешь?! – раздался истерический вопль снаружи.

На сей раз это был голос заведующей неврологией. Потом я услышала, как что-то сказал Урманчеев. По-моему, выругался.

Господи, с кем же они разговаривают? Голоса стали такими тихими, что я уже не различала их, но слышала, что говорят три человека. Вдруг раздался тихий вскрик, а потом на короткое время наступила тишина. Затем дверь открылась, и зажегся свет. Власова стремительно вошла, а за ее широченной спиной я увидела Урманчеева, который что-то тащил с явным усилием. Не что-то, а кого-то… человека, женщину в белом халате… Это была Марина!

– Что вы… – машинально начала я и с радостью поняла, что язык уже полностью слушается меня.

– Глянь-ка, очухалась! – с нескрываемым удивлением воскликнул Урманчеев, разгибаясь. – Сильна, тварь, ничего не скажешь!

– Ничего, сейчас мы все исправим, – усмехнулась Власова, доставая из кармана наполненный шприц.

Мои глаза расширились. Я с ужасом подумала о том, как на меня подействует повторная доза кетамина, и эта мысль вполне могла оказаться последней в моей жизни. Я уже обрела способность говорить и немного шевелиться, но и речи не было о том, чтобы убежать или сопротивляться хоть сколько-нибудь успешно. Мой взгляд метнулся к лежащей на полу Марине. Что они с ней сделали? Убили? Боже, а я-то считала, что старшая медсестра заодно с Урманчеевым! Значит, я ошибалась? Сегодня Звонарева дежурила в приемном отделении, но зачем-то поднялась сюда, услышала за дверью Власовой странные звуки и… попала в ловушку, застигнутая заведующей и психоаналитиком, своим любовником. Подумать только, человек, с которым Марина спала, хладнокровно расправился с ней! Чего же ожидать мне?

Игла впилась в мою руку, хотя я и попыталась отпихнуть Власову, насевшую на меня так, что я едва могла дышать.

– Ну вот, иглу сломала… – вздохнула Власова, ничуть не разозлившись. Она сказала это так, словно журила непослушного пациента, не желающего выполнять предписания врача.

– Ты попала? – озабоченно поинтересовался Урманчеев.

– А то! Опыт, друг мой, не пропьешь!

Я словно окаменела. Теперь кетамин подействовал гораздо быстрее, и я сама себе напоминала подготовленную для мумификации жертву, которую собираются выпотрошить живьем, лишив подвижности, но оставив способность слышать и видеть. Имея перед глазами пример несчастной старшей медсестры, я поняла, что больше надеяться не на что.

Каталка не пролезла в дверной проем, и Урманчееву с Власовой пришлось выволочь меня в коридор и погрузить на нее.

– А с той, другой, что делать? – спросила завотделением.

– Ту – во второй заход, – отдуваясь, махнул рукой Урманчеев. – Она никуда не убежит.

Предусмотрительно накрыв меня одеялом до самого подбородка, Власова взялась за каталку сзади, а Урманчеев подхватил спереди. Меня покатили к грузовому лифту. Я молилась, чтобы по пути нам встретился кто-то – ну, хоть кто-нибудь! С другой стороны, он все равно вряд ли смог бы понять, что происходит нечто плохое. Внешне-то все выглядело обычно для больницы: просто два медика катят каталку с пациенткой.

Оказавшись в подвальном помещении, Власова и Урманчеев направились к черному входу. Там сейчас никого нет, и я знала, что они беспрепятственно покинут больницу, не вызывая никаких подозрений.

И вот в мои легкие, с трудом справляющиеся со своими обязанностями, неожиданно ворвался свежий, влажный воздух. Теперь я видела над головой темное небо, затянутое облаками. Собирался дождь, и мне невыносима была сама мысль о том, что дождь окажется последним, что я почувствую. Ненавижу сырость!

– Эй! – услышала я окрик, и меня захлестнула волна надежды. – Стойте!

Первые капли дождя упали на мое лицо. Кто-то быстро приближался к каталке, но, лежа лицом кверху и не имея возможности повернуть головы, я не видела, кто именно.

– Что случилось?

Кажется, охранник, но я не узнавала голоса. Возможно, новенький. Благослови его бог! Наверное, он вышел из приемного отделения, чтобы покурить, и решил прогуляться по периметру вместо того, чтобы оставаться на одном месте.

– Да вот, пациентку перевозим в платную клинику, – услышала я спокойный голос Урманчеева.

– Ночью-то? – недоумевал охранник.

– Ага. Муж ее рвет и мечет, говорит, что «Скорая» доставила ее не туда. Он, оказывается, договорился в институте Поленова об операции, а жена тут…

– Что, серьезное дело, да? – сочувственно поинтересовался охранник, склоняясь надо мной.

Я сделала нечеловеческое усилие, чтобы хотя бы глазами показать, что со мной все на самом деле серьезно.

– Она смотрит на меня! – пробормотал он.

– Да нет, – отозвалась Власова, – так только кажется. Больная в отключке, и мы вообще не уверены, что довезем ее в целости и сохранности. Но что делать – хозяин, как говорится, барин!

– Помощь нужна?

– Нет, спасибо, сами справимся, – дружелюбно ответил Урманчеев. – Живой бы довезти!

Слыша удаляющиеся шаги охранника, я мысленно прощалась с жизнью и со всеми, кто мне дорог в ней. Странное дело, вроде бы я должна думать о маме и о Дэне, но основной мыслью, крутившейся в моей голове, была мысль о Шилове. Я вспоминала о том, как нехорошо мы расстались, как эгоистично я себя вела, как резко с ним разговаривала. Теперь, когда больше никто не придет мне на помощь, я была уверена: мне следовало вести себя иначе, чаще говорить, что люблю его, а не отмалчиваться, удовлетворяясь лишь междометиями и довольным урчанием в ответ на признания Олега.

Дождь уже поливал вовсю, и мы, похоже, подъезжали к стоянке «Скорых». И в этот момент вне поля моего зрения, ограниченного тучами прямо над глазами, что-то начало происходить. Я услышала сдавленный вопль и крик Власовой:

– Что ты делаешь? Вы не имеете права… Отпусти-и-и!!!

Я изо всех сил пыталась шевельнуть хотя бы пальцем, но, по-моему, мне удавалось лишь выпучивать глаза. Через мгновение надо мной возникло лицо Никиты.

– Ты как? – спросил он, наклоняясь почти вплотную. – Жива?

Я не могла ответить, поэтому Никита разволновался не на шутку.

– Агния не отвечает! – крикнул молодой человек кому-то позади себя. – Они что-то сделали с ней!

Откуда-то снизу доносились приглушенные ругательства, смешанные с кряхтением и стонами.

– Я держу ее! – услышала я очень знакомый голос. Голос человека, появления которого я никак не ожидала. – Второй ушел!

Значит, Власову повязали, а Урманчееву удалось удрать.

Надо мной замаячило другое лицо. Этот человек представлял опасность, но я не могла ни оттолкнуть его, ни закричать, предупреждая Никиту. Рядом с ним стоял Антон. Что он вообще делает здесь сегодня? Ведь смена не его?!

– Как она? – спросил его Никита.

А я отметила, что на медбрате нет привычного белого халата. Он и выглядел как-то иначе: обычно буйная шевелюра приглажена, чисто выбритое лицо резко контрастировало с моими воспоминаниями о вечной трехдневной щетине.

– Не знаю, – покачал головой Антон, щупая мой пульс. – Видимо, ее чем-то накачали. Но думаю, она должна понимать, что происходит. Мы отвезем тебя обратно, не переживай! – обратился ко мне медбрат, и я сделала тщетную попытку соскочить с каталки.

Возникло самое странное ощущение, которое я когда-либо испытывала: мне казалось, что я легко смогу это сделать, потому что знала, где находятся мои руки и ноги, но они словно существовали отдельно от меня, и сигналы, отчаянно посылаемые мозгом, не принимались ими. Или переадресовывались в каком-то другом направлении. Нет, только не обратно в больницу, ради всего святого!

Никто не обратил внимания на мои безмолвные возражения, поэтому каталка покатилась в обратном направлении. Все, что я помнила, – светло-серые стены бесконечного коридора, белый лифт с яркими лампами, бившими прямо в глаза, а потом резкий взлет (видимо, меня подняли и переложили с каталки на койку). Я почувствовала, как онемение постепенно отпускает ноги, но сил пошевелиться уже не оставалось. Я жалобно взглянула в лицо женщины в белом халате, склонившейся надо мной, и разжала зубы в попытке сказать, что не хочу находиться здесь, но из горла вырвался какой-то животный звук: наверное, такие звуки издают самки китов, когда рожают своих детенышей.

А потом свет, ярко вспыхнув напоследок, отключился, словно гигантская лампочка, освещающая вселенную, перегорела.

* * *

Проснулась я как от толчка, и, широко раскрыв глаза, уставилась в потолок. Он был очень-очень белый, свежевыкрашенный, с новенькими лампами дневного света, которые, впрочем, сейчас не горели. Свет, видимо, сочился из окна за моей спиной.

– Ну, вот мы и проснулись! – услышала я и повернула голову на подушке.

К моему удивлению, движение далось мне нелегко. На стуле возле моей кровати сидел Лицкявичус. На коленях у него лежал какой-то журнал, который он свернул и отложил в сторону, поднимаясь и подходя ближе.

– Как самочувствие?

– Бывало и лучше, – ответила я, сглатывая комок в пересохшем горле.

Заметив это, Лицкявичус протянул руку к бутылке минералки, стоявшей на тумбочке, и налил мне воды. Пока я, стуча зубами о края граненого стакана, пыталась пить, он говорил:

– Ваших родичей с трудом удалось выпихнуть домой, чтобы позавтракать и переодеться. Они снова придут после обеда. А вот вашего бойфренда, Агния, похоже, отсюда не выкурить.

– Какого еще бойфренда? – хрипло спросила я, чувствуя, что каждое слово словно проворачивается через мясорубку, прежде чем попадает мне на язык.

– А у вас их что, больше одного? – приподнял брови Лицкявичус.

– Ши… Олег – здесь?! – задохнувшись от восторга, выпалила я, подавшись вперед и едва не вывалившись из кровати, потому что по скудоумию своему запамятовала, что тело с некоторых пор плохо мне подчиняется.

– Здесь, здесь, – кивнул глава ОМР. – А где ж ему еще быть?

– Это же не… – пробормотала я, озираясь.

– Не Светлогорская больница, хотите вы спросить? Вы совершенно правы, не она. Разве я мог оставить вас в том клоповнике? Вас осмотрели, Никита позвонил мне, и мы быстренько переправили вас на «малую родину».

– Это моя больница?

Боже, какое счастье: дома, как говорится, и стены помогают!

– Проснулась? – услышала я веселый голос, и в палату вошел Олег.

Как обычно, он выглядел замечательно, только, может, был слегка бледноват. Но его волосы лежали так, словно он только что посетил салон, а чисто выбритый подбородок мог служить рекламой любой фирмы, торгующей бритвами и лосьонами для бритья. Только сейчас я заметила, что, оказывается, нахожусь в палате не одна: напротив, у стены, располагались еще две койки на приличном расстоянии друг от друга. Женщины, сидящие на них, завистливо смотрели на меня во все глаза. Должно быть, они думали: и как такая раздрызганная женщина могла заполучить двух таких видных мужиков?

– Я выгляжу как фурия, да? – пробормотала я, осознав, что на фоне «своих» мужчин, наверное, напоминаю ожившую смерть.

– Скорее как мумия, – улыбнулся Олег, подходя и становясь рядом с Лицкявичусом.

– Ты – сама доброта!

– Недомогание скоро пройдет, – подал голос Лицкявичус. – Пара суток крепкого сна, и вы снова вернетесь к нам красавицей.

– Ну уж нет! – замахал руками Шилов. – Так быстро вы ее не получите! Агния едва не погибла, а вы снова хотите втянуть ее в какую-нибудь авантюру?

– Я не против! – пискнула я, чувствуя, как ко мне возвращается радость жизни.

– А я вот против! – рявкнул Олег. – Две недели как минимум – и это мое последнее слово!

– Не возражаю, – усмехнулся Лицкявичус. – Думаю, мне удастся уломать вашу завотделением, Агния, чтобы она позволила вам взять несколько дней за свой счет, ведь отпуск-то, по сути, пропал. Кстати, вас ожидает зарплата медсестры за месяц работы в Светлогорке и комиссионные от ОМР – за вредность службы, так сказать.

– Что с Мариной? – внезапно вспомнила я о старшей медсестре, и счастливая, дурацкая улыбка сползла с моего лица.

– Мы поговорим об этом позже, – попытался сменить тему Лицкявичус, но я не позволила.

– Мне нужно знать! – закричала я (вернее, подумала, что закричала, потому что мой голос еще не настолько окреп, чтобы издавать столь громкие звуки). – Марина жива?

– Жива, жива, – вздохнул Лицкявичус. – У нее тяжелая травма головы, но, думаю, все обойдется.

– Слава богу! Я ведь считала ее подручной Урманчеева. Кстати, его взяли?

– Карпухин разослал ориентировки, но ваш психоаналитик – настоящий угорь! Хотя далеко он вряд ли уйдет: его счет в банке заморожен, за квартирой установлено наблюдение.

– А Власова?

– Власова в следственном изоляторе. Правда, она предпочитает помалкивать: адвокат посоветовал ей отрицать какую-либо связь с Урманчеевым, что дамочка и делает сейчас. Однако остается по крайней мере один неоспоримый факт: она пыталась вас убить, и этого адвокату изменить не удастся.

– А Антон? Возможно, мне показалось, но… Антон ведь был там, да?

– Вам не показалось, – кивнул Лицкявичус. – Но о нем мы поговорим позднее, если не возражаете. Вам нужно прийти в себя и оправиться от недавнего… приключения. Мне вообще нужно вам многое рассказать, Агния, но это подождет. Сейчас просто расслабьтесь и отдыхайте.

Сказав так, Лицкявичус попрощался и покинул палату, провожаемый влажными взглядами моих соседок.

Олег присел на краешек кровати.

– Ты постоянно меня удивляешь, – тихо сказал он, проводя рукой по моим растрепанным волосам очень осторожно, словно боясь, что они вот-вот осыплются, как осенняя листва. – И пугаешь.

Было так приятно от того, как его рука касается меня, что я предпочла не расслышать последней реплики. Прижавшись щекой к ладони Олега, я спросила:

– Ты простил меня?

– Простил? – удивился он. – За что?

– За то, как я вела себя в нашу последнюю встречу?

Его лицо выглядело озадаченным.

– Ну, я же знал, что ты через час передумаешь, начнешь заниматься самоедством и захочешь, чтобы того разговора вообще не было, – пожав плечами, ответил Шилов.

– Тогда почему же ты мне ни разу не позвонил?! – воскликнула я. – Я думала, что ты дуешься, не желаешь меня больше видеть, а ты… Я ведь пыталась тебе позвонить, даже номер почти набрала, но не знала, что сказать.

– Я думал, что Лицкявичус… Он что, ничего не сказал тебе о нашем разговоре?

– О каком разговоре? – насторожилась я.

– Он пришел ко мне на следующий день после того, как мы с тобой поругались, и сказал, что ОМР поручает тебе очень ответственное дело. Просил не звонить тебе и не искать тебя, чтобы, не дай бог, не подвергнуть тебя нечаянно опасности. Мне, конечно же, это совсем не понравилось, особенно слово «опасность», но… В общем, Андрей Эдуардович умеет убеждать!

Да уж, точно. Особенно учитывая тот факт, что, судя по словам Олега, Лицкявичус разговаривал с ним еще до того, как я приняла решение помогать ОМР в Светлогорке. Это означало, что он нисколько не сомневался в моем согласии, а если бы даже я все-таки отказалась, то нашел бы необходимые аргументы, чтобы я непременно передумала.

– Зачем тебе ввязываться в какие-то расследования? – вдруг спросил Олег. – Ты каждый раз попадаешь в неприятности из-за того, что пытаешься заниматься чужими делами. Милиция должна лучше выполнять свою работу! Или сам злосчастный ОМР. А ты ведь, насколько я понимаю, отказалась вступить в него?

У меня не было ответа на его вопрос, поэтому я просто откинулась на подушку и прикрыла глаза, делая вид, что страшно утомлена нашей короткой беседой.

– Тебе нехорошо? – поинтересовался Олег.

В его голосе не было тревоги. Во-первых, он как-никак врач и умеет держать себя в руках, а во-вторых, думаю, Шилов догадался, что я симулирую, потому что не желаю отвечать.

– Просто устала, – соврала я.

На самом деле, несмотря на пережитое, я ощущала необыкновенный прилив энергии и прямо-таки зверский аппетит. И еще мне ужасно хотелось вытрясти из Лицкявичуса все, что ему известно в отношении Власовой, Урманчеева, Антона и тех, ради кого я, собственно, и торчала в Светлогорской больнице практически целый месяц. Я имею в виду пропавших пациентов. У меня было полное ощущение того, что время было потрачено впустую, так как я не смогла выяснить ничего путного. Существовала, однако, надежда, что Власова расколется на допросе, потому что, как совершенно справедливо заметил Лицкявичус, из песни слов не выкинешь: они с Урманчеевым всерьез намеревались от меня избавиться, и это свое намерение им придется по крайней мере аргументировать.

Олег ушел, пообещав вернуться вечером. Полежав для приличия с полчасика, я напялила халат, очевидно, принесенный заботливой мамочкой, и отправилась в ванную приводить себя в порядок. К счастью, меня положили в хорошей трехместной палате с душем, поэтому я провела там битый час, наслаждаясь тем, как струи воды бьют по моему телу. Испытав на себе полный паралич – причем дважды! – я ни за что не хотела бы повторения тех ощущений.

Выйдя явно посвежевшей, я быстренько познакомилась с соседками и, выяснив, что время обеда давно миновало, решила прогуляться до буфета. Было странно идти по коридорам собственной больницы в качестве пациентки. Меня положили в терапию. Многие врачи и медсестры хорошо меня знали, а потому останавливали и удивленно интересовались, по какому поводу я здесь нахожусь. Я расплывчато ссылалась на нападение с целью завладения моим имуществом. Коллеги сочувственно качали головами и желали скорейшего выздоровления. Разумеется, я не сомневалась в том, что слухи распространяются со скоростью света, и уже к вечеру все будут знать настоящую причину моего нахождения здесь.

– Эй, ты куда это собралась? – услышала я и недовольно поморщилась: честное слово, приятно видеть знакомые лица, но по десятому разу объяснять свое пребывание в больнице…

– Антон?! – почти взвизгнула я и непроизвольно попятилась.

Парень насмешливо смотрел на меня, а я с изумлением взирала на его руки. В одной из них был зажат большой букет желтых хризантем, а в другой медбрат держал запакованную в шуршащую бумагу корзину с фруктами.

– Тебе память совсем отшибло, да? – сказал он. – Ну, ничего, врачи говорят, что скоро пройдет. Пошли-ка обратно в палату…

Я понимала: происходит нечто странное. С одной стороны, Антон был не прав. Я помнила, что он сыграл какую-то роль во вчерашних событиях, причем не помогал Власовой и Урманчееву, а наоборот, кажется, был заодно с Никитой, когда завязалась борьба. Может, увидев Никиту, Антон решил принять сторону сильнейшего и таким образом реабилитироваться?

Что ж, я не возражала вернуться. Ведь не станет же медбрат убивать меня на глазах у еще двух пациенток?

Когда мы вошли в палату, мои товарки буквально вытаращили глаза: третий мужик за два часа! Да, я же забыла про Дэна, который тоже навещал меня. А сын выглядит лет на пять старше своих восемнадцати, так что, должно быть, обо мне плохо подумают. А, плевать, репутация «пожирательницы» мужчин вовсе не принижает, а даже, пожалуй, возвышает меня в глазах современного общества.

Дамы тактично покинули палату. Это мне не понравилось, но в то же время было бы глупо просить их остаться, показав, что боюсь находиться наедине с Антоном. Поэтому я постаралась сделать вид, что все в порядке и я нисколько не волнуюсь в его присутствии. Однако мой бравый вид почему-то не смог обмануть медбрата.

– Да брось ты мандражировать! – воскликнул он, кладя букет на прикроватную тумбочку. – Не стану я тебя убивать, ведь слишком много людей видели, как я сюда входил.

Я уставилась на него, не веря, что он только что произнес вслух буквально то, что я нарисовала в своем воображении.

– Ты бы банку, что ли, какую притащила, – добавил Антон, присаживаясь на стул. – А то букет завянет – жалко, ведь дорогущий, зараза!

Не могу объяснить, почему, но я отправилась выполнять пожелание медбрата. Когда цветы были водружены в обрезанную пластиковую бутылку из-под минеральной воды, я вернулась к своей кровати.

– Ну, выглядишь ты неплохо, – констатировал Антон, окидывая меня внимательным взглядом.

– Слушай, зачем ты пришел, а? – не выдержала я.

– Какие мы строгие! – улыбнулся он беззлобно. – Ладно, садись, поболтаем с тобой.

– Не думаю, что нам есть о чем болтать! Мне только интересно, как ты вовремя сообразил, кому стоит помогать? Думаешь, я и дальше буду тебя покрывать?

– Думаю, что теперь нет необходимости, – передразнивая мой тон, ответил Антон. – Честно скажу, ты едва не свела на нет всю мою работу, и, не скрою, меня посещала мысль о том, чтобы от тебя избавиться… фигурально выражаясь, разумеется.

Я как-то сомневалась в этом!

– Но потом, – продолжал Антон, – я решил понаблюдать за тобой. Знаешь, когда я впервые понял, что ты не та, за кого себя выдаешь?

Я не отвечала, упрямо поджав губы, поэтому он сам ответил на свой вопрос.

– Когда ты деньги с бабки не взяла. Если бы ты только из колледжа выпорхнула и сразу в светлогорский гадюшник попала, это можно было бы как-то объяснить, но чтобы медсестра с большим стажем работы вела себя так – это, извини, из разряда научной фантастики. Потом я стал замечать, что ты исправляешь чужие ошибки. Заметь, ошибки врачей, а не сестер! Ты меняла капельницы, разговаривала с ординаторами и убеждала их изменить курс лечения. Но последней каплей стало то, что ты обнаружила тот злополучный шприц, в котором не было инсулина. Вот тогда я наконец и понял, что ты тоже следишь – за всеми, кто тебя окружает.

– Это было так очевидно? – вырвался у меня разочарованный возглас.

– Да нет, не для всех, – покачал головой Антон. – Иначе развязка, полагаю, наступила бы гораздо раньше.

– Думаешь, меня бы… убили?

– Нет, конечно. Просто нашли бы, к чему придраться, и выставили из Светлогорки, и твой ОМР ничего не смог бы сделать.

– Как давно ты знаешь про ОМР?

– Честно? Только вчера узнал, когда мы с Никитой поговорили.

– А про Никиту?

– Да с самого начала. Думаешь, у меня глаз нет, и я не видел, как вы с новым «пациентом» все время под лестницу бегаете? А ведь ты не куришь! Кроме того, я видел, какой «курс лечения» был ему назначен: общеукрепляющие инъекции и капельницы. Большую часть дня он занимался тем, что присматривал за тобой. И все-таки не уберег…

– Я сама виновата! Мне нужно было рассказать Никите, что собираюсь вломиться к Урманчееву…

– Разумеется, твоя вина, – не стал возражать Антон. – И лишь по чистой случайности я в ту ночь оказался в больнице.

– Пришел за новой партией лекарств? – насмешливо поинтересовалась я. – Чтобы передать их твоему подельнику, Сергею из «Сфинкса»?

– О, да ты и про Серегу знаешь? Не ожидал! Ты только что заработала себе еще десять баллов по шкале Окунева.

– Что еще за шкала такая? – не поняла я.

– Ладно, – вздохнул парень, – пора знакомиться заново. Разрешите представиться – Евгений Окунев, старший оперуполномоченный бригады по борьбе с незаконным оборотом наркотиков и лекарственных средств.

Моя челюсть на мгновение оказалась где-то на уровне тапочек.

– Опер… бри… – бормотала я, пока «Антон» явно наслаждался моей растерянностью.

– Ага, – усмехнулся он. – Здорово, правда – два человека практически одновременно оказались в одном и том же месте почти с одинаковой целью, не подозревая друг о друге? Только я, в отличие от тебя, провел там целых девять месяцев. Черт, да за это время вполне можно кого-нибудь родить!

– Зачем ты находился в Светлогорке? – спросила я, немного придя в себя.

– Пытался накрыть группу, занимающуюся сбытом поддельных медикаментов.

– Значит, потому ты и вышел на Сергея?

– Ну да. Прижал Наташку как следует. Она завела связи с Ленькой со склада и таскала оттуда лекарства. По мелочи, правда. А вот я поставил дело на широкую ногу, и Леньке срочно пришлось заказывать новые медикаменты, очень большую партию. Ты, между прочим, едва мне не помешала, когда пригрозила, что заложишь меня начальству.

– Ты поэтому мне помогал? Боялся, что я нарушу все твои планы?

– Сначала поэтому, потом – из любопытства. На самом деле я думал, что ты – вольный художник, знаешь ли. Ну, например, что кто-то из твоих родственников пропал в этой больнице, и ты решила, так сказать, взять дело в свои руки и выяснить, в чем дело. Я «пробил» твой списочек через свой отдел и узнал, что люди в самом деле числятся пропавшими без вести.

– А как ты вообще оказался в Светлогорке? – удивилась я. – Ты же не медицинский работник.

– Ошибаешься, очень даже медицинский! Я, к твоему сведению, пятнадцать лет назад закончил медучилище, но по профессии работать не стал. Дядька меня туда сунул, потому что боялся, как бы я после армии вразнос не пошел. Меня с руками оторвали – мужик все-таки, а в мед в основном девчонки шли. Потом в моей жизни всякое было, и в результате занесло меня сначала в уголовный розыск, а потом уже в мою бригаду, когда ее только создавать начали. Представляешь, мне впервые мой медицинский диплом пригодился: оказывается, было совсем непросто отыскать для группы людей, которые хоть что-то смыслят в медицине.

– Но почему мы ничего не знали друг о друге? – недоумевала я. – Разве не лучше было бы каждому из нас быть в курсе того, что есть еще один человек…

– Ой, да не смеши меня! – прервал меня Антон-Евгений. – У нас же никогда правая рука не знает, чем занимается левая. Ведомства предпочитают независимость друг от друга, делиться информацией не желают. Вот я, например, как ни пытался узнать хоть что-то о тебе, так и не смог.

– И ОМР ничего не узнал о тебе, – подтвердила я.

– Вот видишь!

– Тебе удалось закончить дело?

– К счастью, да. Правда, пришлось действовать быстро. Вчера ночью должна была прибыть новая большая партия контрафакта, и я появился в Светлогорке вовсе не случайно. Нам удалось по-тихому взять и санитара со склада, и Сергея. Теперь они «поют» в отделе, как курские соловьи, закладывая всех своих подельников.

– А как ты в неврологии оказался?

– Тебе покажется странным, но хотел с тобой встретиться, – серьезно ответил Евгений. – Я знал, что у тебя сутки. Больше я в Светлогорке появляться не собирался, вот и решил, во-первых, предупредить тебя об осторожности, потому что ты – совсем отчаянная баба, почти сумасшедшая…

– А во-вторых?

– А во-вторых, мне… – несколько неуверенно продолжал парень. – Ну, в общем, мне не хотелось, чтобы ты плохо обо мне думала, вот что! Ты ведь, наверное, считала меня исчадием ада, а мне это было, мягко говоря, неприятно.

Я не знала, что и сказать. Ведь желание Евгения оправдаться в моих глазах практически спасло мне жизнь.

– Что теперь будет с Власовой и Урманчеевым? – спросила я. – Кстати, психоаналитика ведь не нашли?

– Я, во всяком случае, его упустил, – развел руками Евгений. – Понимаешь, не знал, кого держать-то, ее или его, ведь Никита тобой занимался: все понять не мог, что с тобой случилось. Ну а мне пришлось выбирать, и я выбрал Власову – она все ж таки завотделением, значит, птица покрупнее Урманчеева. Видимо, я ошибся.

– Да, ошибся, – вздохнула я. – В этой парочке главенствующая роль принадлежала именно ему. Но она, возможно, разболтается. Как думаешь?

– Будем надеяться. Но я, честно говоря, не совсем понимаю, в чем они замешаны. Может, расскажешь наконец? А то я ведь тебе все выложил как на духу…

Я помялась с полминуты, но потом решилась и поведала Евгению все, что знала. Правда, знала я не так уж много: у меня были только отрывочные сведения и подозрения.

– Мне очень нужно поговорить с Лицкявичусом, – сказала я, закончив свой далеко не полный рассказ. – Он ушел от серьезного обсуждения произошедшего. Мол, пока я не приду в себя… Но я в порядке, честное слово! Уверена, была бы в еще большем порядке, если бы он рассказал мне все, чего я не знаю.

– Не сомневаюсь, что так оно и есть, – мягко улыбнулся Евгений. – Ты молодец, Агния Кирилловна! В тебе погиб оперативник, каких еще поискать.

– Не утешай меня, – уныло возразила я. – Какой из меня, к черту, оперативник? Поверила Власовой, поддалась гипнозу Урманчеева, полезла, можно сказать, к волку в пасть без страховки… Нет, настоящий оперативник никогда бы так не опростоволосился.

– Ну, стремление к совершенству всегда достойно поощрения! – улыбнулся шире Евгений. – Кстати, спешу тебя порадовать: Маринка точно выкарабкается.

– А я ведь считала, что вы с ней в некотором роде напарники. Подумать только!

– Ну, в некотором роде так оно и было.

– То есть?

– Ты не единственная, кто меня раскусил. Правда, Маринке понадобилось на это полгода. С тех пор она немного прикрывала мне спину – так, на всякий случай…

Глядя на Антона, я никак не могла поверить, что передо мной сидит тот же самый человек, которого я знала в течение месяца, работая в Светлогорке: парень даже выглядел по-другому, не говоря уж о манере поведения! И чего я точно не могла бы себе представить еще сутки назад, так это того, что мы с ним будем сидеть в одной комнате, мирно беседуя о том, что произошло.

* * *

Господи, какое же это счастье – оказаться в собственной квартире, принять душ в собственной ванной и, с удовольствием нацепив собственный махровый халат, сесть в гостиной в окружении тех, кого любишь.

Из всех домочадцев только Куся не знала о моих приключениях. Говорят, у собак нет чувства времени, и потому они одинаково встречают хозяина, вышедшего на десять минут в магазин и, к примеру, вернувшегося из мест лишения свободы через несколько лет. После того как первый ритуал («полировка» моего лица длинным розовым языком, обтирание боками о мои джинсы со всех сторон, цирковые прыжки с целью «чмокнуть» прямо в губы на лету) закончился, Куся дождалась, пока я разденусь и приму душ, после чего вспрыгнула на диван в гостиной, прижалась ко мне кудрявым боком и принялась «охранять».

Мама и сын жаждали рассказа из первых уст. Теперь, после того как выяснилось, что я вовсе не отдыхала в Скандинавии, а шпионила в Светлогорской больнице, мама выплеснула на меня все свое волнение.

– Я знала, что дело нечисто! – заявила она, едва я приступила к описанию своих приключений. – Во-первых, ты подолгу висела на телефоне, не экономя деньги. Во-вторых, как-то неохотно делилась впечатлениями. Вот, помню, когда ты ездила отдыхать в Турцию, информация сыпалась из тебя как из рога изобилия!

Стоило мне прерваться хоть на минуту, чтобы перевести дыхание, мама начинала меня ругать. Дэн же, напротив, кажется, гордился тем, что я делала, и даже пытался защищать меня перед мамой.

– Ба, – говорил он, – но она же ведь не развлекалась, правильно? Мама пыталась помочь людям, попавшим в беду!

– Твоя мать – не милиционер, не следователь, не разведчик, в конце концов! – возмутилась мама. – У нее нет никакой специальной подготовки, она не давала подписку о том, что понимает риск, с которым связана ее работа! Твоя мать – врач и должна заниматься своими непосредственными делами, а не изображать из себя Джеймса Бонда или Шерлока Холмса! А Лицкявичус… Да, я допускаю, что он умница и даже гений в своей области, но это не дает ему никакого права рисковать жизнью другого человека!

Я попыталась сказать, что Лицкявичус-то как раз требовал, чтобы я прекратила работу медсестры и ушла из Светлогорки, что именно я хотела продолжить и закончить расследование, что я намеренно скрывала от главы ОМР кое-какую информацию, вводя его в заблуждение по поводу опасности, которая начала мне угрожать, – ничего не помогало. Теперь, похоже, Лицкявичус стал для мамы врагом номер один, ведь он посмел отправить ее дочь на опасное задание…

Вечером позвонила Вика.

– Агния, что за дела? – затарахтела девушка в трубку в своей обычной манере скорострельно сыпать словами. – Я прихожу в больницу, как полная дура, с букетом цветов, а вас и след простыл!

Я начала оправдываться, и Вика быстро перестала обижаться.

– Ладно уж, – примирительно сказала она. – Можно к вам в гости-то?

– Разумеется, в любое время! – обрадовалась я. – Мне на работу еще только через три дня, так что приезжай. А как там Власова? Урманчеева не задержали?

– Пока хороших новостей нет, – вздохнула девушка. – Власова молчит и делает вид, что вообще в этом деле крайняя и ничего не знает. Но Карпухин, кажется, нашел того нотариуса, который подписывал «липовые» документы. Возможно, получится выяснить подробности о пропавших пенсионерах, и тогда мы…

Вика еще что-то говорила, а в моей голове, словно выплывающие из тумана навстречу кораблю очертания скал, начали вырисовываться какие-то смутные воспоминания о чем-то очень важном, связанном с делом.

– Слушай! – прервала я Вику. – Когда Власова с Урманчеевым пытались меня… ну, ты понимаешь… так вот, они упоминали какую-то «дачу».

– Дачу?

– Ну да. Только это не просто дача. Они собирались отправить меня туда «как всех остальных». Понимаешь?

На другом конце трубки повисло молчание. Наконец Вика произнесла:

– Вы думаете, что пропавшие люди могут находиться там?

– Если они еще живы – да. Во всяком случае, таково мое предположение.

– А где оно находится, то место?

– Хотела бы я знать! – воскликнула я. – Они не говорили об этом, но я тут подумала, что если бы Карпухин с Лицкявичусом узнал…

– Все, я поняла! Перезвоню!

Девушка повесила трубку, прежде чем я успела произнести хоть слово. Но у меня не было времени думать ни о таинственной «даче», ни о Карпухине или Лицкявичусе, потому что в дверь позвонили. Мама к тому времени отправилась к своей подруге, одновременно являвшейся и нашей ближайшей соседкой, а Дэн усвистал на какую-то арт-тусовку, поэтому я поплелась открывать, хотя и предпочла бы сейчас побыть одна и поразмышлять. Но мне это, как выяснилось, только казалось: на пороге стоял Олег! В одной руке он держал бутылку дорогого шампанского, в другой – букет моих любимых белоснежных лилий.

– Ты просто неуловима, – заметил он, протискиваясь в холл мимо Куси.

Наша собака прямо-таки до безумия любит представителей мужского пола, и в этом она – настоящая женщина! Куся пыталась подпрыгнуть так, чтобы лизнуть Шилова прямо в лицо, но тот ловко уворачивался, балансируя и стараясь не выронить подарки.

– Я же оставила тебе сообщение, – смеясь, напомнила я, чувствуя, как вся тяжесть прошедших недель внезапно свалилась с моих плеч.

Сейчас я хотела только одного – оказаться в плотном кольце рук Олега, почувствовать его теплое дыхание на своих волосах, а на своих губах – вкус его чистой, всегда обалденно вкусно пахнущей кожи.

– Как я соскучилась! – прошептала я, зарываясь в его пиджак. – Ты даже не представляешь!

– Если вы с Кусей дадите мне раздеться и пройти в комнату, – сказал Шилов, – я все-таки попробую представить. Да, и возьми цветы и бутылку, а то твоя медведица, не ровен час, меня опрокинет, и наш романтический вечер вдвоем… прости, Куся, разумеется, втроем… пойдет насмарку.

– Мамы нет дома, – выдохнула я, принимая у Шилова шампанское и букет. – И Дэна тоже!

Он посмотрел на меня, и я почувствовала себя школьницей, впервые приведшей в дом одноклассника в отсутствие родителей.

– Значит… – проговорил он, сбрасывая пиджак и пытаясь повесить его на крючок, но промахиваясь потому, что другой рукой уже полез под мой махровый халат.

Я охнула, едва не выронив бутылку. Забормотала:

– Цветы… в воду…

– К черту воду! – откликнулся Олег. – И цветы – тоже к черту! С ними ничего не случится за пару минут…

– Пару?!

– Ну, за тридцать-сорок… Хорошо, даю тебе час, а потом можешь делать, что хочешь!

Схватив в охапку, Шилов поволок меня в спальню под недоуменным взглядом Куси. Она у меня девушка мирная, но при виде того, как неподобающе обращаются с ее хозяйкой, начала издавать недвусмысленные звуки, имитирующие раскаты грома.

– Сделай что-нибудь! – потребовал Олег, тем не менее не выпуская меня. – А то все настроение пропадет!

– Куся, ле… жать! – только и смогла пробормотать я, вталкиваемая в комнату Шиловым.

Свободной рукой он захлопнул дверь и поинтересовался, кидая меня на покрывало:

– Надеюсь, ты не учила ее нажимать на ручку?

Тяжело дыша от возбуждения и предвкушения того, что должно произойти, я вдруг подумала о том, что сегодня у нас своего рода дебют: никогда раньше мы с Олегом не занимались этим у меня. Мы ни о чем не договаривались специально, просто казалось логичным, что его квартира – для развлечений, так как в моей приходится принимать во внимание наличие еще и мамы с сынулей.

…Спустя полчаса мы лежали в моей постели, тесно прижавшись друг к другу, и молчали. Чрезвычайно комфортно, знаете ли, иметь возможность ничего не говорить, не изобретать темы для светской беседы, когда нет настроения, и в то же время не чувствовать себя не в своей тарелке.

– Ты ведь откажешься пообещать, что больше не станешь рисковать, да? – нарушил тишину голос Олега.

Я ничего не ответила, надеясь и теперь отмолчаться, но он не собирался менять тему.

– Я спрашиваю не из праздного любопытства, – продолжал Шилов, одним резким рывком заставляя меня перекатиться на бок лицом к нему. – У меня есть определенная цель.

– Серьезно? У тебя такой… таинственный голос, – попыталась отшутиться я.

– Ты хочешь продолжать работать на Лицкявичуса, да?

– Честно говоря, сама не знаю, – поняв, что отвертеться не получится, ответила я. – Находясь в Светлогорке, я, как мне кажется, делала все возможное, чтобы выполнить задание – выяснить, что случилось с исчезнувшими пациентами больницы. Вместо этого узнала о множестве других вещей, но не уверена, что смогла хоть как-то помочь тем людям… Возможно, их уже и в живых-то нет.

– Не надо так думать! – сказал Олег, нежно проводя рукой по моей щеке. – Ты же не знаешь точно. Может, Лицкявичусу удастся найти их, используя твою информацию. Но даже если и нет, разве преступники не должны понести наказание за то, что совершили? А без тебя, без твоего расследования в больнице никто бы ничего не узнал!

Я с удивлением посмотрела на Шилова. Мне казалось, что он примется уговаривать меня все бросить. Возможно, Олег понимал, что это бесполезно и только снова испортит наши отношения?

– Я тебя люблю, – тихо сказала я.

Он посмотрел на меня, широко распахнув глаза.

– Да ну?!

– Правда-правда, – закивала я.

– Раньше ты никогда такого не говорила!

– Потому что боялась.

– А я вот не боялся…

– Ты вообще ничего не боишься, Шилов, а я боюсь всего.

– Так уж и всего? – Олег приподнял одну бровь. – Тогда я просто боюсь говорить тебе то, что собирался!

– Что же ты собирался мне сказать, а?

– Нет уж, я лучше помолчу…

– Даже не думай – только не теперь, когда ты разжег мое любопытство!

Шилов тяжело вздохнул и полез в карман брюк, которые небрежно бросил на спинку стула перед тем, как мы занялись любовью. Вытащив оттуда конверт, он протянул его мне.

– Прочитай.

В конверте оказались документы о разводе. Признаюсь честно, я совершенно об этом не думала: Олег был со мной, а не с женой, они даже не перезванивались, несмотря на то что их, казалось бы, должна навсегда связать гибель общего ребенка.

– Олег, я не понимаю…

– Теперь ты веришь, что я действительно свободен? – перебил Шилов.

– Но я тебя не просила!

– Да, за что я и благодарен. Не потому, что у меня имелись сомнения по данному поводу, а потому… В общем, я не мог не показать тебе эти бумаги, прежде чем сделать кое-что другое.

Шилов снова полез в карман брюк. А когда повернулся ко мне лицом, я решила, что он не нашел того, что искал, потому что у него в руках на первый взгляд ничего не было. Однако, когда Олег разжал ладонь, я зажмурилась: на ней лежало кольцо. Но не то кольцо, какое мужчина может подарить женщине на праздник или день рождения, или какое я сама захотела бы себе купить, а простой обруч, судя по цвету, платиновый, с тускло поблескивающими по всей окружности бриллиантами.

– Это… то, что я думаю? – хрипло спросила я, облизывая пересохшие губы.

– Ну, в последнее время я даже перестал притворяться, что могу читать твои мысли, – тихо ответил Шилов, не сводя с меня внимательных серо-зеленых глаз.

Я всем телом ощущала, как он напряжен и взволнован, но ничего не могла с собой поделать. Вернее, с чувством паники, внезапно захлестнувшим меня!

– Давно надо было это сделать, но мы с женой еще формально оставались супругами…

– Погоди! – взмолилась я. – Это вовсе не обязательно, понимаешь?

– Тебе нравится кольцо?

– Кольцо? Разумеется, нравится, тебе не откажешь в хорошем вкусе. Но я… все так неожиданно, Шилов… Разве нам плохо без…

– Ты выйдешь за меня замуж? – без обиняков спросил Олег. – Да или нет? Меня не устраивают встречи урывками, мне нужен дом, Агния, настоящий дом, куда мы будем возвращаться вместе. Дэн уже взрослый, через пару лет и сам может жениться…

– Да не приведи господь! – взвизгнула я.

– Ты никому ничего не должна, – не обращая внимания на мой возглас, продолжал Олег. – Кроме того, мы же никуда не уезжаем, верно? Так что, наденешь кольцо или мне самому?

Я протянула руку, но в голове у меня царил настоящий кавардак. После фиаско с первым супругом я дала себе слово, что больше никогда не выйду замуж. Зачем оно мне, замужество это? У меня есть мама и сын, есть собственный дом, хорошая репутация на работе, есть друзья и полно знакомых. Есть ОМР, в конце концов. Да, я люблю Олега, в чем теперь была абсолютно уверена, но вовсе не обязательно оформлять наши отношения документально. Мы оба чувствуем себя комфортно, предоставляя друг другу определенную степень свободы, и получаем удовольствие от того, что отсутствует реальная необходимость этой свободой пользоваться. Ну почему всегда нужно все непременно усложнить?!

Кольцо скользнуло на мой палец, словно было специально сделано для меня. Красота огранки камней завораживала, но я не могла пошевелиться, словно превратилась в сталактит. Олег внимательно посмотрел на меня.

– Ты не хочешь, я правильно понимаю? – спросил он, и в его голосе я почувствовала плохо скрываемое разочарование. – Можешь объяснить? Мне казалось, у нас все хорошо…

– Да у нас и в самом деле все прекрасно! – быстро сказала я. – Но, Олег, я просто не уверена…

– Не уверена – во мне?

– Нет, не в тебе!

– Тогда что же – в себе? Есть кто-то еще?

– Да нет никого, просто… Я могу подумать немного? Хоть пару дней, а?

Я заметила, что Шилов заметно расслабился.

– Разумеется, – согласился он, поглаживая мой палец с кольцом. – Только пообещай одну вещь, ладно?

– Все, что хочешь! – В тот момент, испытывая чувство вины за то, что не приняла его предложения сразу, кинувшись на шею с криком «Твоя навеки!», я готова была пообещать Шилову все, что угодно.

– Носи кольцо до тех пор, пока не примешь окончательного решения, – сказал он.

– Хорошо, – кивнула я. – Я в любом случае не собиралась тебе его возвращать – слишком уж красивое!

* * *

Разбудил меня телефонный звонок. За окном шел дождь. Я нащупала трубку, одновременно обратив внимание на поблескивающее на безымянном пальце кольцо – значит, это был не сон!

– Да… – хриплым после сна голосом произнесла я в трубку.

– Хотите поехать туда, где держали пропавших пациентов?

Я не сразу поняла, кто говорит, но потом узнала голос Лицкявичуса. Он не потрудился поздороваться – впрочем, как обычно.

– Сейчас?!

– Я могу заехать минут через двадцать. Так как, едете?

– Еду, разумеется, еду! – воскликнула я, выскакивая из постели.

Он повесил трубку, прежде чем я успела задать хотя бы один из переполнявших мою голову вопросов. Зная, что если уж Лицкявичус сказал «двадцать минут», это будут именно двадцать минут, а не девятнадцать или двадцать одна, я мгновенно выхватила из ящика джинсы и, разворошив весь шкаф, вытащила одну из чистых футболок.

С тех пор как глава ОМР разбил свой американский автомобиль, пытаясь уйти от погони на скользкой загородной дороге, я не видела его за рулем[7]. Андрей Эдуардович времени не терял: взглянув на калейдоскоп машин, припаркованных около подъезда, я сразу же вычислила принадлежавший Лицкявичусу. Он себе не изменил: это оказался темно-синий американский «Крузер».

Едва я села на переднее сиденье, Лицкявичус тронулся с места.

– Кстати, добрый день, – сказал он, когда я наконец справилась с ремнями безопасности.

– Утро, между прочим, – поправила я.

– Для кого как, – едко обронил Лицкявичус.

Я не стала вступать в пикировку. С ним спорить – только нервы трепать: глава ОМР умел быть на редкость неприятным, когда хотел, и невероятно милым, когда уставал от «вредного» состояния. Вот и сейчас, кивнув на заднее сиденье, он бросил:

– Там кофе и рогалики для вас, если не успели позавтракать.

Я с благодарностью раскрыла пакет.

– Это обручальное кольцо? – между тем поинтересовался Лицкявичус.

– Э-э… не совсем, – пробормотала я, застыв, не донеся рогалик до рта.

– В самом деле? – усмехнулся он.

– Долго объяснять, – быстро ответила я. – Лучше расскажите, как вы узнали, куда ехать? Власова заговорила?

– Ничего подобного. Баба – кремень. Валит все на Урманчеева, который пока не обнаружен. Правда, Карпухин утверждает, что рано или поздно ее расколет, но пока что-то прогресса не видать. Зато разболтался нотариус, и благодаря ему стали известны кое-какие важные факты, в том числе место, куда свозили пациентов Светлогорки.

– Они живы? – выпалила я.

– Некоторые, – не отрывая взгляда от дороги, ответил Лицкявичус.

– Некоторые?!

– Теперь мы знаем, как все происходило. С самого начала вы узнали о том, что некоторых пациентов неврологии якобы переводили в другой корпус. Этим занималась Власова, а старшая медсестра, Марина, не знала, что перевод – «липовый». Она получала распоряжение в связи с нехваткой мест в отделении переводить пациентов в третий корпус, а дальнейшее ее не интересовало. Вы же сами выяснили, что в Светлогорке два третьих корпуса – «А» и «Б», и в одном из них дополнительное отделение неврологии планировалось. В случае проверки, не обнаружив пациентов в вашей неврологии, все свалили бы на путаницу в бумагах, переполненность больницы, уволили бы парочку «шестерок» и забыли о том, что люди-то домой не вернулись. Такую информацию нигде не отслеживают, ведь после того как больной выписался, он предоставлен сам себе.

– Но зачем вообще нужен был перевод? – недоумевала я. – Почему просто не выписать их?

– Некоторых из пропавших и «выписывали» – по документам. Однако если бы кто-то потребовал информацию и выяснилось бы, что больные являлись пациентами одного и того же отделения, выписались, а до дома так и не добрались, это выглядело бы подозрительно. А так, будучи «переведены» в другое отделение, они как бы переходили из ведения Власовой к другому человеку, и она больше ни за что не отвечала. Вы же заметили, что ни один из исчезнувших больных не умер в больнице? Их смерть подпортила бы показатели и по отделению, и по больнице в целом, возникли бы ненужные вопросы, и Власову бы прижали к стенке. Нотариус не знает всех деталей, но говорит, что, после того как пациентов «переводили» или «выписывали», их отвозили в некое место, называемое «дачей». Он утверждает, что понятия не имеет, что на той «даче» происходило в дальнейшем. Все дело было в переоформлении недвижимости пациентов Светлогорки.

– Да, но вы же проверяли Урманчеева! – воскликнула я. – На его имя не оформлено никаких квартир, верно?

– Что ж, он стал умнее с тех пор, как его поймали на аферах с деньгами и недвижимостью, – пожал плечами Лицкявичус. – Теперь он предпочел только деньги. Деньги невозможно отследить, их легко спрятать хотя бы в таком сейфе, как у погибшей медсестры.

– Деньги? Деньги – за что?

Лицкявичус грустно посмотрел на меня.

– Человеческая подлость не имеет пределов, Агния. Урманчеев не получал квартир, ему платили за то, чтобы он использовал свой талант гипнотизера, заставляя пациентов подписывать дарственные и завещания. Недвижимость оформлялась на родственников больных.

– Ничего не понимаю! Родственники все равно получили бы квартиры в случае смерти их владельцев…

– Ничего подобного, – перебил меня Лицкявичус. – В общем, так: у ближайших родичей пропавших пациентов Светлогорки были со стариками отвратительные отношения. В некоторых случаях у жертв имелись только родственники второй или третьей очереди. Если таких оказывалось несколько, то при отсутствии завещания или дарственной по закону недвижимость делилась бы на несколько равных долей. С другой стороны, если бы выяснилось, что квартира уже завещана или подарена кому-то одному, то все остальные оставались как бы не у дел. А иногда случалось так, что пожилой владелец недвижимости уже завещал или оформил дарственную на друга, организацию или социального работника, ухаживающего за ним. Значит, требовалось получить новое завещание, датированное более поздним сроком. Это и входило в обязанности Урманчеева и нотариуса. Одним словом, люди, которым не светило заполучить вожделенные квадратные метры, фактически «заказывали» Урманчееву и Власовой своих престарелых родных.

Я молча уставилась в окно, за которым мелькали деревья и столбы: мы уже выехали за пределы города. Верить в то, что сказал глава ОМР, не хотелось.

– А что… – начала я, но замолкла, боясь продолжать.

Лицкявичус понял, что я имела в виду.

– Вы хотите знать, что было дальше – после подписания документов, когда пациентов доставляли на «дачу»? Честно говоря, понятия не имею. Мы едем туда, но я не знаю, что мы там обнаружим, поэтому, Агния, приготовьтесь к самому худшему.

Я снова отвернулась к окну. Мысли, родившиеся в моей голове, носили крайне невеселый характер. Я думала о своей соседке, которой, скорее всего, уже нет в живых: с какой стати Власовой и Урманчееву оставлять свидетелей, которые могут их выдать?

– Кстати, еще неизвестно, сколько человек на самом деле замешано в деле, – словно поймав нить моих размышлений, добавил Лицкявичус. – Мы знаем о троих, но они не могли действовать без помощи мелких сошек. «Мусорщиков», например, назовем их так.

– То есть тех, кто избавлялся… от жертв, когда все бумаги были подписаны?

Лицкявичус кивнул.

Как раз в тот момент мы подъехали к указателю и притормозили.

– Кажется, нам сюда, – пробормотал Андрей Эдуардович и свернул влево. Машину затрясло на ухабах. Российские дороги, особенно загородные, и так не отличаются гладкостью, но теперь я в полной мере ощутила, каково это – ехать по настоящему бездорожью: все, что пониже спины, сразу же начало болеть.

Похоже, раньше здесь находилась небольшая деревенька – всего-то домов десять-двенадцать, но теперь от них остались лишь остовы.

Машина, переваливаясь на камнях и кочках, словно беременная самка кашалота на волнах, неуклонно двигалась вперед. Вскоре впереди показалось довольно приличного вида кирпичное здание, возле которого я разглядела несколько автомобилей, один – оборудованный милицейскими мигалками. Резко затормозив у дома, Лицкявичус выскочил из машины. Среди людей, толпившихся у входа, я заметила Карпухина.

– Все именно так, как показал нотариус, – сообщил майор, не здороваясь: очевидно, ситуация была слишком серьезной, чтобы тратить время на пустые формальности.

– Здесь держали пропавших из Светлогорки пациентов? – спросил Лицкявичус.

Карпухин кивнул.

– Есть кто-нибудь живой?

– Слава богу, есть! Их уже отвезли в госпиталь МВД.

– И сколько?

– Чего – сколько? – опуская глаза, переспросил Карпухин.

– Сколько выживших? – выпалила я.

– Двое.

– Всего двое?!

– Агния, мне очень жаль, – вздохнул майор. – И это-то хорошо! Ведь мы, честно говоря, вообще не рассчитывали, что удастся кого-то найти.

Но я уже не слушала. Из длинного списка, переданного мне Лицкявичусом в начале расследования, в живых осталось всего два человека! Это никак не укладывалось в моей голове.

– Значит, все напрасно? Все усилия пропали даром?

– Не смейте так думать! – злым голосом прервал меня Лицкявичус. Подняв голову, я встретилась глазами с пронзительно-синим взглядом главы ОМР. – Два человека спасены, и надо радоваться этому факту, а не сетовать на то, что не удалось помочь всем. Жизнь вообще несправедлива, но два человека живы благодаря вам, как и та женщина, которой вы не дали умереть от рук медсестры. И еще одна, та, что в коме, может еще очнуться. Поэтому нельзя говорить, что все напрасно: жизнь даже одного человека имеет значение!

Я мгновенно почувствовала себя виноватой. На что я, собственно, надеялась? Что дом окажется полон бывших пациентов Светлогорской больницы, и мы с песнями проводим их по домам?

– Простите меня. Просто… – пробормотала я, отводя взгляд. – Не знаю, наверное, я надеялась, что их окажется больше.

– Понимаю, – вздохнул Лицкявичус. – Мы все на то же рассчитывали. Тем не менее теперь можно не сомневаться, что виновные не останутся безнаказанными.

– Это точно, – подтвердил Карпухин. – Мы сцапали здесь троих. В их обязанности входило следить за бывшими пациентами, чтобы не убежали, не оказывая им никакой медицинской помощи. Люди были старыми, больными и нуждались в уходе и медикаментах, которых, разумеется, не получали. После… В общем, потом их хоронили прямо здесь, на территории. Я вызвал солдат из ближайшей военной части, и, уж будьте уверены, они все здесь перекопают! Так что мы обязательно найдем и опознаем всех. А теперь – плохие новости.

– А до сих пор, значит, были хорошие? – не удержалась я.

– Можно и так сказать.

– И что же по-настоящему плохо? – раздраженно поинтересовался Лицкявичус.

– Да то, что обвинение в убийстве, похоже, предъявить не получится.

– Почему?

– Ну, они же, в сущности, не убивали людей. Похищение – да, имело место. И в лучшем случае – оставление в опасной ситуации и неоказание помощи.

– Это несправедливо! – воскликнула я. – То, что делали с людьми, равнозначно убийству: больные оказались в ситуации, в которой просто не могли выжить!

– Я с вами абсолютно согласен, – поднял руки Карпухин, показывая, что не собирается со мной спорить. – Но вот прокурор согласится вряд ли. Двое из задержанных – умственно отсталые, третий – едва говорит по-русски. Не думаю, что нам удастся доказать злой умысел с их стороны.

– А как же Урманчеев и Власова? И нотариус? – спросил Лицкявичус. – Ведь именно они придумали схему и совершали настоящие преступления!

– Урманчеева еще надо поймать, – недовольно поморщился майор. – А Власова… Вы знаете, что она наняла Добрынского, самого крутого адвоката по уголовным делам? Тот еще ни одного дела не проиграл!

– Это пока, – жестко сказал Лицкявичус. – Надо же когда-то начинать? Значит, нам нужны неопровержимые доказательства их с Урманчеевым участия в деле. – Как насчет местных «работничков»? – Он кивнул в сторону милицейского «уазика», куда препроводили задержанных.

– Я же сказал, с них взятки гладки, – пожал плечами Карпухин. – Двое – бывшие пациенты психушки, третий – какой-то гастарбайтер… Кроме того, так как у них нет медицинского образования, они в любом случае не могли оказать старикам реальной помощи, в которой те нуждались в силу своих заболеваний. Однако прошу заметить – и, уверяю вас, адвокат не преминет на это надавить, – ни один из «сторожевых псов» не причинял умышленного вреда больным.

– Откуда вы знаете? – спросила я запальчиво.

– Оттуда, – ответил за майора Лицкявичус. – В противном случае мы не нашли бы никого живого!

Карпухин лишь кивнул, соглашаясь.

– А нотариус? – продолжал Лицкявичус.

– Он имел дело только с бумагами, – вздохнул майор. – Да, мужчина готов сотрудничать, мечтая скостить срок. Не сомневаюсь, что он все расскажет и про Урманчеева, и про Власову, но это – его слово против ее, сами понимаете… А без Урманчеева наше дело вообще разваливается.

– Погодите, но ведь есть же свидетели! – воскликнула я в отчаянии. – Те двое, которых удалось спасти…

– Они нам вряд ли помогут, поскольку не помнят того, как подписывали бумаги. Ведь это происходило под гипнозом. В то же время доказать факт гипноза практически невозможно. Урманчеев ушел от судебного преследования один раз, сможет уйти и сейчас: то, что жертвы якобы находились под гипнозом, для суда не является неоспоримым фактом. Вы же сами сказали, Агния, что Урманчеев забрал записи из своего кабинета?

– Но есть две кассеты, которые в качестве страховки забрала Наташа! – перебил майора Лицкявичус.

Я посмотрела на него: никогда раньше не видела главу ОМР в таком бешенстве. Будучи, как и я, далек от правоохранительной системы, он отказывался верить в то, что зло может остаться безнаказанным.

– Да, – угрюмо подтвердил Карпухин, – кассеты есть. Если их, конечно, примут в качестве доказательств.

– Что это значит? – спросила я.

– А то, что наши суды с большим скрипом принимают к рассмотрению видеоносители в качестве улик, если на них прямо не заснято убийство. А у нас даже не видео, между прочим. И адвокат непременно станет упирать на то, что истолковать данную аудиозапись можно по-разному. Кроме того, потребуются весьма дорогостоящие экспертизы: нужно доказать, что голоса на пленках действительно принадлежат Урманчееву, пропавшим пациентам больницы и нотариусу. Допустим, в отношении нотариуса это удастся сделать, ведь у нас есть образец его голоса. С Урманчеевым все не так просто: он в бегах. Что же касается пациентов…

– На тех кассетах записаны люди, которых уже нет в живых, – едва слышно закончил фразу майора Лицкявичус. – Опознать их голоса невозможно.

– Точно, – вздохнул Карпухин. – Преступники были осторожны и не называли фамилий. Что касается родственников, которые делали «заказы» Урманчееву, то те, несомненно, станут все отрицать, понимая, что настоящих доказательств у нас нет.

Повисло тягостное молчание: ни один из нас не знал, что сказать.

– Надежда все же есть, – нарушил тишину майор. – Я пророю траншею отсюда до Южной Америки, если понадобится, но найду мерзавца психоаналитика! А потом – поглядим, как он будет изворачиваться.

Мы с Лицкявичусом молча шли к машине. Перед тем как сесть в салон, я бросила прощальный взгляд на дом, в который даже не рискнула войти, несмотря на предложение майора: я просто не смогла увидеть место, в котором обреченные на мучительную смерть беспомощные люди провели свои последние дни. Не помню, кто сказал: «Посреди жестокости не может быть успокоения, лишь временное облегчение от безысходности».

Лицкявичус не спешил закрывать дверцу. Он достал сигарету из пачки и закурил: я заметила, что руки у него слегка подрагивают.

– Вы в порядке? – спросила я, хотя и так знала ответ. Как можно быть «в порядке» после того, как услышишь слова ни в чем не уверенного следователя.

Лицкявичус ответил не сразу, сделав подряд несколько глубоких затяжек.

– Зря я вас сюда притащил, – сказал он наконец. – Думал… А, неважно!

– Что вы думали?

– Надеялся доказать вам, Агния, что вы не напрасно потратили время в Светлогорке и благодаря вам живы люди. Но их оказалось всего двое, а преступники, скорее всего, уйдут от наказания или понесут незначительное… В общем, я прошу прощения.

– Вам не за что извиняться, Андрей Эдуардович! – воскликнула я. – Вы же сами сказали, что жизнь даже одного человека имеет значение, и я совершенно с вами согласна. Но я все-таки кое-чего не понимаю, – продолжала я. – Допустим, родственники нанимали Урманчеева и Власову для того, чтобы те обеспечили им документы на жилплощадь, а потом расплачивались с ними. Но почему погибла Наташа?

– А-а, – протянул Лицкявичус, выбрасывая недокуренную сигарету и откидываясь на спинку сиденья. – Думаю, можно предположить. Например, Наташа могла стать слишком жадной, потребовать больше, чем ей обычно перепадало. Помните, ее соседка говорила, что медсестра намеревалась совсем уехать из страны и поселиться на Средиземноморье. Урманчеева, вероятно, это не обрадовало, и он отказался повысить ее «комиссионные», но у Гаврилиной имелись на такой случай кое-какие весомые аргументы, способные, как считала девушка, убедить подельника.

– Вы имеете в виду кассеты с записями, похищенными из его кабинета?

– Не сомневаюсь, что именно Урманчеев убил Наташу, – продолжал, кивнув, Лицкявичус. – А потом учинил на ее квартире обыск в надежде найти украденное ею. Но, как мы знаем, девушка отличалась сообразительностью и хранила доказательства в банковской ячейке. Если удастся взять Урманчеева, мы узнаем правду, в противном случае мои догадки так и останутся догадками.

Судя по упавшему голосу и внезапно осунувшемуся лицу, Лицкявичус чувствовал себя еще хуже, чем я, хоть мне это и казалось невозможным.

– Хорошо, а как же актриса? – не сдавалась я, пытаясь вывести его из ступора. – У нее вообще нет родственников, так как же она вписывается в общую схему? Нотариус оформлял документы на ее квартиру?

Лицкявичус покачал головой:

– Карпухин ничего не говорил по этому поводу. Думаю, он не забыл бы упомянуть такой интересный факт.

– Странно, – пробормотала я. – Очень странно!

Мы еще немного посидели, а потом Лицкявичус без предупреждения завел мотор, и мы тронулись в обратный путь. Уже когда мы притормозили у моего подъезда, я сказала:

– Зайти не хотите?

Честное слово, я вовсе не собиралась приглашать Лицкявичуса к себе, но почему-то эти слова сами собой сорвались у меня с языка. Не знаю, возможно, это случилось потому, что я представила себе, как он возвращается в свой дом, где его никто не ждет, кроме собаки и, в лучшем случае, домоправителя Раби, и начинает думать о последнем, таком неприятном деле и обо всех тех огорчениях, которые оно принесло. И я никак не рассчитывала, что глава ОМР мое приглашение примет.

– Что ж, можно, – словно бы нехотя ответил тот тем не менее и заглушил мотор.

Мама была дома, сынуля, как обычно, где-то тусовался. Я поймала себя на мысли, что в последнее время мы с ним общаемся все реже. Данный факт должен был показаться мне удручающим, но я так редко бываю дома, даже когда не работаю на ОМР, что пока, видимо, еще не успела его осознать.

Поздоровавшись с Лицкявичусом, мама проинформировала меня, что испекла беляши, и интеллигентно удалилась в свою комнату смотреть «Минуту славы». Я предложила Лицкявичусу располагаться в гостиной, а сама отправилась на кухню варить кофе. Вернувшись, я застала главу ОМР стоящим у окна. Когда мы только приближались к дому, на небе сгущались тучи, теперь же в стекла глухо барабанили крупные капли дождя и стекали вниз, оставляя после себя длинные влажные следы.

Лицкявичус даже не услышал, как я приблизилась.

– Кофе, Андрей Эдуардович, – сказала я и тут же подумала, как, должно быть, по-дурацки прозвучали мои слова – типа: «кушать подано, сэр»!

– Зачем вы полезли к Урманчееву? – вдруг спросил он, отворачиваясь от окна и устремляя на меня свой немигающий взгляд.

– Прошу прощения? – пробормотала я, не сразу сообразив, о чем он.

– Вы могли подождать, пока Карпухин получит ордер, могли предупредить меня о том, что собираетесь сделать, могли, в конце концов, взять Никиту для страховки. Но вы решили, что справитесь одна. И я хочу знать, почему?

Я опустила глаза и сделала глоток ароматного кофе. Лицкявичус не сделал попытки взять свою чашку и продолжал стоять надо мной в ожидании ответа. Не получив его, он продолжил:

– Полагаю, вы хотели в первую очередь выкрасть собственную запись? Потому вам и не требовались свидетели, так?

Я снова промолчала.

– Агния, – гораздо мягче произнес Лицкявичус, беря наконец свою чашку и присаживаясь в соседнее кресло, – ваш мотив вполне можно понять. Однако вы подвергли опасности свою жизнь и, как выяснилось, жизнь еще двоих людей – Никиты и Антона… то есть Евгения. В общем, если мы и дальше собираемся сотрудничать, то мне необходимо знать, что больше вы так не поступите.

– Что значит – «если мы собираемся и дальше сотрудничать»? – встрепенулась я.

– Я хотел предложить вам работу на постоянной основе. ОМР доказал свою полезность, и с сентября мы получаем государственное финансирование. Я смогу наконец укомплектовать штат и платить людям в соответствии с их вкладом в расследование.

– Мне уже предлагали вступить в ОМР, – сказала я осторожно. – И я, если помните, отказалась.

– Да, – спокойно подтвердил Лицкявичус. – Но в тот раз не я делал вам предложение. Теперь все иначе.

Его самоуверенность поражала, но мы оба знали, что он прав. В конце концов, почему я должна работать на двух работах, причем на второй, опасной и трудной, практически бесплатно, причем не иметь никакой страховки?

– Я могу подумать? – спросила я.

– Только не очень долго, – кивнул Лицкявичус.

Что-то, неуловимо напоминающее улыбку, пронеслось по лицу главы ОМР и исчезло: это было всего секундное выражение, и я даже не была уверена, что не ошиблась.

– У меня есть еще один вопрос, – сказала я, воспользовавшись паузой в разговоре.

– Слушаю.

– Зачем Урманчеев вообще записывал свои сеансы с пациентами, тем более те, содержание которых имело преступный замысел?

Этот вопрос уже давно мучил меня, но я впервые озвучила его.

– Ну, тут может быть несколько объяснений, – заговорил Лицкявичус, ставя чашку на журнальный столик. – Конечно, сказывалась привычка: что бы вы там ни думали, а многолетний опыт постоянного записывания разговоров с пациентами делает свое дело. Но, думаю, главным было другое.

– В чем же?

– В возможности держать в узде подельника. На кассетах есть голос нотариуса, что придавало Урманчееву уверенности: тот не предаст его и не побежит в милицию, если станет горячо.

– Голосов Наташи и Власовой на кассетах нет, – вздохнула я.

– Это было бы слишком хорошо, – вздохнул Лицкявичус. – И слишком просто. И именно поэтому, судя по всему, Урманчееву пришлось избавиться от Наташи: у той появились улики против него. Девушка попыталась его шантажировать, потребовала больше – вот и получила.

Речь Лицкявичуса прервал громкий радостный лай в прихожей: так Куся приветствовала лишь одного человека в семье.

– Привет, ма! – поприветствовал меня Дэн, просовывая голову в дверь. – А я не один.

– Ты привел двадцать человек друзей, все они страшно голодные и им негде ночевать? – упавшим голосом спросила я.

– Да нет, только одного друга, – ухмыльнулся Дэн и мгновенно стал похож на отца. На самом деле он был «маминым сыном» и внешностью пошел в нашу породу: темноволосый, высокий, скуластый. Только глаза, темно-синие и наглые, как у отца, отличали его от меня и мамы.

В тот момент рядом с Дэном нарисовалась Вика с широкой улыбкой на губах, которая тут же растаяла при виде Лицкявичуса.

– Андрей Эдуардович… – пробормотала девушка, попятившись и едва не споткнувшись о Кусю, которая крутилась позади.

Честно говоря, я подозревала, что сынуля встречается с Викой, но не давила на него, надеясь, что рано или поздно он сам все расскажет. Так и вышло. В сущности, я ничего не имела против того, что они вместе, ведь Вика – отличная девочка.

Не понимаю, почему она так испугалась, увидев здесь своего босса. Лицкявичус, скрестив руки на груди и приподняв одну бровь – в своей обычной манере, – окинул саркастическим взглядом всю компанию, включая меня.

– Ну, – сказала я быстро, пока никто не успел больше ничего сказать, – по-моему, пора есть беляши. Мама зря, что ли, старалась?

Обед прошел неплохо. Говорили в основном Вика и Дэн, перебивая друг друга и споря по всякому поводу. Наблюдать за ними было сплошное удовольствие.

– А как у вас дела? – спросил Дэн, решив, что пора проявить заинтересованность в маминых делах.

Лицкявичус нахмурился и сурово посмотрел на Вику.

– А я чего? – покраснела та и отвела глаза. – Я ничего такого не рассказывала!

– Да ладно вам, – перебила я, – чего уж там, в самом деле… Пока, Дэн, поделиться радостью не получится: удалось поймать только двоих преступников, причем одному из них, похоже, удастся отвертеться, если не получится отловить главное действующее лицо.

– Но вы же нашли людей на «даче»? Неужели Власова уйдет?! – взвизгнула Вика.

Я и не подозревала, что у нее может быть такой пронзительный голос, и даже испугалась за свои барабанные перепонки.

В двух словах я рассказала девушке, сыну и маме о нашей печальной поездке за город. Все немного помолчали.

– Ну а у меня есть хорошие новости, – сообщил Дэн, немного разрядив обстановку.

– Да! – поддержала его Вика, мгновенно переходя от состояния печали к чуть ли не эйфории – способность, присущая лишь очень молодым. – Представляете, Агния, Дэна внесут в каталог молодых художников Санкт-Петербурга!

– Неужели? – спросила я недоверчиво, но в душе у меня уже расправляла крылья невероятная гордость за сына.

– Хочешь посмотреть, как все будет выглядеть? – с энтузиазмом предложил Дэн. – У меня есть на компьютере. Возможно, Андрею Эдуардовичу это неинтересно…

– Почему же? – возразил Лицкявичус. – Я с удовольствием посмотрю. Нужно же знать, чем живут семьи моих сотрудников.

– Сотрудников? – переспросила удивленно мама.

Я предпочла побыстрее ретироваться. За мной двинулись Вика, сын и Лицкявичус.

– На самом деле они берут всего одну картину… – немного смущенно заговорил Дэн, пока компьютер грузился.

– Это неважно! – ласково похлопала я сына по плечу. – Начало хорошее. Разве многим в твоем возрасте так везет?

– Конечно, немногим, – с готовностью поддержала меня Вика. – Ты же самый молодой среди всех, Дэн, не забывай!

– Что правда, то правда, – сразу же распрямил широкие плечи сынуля, чем снова неуловимо напомнил мне Славку. Он вставил флэшку в разъем, и на экране появился электронный проект альбома. – Вот! – не скрывая гордости, сказал Дэн, открывая страницу с собственной картиной – тем самым пейзажем, что он написал для клуба и за которую получил свой первый гонорар.

– Отлично! – похвалила я, хотя много раз видела картину.

– Не то слово! – воскликнула Вика и вопросительно посмотрела на Лицкявичуса, словно его слово в окончательном признании таланта молодого художника было решающим.

– Да, очень хорошо, – тихо произнес глава ОМР, внимательно вглядываясь в экран. – А есть оригинал?

Вот уж не думала, что Лицкявичус по-настоящему заинтересуется творчеством моего сына… И ответила за Дэна:

– К сожалению, нет. Он продан.

– Андрей Эдуардович и сам хорошо рисует… – начала Вика, но Лицкявичус прервал ее, не дав закончить:

– Моя мазня не идет ни в какое сравнение с твоей работой, Даниил. Кроме того, занимаясь тем, чем занимаюсь я, нельзя не уметь рисовать: это помогает в профессии, дает больше возможностей. Однако не стоит путать божий дар с яичницей: я – ремесленник, а ты – художник.

Сказав так, Лицкявичус окинул взглядом комнату моего сына.

– Здесь не прибрано, – вдруг смутился Дэн, хватая две рубашки, свисавшие со стула и отшвыривая их на диван. – Извините!

– Это твои альбомы? – вдруг поинтересовался глава ОМР.

Я проследила за его взглядом.

На диване, там, куда приземлились скомканные рубашки, лежала большая груда толстых художественных альбомов. Я помню, с каким трудом мы с мамой доставали их для Дэна: такие книги не только были редкостью, но и стоили недешево. Даже теперь, когда, казалось бы, в книжных магазинах можно купить что угодно, я с гордостью замечала, что многие из этих альбомов – настоящие раритеты, которых не сыщешь на полках.

– Мои, – кивнул сын. – А что?

– Мне кажется, там, на корешке, фамилия одного известного в свое время питерского художника. Верно?

– Вы имеете в виду Левицкого? – догадался Дэн. – Знакомы с его творчеством?

– Да нет, как раз – нет, – покачал головой Лицкявичус. – Но хотел бы взглянуть.

– Зачем? – удивилась я.

А сын уже принялся раздвигать кучу на диване. Альбом Левицкого находился в самом ее основании. Лицкявичус раскрыл его на первой странице, и выражение его лица странным образом изменилось, как бы просветлело.

– Так Левицкий был… абстракционистом, что ли? – пробормотал он.

– Если точно, то кубистом, – поправил Дэн. – Я не большой любитель данного направления в искусстве, но то, что он делал с цветом, – просто удивительно! Вот, посмотрите… – И сын раскрыл альбом посередине.

Удивительно, но я, являясь матерью юного дарования, совершенно не разбираюсь в искусстве. Бабушка, вынужденная много времени проводить с Дэном в детстве и таскать его и в школу, и на выставки, а потом и на натуру, как будто сама прошла ускоренный курс вместе с моим сыном, я же осталась совершенно безграмотной в плане живописи. Нет, я, разумеется, могу отличить Рубенса от Шишкина и импрессионистов от малых голландцев, но на этом, пожалуй, мои знания и заканчиваются. Что же касается абстрактных форм искусства, то я всегда была к ним совершенно равнодушна. Сюрреализм для меня ассоциируется однозначно с Сальвадором Дали, которого, как по секрету сообщил мне Дэн, современники считали мошенником, не имеющим никакого отношения к самому движению, так как он писал красивые образы, не имея даже возможности дать им хоть какое-нибудь объяснение. А уж кубизм, хоть фамилия Пикассо мне и известна, – для меня вообще закрытая книга.

Но, надо признать, сынуля оказался прав: Левицкий знал толк в цвете. Репродукции его картин, обнаружившиеся на развороте, показались мне красивым и замысловатым орнаментом, хотя под ними стояли названия: «Снег на Стрелке Васильевского острова» и «Сфинксы». Я не увидела ни Васильевского острова, ни сфинксов, как ни старалась, напрягая зрение.

– Действительно… – пробормотал Лицкявичус.

Но я поняла: он имел в виду вовсе не то, что ему понравился стиль художника.

Внезапно он принялся как-то лихорадочно листать альбом и наконец, издав странный звук, ткнул пальцем в страницу.

– Что? – спросила я. – Что это значит?

– Это значит, что мне нужно срочно позвонить!

Сунув ему трубку, я уставилась на картину, на которую Лицкявичус указал. Она была выполнена в синих и сиреневых тонах. Среди бесконечной геометрии с трудом угадывался женский профиль, но черты лица были странно смещены, словно кто-то разбил зеркало, и оно, разлетевшись на тысячу мелких кусочков, было вновь собрано не слишком умелым мастером. Под картиной стояла подпись: «Женщина в лиловом».

* * *

Кажется, я уже прописалась в кабинете Карпухина. Совсем недавно я сидела в этой же тесной комнатушке напротив черно-белого экрана старенького телевизора и напряженно слушала допрос одного из убийц, проходившего по делу гибели моей школьной подруги, так сказать, «в прямом эфире»[8]. Теперь на экране была женщина, которую трудно было заподозрить в незаконопослушном поведении. И тем не менее то, что она совершила, являлось не чем иным, как преступлением.

Я скосила глаза вправо: там замерли Лицкявичус и Кобзев. По левую руку от меня расположилась Вика. Карпухин находился в комнате для допросов.

Женщина, сидящая напротив него за столом, кажется, не пыталась ничего отрицать. Ее прямая, как струна, спина и высоко поднятый подбородок говорили о том, что она не раскаивается в содеянном.

– Я узнала о том, чем занимается доктор Урманчеев, от подруги, которая однажды воспользовалась его услугами. Не криминального характера, не волнуйтесь, – говорила Элеонора Кочетова своим глубоким, прекрасно поставленным голосом. – По понятным причинам я тем не менее ни за что не назову вам ее имени, даже не спрашивайте.

– Не буду, – покладисто согласился майор.

– На самом деле я не хотела знать, что станется с Александрой после того, как… Ну, в общем, после всего.

– Вам был необходим доступ в квартиру Александры Орбах, – спокойно проговорил Карпухин. – Вы не нуждались в жилплощади, не хотели денег или антиквариата, которыми был полон ее дом. Зачем вы обратились к Урманчееву?

– Мне нужна была только картина, – тихо сказала Элеонора, прикрыв глаза. – Только «Женщина в лиловом».

– Почему? Что такого в этой картине?

– Потому что она принадлежит мне! – неожиданно резко ответила актриса. – Она моя, ведь на ней изображена я, а не Александра! Мой муж… Вы же в курсе, что художник Левицкий был моим мужем, да?

Карпухин кивнул.

– Так вот, он написал картину еще в то время, когда мы состояли в браке. Не понимаю, почему Александра вбила себе в голову, что на портрете именно она!

– Но ведь Левицкий подарил картину Орбах, – возразил майор. – Зачем бы он стал так делать, если…

– Да потому, что эта чертова сука хотела отобрать у меня все. Все, понимаете?! – взорвалась Элеонора. – Ей мало было мужа, она хотела доказательств того, что он готов порвать со мной всякие отношения. И знаете что? Он оказался готов! Говорят, что люди не могут не догадываться, когда их брак трещит по швам, но они просто обманывают себя, убеждают в том, что все в порядке. Но уверяю вас, у нас все и было в порядке! И вдруг Александра решила, что ей нужен Левицкий. Она рассталась с режиссером своего последнего фильма, и тот грозился закупорить для нее выход в кинематограф. Орбах был необходим пиар, как это сейчас называется, и роман с восходящей «звездой», каковой в то время и являлся мой муж, пришелся бы очень кстати, чтобы ее имя вернулось на олимп славы. Да, она была знаменита, за ней бегали толпы поклонников, но в личной жизни у нее ничего не выходило. Александра совершенно не думала о том, что ранит чувства двоих людей. Троих, если быть точной.

– Что вы имеете в виду?

– Я собиралась бросить театр, потому что была беременна.

Элеонора на короткое время замолкла, словно последние слова дались ей с трудом. Но затем, собравшись с силами, актриса продолжила:

– Когда Еремей ушел… Представляете, у него даже не хватило духу сказать мне об этом, он просто втихаря собрал вещи и сбежал, как вор, пока я была на репетиции! И я сделала аборт. Сейчас, по прошествии лет, я жалею о том своем порыве: у меня могла бы быть дочь. Или сын. Но тогда… Тогда я чувствовала себя преданной единственным человеком, которого любила, и не хотела иметь с ним ничего общего – даже ребенка. А они не продержались вместе и нескольких месяцев. До встречи с Александрой Еремей даже пива в рот не брал. Не знаю, что она с ним сотворила, но мой бывший муж страшно запил. Я надеялась, что он одумается, вернется, но нет – она как будто околдовала его! Еремей валялся у нее в ногах, умоляя, чтобы Александра позволила ему быть с нею рядом, но у нее уже был новый возлюбленный, какая-то шишка из горкома партии. Сначала Левицкий прекратил писать, потом кончились деньги, и он некоторое время жил за счет своих немногочисленных оставшихся поклонников. Потом и те бросили его. И нескольких лет не прошло, как он умер.

– А что же картина? – спросил майор, пытаясь вернуть актрису со стези воспоминаний о неудавшемся браке к недавним событиям.

– Картина? Еремей, естественно, оставил ее мне, но потом пришел за ней – опять же в мое отсутствие! Александра требовала, чтобы он порвал со мной всякие отношения, а портрет явился бы для нее доказательством окончательного разрыва. Именно «Женщина в лиловом» должна была стоять в центре экспозиции на выставке его картин в Эрмитаже, и Александра хотела, чтобы все думали: Левицкий писал именно ее. Она и на вернисаж прибыла в лиловом платье с сиреневым шарфом, чтобы всем стало ясно, кто был натурщицей художника. Можете себе представить?! Она мечтала побольнее уязвить меня, и ей это удалось: меня туда даже не пригласили…

– Вы полагаете, Александра Орбах ненавидела вас до такой степени? – поинтересовался Карпухин.

Элеонора кивнула.

– Мы всегда были соперницами, и не только в театре, – проговорила она медленно. – Сначала у меня появлялся поклонник, а потом Александра вдруг решала, что он ей тоже нравится, и – бац! – я оставалась одна. Но по-настоящему я нуждалась только в Еремее, и она, поняв это, сделала все, чтобы украсть у меня мужа.

Актриса надолго замолчала, опустив взгляд на свои руки, спокойно лежащие на коленях. Карпухин ее не подгонял. Наконец Кочетова сама продолжила:

– Наше с Александрой соперничество касалось и режиссеров. Мы были, если можно так выразиться, актрисами одного типа, поэтому, по большому счету, режиссерам было все равно, кого из нас снимать. Я проходила прослушивание и думала, что роль у меня в кармане, но тут, откуда ни возьмись, нарисовывалась Александра, и я оставалась с носом! Не знаю, отчего мне так не везло, отчего ее всегда предпочитали мне? Наверное, это так и останется загадкой.

– И вы внезапно, по прошествии стольких лет, решили отомстить Орбах? – спросил майор.

– Ничего подобного, – покачала головой Кочетова. – Я смирилась. Почти смирилась. Но внезапно до меня стали доходить слухи о том, что Александра распродает свою ценнейшую коллекцию картин. Она, видите ли, привыкла к определенному уровню жизни, а теперь, когда в театре для нее, как и для меня, ролей нет, на пенсию жить тяжело.

– Значит, она собиралась продать «Женщину в лиловом»?

Актриса слегка склонила голову.

– Нашелся покупатель – какой-то крупный коллекционер из Германии. Он уже являлся обладателем нескольких работ Еремея и мечтал заполучить именно эту картину.

– А почему вы сами не попытались выкупить «Женщину» у Орбах, если портрет вам так дорог?

Элеонора горько усмехнулась.

– Думаете, я не пробовала? Давно, когда у меня еще водились деньги, я предлагала Александре хорошую сделку, но та отказалась. Она ни за что не продала бы картину мне, сколько бы я ни дала, понимаете? Александре «Женщина» не нравилась – думаю, потому, что она всегда знала: Еремей писал именно меня, а не ее. Тем не менее продать картину мне для Александры означало бы признание моей правоты.

– Вы на самом деле порекомендовали ей покупателей на произведения искусства, как рассказали Эдуарду Лицкявичусу, когда он вас посетил?

– Да. Я надеялась, что смогу заполучить «Женщину» через посредников. Однако Александра и здесь меня обхитрила: она продала через моих знакомых несколько малозначительных картин и предметов мебели, а потом вышла на непосредственных заказчиков, и я опять осталась не у дел. Портрет готовили к отправке в Берлин, надо было лишь оформить соответствующие документы на вывоз из страны.

– И вам пришлось действовать быстро, – подытожил майор.

– Я не знала, как быть, и металась в поисках выхода. И тут подвернулась такая возможность: Александра попала в Светлогорскую больницу. Ее отвезли туда, так как состояние здоровья, по-видимому, не позволяло договориться с санитарами, то есть заплатить за то, чтобы ее доставили в более приличное место. Хотя, думаю, деньги у нее на тот момент имелись, и неплохие. Вы ведь, наверное, в курсе, что в Светлогорскую больницу свозят весь, так сказать, «отработанный материал» – стариков, инвалидов и им подобных? И вот, узнав об этом, я подумала, что мне помогает сам господь: наконец-то я могла получить доступ в квартиру Александры! Доктор Урманчеев как-то убедил Александру отдать ему ключи, и я спокойно открыла дверь. Я сразу сказала психоаналитику, что мне не нужно оттуда ничего, кроме «Женщины в лиловом», но он заметил, что исчезновение всего одной картины сразу же выведет следствие на меня.

– И вы с ним инсценировали ограбление?

– Имущество Александры меня не интересовало, и я не знаю, куда он его дел – возможно, продал…

– Вы понимали, что совершаете преступление? – поинтересовался майор Карпухин.

– Какое же это преступление? – пожала плечами актриса. – Я только забрала то, что принадлежит мне по праву.

– То, что вы сделали, на языке Уголовного кодекса называется «наводкой», – пояснил майор, явно пораженный спокойствием Элеоноры. – Кроме того, вы препятствовали следствию, врали и изворачивались.

Актриса снова пожала плечами:

– Считайте, как вам угодно. Мне требовалась лишь картина.

– Значит, – медленно проговорил Карпухин, – вы не поручали Урманчееву избавиться от Орбах?

– Ни в коем случае! Я вообще не давала ему никаких указаний: мне нужно было только получить картину, пока Александра в больнице. Доктор Урманчеев проследил за тем, чтобы та не смогла воспользоваться телефоном и позвонить кому-либо из своих знакомых. И, насколько я понимаю, он ничего плохого не сделал: Александра сама попыталась сбежать из больницы и попала под машину. Произошел всего лишь банальный несчастный случай, верно?

Я откинулась на спинку стула, на котором до сих пор сидела, напряженно вглядываясь в экран. Мне с трудом верилось, что женщина, выглядевшая настолько добропорядочно и мило, могла совершить такое и нисколько не раскаиваться. Более того – считать себя жертвой, а не злодейкой! Да, возможно, Александра Орбах никогда не была ангелом, даже, скорее всего, всегда отличалась стервозным характером. И все же никто не дает право одним людям единолично распоряжаться судьбами других!

– Просто потрясающе! – пробормотал Кобзев, до сих пор не проронивший ни звука. – Какое удивительное отсутствие всяческого понятия о морали! Думаю, Кочетову стоит как следует обследовать: она явно не вполне адекватна.

– Ей грозит психушка? – спросила я.

– Фи, Агния… – поморщился Павел.

– Простите! – поторопилась извиниться я, поняв, что невольно допустила бестактность по отношению к его профессии и учреждениям, с которыми психиатр работает. – Я имела в виду…

– Вы имели в виду психиатрическую лечебницу, я полагаю? Да, думаю, Элеонора Кочетова в конце концов там и окажется.

– Это решит суд, – холодно заметил Лицкявичус. – Но, насколько я понимаю, ничего особенного предъявить Кочетовой нельзя: она никого не убивала и даже не давала таких распоряжений. Что она, в сущности, сделала? Воспользовавшись услугами сговорчивого врача, изолировавшего пациентку больницы от связи с миром, выкрала картину, которую всегда считала своей собственностью. Вряд ли ее удастся обвинить в организации преступления – эта привилегия целиком принадлежит Урманчееву…

Дверь в кабинет Карпухина приоткрылась. Молодой человек в форме, похоже, удивился при виде незнакомцев, сидящих в нем в отсутствие хозяина, и поинтересовался:

– А где майор Карпухин?

– В допросной, – отозвался Лицкявичус.

Парень испарился, но через пару минут мы увидели его входящим в комнату для допросов. Склонившись над ухом Карпухина, офицер начал что-то быстро говорить. Майор молча выслушал его, а потом отпустил кивком головы. На лице Элеоноры застыло выражение напряженного ожидания, но Карпухин на нее даже не взглянул. Зато он посмотрел прямо в камеру и внезапно широко улыбнулся. Такая улыбка, наверное, бывает у аллигатора, которому неожиданно удалось найти добычу покрупнее кролика.

– Что? – спросил Павел, как будто мы могли ответить на его вопрос. – Что происходит, а?

– Думаю, сейчас мы все узнаем, – пробормотала Вика. – Или не сейчас, – добавила она.

Потому что Карпухин, сорвав со спинки стула пиджак, выскочил за дверь, даже не позаботившись насчет допрашиваемой. Кочетова растерянно приподнялась, потом снова опустилась на сиденье. И в этот момент я почему-то испытала к актрисе острый приступ жалости.

– Не надо, Агния, – тихо посоветовал Павел, очевидно, наблюдавший за выражением моего лица. – Она того не стоит. Разумеется, как и любой человек, эта женщина тоже имеет право на снисхождение, но вам не следует переживать по ее поводу, поверьте!

– Александра Орбах увела у нее… – начала я и осеклась, чувствуя, что заговорила языком Элеоноры. – В общем, на мой взгляд, у Кочетовой имелись некоторые основания не любить ее. Вам так не кажется?

Павел посмотрел на меня. Он напомнил мне сейчас большого бассет-хаунда: лицо психиатра было понимающим и печальным.

– Нет, но меня все-таки интересует, куда сорвался майор! – воскликнула Вика. – Мог бы хоть намекнуть нам, что ли…

Мы решили, что не имеет смысла смысла торчать в кабинете человека, который неизвестно когда вернется. Дежурный на вопрос Лицкявичуса о Карпухине лаконично ответил: «На выезде».

Только в машине Вики, вызвавшейся подбросить меня до дома, я вспомнила о предложении, полученном от Олега. Причем не сама, а из-за удивленного вопроса девушки о «невероятной красоте» на моем пальце. Оказывается, я бессознательно вращала кольцо. Я отговорилась шуткой, но сама подумала о том, что в следующую нашу встречу мне придется дать ответ Шилову.

* * *

Между тем пора было возвращаться в больницу. За день до начала рабочих будней с раннего утра я лихорадочно приводила в порядок свои вещи. Телефонный звонок застал меня как раз между стиральной машиной и гладильной доской. Это оказался Лицкявичус.

– Можете выйти сейчас? – спросил он, как всегда, без предисловий.

Я немедленно сорвалась, даже ничего не объяснив маме. Глава ОМР ждал меня в кафе напротив, расположенном в недавно построенном доме. Кафе называлось «Оазис».

– Карпухин взял Урманчеева! – выпалил Лицкявичус, едва я приблизилась. Глаза его горели: пожалуй, я еще не видела его в таком возбуждении.

– Да ну?! Где? Как?

– В Московской области при попытке сесть в рейсовый автобус. Не представлял, что у майора такие обширные связи: по его ориентировке работали люди во многих регионах. Едва Урманчеева сцапали, Карпухину сообщили. Он не стал дожидаться доставки «клиента» и сам поехал забирать его.

– Урманчеев заговорил? – нетерпеливо спросила я.

– Вообще-то это уже не имеет значения.

– Вот как? Почему же?

– Потому что перед отъездом за Урманчеевым майор не преминул заглянуть к Власовой и сообщить ей «приятную» новость. Та немедленно вызвала адвоката и заявила, что все расскажет.

– С чего вдруг? – удивилась я.

– Не понимаете? Она же, в попытке отмазаться, с Урманчеевым станет соревноваться, кто больше грязи на другого выльет!

– А получится?

– Теперь – ни за что! – уверенно ответил Лицкявичус.

Я почувствовала облегчение, которое невозможно описать словами. А ведь еще вчера мне казалось, что моя работа в Светлогорской больнице ничего не изменила, никому не помогла.

– Думаю, – продолжал между тем глава ОМР, – вам приятно будет узнать, что двое спасенных с «дачи» идут на поправку. К счастью, они оказались еще крепкими старушками и не оправдали надежд Урманчеева и Власовой на скорый уход из жизни естественным образом.

– А Орбах?

– Все еще в коме, – покачал головой Лицкявичус. – Нельзя спасти всех, Агния, просто надо принять то, что есть, и не переживать по поводу того, что не сбылось. Хорошо, хоть двое выжили, и больше никто не пострадает от рук Урманчеева и Власовой. В Светлогорку направлена комиссия – не такая, в которую в свое время входил я. Кстати, этому немало поспособствовал ваш приятель Евгений Окунев. Надо надеяться, что больницу как следует «вычистят», раз и навсегда. Одновременно с этим к ответственности привлекут и заказчиков преступлений. Карпухин уверен, что судебное разбирательство наделает немало шума!

– А как же медсестра Наташа?

– Урманчеев утверждает, что имел место несчастный случай. Наташа, по его словам, совершенно зарвалась. С самого начала у них существовала договоренность – работать только с наличностью, никаких банковских операций, которые можно отследить, и уж тем более никаких документов. Однако Наташа планировала уехать за границу, и деньги, получаемые от Урманчеева, ее больше не устраивали. Ей требовалась одна большая сделка, и медсестра, не посоветовавшись с подельниками, выбрала для достижения цели одинокую, как ей казалось, старушку…

– Полину Игнатьевну!

– Совершенно верно. Гаврилина уже начала потихоньку приводить в действие свой план и поставила Урманчеева перед фактом: либо тот помогает Наташе заполучить дарственную на квартиру пациентки, либо она отнесет в милицию записи, украденные из кабинета психоаналитика. Тогда-то Урманчеев и понял, насколько опасна девушка, ведь ее жадность могла подвести их с Власовой под монастырь. Кроме того, психоаналитик не из тех, кто стерпит шантаж. Он разозлился особенно потому, что вы поняли: с инсулиновыми шприцами что-то не так и поставили в известность Марину. Видимо, Урманчеев почувствовал, что события выходят из-под контроля, и решил разобраться с нахальной сестричкой. По его словам, он просто пригласил Наташу поговорить. Та отказывалась внять голосу разума, требовала сразу и много, грозилась выдать и его, и Власову. Завязалась потасовка, в результате которой девушка выпала в окно.

– Вы верите, что Урманчеев непреднамеренно это сделал? – недоверчиво спросила я.

– Возможно, и так: все-таки он не убийца, потому что не приложил руку к смерти ни одного из пациентов, старики умерли сами, так как им не была своевременно оказана надлежащая врачебная помощь. Надо сказать, у мужика мораль развита на уровне неандертальца, несмотря на все его таланты: он считает, что всего лишь «ускоряет» события, которые неизбежно случились бы в ближайшем будущем, но только никто от этого не выиграл бы.

– Вы о чем? – переспросила я.

– Помните, гипнотизируя вас, он рассказывал притчу о лекаре, пытавшемся обмануть смерть?

Я покраснела, как мне показалось, до корней волос. Надо же, а я уже почти забыла о позорном сеансе гипноза и о записи, которую так мечтала заполучить, чтобы о нем не узнали другие!

– Так вот, – словно не замечая моего смущения, продолжал Лицкявичус, – Урманчеев жил именно этими принципами. У него была своя логика: те, кого он использует в своих целях, все равно долго не протянут, поэтому надо успеть получить с них хоть что-то, пока есть такая возможность.

– Он пытался как-то воздействовать на меня при помощи притчи?

– Не думаю. Павел говорит, что у всех психиатров существуют свои методы введения людей в транс: некоторые ставят расслабляющую музыку, другие придумывают какие-то присловья. У Урманчеева имелось несколько таких «сказочек», и он чередовал их, работая с пациентами – со всеми, а не только с теми, за которых ему платили заказчики преступлений. По иронии судьбы вам, Агния, досталась именно притча про лекаря. Да, кстати, пока не забыл…

Лицкявичус принялся шарить в карманах своего пиджака. Через минуту он извлек маленькую кассету и положил передо мной на стол.

– Это… то, что я думаю? – спросила я.

– Ну, если вы думаете, что здесь содержится запись вашего с Урманчеевым сеанса, то да. Можете ее забрать: она не понадобится прокурору, потому что доказательств по делу и так более чем достаточно.

Я схватила кассету, словно от нее зависела моя жизнь.

– Вы слушали запись?

Лицкявичус покачал головой и слегка улыбнулся:

– Не потребовалось, ведь Павел вкратце пересказал мне все, о чем узнал, загипнотизировав вас. Не волнуйтесь, Агния, эту запись никто не слышал. Вы можете уничтожить ее или оставить как напоминание… Так я, получается, должен вас поздравить?

Способность Лицкявичуса неожиданно менять тему всегда ставила меня в тупик. Вот и сейчас я не сразу поняла, о чем идет речь.

– Когда состоится знаменательное событие? – Он указал на мой палец, на котором посверкивал подарок Олега.

– Я… еще не знаю, – заикаясь, пробормотала я. – Мы пока не обсуждали. Я, вообще-то, еще не…

– Послушайте меня, Агния, – прервал мой лепет глава ОМР, не отрываясь глядя мне прямо в глаза. Его зрачки расширились, почти перекрыв радужную оболочку. – Выходите замуж. Человек не должен жить без пары – это тяжело и плохо для здоровья, я вам как врач говорю. Даст бог, еще детей нарожаете!

– Да вы что, Андрей Эдуардович, какие дети?!

– Никто не знает, как дело повернется. Шилов – хороший человек, и вы друг другу подходите. Он ведь не возражает, что вы вступите в наши ряды? Я так и думал. Шилов даст вам свободу, о которой мало кто из замужних женщин может мечтать. А вы, Агния, насколько я могу судить, натура свободолюбивая, не выносящая запретов и ограничений в отношении собственной личности. Шилов, по-моему, это понимает.

– Но я еще даже не знаю, стану ли членом ОМР! – возразила я.

– А по-моему, уже знаете, – спокойно парировал Лицкявичус. – Вика перешлет вам бланк заявления по электронной почте.

Он поднялся со своего места, прихватив пиджак и кладя на стол деньги за выпитый нами кофе.

– И еще раз – примите мои поздравления!

Через стекло я наблюдала за тем, как глава ОМР вышел на залитый солнцем тротуар, как переходил на противоположную сторону улицы, где припарковал свой автомобиль. По дороге он смешался с толпой вьетнамцев, двигавшихся к расположенному неподалеку общежитию. Его высокая фигура резко контрастировала с приземистыми, похожими на детские, фигурками восточных гостей города, а седая шевелюра – с их черными и блестящими в солнечных лучах волосами. Но вот Лицкявичус сел в машину, завел мотор и – сорвался с места, словно пилот «Формулы-1».

Потом я перевела взгляд на свою правую руку. Кольцо было там, где ему и положено, – на безымянном пальце. К столику подошла официантка и, устало глядя куда-то в сторону, поинтересовалась, буду ли я еще что-то заказывать. Подумав, я попросила чашку кофе и пирожное и в ожидании заказа принялась снова глазеть в окно – на прохожих, спешивших по своим неотложным делам, на пробегавших мимо детей и старушек с собачками, направлявшихся в парк.

День, как и предсказывали синоптики, обещал быть отличным.

Примечания

1

Читайте об этом в романе И. Градовой «Коктейль Наполеона». Издательство «Эксмо».

2

Читайте об этом в романе И. Градовой «Окончательный диагноз». Издательство «Эксмо».

3

Подробнее об этом можно прочитать в романе И. Градовой «Коктейль Наполеона». Издательство «Эксмо».

4

Читайте об этом в романе И. Градовой «Коктейль Наполеона». Издательство «Эксмо».

5

Подробнее об этом можно прочитать в романе И. Градовой «Коктейль Наполеона». Издательство «Эксмо».

6

Подробнее читайте в романе И. Градовой «Окончательный диагноз». Издательство «Эксмо».

7

Подробнее можно прочитать в романе И. Градовой «Коктейль Наполеона». Издательство «Эксмо».

8

Читайте роман И. Градовой «Коктейль Наполеона». Издательство «Эксмо».

Content

Ирина Градова
Пациент скорее жив

* * *

Примечания