Елизавета Дворецкая

Огнедева

Предисловие

Перед вами книга, посвященная жизни славянских племен от Волхова до Днепра в конце X века. Старая Ладога, ныне поселок Волховского района Ленинградской области, была и остается совершенно особенным местом. В те времена, когда большинства знаменитых летописных городов еще не возникло, она уже существовала, более того — оказывала немалое влияние на международную торговлю и даже политику. Все знают, что именно здесь обосновался князь Рюрик, явившийся на Русь где-то во второй половине X века. Но как выглядела та Ладога, которую он застал? К тому времени ей исполнилось уже сто, а то и сто пятьдесят лет, и ее существование отнюдь нельзя назвать безоблачным. С середины V века — именно тогда выходцы из Скандинавии основали здесь первое поселение — примерно каждые 30–50 лет Ладога переживала коренной переворот, вернее даже будет сказать, катастрофу. В огне пожаров сгорали дома, население погибало или уходило, уступая место другому. Славяне сменяли варягов, варяги — славян. Приход Рюрика с его дружиной стал пятым переломом в жизни Ладоги. Так какой же она была к тому знаменательному дню, когда будущий основатель Русского государства сошел на зеленый берег под ярко-синим ладожским небом? Что за люди в ней жили?

Прежде всего, русскими или русами они себя тогда еще не называли. Совсем наоборот — слово «русь» для них обозначало безжалостных врагов, тех самых воинов из морских дружин шведского побережья, которые нередко являлись сюда, чтобы грабить, увозить в плен и даже пытаться захватить власть над землями волховских словен. Ладожане жили на самом краю Варяжского моря, в постоянной опасности, но именно через Ладогу восточное серебро поступало на Север, и здесь соединялись торговые пути со всех сторон света. У них не было князей с дружинами, и в случае заморского набега дружиной становились они сами — кузнецы, рыбаки, охотники и торговцы.

Ладожский воевода Домагость не зря гордился своими дочерями — умницами, красавицами, от бабки унаследовавшими мудрость древних волхвов. Старшая, Яромила, носит в себе благословение богов, но и ей хочется жить и любить, как всякой обычной девушке. И вот однажды он приходит к ней — Князь Высокого Пламени, так похожий на одного из богов, но подаривший ей настоящую страстную любовь. И кем бы он ни стал для далеких потомков, для нее он — единственный на свете мужчина, которого она готова ждать вопреки всему. Ее сестра Дивляна — бойкая и задорная, может быть, немного легкомысленная, даже не знает поначалу о том, какие чудесные силы в ней дремлют, и упорно отказывается от выпавшей ей высокой чести ради того, чтобы просто быть с тем, кого она любит. Одной из дочерей Домагостя суждена удивительная доля — ей предстоит стать женой князя далекой земли и проложить племенам дорогу в будущее, о котором раньше никто и думать не мог. А у них ведь есть и третья сестра, Велеська — она еще мала, и как знать, что из нее вырастет?

То, чему летописец потом уделит несколько скупых строк, записывая предания и легенды полуторавековой (для него) давности, на самом деле было целой эпохой — эпохой перелома, навсегда изменившей жизнь целых народов. Судьбы племен и судьбы отдельных людей причудливо переплетаются, и только по прошествии веков станет ясен истинный смысл всего происходящего. А пока люди, знатные и простые, хотят лишь счастья для себя, мира для своей земли, благополучия потомкам. Что двигало героями легенд, что посылало их в судьбоносные походы? Попробуем увидеть в них обычных живых людей — они ведь не знают, что будущее припасло для них местечко в школьных учебниках, а кому-то даже памятник в бронзе… И Рюрик, и Олег, и Аскольд так же далеки от мыслей об этом, как каждый из нас. Стоит обычный весенний день, ослепительно белые облака отражаются в синей воде Волхова, несущего лодьи[1] торговых гостей. Все еще только начинается…

Это эпоха, о которой даже Нестор-летописец со товарищи толком ничего не знал, но с тех пор наука значительно расширила возможности писателя. При работе над романом использовалось множество материалов из разнообразных источников — археологических исследований, малоизвестных скандинавских саг и легенд, народной культуры славян и их многочисленных соседей. Это глубина, лежащая под первыми, самыми ранними страницами русских летописей. Вы увидите страну, которой не знал даже Нестор.

Глава 1

Ладога, 890 год

С вершины Дивинца поднимался столб дыма, хорошо видный в ясный весенний день. Это означало, что по Волхову идут от моря варяжские корабли — первые в это лето. Приближался к концу месяц березень, и Домагость, ладожский старейшина и хозяин самого крупного в нынешней Ладоге гостиного двора, так рано их не ждал — думал, как всегда: справим Навью Седмицу, отгуляем Красную Горку, а там и за летние хлопоты примемся. Но приплыли, так приплыли.

С мыса над устьем Ладожки было хорошо видно широкий Волхов внизу и лодьи на нем. Первым весенним гостем оказался старый знакомый — Вестмар Лис. Домагость сразу узнал его, увидев на носу передней снеки рослого, довольно худощавого мужчину лет тридцати пяти, со светлыми волосами, заплетенными в косу, светлой бородкой, в широких розовых штанах, крашенных корнем марены, синей верхнице и лисьей безрукавке мехом наружу. Приятели шутили, что Вестмар носит лисью шкурку, чтобы ловчее вести свои торговые дела. На груди у него красовалась железная гривна с двумя подвесками в виде молоточков, которые называются «торсхаммер» и которые так любят уроженцы Земли Свеев. В этот раз с Вестмаром пришло аж три корабля — то ли разбогател за прошедший год, то ли нашел новых товарищей. Наметанным глазом Домагость оценил сложенный груз: тюки, обернутые от морской воды тюленьими шкурами, бочонки — видимо, соль. На тюках, бочонках, просто на днище сидели, плотно прижавшись друг к другу, десятка два женщин — все молодые, одетые в потрепанные рубахи, серые и грязно-черные. Надо думать, пленниц везет на продажу. Значит, собрался не до Ладоги и обратно в Варяжское море, а дальше, на Волжский путь. Вестмар Лис был одним из немногих, кто решался изредка отправляться в те края — до булгарской земли. Потому и людей так много вел с собой — меньшим числом слишком опасно. Обычно варяжские торговые гости являлись в Ладогу, обменивали свои товары на местные и в то же лето отправлялись обратно, чтобы успеть с ладожскими мехами и медами попасть в какие-нибудь вики при Варяжском море, где на этот товар была хорошая цена.

Посмотрев, как первый из кораблей входит в устье Ладожки, Домагость спустился с мыса и пошел к берегу — встречать. Вестмара Лиса он знал хорошо — в прежние годы они немало вечеров провели вместе, распивая то пиво, то брагу, обсуждая дела всех на свете стран и народов, о которых Вестмар, посещающий в год два-три вика, знал довольно много.

Когда Вестмар сошел на берег, Домагость уже ждал на мостках, ведущих от воды до гостиного двора, по привычке засунув пальцы за пояс и широко расставив ноги, как истинный хозяин этой земли. Возле него стояли сыновья, ради такого случая бросившие работу: Доброня и Братоня, оба прямо из кузни, в передниках из бычьей кожи, а еще Велем и даже тринадцатилетний Витошка, младший. За спиной толпились пять или шесть челядинов, готовых помочь, если надо, с переноской груза. И позади всех, поодаль, перед дверью дома, собрались Домагостевы женщины — жена, дочери и челядинки. Прибытие первого гостя в году — всегда событие, всегда радость для людей, полгода не видевших новых лиц. Весь свободный от работы народ, привлеченный дымом над Дивинцом и видом идущих кораблей, бежал отовсюду — посмотреть, кто приехал, что привез.

— Хейль ду, Вестмар Халльвардссон! — Домагость приветственно поднял руку. За полтора века совместного проживания ладожане настолько свыклись и сроднились с варягами, что даже малые дети здесь могли связать несколько слов на северном языке, а уж в семействе Домагостя легко объяснялись даже челядины. — Привет тебе! Порадовал ты нас, мы еще и ждать не начали. Хорошо ли добрался?

— Поздорову ли, Домагаст Витонещич? — в ответ по-словенски выговорил Вестмар. Он довольно хорошо знал словенскую речь, хотя некоторые звуки ему не давались. — Рад видеть тебя живым и довольным. Если я первый, то у тебя есть место? У меня в этот раз много людей, а еще рабыни. Я надолго задерживаться не хочу, но если у вас еще холодно по ночам, то нужно найти им место под крышей. Это все молодые женщины, и мне хотелось бы довезти их живыми и по возможности здоровыми. Они и так ослаблены, их захватили давно и уже больше месяца возят по морю: сначала в Хейдабьюр, потом на Бьёрко.

— А что так — цены не давали? — Домагость окинул взглядом головы пленниц. Люди Вестмара тем временем начали понемногу переносить груз с кораблей на берег, челядины Домагостя покатили бочонки по мосткам к клети.

— В Хейдабьюре, говорят, с прошлого лета очень низкие цены на рабов, их из Бретланда привозили очень много. Иггвальд конунг не стал продавать их там и привез на Бьёрко, а там боги послали ему меня. Мы сторговались очень выгодно: полмарки за каждую сейчас и еще полмарки — когда продам и вернусь. Я не мог упустить такой удобный случай. Но теперь мне придется везти их на Олкогу.[2] Хорошо еще, уговорил Фасти Лысого и Хольма Фрисландского поехать со мной. Иначе у меня не хватило бы людей для такой поездки. А что тут у вас? Как ваши соседи? Твой родич с озера Ильмерь[3] еще не провозгласил себя конунгом?

— Да кто ж ему даст?

Следом за Вестмаром с корабля спустились два парня, на вид лет шестнадцати-семнадцати, и остановились за спиной варяга — оба в простой некрашеной одежде, один в вязаной шапочке, другой в войлочной. Лица их с едва пробившимся юношеским пушком выражали скрытое недоумение и надменную замкнутость — как у простачков с хутора, впервые оказавшихся среди множества незнакомых людей и боящихся ударить лицом в грязь.

— Да это никак твои сыновья? — с улыбкой заметил Домагость, окинув юнцов любопытным взглядом.

Вестмар оглянулся.

— Нет, это сыновья моей сестры, — слегка скривившись, ответил он. — Младшие. Старший унаследует усадьбу, а этих двоих она хочет пристроить к торговому делу и попросила меня взять их с собой. Их зовут Свейн и Стейн, сыновья Бергфинна. Если не запомнишь, кто какой, не беда.

— Свеньша и Стеньша, стало быть! — Домагость усмехнулся. — Ну, это нам запомнить не мудрено, у меня самого шурь Свеньша, Синибернов сын. Дивляна! — закричал он, обернувшись к дому, и призывно взмахнул рукой.

Возле двери дома стояли две девушки, с любопытством разглядывая гостей. Всякий понял бы, что это родные сестры, погодки или около того, в самой поре, что называется, маков цвет. У обеих были золотисто-рыжие волосы, мягкие, густые и пышные, с задорными и милыми кудряшками на висках и надо лбом. Старшая, Яромила, повыше ростом, могла считаться настоящей красавицей, так что дух захватывало при взгляде на ее белое лицо с правильными чертами, красивый нос с легкой горбинкой, тонкие черные брови с маленьким надломом, оттеняющие голубые глаза. При этом сразу было видно, что она умна, обладает ровным нравом и умеет со всеми ладить. На весенних девичьих праздниках она уже лет пять была единодушно избираема Лелей, а на Ярилиных днях водила девичьи «круги» и запевала песни во славу весенних богов. В нарядно вышитой светлой рубашке из беленого льна, с пышным венком на золотисто-рыжих волосах, она выглядела истинной Солнцедевой. Вестмар однажды обмолвился, что на булгарских торгах смело просил бы за такую красавицу столько серебра, сколько она сама весит, и непременно получил бы. Милорада, мать девушек, скривила губы, подумав, не обидеться ли на такую «похвалу», но Домагость только хмыкнул: привыкнув оценивать людей, особенно женщин, как возможный товар, Вестмар Лис дал Яромиле наивысшую цену.

На зов отца подошла ее младшая сестра. Однако и при виде нее Вестмар невольно приосанился и даже провел пальцами по усам.

— О, Диви… лин! — Вестмар попытался правильно выговорить ее имя, но получилось не очень, и он продолжил на родном языке: — С каждой весной она становится все красивее. Удивительно, что еще никто ее от вас не увез, — но я очень рад этому.

Девушка поклонилась, пряча улыбку. К этой весне Дивляне исполнилось шестнадцать лет, и, по мнению ладожан и заезжих гостей, она мало чем уступала старшей сестре. Со светло-рыжими волосами и белым лицом, на котором, однако, по весне появлялось немного веснушек, с яркими серыми глазами, черными бровями и ресницами, небольшим прямым носом, подвижная, веселая, она всегда будто искрилась радостью и жизнелюбием, и мать в детстве называла ее «искорка моя». Даже то, что Дивляна была невелика ростом, делало ее облик еще более драгоценным, словно золотой перстень, который хоть и мал, но дорого стоит. Сообразительная и бойкая, она не робела многочисленных торговых гостей, среди которых прошла вся ее жизнь, но умела оберегать свое достоинство. И то сказать: среди ладожских дев никого не нашлось бы выше родом, чем дочери Домагостя. Прадедом их, ни много ни мало, был ильмерский князь Гостивит, а дед Витонег стал первым ладожским старейшиной после изгнания руси,[4] и он же вел словенские дружины, сбросившие в Нево-озеро Люта Кровавого и его людей.

— Возьми этих двоих, отведи в дом, — велел Домагость, показывая ей на племянников Вестмара. — Это сестричи его.

— И пусть они не устраиваются на лавках с таким видом, будто уже умирают, а готовят места для всех моих людей, — напутствовал их Вестмар. — Да уж, случись мне их продавать, я бы много не выручил… — пробурчал он себе под нос.

Дивляна засмеялась, бросив лукавый взгляд на двух юных гостей, имевших растерянный и довольно глупый вид. Они много слышали об этом вике — Альдейгье, которую на морях называли Воротами Серебра. Однако вид ее их разочаровал — ничто здесь не говорило о легендарных богатствах, уже более ста лет протекающих этим путем с Севера на Восток и обратно. Вик Альдейгья был обычным поселком, причем маленьким. От подножия мыса, где они находились, в поле зрения попадало не более десятка строений, из них большим был только гостиный двор, а остальные — обычные срубные жилища, беспорядочно разбросанные на возвышенной части берега среди проток и обрывистых склонов, которые сами по себе служили поселению неплохой защитой. Здесь же впадала в Волхов небольшая темная речка, заросшая болотной травой и кустами. Углубленные в землю избы казались еще меньше, чем были на самом деле. Между ними, на заросших пустырях, кое-где виднелись черные полоски свежевскопанных огородов, паслись козы, веревками привязанные к колышкам. Лежали у воды рыбачьи челны, сушились сети, на кустах у малой речки сохли выстиранные рубахи и порты.

— Этот вик такой маленький? — с разочарованием спросил у девушки парень в вязаной шапочке. — А мы слышали, что это один из крупнейших виков на Восточном пути.

— Это еще не все, — ответила девушка. — Здесь только мы да Братомеровичи, да Синиберновичи и Вологор с семейством, все наше сродье, а там дальше тоже люди живут. — Она показала вдоль берега Волхова. — На несколько верст еще… ну, на целый «роздых», по-вашему. Здесь много людей. Правда, не так много, как при свеях, когда тут сидел ярл Лют Кровавый и дань собирал. Зато теперь мы сами себе хозяева и дани никому не платим.

— Зато теперь нет дороги по Восточному пути, — пробурчал парень в войлочной шапочке. — Раньше, при свеях, серебро текло рекой, а теперь… Дядя говорил, что люди, которые живут вдоль Восточного пути, враждуют между собой и все норовят собрать как можно больше с проезжающих торговцев, а то еще и ограбить! Только наш дядя Вестмар может ездить здесь, потому что у него хватает ума договориться со всеми и достаточно сил, чтобы защитить свой товар.

— У нас не ограбят! — заверила Дивляна. — До порогов целыми доедете, а там уж мы не в ответе, там с Вышеслава словенского спрашивайте, если что… Вы что же, думали, серебро легко добывается?

Гостиный двор стоял довольно близко от берега, в окружении клетей для товаров, кузницы, бани и прочего в этом роде. Пройдя через пристройку-сени, племянники Вестмара Лиса оказались в доме, напомнившем родной Свеаланд — здесь были ряды столбов, подпиравших кровлю, но стены из бревен. Земляной пол покрывали широкие деревянные плахи, а вместо открытого очага, привычного для северян, в середине располагалась печь из камней и глины, окруженная небольшими деревянными переборками.

— А это зачем? — то ли Стейн, то ли Свейн кивнул на печь и переборки.

— Онучи сушить, — мягко и почти с состраданием — жаль ведь человека, если он такой дурак! — ответила девушка, глядя на гостя, как на неразумное дитя. — И чулки. А товары складывать — сюда. — Она показала в сени и на гульбища, идущие вокруг всего здания, что делало его более вместительным.

Но долго разговаривать с гостями Дивляне было некогда — мать позвала ее, и она убежала, — только пышная рыжая коса мелькнула. У Домагостевой жены Милорады теперь хватало заботы — надо было сразу накормить почти сотню человек, включая пленниц. Спешно послав двух челядинов на Волхов — купить у рыбаков побольше рыбы, — обеих старших дочерей она увела в клеть осматривать припасы. Хлеба весной не было почти совсем, а остатки Милорада берегла для поминаний Навьей Седмицы, зато еще имелась подвядшая репа и сколько угодно кислой капусты.

— Не знаю, скажут свинью резать — будет мясо, — рассуждала она. — Витошка! Беги к отцу, спроси, свинью резать? А ты, Велем, возьми вот репу да неси на берег — Вестмар просил женщин накормить побыстрее, а то боится, не дотянут. Скажи, если есть совсем слабые, молока ведро дам.

Велем, или Велемысл, если полностью, третий сын Домагостя, тут же взвалил на плечи мешок репы и пошел на берег, куда свей уже вывели пленниц. В двадцать один год Велем был рослым, сильным, и отец полагался на его помощь и разумение во всех своих делах: и когда зимой ездил по чудинским поселкам, скупая меха, мед и воск для перепродажи варяжским гостям, и когда летом принимал этих гостей в Ладоге. В свободное время Велем помогал старшим братьям в кузнице и вообще не чурался никакой работы. При этом он был очень общительным, разговорчивым, дружелюбным и бойким, порой даже излишне шумным, и уже лет пять избирался вожаком всех ладожских парней — баяльником, как это называлось. Зимой он возглавлял ватагу, которая, по старому обычаю, до весны отправлялась в лес добывать меха, и сам не раз ходил на медведя. Из этих схваток Велем вынес несколько шрамов на плечах и даже на лбу, отчего у него правая бровь была попорчена, но он не смущался и не боялся, что девки любить не будут. Любили его за удаль и веселость, да и лицом он был не так чтобы красавец, но довольно хорош: с правильными чертами, по-мужски грубоватыми. Русые волосы, с таким же рыжеватым отливом, как у сестер, только темнее, расчесанные на прямой пробор, красиво лежали над высоким широким лбом, который указывал на присутствие в его жилах части варяжской крови, на лбу и щеках темнело несколько оспинок, оставшихся от перенесенной в детстве болезни. Короче, третий сын у Домагостя получился хоть куда, и все в Ладоге были уверены, что со временем он займет одно из первых мест среди ладожской старейшины.

Ты пчела ли, моя пчелынька,

Ты пчела ли моя белая,

По чисту полю полетывала,

Ко сырой земле прикладывалась,

— пел Велем по дороге, и тяжесть мешка ничуть ему не мешала. Ясный весенний день, радость и воодушевление от приезда гостей, нарушившего скуку каждодневного существования, собственная молодая удаль — этого было довольно, чтобы петь.

На берегу уже дымил костер. Двое или трое варягов, оставленные Вестмаром для присмотра за пленницами, развели огонь и повесили над ним большой черный котел с водой. Велем опустил рядом мешок, и один из варягов знаком предложил ближайшим пленницам приняться за чистку, для чего вручил им два тупых ножа с короткими лезвиями и деревянными черенками. Пленницы покорно принялись за работу. Велем окинул их любопытным взглядом. Все рабыни были молоды — само собой, старух не повезли бы через три моря, поскольку плата за них не оправдает прокорм в пути, — и одеты в почти одинаковые рубахи тускло-черного и серого цвета. Изможденные лица выражали покорность и смирение. Никто не плакал, не рвался, никого не нужно было связывать. Впрочем, с привезенными издалека пленниками почти всегда так. Они уже смирились со своей участью, а бежать им здесь некуда.

Почти у всех оказались короткие волосы — не длиннее чем до плеч. У некоторых на головах были грязные повязки и покрывала, но по тому, как плотно они прилегали к головам, делалось ясно, что косы под ними не скрываются. «Это что же — вдовы?» — подумал Велем. Вдовы обрезают волосы после смерти мужа и выходят снова замуж не раньше, чем отрастут косы. Но где варяги набрали сразу столько молодых вдов? «Да нет, — сам себя поправил сообразительный Велем, — тут дело в другом». Эти женщины стали вдовами после того, как разбойные морские дружины пришли на их землю, поубивали всех мужчин, а их жен, оставшихся без защиты, полонили.

— Как у вас дела? — весело расспрашивал его один из торговых гостей, невысокий и лысый, — видимо, это и был Фасти. — Еще не выбрали себе конунга?

— Да зачем нам конунг? — Велем улыбнулся. — Мы и сами как-нибудь. Сестру мою позапрошлой осенью замуж выдали в Дубовик — теперь там у нас родня, от нас поклонитесь, вас и приютят.

— А у тебя много сестер осталось?

— В девках три.

— Значит, хватит еще на три города, — посчитал Фасти. — А когда кончатся сестры, как же мы поедем дальше?

— Вот с этим. — Велем показал на меч у пояса варяга. — Говорят, этим ключом все двери отпираются.

Он хотел спросить, откуда привезли этих странных женщин, но мать позвала его, и пришлось спешить на зов.

Ко сырой земле, к зелену лужку,

Да ко цветику ко лазореву!

— доносилось до костра.

Забот Домагостевым домочадцам хватало: приехавших надо было разместить, перенести товар, устроить под крышей то, что боится дождя, приготовить на всех еду. На костре возле двора челядины Грач и Ворон опаливали свиную тушу — несло горелой щетиной. Пробежала Дивляна с лукошком яиц; увидев Яромилу с ведерком молока, Велем взял у сестры ношу и глазами спросил, куда нести.

Тем временем старшие из гостей спешили заручиться покровительством местных богов, как того требовал обычай всех торговых людей. Шагах в ста от устья Ладожки, там, где она сливалась с речкой под названием Улайоки — Заключка по-словенски, — над глубоким омутом располагалась довольно широкая площадка святилища. Здесь, перед большим белым камнем, выступающим из земли, был сложен из камней жертвенник, а по трем сторонам его возвышались деревянные идолы трех богинь: Марены с серпом, Макоши с веретеном и Лады с кольцом. Сюда, богиням-покровительницам Ладоги, все торговые гости приносили жертвы, после того как еще по дороге почтили Велеса в его святилище, что ниже по реке. Зная о прибытии гостей, к белому камню собрались жрицы богинь: три старухи, три женщины и три девушки. Каждая тройка встала перед идолом своей покровительницы: женщины — в середине, старухи и девушки — по бокам. Тут Вестмар, Хольм и Фасти снова увидели знакомые лица: средней в ряду женщин стояла Милорада, а в ряду девушек — Яромила, ее старшая дочь. Еще в прошлом году старух возглавляла бабка Радогнева, мать Милорады, и таким образом женщины из Домагостева рода были представлены среди служительниц всех трех богинь: бабка, мать и внучка.

— О, великие богини — Дева, Мать и… Мать Матерей! — Подойдя во главе своих товарищей, Вестмар почтительно поклонился.

Краем глаза окинув жриц, он отметил, что некоторые из них с прошлого его приезда сменились: не было старухи Радогневы, и две девушки по обе стороны от Яромилы тоже оказались новые. Одна из старух и одна из девушек — чудинки родом, судя по лицам и уборам, изобилующим костяными подвесками. Все понятно: старые жрицы Марены умирают, юные жрицы Лели выходят замуж и передают свои обязанности другим. Только Яромила все еще здесь: Домагость так ценит свою старшую дочь, на которой, как тут верят, лежит особое благословение, что никак не подберет достойного ее жениха.

— Я, Вестмар сын Халльварда, по прозвищу Лис, родом из Свеаланда, снова приехал на вашу землю и привез товары: двадцать шесть молодых пленниц, десять мечей из Рейнланда, сорок бочонков соли, тридцать бочонков вина, — и теперь хочу увезти пленниц на реку Олкогу, а вино, мечи и соль продать здесь, если найду хорошего покупателя. Я прошу вас о покровительстве, чтобы никто не навредил мне на вашей земле и чтобы я смог вести торговлю как можно выгоднее. А вам в благодарность я подношу дары!

Вестмар сделал знак, его люди поднесли ларь. Открыв его, он каждую из девяти жриц оделил подарками: одним досталось по отрезу хорошего сукна, другим — по красивому кувшину из Страны Фризов с узорами из белого олова, остальным — по бусине: кому хрустальная, кому стеклянная, кому сердоликовая, круглая или затейливо ограненная. Бусины эти стоили так дорого, что даже у состоятельной женщины они все были наперечет, и появление новой обсуждалось товарками, как весьма значительное событие. И еще потому ладожские старухи, женщины и девушки лучших исконных родов стремились получить право служить богине, что, кроме почета, это приносило немалую выгоду от таких вот подношений торговых гостей.

В благодарность за дары старшие жрицы поднесли варягам пива в чаше, передавая тем самым благословение своей богини, в омут вылили по кувшину молока, и теперь гости могли со спокойной душой приниматься за дела. А жрицы вернулись к повседневным хлопотам, в том числе Милорада и Яромила, от которых благополучие гостей зависело в самом прямом смысле.

Вы цветочки ли, мои цветики,

Цветы алые, лазоревые,

Вы голубые, бело-розовые!

— пел Велем, проходя мимо берега. От костра уже несло запахом вареной рыбы. Яромила только что хвасталась ему варяжским подарком: тремя бусинами из медово-желтого сердолика, округлыми, с множеством мелких треугольных граней, такими красивыми, теплыми даже на вид! Дивляна, изнывая от зависти, просила подарить ей хоть одну, упирая на то, что у Яромилы от тяжести ожерелий скоро переломится шея.

Да вы души ли красны девушки,

Да вы ступайте во зеленый лес гулять,

Да вы поймайте белу рыбу да на воде,

— распевал он, смеясь и вспоминая спор сестер.

— Эй! Бьела риба! — весело окликнул его кто-то.

Велем обернулся. Его звал один из варягов, который вместе с Фасти присматривал за пленницами. В руке он держал старую деревянную ложку — потемневшую, обгрызенную, да еще и треснувшую по всей длине — и при этом смотрел на ложку, висевшую на поясе у Велема — новенькую, из липового дерева, промасленную льняным маслом, приятного золотистого цвета. Тот сам ее вырезал на днях — руки у него с детства росли как надо — и украсил черенок узором-плетенкой. Варяг улыбнулся и жестом показал, что хотел бы эту ложку получить. Видимо, он был здесь в первый раз и сомневался, что его поймут.

Кивнув, Велем спросил по-варяжски:

— Что дашь?

Он думал, что ему предложат какую-нибудь ерунду: пуговицу или гребешок подешевле, да и то только потому, что обед уже готов, а хлебать нечем. Ладожским девушкам он резал ложечки за поцелуй — а что еще она стоит, ложка-то? Но с варягом он целоваться не станет, как ни проси! Подумав об этом, Велем ухмыльнулся. Варяг похлопал себя по поясу и бокам, отыскивая, что бы предложить в обмен, а Фасти вдруг потянул его за рукав и показал куда-то вправо от костра.

— Вот, если хочешь, ее возьми. Насовсем возьми. Выходишь — будет твоя.

В стороне от костра прямо на земле лежала одна из молодых пленниц. Еще две сидели рядом, сжав пальцы, и шептали что-то, не поднимая глаз, а третья, молоденькая, держала ее за руку, свободной ладошкой утирая слезы. Лежащая была неподвижна и вообще не слишком походила на живую. Велем подошел поближе, пригляделся. Вроде бы еще молодая… во всяком случае, тощая, все кости торчат, а лицо под слоем грязи толком и не разглядеть… Он наклонился пониже и уловил тяжелый запах запекшейся крови.

— Она что, ранена? — Велем повернулся к варягам. Никаких ран или повязок на лежащей видно не было.

— Да нет. — Фасти пожал плечами. — Десять дней назад, когда Вестмар их покупал, она выглядела вполне здоровой. У нее, видно, что-то женское. Это не заразно, не бойся. Но мы ее не довезем, она скоро умрет. Забирай: если сумеешь вылечить, то получишь молодую красивую рабыню за стоимость деревянной ложки. Это очень выгодная сделка, можешь мне поверить! — Варяг заулыбался. — В Бьёрко такая обычно стоит марку серебром, а в Серкланде — марок двадцать пять-тридцать! Клянусь Ньёрдом!

Велем еще раз посмотрел на девушку. Исхудалая, грязная, на вид все равно что мертвая, она и правда стоила едва ли больше этой ложки, да пожалуй, и того меньше, потому что ложкой еще два года можно пользоваться, а пленница, скорее всего, до вечера не доживет. Но если доживет…

Ладога — не Шелковые страны, молодая рабыня здесь стоит два сорока куниц или две коровы. Но Велем не отличался жадностью, ему просто стало жалко девушку. Ведь помрет и никто о ней не пожалеет. Вручив варягу свою ложку, он поднял пленницу на руки. Она, казалось, совсем ничего не весила, и, едва он стронул ее с места, в нос ударил тяжелый запах крови. Ладоням сразу стало мокро и липко. Почти весь подол ее рубахи оказался в крови, но на грязно-черном сукне ее почти не было видно.

Одна из товарок, сидевших рядом, пошевелилась, сказала что-то, сделала движение, будто хотела задержать, и не сразу выпустила безвольную руку подруги. Слезы из ее глаз полились сильнее, она закрыла лицо ладонями. Две другие только проводили Велема горестными взглядами.

Когда Дивляна и Яромила, продолжавшие делить бусины, увидели, как к дому подходит братец Велем, неся на руках одну из варяжских пленниц, они от изумления открыли рты. Потом Дивляна метнулась за матерью. Милорада, которую дочери спешно позвали, узнав, в чем дело, совсем не обрадовалась.

— Или у нас забот мало, чтобы умирающих еще подбирать? Ну, зачем ты хворую бабу притащил, когда у нас Никаня? — Она с укором посмотрела на своего единственного сына, не говоря вслух, чтобы не привлечь беды, но подразумевая: очень глупо нести чужую больную женщину в дом, где сидит невестка, которой вот-вот предстоит родить.

— Что парню знать про эти дела? — вступилась за него челядинка Молчана.

— Ну, мне ее подарили. — Велем пожал плечами. — Не в Волхов же теперь бросить!

— И куда ты ее положишь? И так цыпленку присесть в доме негде.

— Ее сперва в баню нужно, — заметила Дивляна, которая, вытянув шею, рассматривала приобретение брата, по-прежнему покоившееся у него на руках. — Она, похоже, с прошлого лета не мылась.

— Ну вот и мой ее, — велела мать. — А мне и без того дел хватает. Потом позовете, я посмотрю.

Велем отнес девушку в баню, а отловленный Дивляной Витошка приволок ей охапку чистой соломы. Растопили печку, нагрели воды. Яромила с Дивляной торопливо обмыли чужеземку, опасаясь, как бы она не умерла у них на руках. Пленница действительно не была ранена, а причиной кровотечения, видимо, стала какая-то женская хвороба. Потом позвали мать.

Пленнице сильно повезло, что она досталась не просто добросердечному парню, а сыну Милорады. Жена Домагостя была первой в Ладоге жрицей Макоши, самой знающей ведуньей. Осмотрев больную, она послала дочерей в клеть за травами и горшками, а сама поманила Велема.

— Она, видно, дите скинула примерно с полсрока или меньше, — сказала Милорада. — Вот и кровит. Оно понятно: возили через три моря, да впроголодь, да всякое такое…

— Выживет?

— Как Макошь даст, как Суденицы напрядут. Она хоть и мелкая собой, а не совсем девчонка, Ярушки нашей, пожалуй, ровесница.

На лавке Милорада разложила льняные мешки с сушеными травами, останавливающими кровь: змеиный корень, мышиный горошек, дубовая кора… Очиток хорош, когда уже много крови потеряно, синий зверобой помогает раны заживлять и силы восстанавливать… А вот спорыш — гусиная травка — самое оно, для того и нужно, если кровь идет изнутри и не уймется никак. От женских хвороб хорошо помогает. И Милорада принялась готовить настой. А пока трава настаивалась, подняла руки над телом лежащей девушки и негромко запела:

Калиновым мостом

Шли три сестрицы,

Мары дочерицы:

Малина, Калина, Шипина.

Не умели они

Ни шити, ни прясти,

А только умели

Сечи-рубити,

Реки выпускати:

Одна река водяная,

Другая река огняная,

Третья река кровяная.

Водяною огонь заливати,

Кровяною кровь унимати![5]

Когда женщина рожает, она открывает ворота в Бездну — ту, откуда приходит все живое и куда уходит все мертвое. На это время она сама становится Мареной — той, что переводит через огненную реку. Потому находиться рядом с роженицей опасно, и помогающие ей должны обладать особыми знаниями. А здесь все было еще хуже: Бездна открылась до срока, когда новая жизнь еще не могла войти в мир живых, а значит, через ворота должна была пройти смерть. По мере того как вытекала кровь, в Бездну утекала жизнь. И чтобы это прекратилось, нужно было просить о помощи Темную Мать.

Милорада лучше всех в Ладоге понимала такие вещи. Свою силу она унаследовала от предков по матери — знаменитого рода Любошичей, «старшего рода», как его называли, когда-то давно первым из людей словенского языка пришедшего на эту землю и получившего особое благословение ее богов. По преданиям, начало роду положил некий муж по имени Любош, и он же поставил над Волховом городок, названный Любошин. И было это очень давно — гораздо раньше, чем Словен со своим родом пришел на Ильмерь-озеро и основал Словенск, из которого род словен расселился по берегам Небесного озера Ильмерь. А Любошичи были другого корня — говорили даже, будто пришли они с далекой полуденной реки Дунай. Со словеничами они не всегда ладили, но тем не менее именно Любошичи оставались в низовьях Волхова старшим родом, имеющим первые права на эту землю, все ее угодья и благословение богов. Род был многочисленный и богатый. В иные времена в городке над Любшиным омутом жили больше сотни человек. Любошичи ковали железо, лили бронзу и серебро, изготавливали редкостной красоты уборы и торговали с окрестной чудью. Даже варяги, полтора века назад поселившиеся на другом берегу Волхова, в устье речки Альдожки, уважали их и старались поддерживать мирные отношения.

Пока не пришел свейский конунг Ерик. И раньше случалось, что кроме мирных поселенцев и торговцев являлись на Волхов боевые корабли грабителей, но по большей части любошичам, живущим за высокой, в семь «больших локтей»,[6] земляной стеной на каменной основе, удавалось отбиться. Но Ерик конунг пришел, чтобы полностью подчинить себе эту землю. Огромное войско осаждало Любшу, пока не захватило ее. Все мужчины и многие женщины погибли, детей и подростков увезли вниз по Волхову и где-то на Волжском пути продали в чужие земли. Оставшихся сделали челядинами, чьей долей было служить новым хозяевам. Варяги отстроили полуразрушенный городок, и в нем поселился воевода Лют. На самом деле его звали Льот ярл сын Кольгрима, но ладожане быстро прозвали его Лютом — ибо лют был и немилостив. Обложив податями все население, словенское и чудское, до которого только могли дотянуться, варяги не довольствовались этим: если подати задерживались, они разоряли селения, а всех пленных продавали на Волжский путь.

И сгинул бы род Любошичей без следа, если бы не волхва Ведомира. Сама она тоже была из Любошичей, но вышла замуж и давно жила на дальней окраине Ладоги. Служительница Марены, она не имела детей, но знала, что Волхов-батюшка не простит людям исчезновения старшего рода. К тому времени от Любошичей осталась в живых только одна девочка десяти лет от роду — Радуша. Но никого из своей челяди Лют-воевода словенам не отдал бы. И тогда Ведомира придумала хитрость. Через рыбаков она передала для девочки настой особого зелья, и, выпив его, Радуша заболела: у нее начался жар, она лежала без памяти и бредила. Потом в Любшу явилась и сама Ведома. На недуг какой-то девчонки никто из хозяев не обратил бы внимания — и помрет, невелика потеря, — но волхва сказала, что болезнь заразная и опасная, весь городок может вымереть. Тогда ей велели забрать девчонку и даже приплатили слегка. Ведома сама вынесла ничего не осознающую, пышущую жаром девочку к реке, где ее ждали в лодке верные люди.

Выходить Радушу удалось с трудом — пять лет прожившая впроголодь, та оказалась слишком слаба. Но все же она выжила, окрепла и выросла. Лет через пять Ведома выдала ее замуж, снова вернув в Ладогу, — теперь уже не в Любшу, а на другой берег, где в устье Ладожки жили словены. И боги отплатили ладожанам, спасшим от гибели старший род своей земли. Еще через пятнадцать лет от варягов удалось избавиться; Любошин, где они засели, был уничтожен, и словены вернули себе власть над этой землей. До самой смерти бывшая Радушка, а позже — знаменитая Радогнева Любшанка, считалась мудрейшей женщиной, чародейкой и травницей, получившей от Ведомы по наследству древние знания старшего рода. Свою старшую дочь Милораду она выдала за Домагостя, сына Витонега и внука последнего словенского князя Гостивита. Бабка Радогнева умерла в прошлом году, прожив довольно долгую жизнь, но до того успела всему обучить своих трех дочерей.

Возможно, обо всем этом вспоминал Велем, когда нес на руках умирающую чужеземную рабыню. Руками волхвы Ведомы боги когда-то спасли их материнский род, так, может, и ему дан случай угодить богам, избавив от гибели эту чужачку?

Заговором и настоем кровь удалось остановить, но поить ее зельями нужно было по три раза в день. Велем сам взялся выхаживать несчастную пленницу и, усевшись рядом, стал выстругивать из чурбачка новую ложку. В первые дни он даже спать ложился рядом с ней на овчине, несколько раз за ночь поднимался и смотрел, как она, давал воды, кормил с ложки жидкой кашей. Когда его звали помогать по хозяйству, Велема сменяла какая-нибудь из сестер или челядинок. Яромила и Дивляна жалели девушку: не старше их, она столько перенесла, и если бы не Велем, то уже была бы мертва! А ведь жалко! Когда с нее смыли грязь и она немного ожила, стало видно, какая она красивая. Стройная, с правильными чертами, большими карими глазами, тонкими, изящно изогнутыми черными бровями, она, пожалуй, на рынке в Шелковой стране потянула бы и на две тысячи серебряных шелягов, как говорил Фасти Лысый. Вымытые волосы чужеземки оказались темно-рыжими и густыми, красиво вьющимися. Уже к вечеру она пришла в себя, но ничего не говорила, не отвечала, если к ней обращались, и в глазах ее читалось недоумение. Она явно не понимала, где находится, что с ней случилось, кто и почему о ней теперь заботится.

Глава 2

Через несколько дней подошла Навья Седмица — срок, когда души предков на целых семь дней прилетают к потомкам, когда их чествуют и угощают, прося благословения и помощи на весь наступивший год. В первый день для них топят бани, оставляют там горячую воду, душистые веники с травами, а через маленькие окошки спускают наружу беленые полотенца, вышитые особыми навьими знаками, — дорожки, по которым души сюда войдут. Сами хозяева в это время в баню не ходят и стараются даже к ней не приближаться. А второй день — Родоница, время посещать родовые жальники. И как ни хотелось Вестмару Лису поскорее уехать со своим нежным живым товаром на Волжский путь, где далеко на юге его ждали блестящие груды козарского серебра, в эти дни никто не мог ему помочь — ладожане чествовали предков.

Когда Яромила с Дивляной подошли к реке, Велем с Витошкой уже сидели в лодке. Причем Витошка не шутя устроился на весле, хотя грести через Волхов ему явно было пока не по силам. В свои тринадцать он еще не начал по-настоящему расти: оставался маленьким, щупленьким, доставая Дивляне только до плеча. Он родился прежде срока, и Домагость в душе беспокоился, что младший сын никогда не догонит старших. То ли дело Велем — рослый, плечистый, он в одиночку вскидывал на плечо бочонки и мешки, которые иным приходилось носить вдвоем.

Лодка ждала под невысоким обрывчиком, где за полосой песка шириной в пару шагов лежало несколько крупных валунов, серовато-розовых, гладко обточенных речной волной, и имелась прогалина в осоке. Рядом с ней стояла в воде другая, в которой устроилось семейство вуя Свеньши, брата Милорады: он сам с женой и детьми — Кологой, Туроберном, Добраном, Льдисой и Ведомкой.

— Что-то долго собираетесь! — Туроберн замахал руками. — Ранятины уплыли уже! Дотемна вас ждать, что ли?

Солнце садилось, бросая на широкую реку яркую пламенную дорожку. Но вечер в самом конце месяца березеня был светел, до темноты оставалось еще далеко.

— Ничего, успеем! — Дивляна улыбнулась двоюродному брату.

— Веляну не видали? — окликнул их сам вуй Свеньша.

— Матушка за ней пошла, все вместе явятся.

Спустившись к воде, девушки встали на крайний валун и с помощью старшего брата перебрались в лодку. Сложили корзины с приношениями: блинами, вареными яйцами, кашей и пирожками, на которые пошли драгоценные последние остатки прошлогоднего зерна.

— Что матушка-то не идет? — спросил Велем, помогая Дивляне сесть. — Вуй Ранята со своими уплыл уже.

— А вон и Аскол! — Льдиса из своей лодки показала вдоль по Волхову, где приближались в лодке Ивор и Аскол — сыновья вуйки Велерады.

На Родоницу, вторник недели Вешних Дедов, все потомки бабки Радуши собирались на родовое угорье — жальник возле заброшенной ныне Любши, лежащей в паре верст вниз по Волхову, на другом берегу. Дожидаясь родичей, вуй Свеньша, второй сын Радогневы, рассказывал о судьбе бабки своей внучке Ведоме. Ей, получившей имя в честь давно умершей спасительницы рода, зимой исполнилось семь лет и вскоре предстояло идти в Велешу — Велесово святилище, отвечать на вопросы жриц, чтобы получить свой первый родовой поясок. Остальные, хоть прекрасно обо всем этом знали, тоже слушали, глядя на клонящееся к краю небес багровое солнце, и огненная дорожка на воде вызывала в душе образы пламени над Любшей… над Ладогой… над Словенском… Та война, избавившая словен от власти варягов, была долгой и кровопролитной. Не только Любша, но и сама Ладога сгорела дотла. И теперь еще на пустырях между новыми дворами видны следы старых пожарищ, и в особые ночи можно услышать плач непогребенных, ненайденных, неупокоенных…

— И с древних пор так ведется, что деву из Любошичей сам Волхов-батюшка на служение себе избирает, — рассказывал вуй Свеньша, крепкий толковый мужик, умелый резчик по кости, всегда озабоченный делами многочисленной родни. — На ней благословение земли лежит, потому ее называют Девой Альдогой. Она Волхову служит, как прабабка Ведома служила, и бабка Радуша, и Милорада, ее дочь старшая. А если уж очень худое время, если разгневается на людей Волхов-батюшка и три дня подряд назад будет течь — значит, хочет, чтобы Дева Альдога к нему пришла. Сейчас это вон Ярушка, — он кивнул на Яромилу и улыбнулся им с Дивляной, — а как замуж выйдет, к другой сестре перейдет. Да ты-то не бойся, — он ласково погладил светловолосую головку с маленькой косичкой, еще без ленты, с простой тесемочкой, — это служение через дочерей передается, значит, из тех девушек будут выбирать, которые от Милорады, Велерады или Гневорады родились.

На родовой жальник надлежало попасть на закате, когда солнце уходит в Кощное. Ивор и Аскол подвели лодку к тем же камням; по тропе спускались наконец-то появившиеся Милорада с младшей дочерью, одиннадцатилетней Велеськой, ее сестра Велерада со своими дочерьми: тринадцатилетней Оловой и маленькой Синяшкой. От Синиберна, мужа бабки Радогневы, в род впервые попали имена варягов, за несколько поколений изменившиеся и приспособившиеся к словенскому языку, а вуйка Велерада сама вышла замуж за свея, поэтому четверо ее детей тоже получили варяжские имена. И хотя в имени Синяшки — Синелады сейчас уже никто не признал бы старинное северное имя Сигнехильд, его по старой памяти считали варяжским. В Ладоге, за полтора века сжившейся с варягами, таких имен было много. Здороваясь с парнем по имени Сокол, никто уже не думал о том, что его деда тут звали Сокольга, а прапрадеда, первым из рода обосновавшегося на Волхове, — Скъяльг. Сёльви превратился в Ольву, Хедин — в Единца, и все же имена предков возрождались в поколениях снова и снова, приобретая удивительное своеобразие в этом месте на грани миров.

Наконец все расселись, мужчины и взрослые парни взялись за весла, и вереницы лодок тронулись через реку. Небо оставалось светлым, но заходящее солнце бросало на воду пламенные отблески, и оттого казалось, что лодки идут не по волнам, а по огню.

Уж ты ель моя, ель высокая,

Как стоишь ты, вечно зеленая,

От имени Велесова нареченная,

Ронишь хвою свою на Мать Землю Сырую,

Хранишь воду Мертвую да воду Живую,

— запела Милорада, когда лодки вышли ближе к середине реки. И женщины подхватили вслед за ней:

Как летят по весне из Ирия Светлого

Птички певчие, сладкогласые,

Летят души предков наших

На птичьих крылах на быстрых…

Река — всегда граница миров, граница живого и мертвого, своего и чужого. Дивляна пела вместе со всеми, чувствуя, как мурашки бегут по спине — словно сами призываемые предки уже касаются кожи своими невидимыми крыльями. Из года в год, с тех пор как ей исполнилось семь, она совершала этот путь, и каждый раз ее наполняло чувство, будто они не просто пересекают широкий Волхов, а уезжают из мира живых в то загадочное место на меже, которое можно посещать и живым, и мертвым. Так оно и есть: жальник принадлежит и той стороне, и этой. И все же с каждым гребком, делаемым могучими руками Велема, с каждым словом песни, которую она пела вслед за матерью, душой все сильнее овладевал священный трепет, чувство близости к иному миру.

Соберемся мы на Горку на Красную,

Справим по вам, Деды, страву честную,

Запалим мы для вас крады огненные,

Вознесем мы вам, Деды, требы обильные!

Разноголосое пение неслось снизу и сверху по течению, словно пела сама река. Этим вечером по всему Волхову наблюдалось оживление: везде виднелись лодки, идущие в основном к Велеше, где располагались многочисленные родовые угорья ладожских обитателей. В лодках сидели мужчины, одетые в по-особому вышитые «поминальные» рубахи, женщины — в «печальных» поневах, темно-синих и без узоров, носимых год после смерти кого-то в семье и потом надеваемых в Дедовы дни. Женщины придерживали корзины и горшки с подношениями, в иных лодках лежали связанные черные барашки. Барашка в жертву вез и вуй Свеньша — в этом году была его очередь.

Высокий мыс возле устья Любши зеленым длинным горбом заметно вдавался в синюю гладь широкой реки. Выбираясь на берег по ту сторону Волхова, все притихли и оглядывались немного боязливо; дети, даже подросшие, жались поближе к родителям. Велеська держалась за руку матери, Витошка — за руку Велема. Витошка, кстати, мог бы и не ходить: его предков на Любшанском жальнике не было, но он нарочно увязался за родными, желая еще раз поглядеть на памятное место.

Городок располагался на мысу у впадения в Волхов речки Любши. Со стороны берега протянулся высокий вал из глины, возведенный на основе каменной кладки. Поверх вала раньше шли деревянные срубы — городни с заборолом, но они сгорели, когда дед Витонег во главе словенских дружин выбивал оттуда остатки воинства Люта Кровавого. Сгорели и все внутренние постройки, площадка заросла кустами. Столько горьких воспоминаний было с этим связано, что даже после изгнания руси наследники рода Любошичей не решились снова обосноваться в родовом городище — слишком много мертвых там осталось.

Обойдя гиблое место, потомки бабки Радуши попали наконец на само угорье. Здесь Любошичи в течение нескольких веков хоронили своих умерших. На вершине большого кургана уже виднелись люди: старший из материных братьев, Рановид, со своими сыновьями Раноберном и Синиберном, их женами и маленькими детьми. Мужчины расстелили принесенные овчины, женщины разложили угощение: кашу в широких горшках, вылепленных своими руками, пироги, блины в глиняных мисках, крашеные яйца, пиво в корчагах. Девушки и девочки показывали друг другу яйца, окрашенные и разрисованные к этому дню, соревнуясь, у кого вышло красивее. Самые нарядные яйца получались у Яромилы, самой старшей из Радушиных внучек: покрасив яйца в желтый березовым листом, она разведенной охрой расписала их разными затейливыми узорами, нарисовала даже двух небесных олених.

Милорада, как старшая женщина в роду, встала на вершине кургана и подняла руки. Все затихли, выстроившись позади нее. И она протяжно закричала:

Святы-честны Деды!

Щуры да Пращуры рода!

Кличем-зовем вас —

Ходите до нас!

Все родичи хором подхватывали за ней оклички, и над курганами разносилось:

Ворота Ирийские распахните,

На потомков своих поглядите,

Силу свою даруйте,

С нами, честны, пребудьте!

И все замерли, вслушиваясь в свист ветра над берегом и пытаясь разобрать в нем шорох невидимых крыльев.

Дивляна слушала вместе со всеми, но даже сейчас не могла отвлечься от своих мыслей. Родоница — только один день Навьей Седмицы, второй по счету. А когда придет седьмой, последний день — Красная Горка, тогда пойдет веселье. В этот день впервые в году женихи присматривают невест, с которыми будут вместе справлять обряды в честь Лады и Ярилы, и если не на Купалу, то осенью, после Дожинок, уведут избранницу в свою семью. А Дивляне, второй дочери Домагостя и Милорады, этой осенью будет самый раз идти замуж. Породниться со старейшиной Домагостем, потомком словенских князей, желающих хватало, но Домагость пока выдал замуж только старшую дочь, Доброчесту, рожденную от чудинки Кевы, за парня из городка Дубовик, лежащего выше по Волхову. Для дочерей от Милорады он пока не нашел подходящей пары — прямые наследницы крови старшего рода воплощали власть над этой землей и ценились дороже прочих невест. Даже Яромила, которой было целых восемнадцать лет, все еще ходила с девичьей косой. Но Дивляна, мечтавшая о замужестве лет с восьми, уже не первый год с трепетом встречала каждую весну — а вдруг теперь ее судьба решится?

Она-то знала, чего ждет от судьбы и чего ей хочется. И эти мечты были ей так дороги, что она даже не решалась заговаривать о них ни с матерью, ни тем более с отцом, опасаясь услышать, что все это глупости и никак не может быть. Но почему же глупости? Чем она и… он не пара? Если только за осень и зиму он не нашел себе жену там, в Плескове… Она, правнучка последнего словенского князя, второй женой быть не может, только старшей… Сердце замирало при мысли, что он мог не дождаться ее, и Дивляна беспокойно теребила кончик косы. Вскоре все выяснится. Если он приедет сюда на Купалу, значит… Но до Купалы еще так долго ждать! Весь травень-месяц и почти весь кресень. Казалось бы, за зиму ей следовало поуспокоиться, но чем ближе была весна, тем сильнее возрастало ее нетерпение. От тоски и жажды, чтобы Купала пришла поскорее, щемило сердце и было трудно дышать. Дивляна уже устала от своего ожидания, тем более тяжкого, что ни с кем, даже с сестрой, она не решалась об этом поговорить. Яромила не поймет: она слишком разумна и всегда все делает правильно. Вот разве что Велем… Он добрый. Он над ней не смеется, хотя и не верит, что из этого что-нибудь выйдет. А вдруг он прав? Ведь Велем — умный парень. Наверное, и правда ничего не выйдет, она все придумала, дурочка! И от этой мысли стало так больно в груди, что даже слезы выступили.

На подвижном лице Дивляны ясно отражались ее чувства и мысли, далекие от поклонения дедам, но, к счастью, родичи были заняты другим. Принеся жертвы, они уселись на расстеленные кошмы и овчины, чтобы разделить угощение с умершими предками. В землю на кургане закапывали крашеные яйца, первую ложку каши и первый блин клали в траву, лили пиво, медовуху и квас. С вершины курганов поднимались дымы, в сгущающихся сумерках блестел огонь.

— Велько, пойдем стрелы искать! — Витошка дергал старшего брата за рукав. — Ну, пойдем! Теперь пора!

— Да чего мы найдем там, чудо ты мелкое! — усмехался Велем. — Темно уж!

— Ницьиво не темно! — не отставал Витошка. — Правда, Туряга?

— Ну, не так чтоб темно, а если что, и пощупать можно, — рассудительно отвечал Туроберн.

В свои семнадцать он, казалось бы, мог не увлекаться такими розысками, но всем видом выражал готовность пойти, если другие пойдут. Витошка почти висел на Велеме и тянул его в сторону погибшего городища. Мальчишки, кто посмелее, иной раз ходили к любшинским валам искать стрелы и до сих пор возвращались с добычей, несмотря на то, что сборы эти продолжались лет двадцать пять.

— Да там повыбрали все, — попыталась унять младшего брата Яромила. — Сколько лет собирают, а стрелы же не грибы — сами не растут.

— А цьито же Свойка Зорин прошлой весной нашел! И я найду! Мне пригодится! Может, еще цьиво найду!

— Чего, а не цьиво! — привычно поправил Велем. Младший сын чудинки Кевы часто путал звуки «ч» и «ц», которых не различали чудины, говорящие по-словенски. — Когда научишься, чудо ты чудинское! Жениться скоро пора, а он все — цьиво да ницьиво, будто дитя малое!

— Поцьом цьулоцки, цьиловеце?[7] — поддразнила его Дивляна.

— Да ты сам сперва женись, а потом меня уцьи! Учи то есть, — поправился раздосадованный Витошка.

— Ладно, пойдем за стрелками! — Дивляна потрепала младшего брата по белесым вихрам. — Может, и найдем чего. И я с вами пойду.

— А не страшно? — Велем с усмешкой покосился на нее.

— Страшно. — Она взяла его за руку, прижалась к плечу и лукаво улыбнулась. — А все равно хочется. Пойдем, а, Велем?

— Пойдем, что с вами делать? — Велем вздохнул, а Витошка испустил радостный вопль и замахал руками:

— Синюшка, Добраня! Пойдем с нами стрелки искать!

Пока отцы и матери пили пиво, пели песни и принимались уже плясать под рожок, на котором искусно играл Ранята, младшие из двоюродных братьев и сестер наперегонки понеслись к заброшенному городищу. Дивляна бежала впереди всех, и дети с визгом отталкивали друг друга, пытаясь ее догнать. Велем усмехался, видя, как она мчится, подобрав подол рубахи, чтобы не путался в ногах. Тоже, невеста! Шестнадцать лет, замуж пора, а носится, как девчонка. Из всех сестер Дивляна, родная сестра, на пять лет его моложе, была самой любимой. С детства он следил за ней — чтобы не залезла куда не надо, не обварилась, уронив на себя горшок, поднимал ее, когда падала, утешал, когда ревела. Сколько раз он вылавливал ее из Волхова, лепил подорожник на коленки, ободранные при падении с прибрежных круч, иной раз даже искал в лесу. Чтобы было легче следить, Велем везде брал ее с собой. Удивительно, что она выросла такой здоровой и красивой. Среднего роста, Дивляна отличалась подвижностью и ловкостью, в ее сложении и чертах лица были те приятные глазу соразмерность, одушевление, живость и теплота, что лучше любой красоты. Еще бы здравомыслия ей побольше! Велем, единственный из всей родни, знал то, что она забрала себе в голову, и тревожился. Ну кому такое на ум взбредет! В Плесков! В эдакую-то даль! Три пятерицы[8] в один конец! И люди там все чужие, и случись что, из родни никого рядом нет. В Ладоге, что ли, женихов ей мало?

Может, еще обойдется, думал Велем, глядя, как Дивляна, первой добравшись до валов, ловко взбирается по крутому склону, цепляясь за кусты. Может, тот парень-то плесковский и не думает о ней, там себе девицу нашел, свою, кривичскую. И сам понимал, что едва ли. Такую не забудешь. Велем знал, что сестра сомневается и томится, но сам почти был уверен, что Вольга Судиславич только о ней и думает. Видел же, как тот на нее смотрел тогда, в Словенске…

Когда он не спеша подошел, младшие уже все были на месте и, рассыпавшись по кустам на склоне — в основном по двое-трое, потому что в одиночку страшно, — лазили, шаря в траве, ковырялись в каменной кладке среди белесых известковых плит в поисках неведомых сокровищ. Среди ребятни упорно ходили рассказы о золотом кольце, якобы найденном в ямке на валу, и хотя кольца никто не видел и даже не мог сказать, кто именно его нашел, усердия от этого не убывало.

— Ух-у! — Добран (не Доброня Домагостев, а двоюродный брат, полностью — Добронег, сын вуя Свеньши), пятнадцатилетняя орясина, спрятался за куст, а потом с воем выскочил оттуда на Льдису с Ведомкой.

Те с визгом бросились прочь, Ведомка споткнулась и покатилась к подножию вала, так что Велем в самый раз успел ее поднять. Девчонка ударилась в рев, держась за ушибленный локоть, Олова и Льдиса принялись ее успокаивать.

— Стрела это! Говорю тебе, стрела! — убеждал Витошка Аскола, показывая что-то маленькое на перемазанной ладони.

— Да сам ты стрела! Это так, обломок какой-то. Стрелы не такие!

— А будто ты много старых стрел видел!

— Да уж побольше тебя!

— А вон давай у Вельши спросим! Велем! — Оба брата кинулись к нему. — Скажи ты ему, это стрела или не стрела?

Велем взял почерневший, с рыжими потеками железный обломочек, поскреб пальцем острый край, и впрямь похожий на наконечник стрелы, но покачал головой:

— Не, на стрелу не похоже. Ты, Витошка, у Доброни или у Братони спроси, они тебе лучше скажут, что это такое.

— Слыхал, дурень! — возликовал Аскол. — Стрела тебе!

— А и спросю! — огрызнулся Витошка. — Может, это еще полуцьсе стрелы цьито-нибудь!

— Ч-то-нибудь, чудо ты чудинское!

Оглядевшись и нигде не заметив Дивляну, Велем поднялся по валу, продрался через кусты и вошел на бывший двор городища. Здесь было почти пусто: начисто сгоревшие постройки когда-то лежали грудой угля, потом заросли травой и кустарником, и теперь только по небольшим продольным всхолмлениям под мхом можно было догадаться, где и как стояли дома. Дивляна обнаружилась тут: ломая принесенный с собой кусок хлеба, она разбрасывала крошки по земле.

— Ты чего здесь творишь? — окликнул ее Велем.

— Ой! — Дивляна сильно вздрогнула и прижала руку к сердцу. — Напугал, я ведь заикаться начну!

— А чего бродишь тут одна? Тоже клад ищешь?

— Какой клад? Я души подкармливаю.

— На жальнике подкармливают.

— А вдруг и здесь кто-то есть? — Дивляна огляделась. — Ведь такая драка была страшная, если стрелы до сих пор находят. Вуй Ранята, когда моложе Витошки был, тоже находил. Сколько тут этих стрел выпустили, сколько людей загубили, жутко и подумать! А потом погорело все, наверняка не всех мертвых подобрали — некому было и некогда. Так и лежат тут под травою чьи-то косточки обгорелые, чьи-то душеньки маются: ни в Ирий, ни в белый свет назад им ходу нет.

— Так то варяги, они тут жили. От Любошичей одна бабка наша осталась, и та тогда в Ладоге жила.

— А до того? Когда Любошичей перебили, когда в первый раз тут все горело? Да и варяги… Пусть лучше упыри добрые будут и сытые, чем злые да голодные.

— Упыри! Скажешь тоже! — Велем, хоть и был взрослым, сильным мужчиной не робкого десятка, невольно поежился.

Уже почти стемнело, и только на краю неба еще виднелись сине-красные полоски. Ветер утих, и над темным берегом далеко разносилась разудалая свадебная песня, которую пели над курганами подвыпившие женщины:

У ворот моей матушки

Вырастала травушка,

Лели, Лели, Лели!

Ёли, ёли, ёли!

— подхватывали мужчины и, судя по свисту и топоту, плясали на вершине кургана, где спали их старые матушки, которым надлежало благословить народившихся потомков на скорые свадьбы. Вокруг костра метались буйные тени, и было не разобрать издалека: то ли там гуляют живые родичи, то ли призываемые предки, то ли те и другие вперемешку.

Да и кто траву стоптал,

Да и кто шелковую?

Приходили ходатаи —

Женишки богатые!

Там, на курганах, подвыпившие родичи будто праздновали новую свадьбу всех умерших и возродившихся, а здесь, на городище, все замерло навек, и только кусты бузины, выросшие на пожарищах, исподтишка следили за двумя живыми, зачем-то сюда забредшими.

— Пойдем отсюда. — Велем взял Дивляну за руку. — И правда, дождемся тут упыря какого, чего доброго…

— Пойдем только на Волхов глянем. — Дивляна потянула его в другую сторону. — Посмотрим, куда идет. Вдруг опять — на полудень?

— Темно уже. Назад поплывем — и увидим.

— Нет, я отсюда хочу.

— Зачем тебе, егоза ты неугомонная!

— Как ты не понимаешь, Велем! — Дивляна оглянулась. — А, да где тебе! Ты мужчина. А я хочу посмотреть, откуда наши прабабки смотрели… Ну, Волхова невесты… Ведь и я могла бы… Вот выйдет Ярушка замуж — я вместо нее буду…

Велем пошел за ней без возражений. Вспомнив опять мельком Вольгу, он теперь почти с надеждой подумал: а может, и к лучшему, если она уедет в Плесков? Там не достанут, если вдруг что…

«А кого достанут? — мысленно возразил он сам себе. — Ярушку? Велеську? Их, что ли, не жалко?»

Это было еще одно страшное родовое предание. Если сильный ветер шел с моря, особенно весной, под напором льда из Нево-озера Волхов принимался идти вспять. Это всегда воспринималось как знамение тяжелого года, и тогда требовалось приносить жертвы, чтобы задобрить Ящера и заручиться милостью богов. Хорошо, если недоброе знамение было недолгим, но иной раз обратное течение Волхова продолжалось по пять и по семь дней, и громады ледяной воды заливали прибрежные поселения, подмывали берега, уносили избы, губили людей и скотину. Тогда говорили, что Волхов пришел за невестой и нужно отдать ему одну, чтобы не извел всех. И не где-нибудь, а в Любше готовили для него самую достойную из дочерей старшего рода, носительницу благословения, Деву Альдогу. Невесту Волхова наряжали как на свадьбу, украшали венками и бросали в Любшин омут. Вот уже пять лет Девой Альдогой была Яромила, но выйди она замуж, и ее звание по наследству перейдет к Дивляне. Когда-то их предки выбирали новую Деву Альдогу из нескольких десятков правнучек Любоша Старого — теперь же их, внучек Радогневы Любшанки, было совсем мало.

А вчера Волхов, три пятерицы как освободившийся ото льда, шел назад. Недолго, но все видели, и по Ладоге поползли разговоры, что дурной это знак — в Навью Седмицу, когда души предков впервые за год прилетают к живым. Сегодня северный ветер стих и река текла как положено, но Велем понимал тревогу сестры. У него самого холодело внутри и сердце нехорошо замирало при мысли: а вдруг Волхов и сегодня пойдет назад? И завтра? Ветер унялся, но кто знает волю богов? Кто знает — тот молчит…

Пробравшись через бузину, они вышли к обрыву. Крутизна берега и глубокая вода внизу делали здесь стену излишней, и ничто не мешало смотреть. Правда, воды увидеть было уже почти нельзя: что-то поблескивало в последних отсветах ушедшего солнца, и казалось, что сам Волхов-батюшка в облике огромного змея ползет из Поднебесья — Ильмерь-озера — в Бездну, то есть Нево-озеро. Родовые предания говорили, что когда-то очень давно волны Нево-озера подступали прямо сюда и что Любошин в то время был настоящим городом на краю Бездны, а сам громадный Ящер воздымал здесь из волн блестящую голову, чтобы посмотреть на будущих своих невест…

Встав над обрывом, Дивляна глянула вниз и взяла брата за руку, чтобы было не так страшно.

— Велем! — шепнула она, хотя их и так никто не мог услышать. — А что бы ты стал делать, если бы…

Дивляна не договорила, но он и сам понял, о чем она спрашивает.

— Перун тебе на язык! — буркнул он, потому что отвечать не хотел, да и не знал, что отвечать. — Может, еще посватают тебя… подальше отсюда. Тогда…

— А ты думаешь — посватают? — Дивляна с надеждой взглянула на него.

— Да мне-то почем знать? Я что, вещун тебе? Ой, гляди!

Велем схватил Дивляну за плечо и повернул к обрыву. Подняв глаза от воды, он увидел огонь на дальних курганах — тех, что можно было разглядеть только отсюда. Сегодня на почти всех погребальных насыпях разжигали огни, но этот был слишком большим и бурным. Таким огнем не дедов греют — таким огнем знак подают! Знак о беде, равной обратному ходу Волхова. Весть об обычных торговых гостях подают дымом, но те ходят днем. А если огонь ночью — значит, гости не с мирными намерениями.

Об этом знали все, даже дети. Если в Нево-озере появляются корабли руси, зажигают огонь на дальних курганах. Их видели на Любше и тоже зажигали огонь. А его уже замечали с Дивинца — особой сопки возле Ладоги, могилы древнего конунга, Ингвара, первого из варяжских поселенцев, — и огонь было видно уже всему длинному, растянутому поселению.

— Нет, не может быть! — ахнула Дивляна, увидев пламя и мигом поняв, что это должно означать.

— Еще как может! Волхов обратно шел, знак подавал! Бежим скорее!

Увлекая сестру за собой, Велем кинулся прочь от пожарища, созывая по дороге младших братьев и сестер. Те, в темноте забоявшись и отказавшись от поисков, сидели плотной кучкой у подножия вала и ждали их, чтобы вместе идти назад, к старшим.

— А ну, живо все дрова искать! — гаркнул Велем, и те аж подпрыгнули. — Огонь на сопках, никак русь идет!

Не понимая, правда ли это или он так страшно шутит, чтобы их напугать, младшие загомонили, девчонки завизжали. А Велем распоряжался:

— Витошка, дуй к отцам, скажи, что на курганах огонь! А всем хворост искать, траву сухую, ветки, кусты! И скажи, чтобы отцы сюда бежали да взяли у кого что есть — кусты рубить. Девчонки, к берегу — там всякого добра волной выносит, найдете корягу какую, сюда волоките, только чтоб не очень мокрая.

Отрок умчался к курганам, и вскоре все старшие гурьбой повалили к Любошину. Увидев огонь, женщины запричитали, как недавно причитали по умершим. Мужики взяли топоры и ножи, у кого что оказалось под рукой, и кинулись рубить кусты. Первым делом нужно было предупредить Ладогу — и вскоре на той самой площадке у края вала, где сто лет назад такой же костер раскладывали их неведомые пращуры, снова запылало пламя.

Через какое-то время на Дивинце, на другом берегу, тоже вспыхнул огонь.

— Все! — Велем, усталый, закопченный, взмокший, вытер лоб рукавом нарядной «поминальной» рубахи и махнул рукой запыхавшимся родичам. — Бросай корягу, вуй Свеньша. Вон, на Дивинце горит. Отец теперь знает. Пора и нам восвояси грести.

Глава 3

Когда, переправившись через Волхов, они вернулись домой, Ладога, несмотря на позднее время, был полна огней и голосов. Костер на Дивинце все пылал, оповещая округу о возможной опасности. Домагостя не было дома, но его старший сын, Доброня, вышел навстречу родичам.

— Вы на Любше зажгли? — спросил он. — Ну, мы так и подумали. Отец людей собирает. Снаряжаться всем велел.

Старейшина Домагость, в мирные дни жрец Перуна, в случае войны становился воеводой. В последние годы люди нередко поговаривали, что не худо бы нанимать для охраны варягов, но семьдесят гривен в год, нужные для содержания хоть сколько-то достойной дружины на двух-трех кораблях, Ладога собрать не могла. Торговля теперь была совсем не та, что раньше. О прежних «жирных» временах рассказывали немногие уцелевшие старики, да еще клады серебряных шелягов, которые иногда кто-то где-то случайно находил. При руси, будь она неладна, меха и прочие товары отправляли на Волжский путь, далеко на Восток, а оттуда привозили серебряные шеляги, украшения, дорогие ткани, красивую посуду и прочее. Теперь ездить до козар стало некому — ни у кого не было столько людей и сил, чтобы одолеть тяготы долгого пути и при этом не потерять все, что имеешь.

Перед дверями Дивляна с Яромилой наткнулись на невестку, жену старшего брата Доброни. Она была чудинка, и звали ее Йоникайне, но в семье мужа это имя быстро переиначили в Никаню. Сам Домагость первую жену, Кеву, привез из чудинского поселка на реке Сяси, куда ездил за мехами. Тоже, кстати, на товар выменял, только не на ложку, а на десяток топоров. От нее родились четверо детей: Доброня, Братоня, Витошка и дочь Доброчеста. И уже после рождения двух старших сыновей Домагость взял в дом достойную его рода хозяйку — Милораду. Но и Кева без малого двадцать лет была ему верной подругой и помощницей, пока не умерла, не пережив шесть лет назад поздних родов. Прошлой зимой Доброня, взятый отцом в поездку, приглядел хорошенькую чудинскую девушку, и так она ему запала в сердце, что тут же ее и сосватали. «Внуки совсем чудины будут!» — смеялся Домагость. Теперь Никаня со дня на день ждала начала родов и сидела дома, чтобы кто из чужих не сглазил дитя. Два других старших Домагостева сына тоже не первый год уже как вошли в возраст женихов: в иные времена шестнадцатилетних сразу женили. Но теперь, пока дела были не слишком хорошие, воевода не спешил увеличивать число домочадцев и не побуждал сыновей обзаводиться семьей. Велем, любивший всех девушек, никак не мог выбрать среди них одну, а Братоня, хороший человек, в раннем детстве сильно расшибся и стал горбуном, из-за чего не решался свататься к невестам, достойным его рода.

— Цьито слуцьилось? — заметно коверкая слова, спросила чудинка, переводя тревожный взгляд с одной золовки на другую. — Поцьито все крицьать? Где Доброня?

— Огонь на курганах, как бы не русь! — воскликнула Дивляна, прежде чем Яромила успела дернуть ее за руку. — У нас огонь зажигают, когда с моря чужие корабли идут!

— Руотси? — Никаня прижала руку к груди.

— Ну да, они, проклятые.

— Не бойся, их всего-то один корабль, — заговорила Яромила, обняла ее и повела в дом. — Видно, с пути сбились. А у нас мужиков много, народ не робкий — как пришли, так и уйдут.

— А поцьито все крицьать?

— Да пьяные потому что, Родоница же сегодня, медовухой все налились по самые брови.

Никаня, похоже, поверила, по крайней мере, плакать раздумала. Яромила обладала удивительной способностью утешать, убеждать и успокаивать. Казалось, сама ее красота разливала вокруг покой и умиротворение.

Перед домом толпились родичи: в основном мужчины и парни; подходили и соседи. В этот день все ладожане пировали на своих жальниках, но теперь поминальные гуляния были прерваны, мужчины собрались на торгу возле устья Ладожки, поспешно вооружившись. На случай возможного набега у каждого из мужчин Ладоги имелось оружие здешнего же изготовления: топор, копье, иной раз меч, выкованный по образцу варяжских, хотя и не такого хорошего качества. Все были одеты в «поминальные» рубахи с узорами Марены и предков, многие были во хмелю, отчего кричали особенно возбужденно и громко. Уже подоспели почти все старейшины, не было только деда Путени, который, как сообщил его зять Головня, слишком перебрал поминального пива. Но поскольку с дедом это случилось сегодня не в первый раз, Головня, как самый толковый из мужиков рода, привык его заменять. Святобор, Творинег, Честомил были здесь со своими сыновьями; главы родов, родственных Домагостю — варяг Вологор, муж Велерады, и Рановид, старший брат Милорады, — тоже подоспели вовремя. Все говорили и кричали разом, над берегом стоял гул множества голосов, метались факелы. Иногда свет пламени из подходящего к берегу челнока падал на воду, и тогда казалось, будто кто-то выглядывает оттуда, поднимает темную голову со дна, любопытствуя, о чем шум.

Как и полагалось воеводе, Домагость не растерялся и успел снарядить и выслать дозорный отряд под водительством кузнеца Зори, умелого и надежного мужика, к озеру — узнать, велика ли русская дружина и где она сейчас. Женщинам велено было идти по домам — собирать съестные припасы и самые необходимые пожитки на случай, если придется бежать из Ладоги и прятаться в ближних лесах. Некоторые послушались, но многие толпились тут же у мыса, боясь пропустить новости.

— Что случилось? — Сквозь толпу пробился Вестмар Лис, за которым спешили оба племянника и два его товарища — Фасти и Хольм. — Сюда идут викинги?

— Похоже на то, — сурово отозвался Домагость.

— Тогда мы уходим немедленно. Где Свартбард, у которого наши лодки?

— Лодьи возьми, если сговорился, только людей, чтобы через пороги вести, сейчас никто тебе не даст. Не до того нам, не можем мы мужиков на пороги отсылать, когда на нас этот змей из озера идет.

— Как это — не дашь людей? — возмутился Фасти. Он почти не говорил по-словенски, но понимал довольно сносно. — Вы обязаны давать людей для порогов!

— Вы со Святобором о лодьях сговорились — лодьи получите. А мужики на вас работать не пойдут, пока тут их дома жечь будут.

— Они не пойдут, Фасти! — Вестмар положил руку на плечо кипятящегося товарища. — Где эти викинги, сколько их? Кто их вождь, вам что-нибудь об этом известно?

— Мы могли бы предложить им выкуп за нас, наших людей и товары, — заметил Хольм, рослый худощавый человек с ярко-рыжими волосами и розовым лицом. Фрисландским его прозвали за то, что ему случалось нередко посещать Фрисландию, но родом он был свей. — Лучше отдать им одну седьмую или даже одну пятую наших товаров, но сохранить в целости жизнь и прочее добро. Вестмар, если мы выберем из наших пленниц пять-шесть самых приятных на вид и предложим викингам на выкуп, они наверняка согласятся!

— Зачем им наши пленницы, когда они получат всех здешних женщин? Они пришли сюда за серебром!

— Но у нас нет серебра!

— Тогда они захватят и продадут вас самих! — прервал их спор Домагость. — Вот дурни-то, спасите меня чуры! Вот что! — Он упер руки в бока и повернулся к варягам: — Людей идти за пороги мы вам не дадим. Сами будем сражаться, и если тут все загорится, корабли ваши пропадут тоже. Возвращаться вам с Волги будет некуда, плыть к себе за море не на чем. Мужиков у вас много, народ все крепкий, оружие хорошее, я видел. Так что не болтайте-ка вы попусту, а беритесь-ка за мечи! Вас почти сотня да нас сотня — глядишь, и отобьемся, еще, даст Перун, добычу возьмем!

— Если вздумаете со змеями этими разговоры разговаривать, я сам ваши корабли подожгу и лодей никаких не дам! — Через гудящую толпу к ним пробился Святобор, уже в стегаче и кольчуге, которую ему сработали здесь же, в Творинеговой кузне, в обмен на два сорочка куниц. Рослый, мощный, он сам напоминал не столько Велесова волхва, сколько воеводу. — Русь та далеко, а мы близко! Будут ли они с вами говорить — только Велес ведает, им все равно, чье добро грабить! А выступим вместе — и себя спасем, и добро свое. Ну, согласны?

— Он прав, Фасти! — Вестмар удержал своего возмущенного товарища, который готов был лезть в драку. — Викинги далеко, а они уже здесь. Если они и правда подожгут наши корабли, выкуп нам не поможет. Значит, Один хочет, чтобы мы послужили и ему. Мы согласны, Домагест. Но в битве мы встанем отдельно и так, чтобы прикрывать клети с нашими товарами. Я не думаю, что морской конунг согласится назначать место и время битвы. Скорее, он просто попытается высадиться и захватить все, что сможет. Высаживаться они будут, надо думать, в устье Альдоги. Там и нужно попытаться их встретить и отбросить.

— Там войско и поставим, — согласился Домагость. — Места хватит.

— Я с моей дружиной встану позади вашего строя. Мы прикроем наши клети с товарами, а заодно поддержим вас, чтобы викинги не могли разорвать ваш строй.

— Подпирать, что ли, будешь? — хмыкнул Головня. — Так мы и сами на ногах еще стоим.

— Ратники не умеют держать строй. А если викинги разорвут ваши ряды, то вы, можно считать, проиграли. Они всегда так делают — разрывают войско противника и добивают по частям.

— А пока к мысу подходить будут, обстреляем сверху, — предложил Творинег. — Они ж там как на ладони будут. Охотников у нас тут много, луки есть.

— А стрелы поджечь! — азартно воскликнул Честомил.

— А толку? — Вологор покачал головой. — Парус можно бы поджечь, но у мыса они пойдут на веслах, даже если ветер будет. Верно я говорю, Вестмар, не забыл еще, как по морям ходят? Дружина за щитами укрыта, им стрелы нипочем. А если и воткнется какая в борт, так потушат. Зато видно горящую стрелу гораздо лучше, чем простую, стрелок только выдаст сам себя. Так что смысла нет стрелы поджигать. Лучше вот что. Лучше бы, пока мы на берегу с ними биться будем, поджечь корабли.

— Это хорошая мысль! — одобрил Вестмар. — Без кораблей они как без ног, бросятся тушить. Но они оставят людей охранять корабли, к ним просто так не подойдешь. Ведь между нами и кораблями встанет само их войско!

— А если с того берега? — предложил Ранята. — Оставить там людей, а как бой завяжется, пусть плывут на лодках через реку да мечут огонь.

— Где взять столько лишних людей?

— А чудины! — сообразил Домагость. — Канерву позову, брата моей жены покойной. В поле воевать — от них толку мало, да и не станут поди. А приплыть да огнем закидать — справятся.

Ночью почти никто не спал, но до утра ничего не случилось. Зато утром в Ладогу прибыли беженцы из Вал-города — небольшого, но укрепленного поселения в устье Сяси, впадавшей в Нево-озеро дальше к востоку. Название он получил от небольшой речки Вали, притока Сяси, а может, оттого что укреплением ему служили земляные валы. По преданию, именно туда бежали потомки древнего конунга Ингвара, изгнанные из Ладоги первыми нашествиями словенских поселенцев с юга. О нем сложили длинную увлекательную сагу, а наследовал ему тоже варяг, Франмар, муж конунговой дочери Ингебьёрг. Дети Франмара и Ингебьёрг обосновались в Вал-городе и дали начало роду воевод и старейшин, которые подчинили себе округу и самовластно правили ею, будто их далекие северные предки своими землями. Последний валгородский воевода Хранимир — так теперь звучало древнее северное имя Франмар, передаваемое в роду по наследству, — был уже не молод, но пользовался уважением среди словен, варягов и чуди. Со всех поселений вдоль Сяси — и словенских, и чудских — он собирал дань, зато при нем ни один находник в реку не вошел. У него имелась неплохая дружина, набранная частью из словен, частью из нанятых варягов и даже из чуди, и, будучи помоложе, Хранимир не раз выводил свою дружину в море поискать добычи. Все это вместе делало его одним из самых состоятельных, уважаемых и влиятельных старейшин приладожской земли. И весть о его гибели, мигом разлетевшись по Ладоге, настолько потрясла всех, что люди даже не поверили.

— Убили Хранимира, воеводу нашего! — причитали женщины из Вал-города. — Убили, разорили! Ох, отец наш, кормилец, солнце наше красное, поцьто так рано закатилося? Месяц наш светлый, поцьто за облака склонился?

Беженцев было десятков пять, в основном женщины с детьми, успевшие скрыться, и всего десяток мужчин, сумевших вырваться, когда городок был взят.

— Убили! — ахнула Милорада, выбежавшая из дома при очередном известии, и, побледнев, схватилась в ужасе за щеки. — А Даряша как же?

— Она здесь, и дите с ней, — успокоил Велем, уже видевший беженцев. — Идет сейчас.

Кроме старших, Милорады и Велерады, у бабки Радуши имелась еще третья дочь — Гневорада, самая красивая из трех, обладательница золотой косы в руку толщиной и длиной ниже колен — косы, посмотреть на которую стремились даже приехавшие издалека, понаслышке знавшие об этом чуде. Дивляна с детства помнила рассказы матери об этой косе — как после бани обе старшие сестры помогали Гневуше ее расчесывать, и этого занятия им хватало на весь остаток дня. Гневорада вышла замуж очень удачно — за старшего сына одного из знатнейших ладожских старейшин, за громкий голос и неудержимую мощь в сражении прозванного Буревоем. Ее муж, Святобор, сейчас был старейшиной своего весьма многочисленного рода Буревоичей и волхвом Велеса. Гневорада умерла уже лет десять назад, но старшая ее дочь Святодара два года назад вышла замуж за Хранимира, к тому времени овдовевшего и давно вырастившего старших детей, и даже родила ему сына. О ней-то и беспокоились сестры матери, ее искали тревожным взглядом в толпе измученных беженцев.

К счастью, Святодара оказалась цела и невредима. Один из ее взрослых пасынков, Деллинг, иначе — Деленя Хранимирович, раненный в плечо, теперь возглавлял беженцев и на здоровой руке нес малолетнего сводного братишку. Вуйка Велерада с воплями выбежала навстречу, обняла племянницу, отобрала у Делени ребенка и увлекла всех к себе. Вокруг беженцев, плача и причитая, толпились женщины. Деленю Велем и Братоня увели к Домагостю, где собрались старейшины и прочие мужчины — послушать, что он скажет.

Деленя, парень лет двадцати, третий и последний из взрослых Хранимировых сыновей, единственный из мужчин семьи оставшийся в живых, еле держался на ногах, но старался не показывать ни усталости, ни горя от потери отца, братьев и всего города. По его словам, три дня назад, будто змей из бездны, возле Вал-города появился пришедший из Нево-озера на четырех кораблях какой-то русский конунг. Дружина у него была большая, и решительным натиском он захватил поселение, перебив всех, кто сопротивлялся, а остальных захватил в плен. Сам Хранимир со старшими сыновьями погиб в сражении, не сумев отбиться, — в его распоряжении была только собственная небольшая дружина и ремесленное население Вал-города, собирать ополчение не осталось времени. Он успел лишь подать знак огнем на сопках, предупреждая округу об опасности. Теперь викинги оставались в Вал-городе, но никто не ждал, что на этом они успокоятся.

Примерно то же самое рассказывали женщины в доме у Велерады. Даряша, еще в уборе замужней женщины, хотя теперь она стала вдовой, держалась довольно хорошо и почти спокойно — видимо, горе и потрясение настолько оглушили ее, что она еще толком не осознала перемен в своей судьбе и судьбе маленького сына. Яромила, Дивляна, другие сестры и невестки толпились возле нее, почти такие же ошарашенные вестью о случившемся. Всего два года назад они провожали ее, когда она выходила замуж за старого воеводу Хранимира, еще орла, несмотря на седые волосы. Святодара, унаследовавшая от матери почти такую же роскошную золотую косу, шла за него охотно, не смущаясь тем, что могла бы быть его дочерью. Они даже завидовали ей: шутка ли, выйти за воеводу и старейшину, повелителя целой волости, собирающего дань со всей реки Сяси — да это все равно что княгиней стать! С тех пор как во время свейской войны почти полностью был истреблен род словенских князей, многие знатные люди — в том числе и Домагость — могли притязать на это место, но прийти к согласию старейшинам десятка волостей было трудно, поэтому словене жили пока без князя. И вот она, Даряша, валгородская княгиня, как ее иногда называли в семье, уже вдова, еле-еле избежавшая смерти или участи рабыни! Она еще так молода, но нет у нее больше ни мужа, ни его рода, ни дома, ни владений.

Страшные предания не такой уж далекой старины оживали, Вал-город разделил судьбу Любши. Ладожане слушали с замиранием сердца, понимая, что выбери находники своей целью Ладогу, та же участь постигла бы и их. Дружину в двести человек они не отбили бы, особенно будучи застигнуты врасплох. В темноте, что ли, русь, не знакомая с этими местами, пропустила устье Волхова и ушла дальше на восток, к Сяси? Или не знала, что собой представляет нынешняя Ладога, и не решилась напасть сразу на нее?

— Да они перепутали! — устало отвечала Даряша. — Думали, что мы Ладога и есть. Мы сами не поняли сперва. Видно, они края наши плохо знают, вот и промахнулись.

Валгородские женщины причитали, оплакивая погибших и полоненных родичей. Велерада с дочерями сварила им похлебку из рыбы — с припасами весной у всех было плохо, — усадила за стол. Какая-то женщина, продолжая плакать, кормила с ложки ребенка лет пяти.

— Сиротинушка ты моя! — всхлипывала она, прижимая к себе головку малыша, который засыпал у нее на коленях, не проглотив то, что во рту. — Нету у тебя больше ни батьки, ни дедки, ни бабки… И мужика моего зарубили, золовок по-пленили! И сестер! Взорушка моя, краса ненаглядная! Где же теперь вы, голубушки мои белые, горлинки мои сизые!

— Ну, будет тебе! — унимала ее Милорада, холодея при мысли, что и ее муж и сын могли бы погибнуть под русскими мечами, а дочери попали бы в руки находников. — Может, еще увидишь их. Может, еще разобьют наши русь — и освободят ваших.

Как ни велико было горе осиротевших, усталость оказалась сильнее. Пройдя за два дня пятьдесят верст с малыми детьми на руках и почти впроголодь, те вскоре, разомлев от тепла, еды и относительной безопасности, уже засыпали кто где — на лавках, на полатях, на полу.

Старейшины, собравшиеся у Домагостя, скоро приняли первые решения. Женщин, детей и кое-что из имущества следовало отправить вверх по Волхову, в городки за порогами, куда русь на больших морских кораблях не пройдет, а самим оставаться и готовиться к битве. Можно было бы всем уйти, но ведь не увезешь с собой дома, кузни, мастерские, морские суда! Не увезешь так сразу меха, мед, воск, выменянные у чуди за последний год и приготовленные для ожидаемых летом варяжских торговых гостей, не увезешь кузнечный товар, резную кость, посуду, ткани, купленные прошлым летом у варягов и припасенные для торговли с чудью. А если все это сгорит или достанется находникам, то где и чем будут жить ладожане, даже если и спасутся сами? Торговцы не найдут здесь ни товара, ни пристанища, ни помощи, и Ладога-Альдейгья, прославленный некогда вик на Восточном море, Ворота Серебра, окончательно захиреет и сотрется из памяти людей.

Ладога, полностью открытая со стороны моря, первой оказывалась на пути врага. Несколько следующих волостей были прикрыты волховскими порогами, но в Ладоге русины захватят достаточно речных лодий, чтобы пройти пороги и спуститься хоть до Ильмерь-озера, окруженного целым ожерельем многолюдных и богатых поселений. Поэтому городки выше по реке — Дубовик, Вельсы, Хороборск и особенно густо расположенные возле Ильмерь-озера — Коньшин, Утешин, Осьмянск, Варяжск, Ярилина Гора, Словенск — ради своей собственной безопасности должны были помочь войском. Если будет время дождаться этой помощи и если тамошние старейшины не увидят в этом удобный случай избавиться от Ладоги и самим принимать первыми выгодных варяжских гостей.

Тут же решили, что провожать женщин с детьми поедет Воинег, младший Домагостев брат, и он же постарается убедить «верхних» и ильмерских старейшин помочь Ладоге, которая и так собой прикрывает их от находников.

Дивляна и Яромила вместе с младшими домочадцами ждали во дворе, пока мужчины закончат совет. Вот начали расходиться.

— Ну что? — спросили они у Братонега, который вслед за гостями вышел подышать. Невысокий из-за горба, с длинными мощными руками, резкими чертами лица, почти скрывшимися под рыжеватой бородкой, их старший брат всегда имел хмурый вид и действительно напоминал карла из северных преданий, которые живут под землей и славятся как искусные кузнецы. Но на самом деле Братоня был человеком вовсе не угрюмым, а довольно общительным и дружелюбным.

— В Дубовик поедете, к Добрянке, — сказал он, обнимая за плечи разом обеих сестер. — Отсюда подальше, пока мы тут этих выползней за хвосты похватаем и в озеро перекидаем.

— Если они нам и Красную Горку испортят, я им не прощу! — обиженно пробурчала Дивляна.

— Отстоим Красную Горку! — пообещал Братоня. — Она мне самому во как нужна!

— А тебе зачем? — Яромила с любопытством приподняла свои тонко выписанные черные брови и метнула на брата лукавый взгляд.

— А вот догадайтесь!

— Ты что, невесту себе присмотрел? — Дивляна повернулась и с восхищением заглянула ему в лицо. Обе сестры считали, что Братоня совершенно напрасно боится, будто из-за горба его отвергнут невесты, и мечтали, чтобы он тоже завел семью.

— Ну, пока не присмотрел… а вот на Красной Горке на Дивинец залезу да оттуда как следует погляжу — нет ли какой девки хорошей?

— Врешь, братец! — воскликнула Дивляна. — Ты уже присмотрел! Недаром ты всю зиму к нам на павечерницы ходил, это ты говорил только, что с Турягой заодно, чтобы парень не робел! Ты сам себе кого-то высмотрел! Ну, признайся!

— Признайся, родной! — Яромила почти повисла на нем с другой стороны. — Это не Оленица? Или Желанка? Или Огнявка Честенина? Ну?

— Нет, я знаю! — перебила ее Дивляна. — Это Родоумова вдова! Я видела, он все с ней рядом сидел. Это Родоумиха, да, Братоня?

— Девки, отстаньте! — Смеясь, Братоня взял обеих в охапку и приподнял, так что сестры, утратив землю под ногами, принялись визжать. Раскрывать свою тайну ему не хотелось. — Вот срок придет — все узнаете.

— Не орите вы так! — из Доброниной избы выглянула Молчана. — Только-только она заснула, а тут вы. Я уж думала, русь пришла!

Все трое, вспомнив о руси, испуганно умолкли. Не время было говорить о невестах.

— Да-а, — удрученно протянул Братоня. — Вон оно как поворацьивается…

Ладога наконец затихла. Смолкли крики на торгу, все затаилось в ожидании рассвета. И рассвет был уже недалек — за Волховом разливалось по небокраю белое сияние подступающего рассвета.

— И не заметили, как ночь прошла! — произнесла Яромила. — Ох, деды наши и прадеды!

— Живин день вчера был, — грустно вздохнула Дивляна. — И не почтили ее с гадами этими…

— Да уж теперь не до плясок, — тоже с грустью согласилась Яромила.

Дивляна вспомнила, о чем думала только вчера, и вздохнула еще раз. Будет ли в этом году Красная Горка и будет ли она сама к тому времени жива — лучше не загадывать.

Глава 4

Едва народ разошелся, Милорада велела дочерям собираться. Медлить было нельзя: длинные русские лодьи с красными щитами на мачтах могли показаться в любое время. Уезжать предстояло ее дочерям и Витошке. Сама Милорада оставалась с Никаней, которую перевозить было нельзя. Живот у молодухи опустился уже давно, все вот-вот могло начаться, и челядинка Молчана не отходила от хозяйской снохи. Той предстояло родить первого Домагостева внука, поэтому даже сам хозяин, как ни много дел у него было в последние дни и как ни мало мужчине полагалось вмешиваться в такие чисто женские дела, по два раза на день спрашивал, как чувствует себя невестка и не началось ли. Истомленная долгим ожиданием, Никаня плакала, боялась умереть родами, боялась родить мертвого ребенка, боялась сама не зная чего. Особенно ее тревожило отсутствие мужа — Доброня уехал к Вал-городу с дружиной Зори. Видя, что все женщины в доме собираются бежать, она поняла, что опасность нешуточная, и отвлечь ее не удавалось.

— Ничего, Макошь поможет — вот-вот Доброня вернется, а ты его сынком порадуешь, — приговаривала Милорада, пытаясь напоить Никаню отваром успокаивающих трав. — А будет дочка — и за то спасибо Ладе…

Никаня ее почти не слушала. Она поняла, что на Ладогу напали, и почти видела, как враги врываются в дом, как горит крыша над ее головой, а она не может выбраться и спасти своего нерожденного ребенка, как Доброня возвращается и обнаруживает остывшее пепелище, в котором не найдет обгоревших косточек своей молодой жены…

— Что ты слезами заливаешься, сын плаксой будет! — укоряла ее Милорада. — Все рукава измочила. Рубашку переменить не хочешь?

— Хоцьу-у! — Никаня всхлипнула и еще раз утерлась рукавом. — И простыню — я и снизу какая-то мокрая…

— Мокрая? — Милорада привстала и откинула с невестки одеяло. — Бабы! Молчанка! Бегом сюда! Воды отходят, дело пошло!

И когда вернувшийся с берега Домагость, разыскивая жену, подошел к двери Доброниной избы, та вдруг распахнулась и ему навстречу из сеней вылетела Молчана. Едва увидев его, челядинка завопила:

— Нельзя! Тебе нельзя, пока в баню отведут! Поди прочь с дороги!

— От как! — Домагость от изумления остановился и заломил шапку. — Что, началось? Вот ведь молодуха — как нарочно подгадала!

Яромила и Дивляна тем временем собирали вещи: теплую одежду, одеяла, овчины и шкуры, котлы и треноги, миски, ложки и кувшины, шатры и всякие припасы. Возможно, и ночевать еще доведется под открытым небом, а весенние ночи довольно холодны. Идти придется вместе со скотиной, а значит — медленно.

— Да-а, тебе хорошо говорить, а у меня там му-уж! — со слезами причитала Хвалинка, их подруга и троюродная сестра, одна из внучек стрыя-деда Братомера, тоже дочь чудинки. Прошлой осенью она вышла замуж за Сокола, кузнеца, ушедшего с Зорей к озеру. Перед тем она чуть ли не целый год рыдала на груди то у Яромилы, то у Дивляны, делясь своими переживаниями, надеждами и тревогами, а когда обзавелась наконец женским повоем, стала важничать. Однако сейчас вся важность с нее слетела, и она занялась любимым делом: самой не работать и других отвлекать. Оставшись почти одна в доме, Хвалинка не в силах была выносить тревогу и примчалась излить свое горе. — Ой, матушка! А вдруг цьто случицьися? А вдруг я теперь вдовой стану, всего-то с полгода замужем побыв! Ой, горемыцьная я!

— Чтоб тебе Перун молнию на язык кинул! — в досаде прикрикнула на нее Дивляна. — Еще ничего нет, а она уже мужа похоронила и на сопке причитает, вот дурища ты, подруга!

— Тебе хорошо говори-и-ить, у тебя мужа не-е-ет…

Из сеней вышел Грач, челядинец, и, прихрамывая, направился к конюшне — запрягать лошадь в волокушу. Молчана следом тащила узлы и котомки. Она была словенкой и еще лет двадцать назад попала в плен к руси, а после ее изгнания задержалась при новых хозяевах, ибо не имела ни родни, ни угла, где голову приклонить. Отец Домагостя, Витонег, в последние годы приблизил к себе ее, тогда еще молодую женщину, и за год до его смерти она родила дочь — Тепляну. По старому обычаю после смерти старика и Молчана, и ее дочь получили свободу, но идти им все равно было некуда, и они по-прежнему жили у Домагостя. Его дети знали, что по сути Тепляна приходится им теткой, но относились к ней примерно так, как и относятся дети свободной жены к детям робы: вроде свои, а вроде и не ровня! Тепляна выросла миловидной и покладистой девушкой, причем особенное сходство ее с Дивляной убедило бы любого, что она той же крови. Такие же фигура и черты лица, рыжеватые волосы… но не было в ней того огонька, который отличал Дивляну, того блеска в глазах, живости в каждом движении. Впрочем, Нежата, дельный парень из Хотонеговой кузни, уже не первый год обхаживал Тепляну на весенних гуляниях и ждал только, пока разживется немного, чтобы обзавестись своим хозяйством и жениться.

Кроме женщин, сопровождать отъезжающих хозяйских детей должны были хромой Грач и старый Тул — в битве от них все равно толку не будет.

Через двор прошел Домагость, уже в стегаче, со своим знаменитым варяжским мечом на плечевой перевязи. Вид у него был как у настоящего воеводы или князя — не зря же он вел свой род от словенских князей. За ним торопился Вестмар Лис и с озабоченным видом что-то говорил. В буром кожаном стегаче, с мечом, держа в руке варяжский шлем с полумаской, он тоже выглядел скорее воеводой, чем купцом. Все торговые гости привыкли охранять свой товар с оружием в руках, и полсотни Вестмаровых людей, хорошо вооруженных и закаленных опасностями, подстерегающими на морях, были совсем не лишними.

Вскоре Вестмар вышел из дома и остановился перед дверями, хмуро глядя на берег.

— Вот поэтому жители виков обычно заключают договор с кем-то из соседних конунгов, — пояснил он, заметив рядом Велема и будто продолжая ранее начатый разговор. — А он охраняет торговых людей от разных там любителей чужого добра, которые от Праздника Дис до осенних пиров так и рыщут по морям. И еще эти женщины у меня! Некстати я их взял, но уж больно случай выгодный! Лучше бы я мечи вез — их и увезти, и спрятать легче. А этих куда я спрячу?

— Им уже и так не повезло, — согласился Велем. — Это все вдовы? Кто-то поубивал их мужей?

Вестмар сначала его не понял, а потом засмеялся.

— Нет. Это не вдовы. У этих женщин вовсе не было мужей. Свей разорили какой-то ирландский монастырь.

— Что? Я такого слова не знаю.

— Это… ну… — Вестмар запнулся, поскольку в северном языке такого слова тоже не было. — Похоже на святилище, где постоянно живут люди, мужчины или женщины, которые ничего не делают, только служат богу.

— Они служили богу?

— Да. Кристусу.

Велем посмотрел на пленниц, которые сидели на земле и, сложив руки, что-то негромко бормотали. Так много божьих служительниц в одном месте, да еще обиженных разорением их святилища… Это опасно. И уж не этот ли бог в отместку наслал на Ладогу разбойную дружину руси? Тогда, выходит, Вестмар, соблазнившись выгодной сделкой, сам и привез сюда эту беду.

Велем, нахмурившись, взглянул на варяга.

— Ну, что та, которую мы тебе отдали? — спросил Вестмар. — Умерла?

— Да вон она сидит. — Велем кивнул на свою новую челядинку, которую в доме стали звать Ложечка. Только Никаня, которая вместо «ложка» говорила «лузика», так же называла и ее. Постепенно оправившись, в последние пару дней та уже вставала и часто навещала прежних подруг. — Мать ее вылечила.

Теперь ее легко было узнать среди прочих. Ее прежняя одежда, порванная в нескольких местах, грязная и пропитанная кровью, пришла в полную негодность, и Милорада сожгла ее вместе с хворью. Взамен Тепляна выделила ей свою старую исподку, Милорада дала овчину, в которой Велем проделал дырку для головы, а Велеська снабдила куском тесьмы собственного изготовления, кривоватой и неказистой, но вполне пригодной в качестве пояска. В словенской одежде, с куском полотна на голове, под которым спрятались короткие волосы, с замкнутым, скорбным и немного растерянным выражением лица она и впрямь напоминала теперь молодую вдову.

— Ну, значит, ее бог о ней все же позаботился, — заметил Вестмар, найдя глазами свою бывшую собственность.

— Это мать о ней позаботилась, — пробормотал Велем и подумал, что без трав и заговоров Милорады чужеземка была бы давно мертва. Эта мысль успокоила его: не похоже, чтобы нынешняя участь этих женщин занимала бога. И если ей хватит сил, то пусть уходит со всеми, а не то попадет в руки викингов еще раз.

Один раз семейству Домагостя уже приходилось бежать из Ладоги, спасаясь от набега, и по дороге ночевать в лесу. Дивляне тогда было всего три или четыре года, и она совсем не понимала опасности. С того случая она запомнила только, как рано утром бегала по зеленой траве возле шатра и визжала, оттого что роса обжигала влажным холодом босые ноги, как измазала руки о закопченный бок огромного котла, в котором могла бы тогда поместиться целиком, и как потом Молчана отмывала ее в реке, куда пришлось спускаться по крутому, заросшему кустами склону. Девочка тогда и не задумывалась, отчего это мать и все остальные вздумали пожить немного в лесу, и ее ничуть не огорчало, что в шатре так холодно и жестко спать… И теперь она собиралась скорее с любопытством, чем со страхом. Огорошило ее только то, что Милорада, как оказалось, не собиралась ехать со всеми.

— А Никаню я как брошу? — Мать развела руками. Испокон века свекровь — первая повитуха при молодой невестке, а родная мать Доброни давно умерла. Милорада, заменившая мать растущим пасынкам, никак не могла пропустить появление на свет первого внука своего мужа. — Ничего, справимся. Вы с Войнятой не пропадете, а мы, даст Макошь, тоже как-нибудь тут…

Она вздохнула и заправила под повой выбившуюся прядь. Несмотря на то что у нее было уже трое взрослых детей, Милорада оставалась такой красивой и бодрой, что гости на возрасте заглядывались бы и на нее, — если бы не опасались разгневать хозяина.

— Тогда и я останусь! — заявила Дивляна. Она и сама в суматохе сборов не раз думала, как же везти с собой Никаню. Но только теперь, когда выяснилось, что и невестку, и мать придется покинуть, она по-настоящему встревожилась.

— И я! — подхватила Велеська, которая вообще страшилась уезжать из дома без матери и отца.

— А вы поедете! — спокойно и непреклонно заявила хозяйка. — Вам тут делать нечего, только забот мне прибавите. Что, Молчанка, все собрали?

Когда уложили пожитки и пришла пора прощаться, берег Ладожки снова огласился воплями. Отец, родичи по отцу и матери — всего с три десятка мужчин — оставались здесь, чтобы встречать врага, и женщины висели на них, причитая. Дивляна не могла оторваться от Велема, к которому была особенно сильно привязана, и даже Яромила не удержалась от слез, целуя всех братьев подряд.

— Ну, Леля ты наша любшанская! — Ранята, старший сын Рановида, сам утирал глаза кулаком, поглаживая двоюродную сестру по рыжевато-золотистым волосам. — Нам тебя бы от ворога уберечь, на то мы мужики! А будешь ты жива, новые дети народятся, если что! Ты себя береги! А с нами Перун-Громовик и сам Волхов-батюшка: побьем русь, будь она неладна!

— Еще и Вал-город отвоюем! — добавил его брат Синиберн, или Синята, глянув на вдову-воеводшу, которая стояла у волокуши со спящим ребенком на руках. — Наследник у Хранимира есть, вон какой витязь знатный, Даряшка едва держит! Подрастет, тоже валгородским воеводой будет.

Дивляна отвела глаза. Со вчерашнего дня бабка Вельямара, старшая Маренина волхва, обрезала Даряше косы, как полагается вдове, и простой платок плотно облегал голову. Прежняя жизнь ее кончилась, и теперь новая любовь и новое счастье, если дадут Лада и Макошь, откроются для нее не прежде, чем волосы снова отрастут и жизненная сила обновится. Сегодня Даряша выглядела ослабевшей и погасшей по сравнению со вчерашним днем: видимо, здесь, среди родни, она окончательно осознала, что осталась без мужа, без дома и хозяйства. Она ходила, словно глубоко задумавшись, по лицу то и дело скатывались слезы, она то погружалась в свои мысли, то вдруг вздрагивала и оглядывалась, точно искала того, кто навсегда исчез за воротами Валгаллы — небесного покоя для славных воинов, о котором муж ей рассказывал. Глядя на нее, и младшие сестры принимались плакать: каждая из них мечтала о замужестве, и жутко было видеть, что эта желанная новая жизнь так внезапно и страшно может закончиться.

Прочие старейшины тоже отсылали своих: кто уже уехал, кто еще только собирался. Оставались мужчины и парни, достаточно взрослые, чтобы держать оружие. Тронулись целым обозом: к дубовицкой родне отправили домочадцев все трое сыновей старого Витонега, а заодно и родичи Милорады. Два стрыя, Хотонег и Воинег Витонежичи, имели по трое-пятеро детей — и еще совсем юных, и уже обзаведшихся своими семьями; вместе с потомством и домочадцами вуев Рановида, Свеньши и вуйки Велерады набралось голов с три десятка. Маленькие дети плакали, постарше — гомонили, носились взад-вперед вдоль дороги, гоняясь друг за другом. Этим все было нипочем, они даже радовались приключению. Женщины то жаловались и причитали, то вдруг принимались утешать одна другую, чтобы не накликать беды.

Из Ладоги ехали медленно: на юг тянулись пешком, верхом и с волокушами беженцы из ближайших селений, гнали с собой еле-еле бредущий скот, а навстречу торопились мужики, спешно созываемые с ближайшей округи — кто с топором, кто с копьем, некоторые с луками. Лица у всех были суровые. Хвалинка, вытирающая слезы и шмыгающая носом, наконец замолчала и брела рядом с волокушей, на которой сидела ее хворая старая свекровь. Дивляна шла рядом с Веснавкой, внучкой стрыя-деда Братомера и своей лучшей подругой; девушки часто оглядывались, ловя ухом звуки позади, и все казалось, что тишину вот-вот могут разорвать крики, вопли, рев боевых рогов, звон оружия…

Двигаясь вниз по течению Волхова, за первый день одолели едва половину обычного перехода и не сумели даже миновать пороги: женщины, старухи, дети ползли еле-еле, то и дело останавливаясь отдыхать. До порогов, возле которых стоял Дубовик, добраться засветло не успели, приходилось ночевать под открытым небом. В сумерках остановились, выбрали широкую поляну между Волховом и лесом. Подростки принялись рубить опорные шесты для шатров, лапник на подстилки, дрова, причем Вздора и Велерада махали топорами так, что племянники не могли за ними угнаться. Поставили шатры, из тех, что Домагость использовал во время торговых поездок. Челядинки, взяв ведра, полезли, охая, с высокого берега вниз за водой. Вскоре запылал костер, и все свободные от насущных забот ладожане жались к нему: холод весенней ночи пробирал до костей, несмотря на теплые овчинные кожухи. В котле сварили кашу, в которую бросили немного копченого мяса, и старшая Хотонегова невестка, Прилепа, морщась от дыма, черпаком на длинной ручке разложила варево по мискам.

— Лучше у костра ложитесь, замерзнете в шатрах! — уговаривал женщин Войнята.

— Я буду у костра! — тут же согласился Витошка.

— И я! — вслед за ним закричала Велеська.

Дивляна и Яромила все-таки легли в шатре: какая-никакая, а крыша. Хвалинка устроилась между ними, на самом теплом месте, и все причитала шепотом: а ну как в это самое время ее муж, может быть, сражается с русью и его убива-а-а-ю-у-ут! Дивляна тоже долго не спала, ворочалась на жесткой кошме, пытаясь найти положение, чтобы ничего не давило в бок. В сумерках шатер поставили так неудачно, что ноги у них оказались выше головы: заснуть не получалось, пока Дивляна наконец не переворошила на ощупь пожитки, сделав изголовье повыше. На душе у нее тоже было смутно. Что там сейчас, в Ладоге? Как отец с дружиной, как мать и Никаня?

— Небось уже родился кто-то, — шепнула Яромила, и Дивляна отметила про себя, что они с сестрой опять думают об одном и том же. — Хоть знать бы, мальчик или девочка.

— А если девочка, то как назовут, как ты думаешь?

— Радогневой назовут, что тут думать? Это же будет первая девочка, что у нас в доме родится, с тех пор как бабка померла.

— А если мальчик?

— Может, Добромер… Или Благолюб, если считать, кто последним помер. Не знаю, там как отец решит.

Перебирая имена дедов и прадедов, которых только что поминали на Родонице, Дивляна задремала, но по-настоящему поспать не удалось. От ночного холода лицо леденело, и приходилось натягивать на голову кожух. Едва увидев, что за пологом шатра забрезжило, и услышав, как кто-то возле костра стучит топором по дереву, Дивляна тут же завозилась, выбираясь из-под одеял и овчин: казалось, что на свету теплее!

Умываться ледяной водой никто не захотел, быстро сварили кашу и снова тронулись в путь. Но проехали немного, потому что Гладыш, парнишка из Хотонеговой челяди, приложив ладонь ко лбу и вглядевшись вперед, вдруг воскликнул, обернувшись к Войняте:

— Вроде едет кто-то!

— Кто? — Войнята подошел ближе. — Я не вижу.

— Да вон, по реке навстречу.

— По реке?

— Лодьи, четыре вижу… пять…

— Что там? — К ним приблизилась Дивляна. — Ой, я вижу лодьи! Кто же это?

— А это Творинеговы до Дубовика раньше нас добрались, и дед Хотимыч воев уже собрал!

— Уж больно быстро они снарядились! — не поверил стрый Войнята.

— Да и маловато больно, — подхватила Вздора, прикрывая рукой глаза от солнца. — Да парни, вишь, все молодые, будто не воевать, а жениться едут!

Она была права: в двух лодьях сидели с два десятка молодых парней, но никакого товара, кроме обычных припасов и большого котла, с ними не было. Для ополчения одних даже Вельсов их было маловато: Вельсы обслуживали пороги, помогая торговым гостям переправлять товары и лодьи, и в иное лето зарабатывали достаточно, поэтому в городке жило немало людей.

— Спросить, что ли? — предложил Селяня, пятнадцатилетний Хотонегов сын. Для будущей битвы отец оставил с собой двоих старших, а Селяню, посчитав слишком молодым, отослал с женщинами. Надо сказать, что парень не страдал из-за этого и не дулся, что-де его держат за маленького, а усердно старался заботиться о женщинах и приносить пользу, чем доказал, что и в самом деле уже взрослый. — Э, стрыюшко, а ведь я вон того парня уже видел!

И он показал на кого-то в передней лодье. Спуститься здесь к воде было бы нелегко, но поверх ивовых и ольховых зарослей на склоне людей в лодьях было видно довольно хорошо.

Рядом ахнула Дивляна, а одновременно с ней и Яромила воскликнула:

— Да и я его знаю! Это же Вольга, плесковский княжич!

Все разом загомонили, замахали руками плывущим; те махали в ответ, поднимая головы.

— Ты ли это, Волегость Судиславич? — крикнул Войнята, прищурившись.

— Это я, Волегость, сын Судислава плесковского! — подтвердил снизу знакомый голос. — А здесь кто?

— Тут я, Воинег Витонегов сын, из Ладоги. Здоров будь, Волегость Судиславич! Куда направляешься? Или уже прослышал о нашей беде?

— О какой беде?

Лодьи подошли к берегу и остановились; гребцы придерживались за ветки низко растущих кустов.

— Русь идет из Нево-озера! Не то пять, не то четыре корабля, говорят. Вал-город разграбили-разорили, воеводу Хранимира убили самого! Прямо в самую Родоницу. Домагость войско собирает, а баб с ребятишками и челядью в Дубовик к родне нашей послал.

— И… Домагостевы домочадцы с тобой?

— Здесь они — дочери его да сын меньшой. У меня все цело, сколько мне дали, столько и веду. Да еще всякое бабье прицепилось, вот и бредем помаленьку.

Взгляд Вольги скользнул по фигурам, стоящим на вершине обрыва среди кустов. Белые рубашки, серые некрашеные свитки, женские сороки, белесые головки ребятни… И — две головы с девичьими косами, рыжие, золотистые, два миловидных лица, одно из которых жило в его мыслях и мечтах, сияя, будто солнце.

Прижав руку к бьющемуся сердцу, Дивляна стояла молча, не в силах заговорить, хотя сказать ей хотелось так много! С Вольгой, единственным сыном плесковского князя Судислава, она впервые встретилась прошлой осенью, в Словенске, на свадьбе, где словенский старейшина Вышеслав женил своего сына Прибыслава. С тех пор Вольга уже полгода как заполнял собой мысли, сердце и воображение Дивляны. Род Домагостя состоял с Вышеславом в отдаленном родстве, а Вольга приехал в качестве брата невесты — княжны Любозваны. За несколько дней свадебных гуляний Вольга и Дивляна, пожалуй, и пары слов не сказали друг другу, — но везде и всюду она искала его глазами и почти всегда встречала ответный взгляд. Особенно волновало ее одно воспоминание: как-то Вольга в разговоре с ее братом Горденей шутливо жаловался, что в Плескове нет хороших невест, придется на Волхов ехать. Горденя отвечал, что-де невест у нас много уродилось, знай выбирай; а Вольга тогда обещал, что, как придет срок ему жениться, непременно приедет в Ладогу за невестой. И со значением смотрел при этом на нее, Дивляну. Или ей только казалось?

Но с тех пор как она вернулась с Прибыславовой свадьбы домой, в ней что-то изменилось. Девочки начинают мечтать о собственной свадьбе едва ли не с той поры, как уразумеют, что это такое. Мечтают с семилетнего возраста, когда начинают обучаться рукоделию, чтобы шить будущее приданое; мечтают в долгие зимние вечера, когда вместе с подругами занимаются прядением, ткачеством, шитьем, вязанием, вышиванием и под протяжные заклинательные песни вплетают в ткань охранительную и жизнетворную ворожбу на счастье всей будущей жизни подобно тому, как это делает сама Мать Макошь, спрядающая людские судьбы. И Дивляна, как всякая девица, за прялкой и ткацким станом думала о женихе, но раньше его образ рисовался ей очень расплывчато: просто некто в праздничной рубахе, как необходимая часть свадебных обрядов, — ведь без жениха-то ничего не выйдет. Все изменилось с тех пор, как она повстречала Вольгу. Среднего роста, сильный и крепкий, загорелый, с темно-русыми волосами и густыми черными бровями, из-под которых серо-голубые глаза сияли яркими звездами, веселый, разговорчивый, удалой, отважный, всегда готовый и спеть, и сплясать, и побороться, он был вожаком плесковских парней не просто потому, что княжий сын, а потому, что и вправду не было ему соперников. Все, за что брался Вольга, он делал от всей души: если дрался, то до полного торжества над соперником, если плясал, то до изнеможения, если пил на пиру — то до того, что не уйти своими ногами. Стоило ей теперь подумать о женихе, как именно он, словно наяву, вставал у нее перед глазами. Она видела его взгляд, его улыбку, задорную и многозначительную. Это и был настоящий жених, а остальные так, не женихи, а банные затычки! Даже странным казалось, что девки влюбляются в каких-то других: на всем свете один Вольга в ее глазах стоил любви. Как о самом большом несбыточном счастье Дивляна мечтала о том, чтобы он и правда приехал в Ладогу на Купалу, когда выбирают невест. Увидеть его раньше она и не мечтала — не ближний край от Плескова до Ладоги ехать. И вдруг… Уж не сон ли это?

Но и Вольга, стоя в лодье под берегом, смотрел на нее так, будто считал все это сном. Едва понимая, что делает, Дивляна вдруг соскользнула с обрыва и стала ловко спускаться меж кустов, придерживаясь за ветки. В здравом уме даже она, известная егоза и непоседа, никогда не полезла бы по такой крутизне, да еще и над водой, — но голубые Вольгины глаза, его восторженный и зовущий взгляд заставили ее забыть обо всем на свете. Ей хотелось одного: подойти, убедиться, что эта встреча наяву и что он помнит ее.

Видя, что девушка почти катится с обрыва им на головы, Вольга выскочил из лодьи, встал на мелководье и поймал Дивляну, не дав ей слететь в воду. Опираясь на его плечи, она задержалась на крутом спуске, но даже не заметила, что едва не окунулась в холодный весенний Волхов. Руки его были горячими, от широкой груди веяло теплом, и Дивляне было разом и стыдно немного, и весело.

— Ты ли это, Дивомила Домагостевна? — тихо, с недоверием и радостью проговорил Вольга, и даже его «окающий» кривичский говор казался ей полным особого очарования, а от звука его голоса в груди прошла теплая волна.

— Я, — тихо подтвердила Дивляна и про себя пожалела, что поленилась утром перечесать косу и теперь мелкие прядки липли к щекам, — стоит теперь перед Вольгой нечесаная, как кикимора…

— Ну, что у вас там за дела? — спросил Вольга, но в голосе его слышался какой-то другой вопрос, обращенный только к ней одной.

— У нас… русь на нас идет, чуть не пять сотен человек, Вал-город разорили, у нас беженцы оттуда… — ответила Дивляна, но, глядя на ее лицо и слыша голос, никто не догадался бы, что она сообщает такие тревожные и неприятные вести. — Отец войско собирает… На Ильмерь гонцов послал. А вы-то откуда взялись?

— А я… а мы за невестами едем. — Вольга оглянулся на своих спутников и широко, белозубо улыбнулся. — Видали мы осенью, до чего ладожские невесты хороши, тогда обещали, что приедем, — вот и едем.

— Так за невестами на Купалу ездят. — Дивляна лукаво улыбнулась в ответ, и сердце заходилось от счастья, так что дыхание перехватило. По глазам Вольги было ясно, что он-то ехал за одной-единственной невестой — за ней, Дивляной. Все-таки не глупостями, как уверял братец Велем, оказались ее мечты и надежды, и все теперь вокруг казалось ей одето ярким светом, будто для нее одной вставало над миром какое-то особое солнце. — Не рановато ли снарядились?

— Так ведь Красная Горка вот-вот. Мог ли я до Купалы ждать — а вдруг еще на Ярилу Сильного лучшую-то невесту уведет кто? Нет, я бы теперь всем парням сказал: моя эта, а кому не по нраву — выходи! — Вольга резко мотнул головой, приглашая на бой возможных соперников, и Дивляна счастливо засмеялась. — А ты мне прямо по дороге встретилась… — тихо добавил он. — До сих пор не верю, что наяву…

— Нас отец в Дубовик отослал от беды подальше, а если дед Хотимыч надумает на Ильмерь ехать, то велел с ним.

— И правильно, — согласился Вольга. — Коли русь идет, нечего вам там делать. Эх, знать бы, взял бы с собой людей побольше. А то самых близких только товарищей собрал, дружину мою молодую, неженатую, с кем мы зимой лисиц-куниц били… Ну, даст Перун, и так русь разобьем.

— Ты будешь с русью биться?

— А то как же?

Вольга обернулся к своим людям:

— Что, ребята, побьем русь?

— Побьем! Еще как побьем! — дружно закричали они в ответ.

С этими парнями Вольга каждую зиму уходил жить в лес, на заимку, и там парни кормились охотой — чтобы не обременять домочадцев в голодное зимнее время — и добывали меха, которые весной продавали варяжским гостям. Понятное дело, что долгими зимними вечерами на заимке, в душной дымной избе, слушая вой пурги за крошечным окошком, Вольга не мог найти лучшего занятия, чем вспоминать сытую осень, веселую сестрину свадьбу, а заодно мечтать о том, как, может быть, наступившим летом он раздобудет себе жену. Ту, с пышными рыжими волосами, серыми глазами, задорную, яркую, как искорка, знатного рода, настоящую пару для него, будущего плесковского, князя! И понятно, что у восемнадцатилетнего парня, едва закончилась зима, не достало терпения дождаться Купалы.

— Вольга, отвези меня назад в Ладогу! — вдруг взмолилась девушка.

Случилось то, о чем Дивляна мечтала долгими вечерами осенью и зимой, пока сидела на длинной лавке среди прочих девиц и пряла кудель под тягучие песни и разговоры — она снова встретила Вольгу! И не было сил так скоро вновь с ним расстаться! Отпустить его туда, куда вот-вот придет русь! Туда, где оставались отец, мать и братья.

— Я воротиться хочу! — заявила она и почувствовала, как на душе разом полегчало. Все-таки она с самого начала не хотела ехать. — Отвези меня назад!

— Не боишься? — Вольга улыбнулся.

— Не боюсь! — Дивляна глянула ему в глаза. Сейчас ей ничего не было страшно. — Никто не боится, а я хуже всех? Да и что будет? Неужели отец с какими-то вшивыми свеями не справится? И ты ведь с ним будешь! А там и матушка наша с Никаней. Она же… — Дивляна прикусила язык, поскольку о родах, во избежание сглаза, говорить не следовало, особенно чужим людям. — В общем, в дорогу ей нельзя. И мать с ней осталась. А нас выставили. А я не хочу на Ильмерь, я с вами быть хочу.

— Ну, поехали! — решился Вольга и снова улыбнулся. — Твоя правда: что нам какие-то свей! Видали мы их… на краде дубовой, под камнем горючим!

Дивляна радостно взвизгнула, подпрыгнула, даже хотела поцеловать его в щеку, но не посмела. Вольга подхватил ее и пересадил в лодью, запрыгнул сам, и его товарищи взялись за весла.

— Эй, куда повез? — Войнята с берега замахал руками. — А вот я брату скажу — плесковские девку украли!

— Я сам скажу! — успокоил его Вольга и прощально помахал рукой. — Я воеводу-то Домагостя раньше тебя, отец, увижу!

Смеясь, Дивляна пробралась между гребцами и поклажей и устроилась на бочонке. Вольга сел рядом на мешок. Дивляна, веселая, вбудораженная и немного смущенная, оправляла на себе кожух и плащ, засовывала под платок выбившиеся из косы пряди и жалела, что не расчесалась. Но Вольге это было все равно, она и так ему нравилась. По веселому блеску его голубых глаз Дивляна поняла, что он рад ее видеть, что он взял ее с собой именно потому, что хочет быть с ней рядом, и это еще больше радовало и смущало девушку. Она хотела о чем-нибудь поговорить с Вольгой, но не находила слов, однако и так было хорошо. У них еще будет время поговорить, теперь у них все будет — почему-то верилось, что в самом ближайшем будущем ее ждет что-то очень большое и хорошее. Дивляна любовалась проплывающими мимо берегами, одетыми первой весенней зеленью, и думала о том, как необычайно хороши березки в нежной дымке, ольха и ивы над водой; словно впервые она заметила, как буйно свежие стрелки молодой травы лезут сквозь жухлый серый покров прошлогодней, и душу вдруг заполнило радостное осознание: пришла весна! Она пришла, богиня Леля, принесла весну, свет, тепло и… любовь! Это будет ее, Дивляны, настоящая весна, когда она расцветет, будто сама Леля, и наконец найдет свое счастье — навсегда! При каждом взгляде на Вольгу ее пробирала теплая дрожь. Парень казался ей очень красивым — смуглый от густого загара, не выцветшего за зиму, с темно-русыми буйными волосами, чернобровый, с белыми зубами, он весь излучал молодецкую удаль, бесшабашность и задор. Мелькнул на берегу молодой крепкий дуб, не частый житель северных лесов, еще не одевшийся новой листвой, и он снова напомнил ей Вольгу — такого же крепкого, полного свежих сил.

— Ну, еще какие у вас новости? — расспрашивал он по пути.

— Варяги к нам уже приехали — Вестмар Лис, не знаешь его? Рыжий такой, ну, то есть сам не рыжий, а кожух безрукавный носит лисий.

— Вроде видел, заходил как-то в наше озеро такой. А чем торгует?

— Мечи привез, это не я, а отец с братьями видели. Полонянок привез, да много, десятка три!

— Красивые?

— Да куда там! — Дивляна махнула рукой. — Тощие, грязные, волосы у всех обрезаны, Велем поначалу думал — все вдовы.

— А что оказалось?

— Да ради богов своих стригутся, что ли, я не поняла. Велем, ты знаешь, уже одну себе раздобыл!

— Невесту?

— Да нет, какая она ему невеста! Робу одну, из тех полонянок. Вестмар ему ее сам отдал, не поверишь — на ложку липовую обменял! Она помирала почти, мы ее еле выходили.

— Жаль, не к нам такой добрый человек зашел! — смеялся Вольга. — У нас, правда, тоже есть гость варяжский, да не торговый, а слышь, тамошний князь! Товара совсем мало привез, искал кого-то. Да кого искать, если на это лето он сам у нас первый! Чудной такой!

По пути стрый Войнята передавал приказ снаряжать ополчение всем поселениям, через которые проезжал, и все, кто за вечер и ночь собрался, присоединялись к плесковскому полку.

Имея всего два десятка своей дружины, Вольга теперь уже вел за собой почти сотню вооруженных воинов. Каждый род имел своего старейшину, но даже бородатые отцы советовались с Вольгой и были довольны, что он среди них: молодой парень старинного княжеского рода воплощал самого Ярилу, бога юных воинов — белых волков, сейчас, весной, вступающего в пору наибольшей силы. И Дивляна охотно подтвердила бы, что сам Ярила не мог быть более красив и удал, чем Волегость Судиславич!

Дивляна смотрела на воинство и подавляла улыбку, замечая где-нибудь серьезное, почти мальчишеское лицо иного ратника, у которого слишком большой отцовский шлем, тоже оставшийся со времен варяжской войны, за неимением подшлемника был надет прямо на заячью шапку.

Что делается в Ладоге, тут пока никто не знал. То ли еще не дошла русь, то ли вести переносить уже некому… Но Ладога, когда до нее добрались, оказалась цела и невредима. Встречные рассказывали, что битвы еще не было, дружина стоит под копьем, русь не появлялась, но вот-вот будет. Возле мыса Вольга пошел здороваться с Домагостем, а Дивляна отправилась домой.

Глава 5

Ладога заметно опустела — эта пустота тревожила, и Дивляна невольно ускоряла шаг, почти бежала, торопясь увидеть своих. Сперва она заглянула в просторный отцовский дом, но там толпились чужие люди, ратники из окрестных сел: одни грелись у печи и отдыхали, в то время как другие несли дозор на мысу. Все двадцать Вестмаровых рабынь были пристроены варить каши и похлебки, среди них мелькала и Ложечка. Свою мать Дивляна нашла возле Никани, в избе, которую Домагость поставил Доброне после женитьбы.

— Ну, кто родился? — первым делом выкрикнула запыхавшаяся Дивляна, увидев на руках у Молчаны запеленутый сверток.

— А ты откуда? — Милорада в изумлении подняла брови, потом встала. — Что с вами? Встретили кого? Живы? Остальные где?

— Ничего не случилось. Остальные поехали. Я одна вернулась, — торопливо пояснила Дивляна. — Вольгу встретила… с дружиной. У него своих два десятка, и еще сотню по дороге подобрали… привели. Вольгаплесковский, князя Судислава сын… Помнишь его? Пошли к мысу… Отец там? Ну, кто родился-то?

— Мальчик у нас, внучок. — Милорада улыбнулась, но тут же снова нахмурилась. — Вольгу плесковского встретила, говоришь? Я-то помню, да вот не пойму, зачем тебе-то назад ехать, если и встретила? Дорогу, что ли, показывать? А то он сам на Волхове заблудится?

— Я… Не хочу я никуда ехать, когда ты здесь. — Дивляна наконец перевела дух и опустила глаза, потому что оправдаться на самом деле было нечем. Под строгим взглядом матери она опомнилась, устыдившись своего сумасбродства и своеволия.

— Хочу, не хочу! На рабском рынке в Бьёрко будешь рассказывать, чего хочешь, чего не хочешь! — возмутилась Милорада. — Ты совсем дурочка у меня, что ли? Драть тебя некому!

— Тебе здесь можно, а мне нельзя, да? А как назвать, Доброня не решил еще? Отец что говорит?

— Да я же из-за Никани осталась! Кабы не она, убежала бы быстрее вас, дураков! — Мать с досадой кивнула на невестку, потом опомнилась и со спокойным лицом продолжала: — А, ладно, где наша не пропадала! Ничего с нами не случится, боги милостивы, это я так, на всякий случай… Дружина у нас хорошая, вон еще полторы сотни пришли, да мы этих чуд-юд заморских в Волхове перетопим!

Дивляна знала, что это все говорится для спокойствия Никани, но облегченно вздохнула. Быстро обернувшись, мать сделала ей страшные глаза, и Дивляна тоже улыбнулась.

— Вольга же меня привез, — сказала она. — Значит, тоже знает, что здесь не опасно. Иначе разве бы он меня повез сюда? Что он, дурной совсем?

— Вольга! — проворчала мать. — Рано Вольга тобой распоряжаться стал, отец еще вздует его за такие дела!

— Да чего он сделал!

— А кабы сделал чего, тогда еще не тот разговор был бы!

Но Дивляна знала, что мать ворчит и ругается не всерьез. Еще на той свадьбе в Словенске все соглашались, что Вольга — молодец хоть куда, жених на зависть, да и зять не самый плохой — ведь плесковским князем будет! У его отца других наследников нет, плесковичи его любят — кому же и княжий меч вручить после Судислава, как не ему? И едва ли Милорада на самом деле может возражать против склонности дочери к такому парню — ворчит просто, потому что старшим положено ворчать, если молодежь пытается устраивать свои дела, их не спросясь.

Успокоившись, Дивляна уселась на ларь, сняла платок, отвязала от пояса гребень и стала расплетать косу. Она еще была полна впечатлений от встречи с Вольгой, ей вспоминался звук его голоса, тепло его рук, блеск глаз. Все это было ее сокровищами, и она перебирала воспоминания, как драгоценности в ларце. Душевный подъем наполнял девушку теплом, все в ней пело от сознания, что они увидятся снова, сегодня же, и завтра, а потом еще и еще… О битве, в которую он вот-вот отправится, она совсем не думала.

…Кто-то вдруг тронул ее за плечо. Дивляна открыла глаза и увидела склонившуюся над ней мать.

— Вставай! — позвала Милорада. — Идут уже.

— Кто идет? — Дивляна села на лежанке.

Летом, когда не было нужды в печке, она с сестрами и челядинками спала в повалуше — просторном чердаке, куда вела лестница из сеней. Стоять в полный рост здесь можно было только в самой середине, а вдоль стен было устроено несколько лежанок. Тут же помещались большие лари с одеждой и заранее заготовленным девичьим приданым. Сейчас, когда дети и часть челяди уехали, в повалуше спали и сами Домагость с Милорадой, чтобы освободить внизу место для собравшихся ратников. Собственный дом теперь ничем не отличался от гостиного двора, и Дивляна уже почти привыкла везде натыкаться на чужих людей. Весенней ночью было еще прохладно, и она спала, забившись под овчинное одеяло, во всей одежде, в двух рубашках и кожухе.

Она огляделась: отца не было, мать стояла рядом с лежанкой полностью одетая.

— Гонец прискакал от Творинега — идут с Волхова находники. Отец дружину к мысу повел. Одевайся. Пойдем сейчас к Зубцову двору, а оттуда, если что, прямо в лес побежим. Принесла вот тебя нелегкая назад! — Милорада в сердцах всплеснула руками. — За тебя еще голова болит, будто Никани мне мало!

Никаня, к счастью, перенесшая роды довольно легко, уже вставала. Нынче на рассвете Милорада наскоро провела очистительные обряды, чтобы та могла выйти на люди из бани, где ей по правилам полагалось оставаться целых три седмицы. Молчана уже приготовила ребенка, плотно завернутого, с прикрытым личиком — до трех месяцев новорожденного никто не должен видеть. Тут же под рукой челядинка держала несколько прутьев из веника, чтобы сбить с толку злых духов — дескать, веник старый несу! А что в пеленках, то кому какое дело?

Дрожа от волнения, Дивляна поспешно обулась, подпоясалась, пригладила косу. Вот, опять причесаться некогда…

— Холодно там, одевайся получше, — велела мать. — Да не копайся, русь ждать не будет.

Когда Дивляна торопливо сошла вниз, мать вручила ей заплечный короб, в который собрала съестные припасы, и четыре женщины с младенцем почти бегом пустились к Зубцову двору, крайнему в Ладоге, самому дальнему от реки, почти на опушке леса. Избы, мимо которых они проходили, выглядели вымершими, покинутыми — женщины по большей части уехали, мужчины были сейчас на берегу и ждали врага.

Зубцом звали ловца, который жил почти в лесу, так что по зимам волки, а то и медведи-шатуны приходили к нему под самые двери. Поэтому свой двор — земляную избу,[9] крошечную баньку да поставную клеть,[10] где хранилась охотничья добыча, — Зубец обвел настоящим тыном из бревен. Возле тына уже было многолюдно: здесь собрались почти все, кто оставался в Ладоге, но не мог сражаться. К Дивляне бросились ее подруги — Дубравка и Белка, Зубцова дочь. Дубравка осталась ухаживать за больной матерью, а Белка жила вдвоем с отцом-охотником, с которым не расставалась никогда. Она даже на зимний промысел ходила вместе с ним, умела ловко управляться с охотничьим луком на мелких зверей, разделывать туши, снимать и обрабатывать шкуры — тем и жили.

— Я тоже хотела с мужиками идти, я же стрелять умею! — возбужденно говорила она, подбежав к Дивляне. Среднего роста, со светлой льняной косой, вечно растрепанной, поскольку слишком рано умершая мать не успела приучить ее к опрятности, с широко расставленными серыми глазами и вечными веснушками на носу, одетая в некрашеные серые рубахи, не очень красивая, но приятная на вид и бойкая нравом, она и сейчас не казалась испуганной. — Да отец мне говорит: иди отсюда, дура набитая, куда тебе с твоим белицьим луком против этих медведей! Боицца за меня сильно, вот и ругаецца! А я не боюсь! А если убьют его, куда я денусь-то? Пусть и меня тогда убьют!

— Успеют еще! — Молодая Родоумова вдова Снежица махнула рукой. Она не ушла, потому что вовсе ничего не боялась, во всем полагаясь на судьбу. Это была крупная, сильная, румяная круглолицая женщина, молодая и бездетная, бойкая, с громким голосом. На женских сборищах и павечерницах ее всегда было издалека видно и слышно, но и с мужской работой, живя одна, она справлялась легко. Вот кто мог бы участвовать в битве наравне с мужчинами, и если бы до этого дошло, то уж Родоумиха не осрамилась бы.

— Вы, девки и бабы, слушайте! — Милорада замахала рукой, призывая всех подойти. — Если вдруг прорвутся сюда гады эти, вы смотрите, в кучу не сбивайтесь, бегите в лес, да все в разные стороны! Будете одна к другой жаться, всех вместе враз переловят! А рассыплетесь, как зайцы, тогда и вовсе гнаться не станут. Главное — по одной разбегаться. Поняли? И вы поняли? — Она строго глянула на Дубравку, Дивляну и Белку, которые и сейчас, слушая ее, жались друг к другу.

— Поняли, матушка, поняли, — закивали женщины. Милораду они слушались: верховная жрица Макоши, она пользовалась среди женщин уважением и влиянием не меньшим, чем Домагость среди мужчин. А может, где-то и большим: старшая дочь старшего рода, главная наследница Любошичей, Милорада говорила от имени самой ладожской земли.

— А давай посмотрим, — шепотом подбивала Белка Дивляну и Дубравку. — За плетнями схоронимся, поглядим. А если цьто — убежать успеем.

— Да я бы пошла, — Дивляна опасливо покосилась на Милораду, — но мать косу выдернет, если увидит. Она и так все сердится, что я с дороги воротилась.

— А тебе коса-то еще пригодится, — хихикнула Дубравка. — Правду говорят, будто тебя плесковский княжич назад привез?

— Ну, было цьто-нибудь? — Белка склонилась поближе, с любопытством вытаращив глаза. — Ну, расскажи!

Дивляна собиралась ответить, но Дубравка вдруг схватила ее за руку:

— Стойте!

Все подняли головы и прислушались. Со стороны Волхова донесся громкий крик сотен голосов — яростный, протяжный вопль, в котором слышались и гнев, и ненависть, и отчаянная решимость.

— Началось… — Дубравка аж присела, будто ее не держали ноги. — Ой, боги светлые…

Три русских корабля приблизились к Ладоге на самом рассвете. Шли они, как и предсказывал Вологор, на веслах, убрав паруса, чтобы не рисковать, если при высадке вдруг резко поменяется ветер. Ополчение ждало их за мысом в устье Ладожки, где всегда приставали корабли. Места здесь было не слишком много — пустырь в несколько десятков шагов шириной, просторные клети для товаров почти у самой воды, а далее еще разбросанные дома и огороды. Вестмар обнадеживал, что это даже хорошо: викинги не получат возможности наступать сомкнутым строем, как у них принято, им поневоле придется разорвать строй и наступать рядами между постройками, и в тесноте, где местные знают все закоулки, силы почти уравняются.

Домагость расставил людей так, как было решено на совете: впереди — ополчение, которое возглавлял он сам с другими старейшинами, сбоку, перед клетями, — Вестмар со своими людьми. В кустах и за кузницами на мысу прятались десятки лучников, а на другом берегу Волхова, в зарослях — там не было никакого жилья, а лишь россыпь варяжских могил, — ждал его старший сын Доброня со своими родичами по матери, чудинами.

И вот показались вражеские корабли — с красными щитами на мачтах, с оскаленными, словно норовящими укусить мордами змеев на передних штевнях. Большие, узкие и длинные, вмещавшие человек пятьдесят-семьдесят каждый, они казались истинными змеями, вышедшими из озера Бездны, чтобы погубить все живое на этом берегу.

Охотник Мороз закричал совой, и по его знаку из кустов и с вершины мыса в людей на кораблях, хорошо видных сверху, полетели стрелы. Викинги были хорошо вооружены, многие в кольчугах или в доспехах из железных пластин на кожаной основе, в шлемах с полумасками. Гребцов прикрывали щитами их товарищи, и по большей части стрелы воткнулись в щиты, но кое-какие из них все же нашли своих жертв. Раздались первые крики, снизу в ответ тоже полетели стрелы, заставив охотников спрятаться в кустах и за постройками. Но между тем корабли, не замедляя хода, шли к устью Ладожки за мысом, где удобнее всего было высадиться на берег.

Ополчение ждало их, подойдя вплотную к воде, чтобы помешать высадке. Вождь викингов, стоявший на носу переднего корабля — его легко было узнать по наиболее богатому доспеху и шлему с позолоченной отделкой, — закричал что-то и метнул копье в толпу на берегу, метя в Домагостя, в котором тоже опознал воеводу. Домагость, державший меч и щит, от копья уклонился, но оно поразило в плечо оказавшегося позади него Миряту, Братомерова сына, — тот вскрикнул и упал бы, если бы в тесной толпе было куда падать. Крик его потонул в общем шуме — первый корабль с разгону вылетел на мелководье, но еще до того, как он остановился, викинги стали прыгать с бортов, посыпались горохом, прикрываясь щитами от летящих в них стрел и сулиц. Ладожское войско качнулось им навстречу — тогда над берегом и взлетел тот крик ярости и отчаяния, который услышали женщины возле леса. Крик, в котором слились все разнообразные чувства бойцов: жажда победы, ужас перед гибелью, смотрящей в лицо, боевая ярость, позволяющая не думают о смерти, а только о крови врага. Кто-то кричал от избытка боевого задора, кто-то подбадривал сам себя, стараясь подавить неизбежный страх, но вопль этот, будто призыв к Перуну о помощи, взлетел до самых небес — серых, хмурых, словно склонившихся к земле, чтобы лучше видеть. Заморосил дождь — последнее дело, поскольку на мокрой земле легко поскользнуться, а в бою достаточно на один миг утратить равновесие — и напорешься на вражеский клинок.

Викинги начали сражаться еще в воде. Иные из них из-за множества воткнувшихся в щиты стрел вынуждены были бросить их и держали оружие обеими руками — не жалея себя, уже зная, что не уйдут живыми, они рвались вперед, будто железный ураган, теснили ополчение прочь от берега, чтобы дать возможность товарищам ступить на твердую землю. Охваченные неистовством, они кричали и вопили, и от этого дикого, нечеловеческого вопля у мирных работников, не привычных к стихии битвы, кровь стыла в жилах и слабели колени. Через считанные мгновения первые из викингов, вышедшие на песок, становились жертвами чьих-то клинков и падали, мешая свою кровь с волховской водой. Однако большинство викингов быстро образовали сомкнутый строй, который двинулся на ладожан и буквально отбросил их от воды. Закипело яростное сражение: числом противники были почти равны, зато викингов отличали лучшее вооружение, выучка и опыт. Но ладожане, бившиеся на пороге своих домов, были полны решимости не отступать. Половина свейского строя оказалась напротив дружины Вестмара, продвижение замедлилось. Часть викингов не могла двигаться вперед так же быстро, как другие, и отстала; их строй начал растягиваться, даже разорвался ненадолго, хотя конунг, умело управляя боем, успевал затыкать дыры. Большинство ладожского войска постепенно отступало под напором лучше вооруженных и более опытных противников. У воды остались лежать тела — залитые кровью мертвые, раненые. Кто-то пытался отползти, кто-то силился встать, кто-то захлебывался, не имея сил поднять голову из весенних холодных волн. Недавно шедший назад Волхов жаждал жертвы — и теперь он ее получал.

Вот ладожане уперлись спинами в клеть, и, видя, что они могут оказаться прижатыми к стене, Творинег, стоявший во главе мужчин своего рода, велел строю расступиться. Оказавшись перед бревенчатой стеной, викинги тоже были вынуждены разорвать строй и обходить клеть с двух сторон. Сражение закипело в промежутке между постройками.

А между тем Доброня решил, что его час настал. Чудины заранее приготовили горшки с тлеющими углями и запасы просмоленного сухого хвороста. Хворост подпалили, и пламя ярко вспыхнуло. От него зажгли факелы, и два десятка челноков устремились через Волхов прямо к стоящим за мысом русским кораблям.

Завидев их приближение, оставленные для охраны кораблей викинги принялись стрелять. Чудины сидели в челноках по трое: один греб, второй держал щит, прикрывая себя и товарища, а третий сноровисто пускал подожженные стрелы на корабль. Челноков было слишком много, викинги не успевали отстреливаться от всех, и некоторые чудины сумели приблизиться вплотную, откуда уже можно было кидать факелы и горшки с просмоленной соломой. Разлетаясь по кораблю, по скамьям, веслам и поклаже, все это горело, дымило, чадило, и едва викинги успевали затоптать или выбросить один факел, как ему на смену прилетало два других. Над кораблями начал подниматься дым, все более густой и плотный. Ветер понес запах гари.

На берегу уже почти ничего не осталось от того строя, которым викинги начали наступать. Сражение переместилось к домам и кипело между постройками, на огородах, среди свежих гряд, между обрушенных плетней. Кое-где ладожанам удалось зажать в угол утративших строй викингов и перебить какую-то часть полностью. Теряя друг друга в постройках, викинги не успевали прийти на помощь своим, получали удары в спину, не зная, откуда ждать нападения.

А тут поле сражения накрыло дымом. Еще в самом начале Сокол с Душилой подожгли заранее притащенные в клеть смоляные бочки, а сами бросились наружу. Разгоревшееся пламя охватило сперва одну клеть, потом соседнюю. Товары из них предусмотрительно были вынесены и заменены соломой и хворостом. Огонь оказался у викингов за спиной; душный дым окутывал причалы и пустырь, ставший полем битвы. Дым несло на людей, он слепил глаза, не давал дышать. Тем временем задымились и корабли.

Внезапно над беспорядочным шумом битвы разнесся звук рога: конунг давал своим людям сигнал к отступлению. Его дружина была рассеяна, поселение горело, уничтожая надежду на добычу, и выходило, что если он продолжит бой, то потеряет людей понапрасну, а вознаградить себя за потери окажется нечем.

И викинги стали бегом отходить к своим кораблям. Чудские челноки, будто водомерки, шустро метнулись назад, к берегу. Черпая воду наспех снятыми шлемами, викинги заливали огонь на кораблях, взбирались на борт и хватали весла. Конунг отступал среди последних, несмотря на то что весь его правый бок под разрубленной кольчугой был залит кровью. Он не привык вести длительные сражения — убедившись, что легкой и быстрой победы не будет, конунг предпочел поберечь силы.

Окутанные серыми клубами, три корабля один за другим отходили от мыса и двигались вниз по течению Волхова, туда, откуда пришли. Позади они оставляли берег, укрытый дымом пожара, усеянный телами и скользкий от крови. В нескольких местах над постройками ревел огонь.

— Попробуй сунься еще раз — так отделаю, что в Валгаллу не пустят! — кричал вслед Вольга, грозя с мыса обломанным древком копья.

— Тушить, тушить, ребята, а не то все выгорит! — орал Домагость, который, пытаясь перекричать общий шум и треск пламени, почти уже сорвал голос.

Он сам решил поджечь клети — пусть горят, новые можно поставить, лишь бы внести побольше смятения в ряды противника. И это ему удалось, но теперь пора было тушить, чтобы огонь не перекинулся дальше. Подожженные клети стояли обособленно, дворы на возвышенной части берега были от них далеко, но следовало опасаться, как бы пламя не перекинулось на расположенный поблизости гостиный двор.

На счастье ладожан, от пожаров прошлых войн между заново застроенными местами остались большие промежутки, занятые огородами, и через них огонь не перешел. Загорелась только соломенная крыша на избе Озора-резчика, да три кузницы на мысу дымились: находясь слишком близко от кораблей, они пострадали от летящих снизу искр.

Но ветер дул в сторону Волхова. Всей толпой навалившись, ладожане разнесли горящие клети, и те рухнули грудами обгорелых бревен. Хорошо, вода близко: облив землю вокруг огромных кострищ, продвижение огня остановили. Русские корабли скрылись за изгибами берега, и теперь можно было перевести дух.

Если бы еще было чем. Вся Ладога была полна душного вонючего дыма и запаха гари. Стоял невыносимый шум, повсюду царила неразбериха: люди искали родичей, кто-то тащил на себе пострадавших, каждый старейшина собирал вокруг себя своих, смотрел, сколько у него уцелело, отправлял здоровых искать раненых. Домагость спешно скликал людей, чтобы послать дозор вслед за отступившей русью — проследить, далеко ли ушли. И все же в криках над берегом звучали радость и ликование от одержанной победы. Викинги были отброшены, ладожане прогнали их от поселения, не допустили грабежа и разорения. Но Домагость, глядя на мечущихся вокруг него людей, с ужасом думал, во что им обошлась эта победа — оставшихся на ногах было слишком мало. Викинги за огнем и дымом не разглядели, как немного уцелело их противников. Да они и вообще не ожидали, что им окажут такое решительное сопротивление. Пожалуй, именно это, а еще страх за свои корабли и опасение, что вся будущая добыча просто сгорит в пожаре, заставили их отступить.

Набрав и отправив дозорный отряд, Домагость наконец смог подумать о собственных родичах. Велема он уже мельком видел после отступления викингов и знал, что тот жив, Доброня находился на том берегу в относительной безопасности.

— Ваши-то все где? — Он поймал за рукав Ростилу, своего двоюродного брата из Братомеровичей. — Живые?

— Ой, стрый Доманя! — К воеводе вдруг кинулся Колога, сын Свеньши, весь закопченный, красный, с окровавленным лбом. — Батька ранен сильно! Где стрыйка Милорада? Хоть бы она перевязала!

— У Зубцова двора должна быть, — ответил Домагость и нахмурился. — Свеньша-то где?

Колога, не ответив, пустился бежать.

На полпути он встретил Дивляну. Поняв по крикам, что викинги отошли и прямая опасность миновала, она вместе с Белкой и другими женщинами кинулась назад, к реке. Колога был первым, кого они встретили, но на вопросы он не стал отвечать, только еще раз спросил, где найти Милораду, и убежал. Подол рубахи у него был весь оборван и висел неровными лохмотьями чуть ниже пояса. От реки несло дымом и гарью, но огня уже не было видно. Вся дрожа, боясь даже подумать, что сейчас увидит, что случилось и насколько другой сделалась сегодня родная Ладога, Дивляна устремилась туда, где еще кипела толпа усталых, взмокших, окровавленных, пропахших дымом, закопченных и донельзя взбудораженных мужчин, в которых она с трудом узнавала своих родичей и соседей. Уже по этому было видно, как изменило их всех это короткое утро, — быть может, непоправимо.

Ближе к берегу Дивляна попала в толпу — многие были ранены, товарищи перевязывали один другого, останавливая кровь. Здоровые ходили по полю битвы, переворачивали тела, подбирали получивших тяжелые повреждения и неспособных встать, наспех вязали пленных — некоторые из русинов, тоже раненые, не смогли уйти со своими. Совсем «тяжелых» добивали, чтобы не возиться. Чужих мертвых складывали в одну сторону, своих — в другую. Кто-то уже примерял осиротевший шлем. От огромных кострищ на месте прежних клетей тянуло дымом и жаром, угли еще пылали, но свой дом и отцовский гостиный двор Дивляна, к огромному облегчению, увидела целыми и даже почти невредимыми. Сражение не дошло до ее порога с десяток шагов — перед домом темнели на земле пятна свежей крови, валялись щепки от разбитых щитов и лежал чей-то шлем с окровавленным подшлемником и рваными ремнями, а в стену возле двери воткнулось копье с обрывком веревки у втулки и черными рунами на основании клинка. Дивляна с ужасом смотрела на эти руны — из-за них само копье казалось живым злобным существом, ядовитым змеем, который лишь чуть-чуть не дотянулся жалом до их домашнего очага.

Ее никто не замечал, и Дивляна шарахалась от ратников, как от ходячих мертвецов — все они сотней острых железных ключей растворили ворота в Навь, и темная тень смерти еще лежала на лицах. Но ей нужно было найти хоть кого-нибудь из своих, чтобы узнать: кто уцелел, кто погиб, кто ранен? Какую дань собрала Марена, Владычица Закрадного Мира, с родов Витонега, Братомера, Вологора, Синиберна? Среди тех, кто ушел в эту битву, человек сорок состояли с ней в той или иной степени кровного родства, не считая разнообразного свойства — все старые ладожские роды были так или иначе связаны друг с другом. Дивляна знала, что многих она больше не увидит живыми, — но кого? От волнения и страха слезы просились на глаза. Отец? Велем? Двоюродные братья, стрыи, вуи? Все они были ей дороги, и она осознавала, что с сегодняшнего дня семья и род неизбежно изменятся, кого-то не будет больше никогда… и все же надеялась, что ее родных миновали черные крылья Марены, хотя в душе понимала, что надежда эта несбыточна.

О Вольге она старалась даже не думать. Ведь может быть так, что судьба только подразнила ее возможностью счастья, чтобы тут же отнять… Нет, не может!

Впереди мелькнуло знакомое лицо, и Дивляна ахнула. Через толпу навстречу ей пробирался Велем, замкнутый и мрачный. Оттого что Велем оказался жив и, судя по всему, вполне здоров, у Дивляны сразу полегчало на сердце. Протолкавшись к нему, она вдруг увидела, что брат держит за спиной что-то — мелькнули чьи-то свесившиеся ноги в башмаках, — а позади него идет Сокол. На сестру Велем только бросил угрюмый взгляд и тут же отвел глаза. Она подошла ближе и увидела, что Велем и Сокол несут на щите чье-то тело, увидела родное лицо, рыжеватую щетину на щеках, знакомую одежду, ворот рубахи, на котором она сама вышивала Перуновы звезды, сейчас почти не видные из-под темно-красной, почти уже засохшей крови. Братоня, Братонег, второй сын Домагостя и Кевы. Он был мертв, Дивляна поняла это сразу — слишком безжизненно свисали со щита руки и ноги, слишком изменилось лицо, и то, что Велем даже не пытался перевязывать глубокую рану на плече Братони, возле самой шеи…

Сердце ухнуло куда-то вниз, внутри разом похолодело, будто плеснули ледяной водой прямо в душу. Дивляна обеими руками зажала себе рот, подавляя крик от ужасного открытия. Вслед за холодом разом вдруг стало жарко, слезы сами хлынули из глаз. Братоня… как же так… У нее теперь только три брата, а не четыре… или еще меньше?

— Где… До… Доброня? Отец? — сдавленно прошептала она, порываясь схватить Велема за рукав и не решаясь это сделать, чтобы не помешать ему держать страшную ношу.

И тут же услышала голос отца, а потом увидела его чуть в стороне — Домагость, живой и здоровый, без шлема, со взмокшими и прилипшими ко лбу рыжеватыми, с налетом седины волосами, что-то бурно объяснял собравшимся возле него мужчинам, показывая в сторону Волхова, вслед ушедшей руси.

— Доброня тут где-то, — буркнул Велем. — Видел его. Еще Свеньша сильно ранен, Колога за перевязками побежал. Гребня видел, Ивора. Стояньке все зубы спереди выбили. Синяка ранен, идти не может, потом его домой понесем. Мать где?

— С Никаней сидит. У Зубцова двора, — ответила Дивляна и опять заплакала, одновременно думая, что, пожалуй, если бы убитым оказался Доброня, то было бы еще хуже. Он умер бы на следующий день после рождения своего сына, а Никаня осталась бы вдовой, как Даряша!

Братоня жениться не успел. Все говорил, да кто, дескать, за горбуна пойдет? Но ведь нашлась какая-то, недаром он все намекал, что на Красной Горке выберет невесту… Не сказал, кто это, сглазить боялся… А теперь уже и не узнать, о ком шла речь… Теперь обнимет его Черная Невеста, Дева с Серебряным Серпом — Кощная Владычица Марена. Дивляна плакала всю дорогу, пока шла вслед за Велемом и телом Братони, и с каждым шагом, по мере осознания потери, боль все глубже и глубже впивалась в сердце.

У самого дома кто-то загородил ей путь. Почти наткнувшись на кого-то, она подняла глаза, увидела Вольгу — и запоздало испугалась, что совсем не думала о нем, не волновалась. Но сейчас обрадовалась, что он все-таки жив и здоров. В буром стегаче, который ему одолжили Дивлянины братья, с мечом из запасов того же Братони, уже без шлема, вспотевший, он при виде слез Дивляны растерялся, на лице его отразилось удивление, но она кивнула ему на мужчин впереди.

— Братоня… Убитый… И еще другие у нас…

Вольга молча обнял ее, и она, уткнувшись лицом ему в грудь, в жесткую кожу стегача, зарыдала в голос. Однако оттого что Вольга оказался цел и мог ее утешить, Дивляне заметно полегчало.

Мертвых разобрали по домам. Вуя Свеныну, раненного в грудь, принесли живым, и Милорада побежала к нему со своими травами, но опоздала: Черная Мать успела раньше. Всего погибших родичей оказалось четверо: Братоня и Гордеслав, сын Хотонега, из рода Витонежичей, вуй Свеньша и брат Туроберн. Свеньшиному семейству пришлось тяжелее всех: оно лишилось сразу и отца, и сына. Стояня потерял два зуба — но не все, как ему поначалу показалось; остальные отделались легкими ранами и ушибами. И это еще было хорошо, потому что, принадлежа к довольно состоятельным семьям, все ратники из Витонежичей и Синиберничей имели стегачи, шлемы, щиты и хорошее оружие. Среди бедняков, тех, кому пришлось выходить на бой в кожухе и с топором на короткой рукояти, погибших было еще больше. Вольгина дружина потеряла шесть человек — плесковичи собирались на гулянья, а не на драку, меч взял с собой только сам Вольга, а остальным пришлось вооружиться тем, что нашел для них Домагость. «Вот так вот, — думала Дивляна, утирая мокрое лицо, — ехали за невестами, а стали все женихами одной невесты — Марены».

Никто не спал до глубокой ночи. Прямо на берегу разложили костры, чтобы было светлее, дружины поочередно несли дозор, ожидая, не вернется ли русь. До самой ночи Милорада с дочерью перевязывали раненых: женщин в Ладоге осталось мало, и многие из мужчин помогали им. Неожиданно полезными оказались пленницы Вестмара: все они до единой умели перевязывать раны и ухаживать за больными и работали без устали, не присев, пока не покончили с самыми неотложными делами.

Но и потом отдохнуть толком не удавалось. И гостиные дворы, и клети, и все жилье было забито; мужчины то ели, то пили, сменяя друг друга на лавках, и без умолку обсуждали битву, стараясь угадать, что будет дальше.

— Я его узнал! — кричал не остывший после битвы Вестмар, еще не сняв стегача и не выпив воды. — Клянусь Одином, я его узнал! Это он, Иггвальд конунг из Уппланда! Тот самый, что продал мне этих женщин! Его нельзя не узнать, я же видел его совсем недавно, я разговаривал с ним вот как с тобой, Дамгест! Это он! Вот зачем он спрашивал у меня, ездят ли еще торговые люди по Восточному пути! Он хотел знать, есть ли тут чем поживиться! Он поторопился и обманул сам себя! Тут нет пока никого, кроме меня! А чтобы ограбить меня, ему не надо было следовать за мной через Карьяльские заливы, он мог сделать это еще там, на Бьёрко!

— Есть и кроме тебя варяги, — воскликнул Вольга, позже услышав то же самое, поскольку только об этом Вестмар и говорил весь вечер. — У нас в Плескове один варяг с дружиной был. Правда, тот мирный, нас не трогал. Говорил, будто ищет кого-то.

— Не меня?

— Нет вроде. А как, ты говоришь, этого змея зовут?

— Иггвальд конунг, Иггвальд сын Хали. Он свей с восточного побережья. А этих пленниц он отбил у Агнара конунга из Блекинге, когда встретил его в море, победил и забрал себе всю его добычу, два корабля и остатки дружин. А еще в Бьёрко говорили, что он в прошлые годы прошелся вдоль Северного пути и там ограбил несколько фюльков…

— Постой! — Вольга запустил руку себе в волосы. — Северный путь… Норег… А он, наш то есть варяг, говорил, будто ищет… того зовут Иговолд… Игволод… я плохо запомнил, чудное имя такое, но похоже на это. Про Норег он что-то говорил, я помню…

— Иггвальд! — повторил Домагость. — Может быть, что это и он. А зачем он его ищет? Он ему не родич?

— Да нет, я так понял… Скорее, он враг ему! Так это что же получается… — сообразил Вольга. — Если наш, тамошний, враг этому, здешнему… Игволоду. Так можно, выходит, того на этого натравить?

— А как зовут вашего, тамошнего? — уточнил Вестмар.

— Зовут… — Вольга опять запустил пальцы в волосы и призадумался. Дивляна следила за ним, затаив дыхание: ее переполнял восторг оттого, что он так отличился в битве, и оттого, что сейчас отец и прочие лучшие мужи слушают его, парня, и напряженно ждут, что он скажет. — Род…

— Какой род?

— Да нет, его так зовут — Род. Или Ход. Как-то так. Короткое имя какое-то.

— Хрод? — предположил Вестмар.

— Может, и так. Не помню точно.

— Экий ты беспамятный! — Творинег покачал головой. — Вот как важное что, так и не помнишь. Одно слово — ветер в голове.

— Да ладно тебе ворчать! — укорил его Святобор и одобрительно потрепал Вольгу по плечу. — Нам Судиславич и так помог, себя не пожалел. Отцу твоему передам, что настоящий витязь у него вырос, защитник земли своей.

Вольга опустил глаза, но по его лицу было видно, что он доволен и горд этой похвалой старейшины и Велесова волхва. А потом глянул на Дивляну — слышала ли она? И у нее радостно стукнуло сердце — казалось, ради нее Вольга так хочет отличиться, хочет, чтобы именно она услышала, как его хвалят старики. Дивляна то ликовала, то вновь принималась плакать, и при взгляде на нее вспоминался летний день, когда одновременно солнце светит и дождь идет, веет сразу и теплом, и прохладной влагой, и падающие капли вспыхивают в золотых лучах…

Ближе к утру, когда люди немного отдохнули и подкрепились, решено было выслать дружину вслед за ушедшими кораблями противника — проследить, куда они делись. Вчера наспех посланный дозор вернулся, убедившись, что викинги ушли за Велешу. В то, что отброшенный Игволод сразу уйдет в море и больше не напомнит о себе, никто не верил. Не так уж сильно они его и потрепали, и ему удалось увести в целости не менее двух третей дружины. Да и отступил-то он, скорее всего, лишь потому, что вообще не ожидал встретить в мирном вике такой решительный отпор. Ведь ему было известно, что с тех пор как отсюда были изгнаны Эйрик конунг и Льот ярл, в Альдейгье нет ни конунга, ни ярла, ни даже каких-либо укреплений. А что здесь, в Серебряных Воротах, можно взять немалые богатства, он знал из преданий тех же свеев, из которых вышли прежние властители Ладоги. По примеру древних конунгов Игволод надеялся на легкую победу. И теперь весьма вероятным было то, что он после отдыха опомнится и попробует взять Ладогу еще раз, уже точно зная, как его тут встретят.

Вниз по Волхову на двух лодьях отправился Доброня, взяв с собой два десятка парней и молодых мужиков. Вольга с ними не пошел, хотя поначалу намеревался. Успешное участие в первой в его жизни настоящей битве, да еще почти на глазах у Дивляны, так воодушевило плесковского княжича, что он готов был снова идти в бой, даже не переменив рубашку. Но для него нашлось другое дело.

— Вот что, сокол ясный! — сказал ему Домагость. — Коли ты говоришь, будто у вас в Плескове есть варяг, что с Игволодом не дружит, то поезжай-ка ты к нему. Вызнай поосторожнее, точно ли он ищет Игволода… Иггвальда сына Хали, из свейской земли, и зачем ищет. Если вдруг, сохрани чуры, тот ему родичем или другом окажется, — молчи, а не то нам всем конец. А если правда ворог его, то веди сюда. Но сперва возьми с него слово, что он только с врагом своим ратиться будет, а нас не тронет. Иначе и дороги не показывай. Ну, отец тебя научит, Судиле Володиславичу ума не занимать.

Вольге не слишком хотелось уезжать, когда здесь оставались две вещи, к которым он рвался всей душой: ратная слава и Дивляна. На девушку, сидевшую в углу, он бросил неуверенный взгляд и прикусил губу.

— Это сколько же он проездит! — невольно воскликнула Дивляна. — До Плескова дороги…

— Три пятерицы, не меньше того, — хмуро пояснил Вольга. — Да там пока, да назад… Через месяц обернусь. Как раз к Яриле Сильному.

— Загад не бывает богат, — предостерег Домагость.

— Да нужен ли он будет через месяц варяг-то мой? Лучше бы сам здесь остался. А то Игволод опять придет, а меня нету.

— Ладно тебе, Ярила ты наш! — вуй Ранята хмыкнул. — Уж где нам без тебя справиться! У тебя людей осталось сколько? Полтора десятка, и тех раненых половина. Нет, сокол, лучше мы без тебя пока как-нибудь сами, а ты нам настоящую подмогу приведи. Вот за то будут тебе честь и хвала.

— Да я бы… — Вольга снова посмотрел на погрустневшую Дивляну. — А кроме чести, будет мне награда какая?

— Обожди торговаться, — с понимающим видом отозвался Домагость. — Будет день, будет и награда.

Вольга улыбнулся, взъерошил волосы, подмигнул Дивляне и вышел собирать своих людей. Девушка, вспыхнув, проводила его взглядом. Она тоже поняла, о какой награде он говорил. И если все сложится так, как они мечтали, если в награду за свои подвиги Вольга получит невесту, то о них в Ладоге сложат песни и сказания, которые будут передавать потомкам еще много-много лет.

Понемногу светало. Выйдя во двор и заметив, что край неба на востоке совсем побелел, Дивляна даже удивилась: ей едва верилось, что закончился этот длинный, страшный, радостный и горестный день. Она уже сутки была на ногах, однако от возбуждения почти не замечала усталости. Хотя на берегу еще горели костры, народ почти затих: усталые ратники спали, кто на подстилках из травы и веток, кто прямо на земле, завернувшись в плащ. Дивляна прошла вдоль мыса, глянула вниз, вдоль течения Волхова. В этот предутренний час, казалось, сама земля в тревоге затаилась, прислушиваясь к малейшему звуку, ожидая, что враг снова даст о себе знать. Наверное, так же тихо было, когда прогоняли Люта Кровавого… Нет, тогда здесь все горело, кричали люди, с треском рушились горящие дома, тонули в Волхове пылающие лодьи и челноки, окрашивая темную воду в цвет пламени, словно сам Волхов, будучи ранен, истекал кровью… Дивляна родилась много лет спустя после этих событий, и никто ей не рассказывал каких-либо подробностей, но сейчас она видела это так ясно, будто все проходило прямо у нее на глазах. А лет за двадцать до того, когда свейский князь Ерик подчинял себе Ладогу и Любшу, земля пылала… Она оглянулась в сторону заросшего мыса: там было тихо и темно, а тогда и там бушевало пламя, и кровавые отблески падали на Любшин омут. А еще раньше… Говорят, когда словене пришли сюда впервые, на берегах Ладожки жили варяги… Привел их сюда Ингвар конунг — тот самый, что, по преданию, похоронен под Дивинцом, — и жил со своим родом тридцать лет и три года. А потом пришли с юга, двигаясь по Волхову, словене под предводительством своего князя, которого звали Година. Рассказывают, что он был мудрым и искусным кузнецом и однажды схватился с самим Волховом, пришедшим к нему в облике огромного змея, чтобы поглотить чужаков, но Година закрылся в своей кузнице и схватил змея-Волхова клещами, и тот был вынужден пообещать ему, что больше не тронет… Но Година со своим родом сгинул, когда явился из-за моря конунг Ерик, и в нынешней Ладоге не было людей, которые называли бы себя его потомками.

Что же это за земля такая? Дивляна огляделась, будто ждала, что молчащие сейчас сопки, темная вода, светлеющее небо дадут ей наконец ответ. Испокон века за эту землю бьются словене и варяги, те и другие строят здесь дома, торгуют, занимаются ремеслом, растят детей… но приходит еще кто-то, кому нужна эта земля, будто пряжка, соединяющая пути на Восток с путями на Север и Запад. Через Ворота Серебра уже сто лет течет поток серебра, нередко прибивая к ладожским берегам кровавую пену.

Кто-то вдруг окликнул ее. Дивляна вздрогнула и обернулась — на нее смотрел Вольга.

Мысли о прежних временах разом исчезли — Дивляна глубоко вдохнула, чувствуя, как тепло разливается в груди, и подошла к нему.

— Это ты, — сказал он и взял ее за руку. — А я думал, ты спать ушла. Вижу, стоит кто-то: ну, думаю, русалка!

— А ты и разохотился, на русалку-то. — Дивляна улыбнулась. — Ну что? Уезжаешь? Собрались?

— Сейчас едем.

Он помолчал, потом предложил:

— Давай пройдемся немного.

— А куда?

— До Дивинца хотя бы. Глянем, нет ли там чего.

Они пошли вдоль берега, и в предрассветной мгле хорошо знакомое место казалось особенным — будто оно находилось где-то на грани Яви и иных таинственных миров. Дивляна смотрела на привычные пустыри и видела на их месте строения — большие дома с опорными столбами, с вырытыми в земляном полу очагами, какие возводили здесь варяги, мастерские, кузницы, клети для товаров и припасов, корабельные сараи. В дверях мелькали тени — те, кто здесь жил когда-то, кто был убит или изгнан с насиженного места. Появилась и пропала женщина средних лет, держащая за руку пятилетнего мальчика; Дивляна поймала грустный взгляд ее светлых глаз под почти бесцветными белесыми бровями, и почему-то защемило сердце… Но ей не было страшно: откуда-то она знала, что тени не причинят им вреда.

Вольга что-то рассказывал ей о битве, она слушала, но не могла сосредоточиться на его словах, потому что он держал ее за руку, и прикосновение теплой жесткой ладони было так приятно, что слова казались ненужными. Ей достаточно было лишь слышать его голос, знать, что он рядом, а рядом с ним она ничего не боялась: ни теней прошлого, ни угроз будущего. Сколько бы людям ни грозили смерть и страдания, скольких бы Марена ни уводила в свои темные подземелья, светлая богиня Лада снова соединяет руки парней и девушек, чтобы рождались новые люди на смену умершим, осваивались пустыри, строились корабли, прокладывались дороги к далеким новым землям.

Идти было довольно далеко, но она почти не заметила, как они пришли. Заблестел впереди огонь, в редеющих сумерках показался Дивинец. У подножия холма горел костер, рядом сидели несколько парней. Один из них нес дозор на вершине, вглядываясь в темную даль и ожидая, не загорится ли пламя на мысу Любши или на дальних сопках, — с тех пор как были получены тревожные вести, Домагость на каждой из этих возвышенностей держал постоянную стражу.

Поговорив с парнями, Вольга и Дивляна взобрались на вершину, куда вела по крутому склону узкая тропинка. Здесь были сложены приготовленные для костра дрова, а рядом сидел Бежан — парень из рыбаков. По бедности он не мог справить себе никакого оружия, кроме топорика для дров, и поэтому вместе с такими же бедняками нес дозорную службу. Невыспавшийся, тощий, коротко остриженный, в вылинявшей шерстяной свите, из-под которой торчала серая конопляная рубаха с вытянутым подолом — слишком длинная для холостого парня, явно не своя, а подаренная каким-то добрым человеком, — он имел весьма недовольный вид.

— Не спишь, орел? — насмешливо окликнул его Вольга.

— Не спим, не дураки, — ответил Бежан, подавляя зевок. — А вы цьиго тут ходите?

— Дозоры проверяем.

— Нецьиго нас проверять… Ну, раз уж вы тут, поглядите пока, а я к Воронцу схожу — у него там каша осталась.

Бежан вприпрыжку поскакал вниз по тропе, Вольга и Дивляна остались на вершине одни. Отсюда было видно далеко — можно было пересчитать все костры возле устья Ладожки. Быстро светлело, повеяло теплым утренним ветерком, и Дивляна с радостью вспомнила, что идет травень месяц! Впереди — верхушка весны, тепло, солнце, цветы и ягоды, Ярилины праздники, пляски, песни, игры… Вот только бы не русь… Но даже русь сейчас казалась каким-то мелким и легко преодолимым препятствием. Она посмотрела на Вольгу и со значением улыбнулась, и он улыбнулся ей в ответ. Они думали об одном и том же, глаза их сияли.

— А ты помнишь, какой день сегодня? — шепнул Вольга, придвинувшись к ней ближе и обняв за талию.

— Нет, — тихо ответила Дивляна, потому что тепло его объятий, ощущение его близости дарили ей такое блаженство, что она не сразу вспомнила бы даже, как ее зовут.

— Красная Горка сегодня!

— Да ну, ты что? — Дивляна в изумлении повернулась к нему.

За всеми этими тревогами она и не заметила, как миновала Навья Седмица.

Теперь их лица были совсем близко, она ощущала тепло его кожи, даже слегка прикасалась лбом к его небритой щеке, чувствуя покалывание щетины, и дрожала от восторга и возбуждения. Судя по частому дыханию, Вольгу наполняли те же чувства.

— Дивляна… Искорка ты моя… — шепнул он, слегка склоняя голову и прижимаясь горячими губами к ее щеке. Дивляна невольно прильнула к нему крепче, и ей показалось, что сейчас она; умрет от счастья. — Я… Не зря я сюда ехал. Если, думал, до Купалы буду ждать, то уведет тебя кто-нибудь. Нет, поеду к Красной Горке, чтобы уж с самого начала все знали: моя она…

— Я ни с кем… Ни с кем не пошла бы, только с тобой! Я тебя одного ждала, о тебе только думала… всю зиму…

— Ну, так давай теперь скажем Яриле Ясному, Волхову могучему, всем богам и предкам скажем… Будешь моей женой?

— Буду… — едва сумела прошептать Дивляна, не веря, что все это происходит не во сне. Все ее чувства были обострены опасностью и горем, но теперь, когда к радости общей победы присоединилась такая особенная, только ее, ни с чем не сравнимая радость, ей казалось, что уже не на земле она стоит, а на самом небе.

Вольга еще наклонился, она подняла к нему лицо, подставляя губы под его поцелуй, и от этого поцелуя по жилам словно потек жидкий огонь. Ничего подобного ей не приходилось переживать раньше, и она не чуяла под собой ног. Голова кружилась, все вокруг плыло, сердце, казалось, вот-вот разорвется от счастья. И здесь, на священном холме, на грани между ночью и днем, между смертью и новой жизнью, над могучим Волховом, под первыми лучами встающего солнца, сами боги смотрели на них и слышали их слова любви и обещания быть всегда вместе.

— Э! Целуются! — послышался вдруг рядом недоуменный и насмешливый голос Бежана. Парень, взобравшись на вершину, еще утирал рот рукавом, а за поясом у него торчала блестящая свежеоблизанная ложка. — Я-то думал, и цьиго их на ноць… на утро глядя принесло! Подите вы отсюда, а то я на вас буду пялиться, руотсей прогляжу.

Дивляна оторвалась от Вольги, спрятала лицо и потянула его прочь с холма. Ей уже было смешно и неловко, что их застали за таким занятием, но душу наполняло блаженство. Сбылось все, о чем она мечтала, и в священный день Красной Горки, на священном для ладожан месте Вольга перед богами и предками пообещал назвать ее своей женой. Ее судьба определилась, из мечты сделалась явью, желанное будущее засияло перед ней живо и ярко, заслоняя горести и тревоги сегодняшнего дня.

Глава 6

Когда совсем рассвело, Вольга со своей дружиной уехал. За день ничего не случилось, Милорада и Дивляна проводили время в домашних хлопотах, сбиваясь с ног: и раненых перевязать, и накормить всех. Хорошо, что Вестмаровы пленницы день и ночь работали и много помогали им, лишь ненадолго по очереди укладываясь отдохнуть. Милорада и не знала, как бы управилась без них, и не раз благодарила Вестмара.

Доброня со своей дружиной вернулся ближе к вечеру. Новости он привез не плохие, но и не так чтобы хорошие. Игволод ушел назад к Вал-городу, откуда и явился в Ладогу. За целый переход не будешь бегать туда-сюда, стало быть, надо думать, что Игволод собирается обосноваться там и отдохнуть, восстановить силы. А что потом? То ли назад за море, то ли опять сюда. Домагость еще раз порадовался, что отправил Вольгу за помощью — если не тот варяг, то ли Ход, то ли Род, то уж князь Судила, даст Макошь, и поможет. Уж Вольга отца уговорит. Ему, Вольге, есть за чем сюда стремиться. Вернее, за кем. Хоть Домагость и не одобрял сумасбродство молодежи, но сам себе должен был признаться, что оно пошло на пользу делу. Ну, разве толковый парень поедет в такую даль, за три пятерицы в один конец, чтобы у него на Красной Горке невесту не перехватили!

Ну ладно, если бы забрать и жениться, это другое дело. Но так, без сватовства, без сговора… Своевольный он парень, Вольга этот. Про таких говорят: коли и помрет, так хоть по-своему ногой дрыгнет! Да и путевая девица не поехала бы вопреки родительской воле с этим чужим парнем назад в Ладогу, где не ровен час сама бы попала в руки руси. Вот уж парочка, барашек да ярочка! Оба бестолковые… Домагость покачал головой, подавив ухмылку. Он видел, как сияли глаза у Дивляны, когда она провожала Вольгу, и с каким восторгом тот на нее смотрел. Тут уже все ясно. Вот побить бы русь — и пусть князь Судила сватов присылает. Все-таки роды знатные. Нельзя, как у простых, с игрищ невесту умыкать. Ведь княгиней будет настоящей, не как Святоборова Даряшка. Но, будучи человеком осторожным, Домагость не давал воли радостным мыслям и мечтам о свадьбах и очередных внуках, пока дружина руси стояла почти на пороге Ладоги.

— Так цьито, отец? — отвлек его Доброня, тем временем напившийся квасу из ковша, который подала ему Милорада.

— Дозоры будем держать — в устье, на Велеше и дальше, где всегда. А сами пока решим с отцами, как теперь быть. Ты иди отдыхай, а я пойду к свату Сивояру: пусть он своих в дозор снаряжает.

— Да его сейчас не застанешь: покойников провожает. — Милорада вздохнула. — Из сынков кого поймаешь разве…

Держа оружие под рукой, ладожане готовились хоронить своих убитых. У каждого из знатных родов имелись свои родовые угорья, где еще для прежних поколений были приготовлены могилы-сопки. Сначала для них выбиралось место, обкладывалось по кругу камнями, чтобы отделить мир живых от мира мертвых, и мертвое пространство внутри круга служительницы Марены освящали особым «черным огнем». Землю насыпали поначалу невысоко, и в нее закапывался прах сожженных в Маренином святилище умерших. Для следующего поколения сопка покрывалась новым слоем земли и понемногу подрастала. Самые большие сопки были на угорье Любошичей, а из ладожских — у Святоборичей и Путимысличей, которые из нынешних старейшин жили здесь еще со времен князя Годины. Сопки Витонежичей и Синиберничей уже не раз подсыпались и тоже выглядели величаво. Теперь их заново освящала «черным огнем» старая волхва Вельямара, сменившая в этой должности умершую бабку Радогневу Любшанку, как самая знатная и сведущая из ладожских старух, переженившая всех детей и таким образом окончательно освободившаяся от забот матери. Жила она теперь не в Ладоге, где оставались в роду Честомиличей ее многочисленные внуки, а на Велеше, где стояли неподалеку одно от другого святилища Велеса и Марены и где из крутого берега били священные Велесовы ключи.

Во многих домах снаряжали покойников. Обойдя всю родню, Дивляна уже знала, что Буревоичи потеряли убитыми четверых, в том числе Добровоя, Сивоярова младшего брата, очень уважаемого человека. Братомеричи готовились хоронить троих, но еще за двоих, тяжело раненных, приходилось каждый день приносить Марене жертвы, умоляя отступиться. Везде слышались причитания вдов и осиротевших дочерей. Молодые парни — Братоня, Туряка, Горденя — лежали в долбленых домовинах, одетые в нарядные свадебные рубашки, подпоясанные свадебными поясами. Так положено: умерший до свадьбы на своих похоронах отмечает как бы и свадьбу разом, чтобы положенный человеку в земной жизни круг был совершен полностью и мертвец не возвращался, пытаясь дожить недожитое.

Сидя возле тела Братони, Милорада, Дивляна и Молчана, как единственные оставшиеся в доме женщины, пели свадебную песню жениху, стараясь, чтобы голоса звучали хоть с каким-то намеком на свадебное веселье:

Братонегова-то матушка

На заре сынка породила,

Поскорей его взрастила,

По головушке погладила,

Гладила, приговаривала,

Уму-разуму учила:

Ты будь, мое дитятко,

Счастливый, удачливый,

К добрым людям приветливый…

К вечеру, когда пора было отправляться в Маренино святилище, пришла Родоумова вдова Снежица. Она принесла с собой венки из травы и весенних цветов и один из них надела на голову Братоне. Шмыгая носом, Дивляна вспомнила тот вечер: все-таки она угадала правильно, Братоня собирался жениться на Снежице и даже сказал ей об этом — и вот теперь она пришла, чтобы быть невестой на его смертной свадьбе. Конечно, безродная рыбацкая вдова — не самая завидная невеста для потомка словенских князей, хоть и горбатого, но в роду она, пожалуй, прижилась бы. Бросила бы свою оставшуюся от мужа-рыбака покривившуюся избушку, хлопотала бы на гостином дворе… Сейчас Снежица выглядела погасшей, поникшей и говорила почти шепотом. Опять ей не повезло.

— Ну ладно! — Домагость хлопнул себя по коленям и встал. — Дольше ждать-то нечего, пора сынку и в дорогу. Поднимай, ребята.

В святилище Марены уже устремился в небо столб дыма, а когда высаживались из лодей и выносили домовину, потянулся и второй. В эти дни хоронили многих. На пустыре были устроены сразу четыре крады — кладки из сухих дров, высотой по плечи человеку, просмоленные, переложенные берестой и соломой: для Братони, Гордеслава, Свеньши и его сына Туроберна, которых положили вместе. На четвертой уже лежал Толимил, старший внук Честомила. На крады поднимали домовины, сделанные в виде лодьи — носом на запад, в Подвечернюю сторону, куда погребальной лодье теперь предстоит плыть.

Возле каждой стояли родичи, немногие женщины причитали. Поджигал крады Велесов жрец Святобор, один из старейшин. Для этого обряда он оделся в торжественный наряд жреца — в медвежью шкуру, и оскаленная морда зверя, венчая голову, делала его истинным подобием Велесова зверя.

Свой венок невесты Снежица положила на грудь Братони и только тут с плачем начала причитать. Пламя вмиг охватило краду, обняло домовину, скрыло лежащее тело. Огонь ревел, взлетая к небесам, а Святобор, обходя краду с медвежьим посохом, произносил заклятья к Роду, Маре и Велесу. Остальные молчали, и в гуле пламени им слышался шелест крыльев. Родная душа, очищенная священным огнем, невесомой и невидимой птицей отлетала в Сваргу. А черный дым от множества погребений, смешанный с тяжелым запахом гари, кружил над святилищем Марены, и казалось, сама Черная Птица[11] парит здесь на дымных крыльях.

Но вот убитых похоронили, их родичи ходили, по обычаю, в вывернутой наизнанку одежде в знак своей скорби. Еще несколько человек умерли, но в большинстве раненые постепенно поправлялись. Дозорные дружины, сменяя друг друга, стерегли Волховский путь, но Игволод, засевший в Вал-городе, не показывался оттуда, видимо, тоже лечил раненых, чинил оружие и снаряжение. Дым погребальных костров развеяло ветром, земля впитала кровь, жизнь пошла почти обычным порядком — за исключением того, что за уехавшими детьми и женщинами пока не посылали, зная, что опасность отступила, но не миновала. Милорада и Дивляна оставались единственными женщинами в доме, и на них в эти дни свалилось столько забот, что и десятерым хватило бы с избытком. Были еще Молчана и Никаня, но челядинка днем и ночью ухаживала за роженицей и младенцем, по-прежнему жившими в бане. С другими молодая мать старалась даже не общаться, потому что пока не было времени как следует провести очистительные обряды.

А все обыденные хлопоты упали на плечи Милорады, ибо без хозяйки никак было нельзя. Как старшая жрица Макоши, она лечила раненых травами и заговорами, прямо из рук в руки передавая опыт бабок своей дочери, приносила искупительные жертвы Марене, чтобы та пощадила тяжелораненых, отступилась от них. Дивляна старалась перенять у матери все, что возможно. Заговаривать у нее не получалось — она легко запоминала слова заговора, но не чувствовала того слияния с духом божества, которое ощущали в эти мгновения Милорада или Яромила. Эту способность унаследовала от Милорады только старшая дочь, Дева Альдога. Зато Дивляна выучилась ловко варить отвары и готовить настои, делать разные припарки, перевязывать раны. И даже с этой тяжелой работой девушка справлялась легко, потому что вся она была полна образом Вольги, и мысли о нем заставляли ее день и ночь улыбаться. Это ощущение счастья передавалось всем вокруг, так что при виде ее сияющего солнечного лица начинали улыбаться даже хмурые мужики.

По ночам ей трудно бывало заснуть, Дивляна вертелась, ее била горячая дрожь, сердце трепетало, кровь бурлила и быстрее бежала по жилам, ум кипел, перед глазами проносились обольстительные картины будущего. Вот она сидит на своем свадебном пиру, в красном платье, с самыми дорогими ожерельями, вот идет с белым женским покрывалом на голове, в богатом уборе молодухи, ждущей первого ребенка. Вот у нее родится сын, потом еще один, потом еще пять, и все молодец к молодцу, такие же статные и веселые, как сам Вольга. А то она просто воображала, как он подойдет к ней и поцелует прямо перед всеми родичами, когда отец согласится на их обручение, — Дивляна уже ждала этого поцелуя с нетерпением и высчитывала, сколько времени должно пройти, чтобы отец разрешил справлять свадьбу. Если бы не погибшие братья, то ее можно было бы сыграть хоть сейчас, хоть завтра — приданое давно готово. Но когда-нибудь ведь это случится… Дух занимало от мысли, что если бы не поминания умерших, то уже довольно скоро она могла бы проводить ночи в объятиях Вольги…

Вестмар Лис собрался-таки ехать вверх по Волхову и дальше, как намеревался, на Волжский путь. Теперь у него появилась такая возможность, а изображать великого воителя без неотложной к тому нужды он не имел охоты. К тому же он потерял в битве одного из своих племянников: того, что был в вязаной шапочке, а Стейн это или Свейн, домочадцы Домагостя так и не успели запомнить. Как многие до него и многие после него, он отправился в первый поход, чтобы не вернуться. Может, отец и мать даже камень закажут резчику, чтобы тот изобразил на нем хитрыми рунами надпись: «Аслауг и Бергфинн поставили этот камень по Свейну, своему сыну. Он погиб на Восточном пути». А похоронили его на другом берегу, за Волховом: свои могилы ладожане устраивали на жилом берегу, а противоположный, «чужой», отвели для погребения чужаков, в основном варягов, которые тоже так или иначе находили здесь свою смерть. И Вестмар безо всякого удовольствия думал о том дне, когда должен будет сообщить своей сестре печальную новость.

Домагость, узнав о его замыслах, невольно поджал губы: сейчас, пока Игволод оставался поблизости, потерять сотню умелых и хорошо вооруженных воинов было очень нежелательно. Но в то же время он понимал Вестмара и не мог возразить против его желания уехать.

— Видят боги, я помог тебе, когда ты в этом нуждался, и никто не скажет, что я отсиживался за чужими спинами! — говорил ему Вестмар. — Я потерял убитыми одиннадцать человек, и еще почти двадцать с трудом смогут грести из-за полученных ран. Больше я не могу тут оставаться, понапрасну кормить людей и пленниц. Мне нужно их продать, пока какой-нибудь отважный воин не отнял их у меня бесплатно!

— Ну, Велес с тобой! — Домагость развел руками. — Ты человек торговый, тебе свое дело надо делать. Вот только сам понимаешь: корабли твои остаются, а вернется этот змей…

— Без риска в нашем деле нельзя, иначе как бы мы получали прибыль? — Вестмар пожал плечами. — Но я принесу жертвы за то, чтобы по возвращении найти здесь и тебя, и твою семью, и всю Альдейгью целыми и благополучными.

Через несколько дней Вестмар, перегрузив товары и пленниц в небольшие речные лодьи, которые можно протащить через волховские пороги, а потом, когда северные реки кончатся, на катках переволочь до новой воды, отправился в путь. Когда его люди рассаживали по лодьям живой товар, Ложечка, казалось, вполне готова была занять место среди своих прежних подруг. В суете последних дней она, с тех пор как окрепла, ночевала почти всегда среди них, и делала ту же работу, что и все: заботилась о раненых, возилась возле котлов на кострах. Но теперь их пути разошлись: Велем взял Ложечку за руку и отвел в сторону, давая понять, что она остается здесь. Она смотрела то на него, то на Вестмара, и в глазах ее читались беспокойство и недоумение. Вестмар знаками постарался объяснить ей, что отныне ее судьбой распоряжается Велем и она должна остаться с ним. Она не понимала ни словенского, ни варяжского языка, и все это время с ней объяснялись только знаками.

Но Вестмара Ложечка поняла; на лице ее отразилось отчаяние, она рванулась к своим подругам с такой силой, что Велем от неожиданности выпустил ее руку. Она подбежала к лодьям и, плача и обнимая изможденных пленниц, стала кричать на совершенно непонятном языке. Они тоже обнимали ее, гладили по голове, что-то говорили, делали над ней какие-то знаки, отчасти похожие на варяжский «знак молота», которым призываются благословение и защита Тора. Она даже не думала о том, чья участь будет лучше — ее ли, остающейся в Ладоге, или их, увозимых на Волжский путь.

Наконец Вестмар, которому только женских слез не хватало, махнул рукой, и Велем увел свое приобретение. Ложечка шла за ним покорно, но рыдала так отчаянно, будто ее вели на смерть. Велем затолкал ее в клеть, опустевшую после того, как подъели все припасы, и на всякий случай подпер дверь крепкой жердью. Но внутри было тихо, она не стучала и не рвалась наружу.

Когда лодьи Вестмара скрылись за изгибами берегов, Велем выпустил пленницу. Ложечка почти успокоилась и только что-то шептала. Милорада выдала ей косяк[12] льна и посадила шить рубаху — у нее ведь ничего не было, а та исподка, которую подарила ей Тепляна, уже нуждалась в замене. Ложечка покорно принялась за работу и шила очень искусно, что Милорада сразу заметила. Ну и слава Макоши! Не косорукую какую им всучили, будет польза по хозяйству.

— Вот, смотри. — На ходу роясь в поясной сумке, Велем подошел к пленнице в надежде немного утешить ее. — Для тебя сберег.

Когда разбирали тела убитых викингов, он нашел у одного в кошеле небольшой бронзовый крестик на шнурке — литой, с причудливыми узорами, с каким-то кругом над перекрестьем, похожим на солнце. И сразу подумал о Ложечке: помня, что спас ей жизнь, он относился к ней не просто как к очередной челядинке, а считал почти кем-то вроде приемной дочери. Вестмар говорил, что она из тех земель, где почитают знак креста, да и сам Велем перед битвой видел, как Ложечка молится, начертив на земле похожий знак и кланяясь ему. Домагость без уговоров отдал ему крестик — невелико богатство, особенно теперь, когда в распоряжении ладожан оказалось столько хорошего оружия, шлемов и всего прочего.

— Вот, возьми, — сказал Велем и протянул Ложечке бронзовый крест.

Слов Ложечка не поняла, но жест его был достаточно красноречив, а главное, она увидела амулет. Велем и сам не ожидал, что она так обрадуется. При виде крестика она переменилась в лице, покраснела, даже чуть ли не подпрыгнула и, торопливо схватив амулет с его ладони, сжала в руках и счастливо засмеялась. Черты ее оживились, карие глаза засияли. Она пробормотала несколько слов, из которых Велем не понял ровно ничего, но взгляд ее выражал такой восторг и благодарность, что он в смущении отвернулся и отошел. Ишь, засияла! Подарок Ложечка немедленно надела на шею и с тех пор с ним не расставалась.

С отъездом Вестмара хлопот поубавилось, но тревог не стало меньше. Каждый вечер ладожские старейшины собирались в опустевшем гостином дворе и толковали, как теперь поступить. Просто ждать, на что там решится Игволод, было неразумно, идти на него войной — не хватало сил. До возвращения Вольги с подмогой даже в лучшем случае оставалось не менее двух-трех пятериц.

Никто не знал об этом лучше Дивляны — она считала дни, нанизывая их, как крупные бусины, на нить своего ожидания. Она даже не тосковала — ведь впереди ее ждало самое большое счастье — и все же жаждала, чтобы Вольга вернулся побыстрее. В душе он каждый миг был рядом с ней, но от этого она не меньше хотела поскорее увидеть его наяву. Ей снились по ночам его объятия, поцелуи, и она просыпалась, вся дрожа, с тем же огнем в жилах, с разлитым по телу мучительным и таким сладким томлением. Она была так полна этим, что даже постоянная опасность, нависшая над головой, не занимала много места в ее мыслях. Это была весна ее счастливой любви, и никакой Игволод не мог у нее этого отнять.

А отцы, рассудив так и этак, решили снарядить к Игволоду посольство.

— Скажем, что готовы выкуп ему заплатить, лишь бы не разорял Ладогу, и даже дань пообещаем давать, если потребует, — убеждал старейшин Рановид. — Ему, чай, тоже неохота кровь проливать, если задаром все дадут. А пока торговаться будем, да пока выкуп собирать — глядишь, и Вольга с плесковскими и со своим варягом подойдет.

— Вот еще — дань обещать! — Кузнец Зоря был не в восторге от этого предложения. — Видали мы уже таких данщиков! Еле выжили упырей, а тут новый нам на шею явился!

— Да мы и не будем ему платить! Нам главное, чтобы он до кресеня смирно сидел и нас воевать не ходил. А там мы и сами повоюем.

— Да если слух пойдет, что Ладога опять руси дань платит, много охотников найдется нашими трудами богатеть!

— Не успеют слухи пойти. Он, Игволод, назад в море живым не выйдет.

— А одно при руси было хорошо: другие не лезли! — вздохнул Синиберн. — И торговый путь охраняли, городки стояли с дружинами… А теперь ни дружин, ни торгов, ни серебра…

— И драли с нас три шкуры! — возразил Зоря.

— Если бы вот таких варягов найти, чтобы охраняли. А шкуры не драли, тогда бы другое дело, — заметил Домагость. — За доброе дело мы бы и заплатили. Ведь будут торги, будет и серебро.

— Да где ж найти таких? Варяги они что волки — сколько ни корми, все мало.

— Само слово такое, — улыбнулся Вологор, муж вуйки Веледары. Он родился в земле свеев, но в Ладоге жил уже лет тридцать и даже тут женился, чтобы осесть навсегда; по-словенски он давно говорил свободно, но от прежних «немых» времен у него осталась привычка при разговоре помогать себе руками. — «Варг» или «вараг» — значит «волк», а еще лихой человек, за злые дела изгнанный.

— Что же они сами себя так называют? — хмыкнул дед Путеня. — Или от волков род ведут?

— Да нет, это только наши варяги — варяги. А те, что за морем, те каждый по своему племени называется: одни свей, другие вестготы или ёстготы, смалёндцы, а где Норег — там и рауды, и хёрды, и трёнды, и халейги.

— Видно, какие первыми тут поселились, Ингварь с родом своим, они те изгои и были.

— Да нет, — Домагость усмехнулся. — Не стали бы они сами себя волками называть. Видать, когда их уже тут много стало, они и начали друг на друга кивать: вы им меха не продавайте, продавайте нам, а то они люди худые — волки, а не люди, варги то есть. Так и пошло…

— Ладно кощуны сказывать! — Зоря хлопнул ладонью по столу. — На чем порешили, отцы?

— Засылаем послов? — Домагость обвел глазами бородатые лица, смутно освещенные несколькими лучинами.

— Засылаем! — Путеня кивнул, и почти все закивали вслед за ним. — Только ты, Витонежич, сам придумал, сам и исполняй.

— И исполню. — Домагость тряхнул густыми волосами. — Недаром отец мой с мечом Люта Кровавого из Ладоги вышибал — и я не трусливее буду!

Через день Домагость с дружиной, собранной по большей части из сыновей и племянников, отправился на лодьях вниз по Волхову, чтобы через Нево-озеро дойти до устья Сяси. С ним было почти восемь десятков человек — пусть этот Игволод не думает, что ему будет легко взять здесь добычу. Дивляна, как и другие оставшиеся в Ладоге женщины, не находила себе места. А вдруг случится еще одна битва? А вдруг Игволод посчитает это удобным случаем истребить часть ладожского ополчения, чтобы потом явиться сюда и добить остальных? Перед отъездом Домагость, как старший в Ладоге жрец Перуна, принес на Дивинце жертвы небесным богам, прося у них милости в предстоящем походе, а Святобор-Сивояр поднес дары Велесу, Марене и богам нижнего мира.

Дорога по Волхову, потом по Нево-озеру и после немного по Сяси занимала обычно два дневных перехода. То есть в случае благополучного итога ждать посольство обратно следовало примерно через семь — десять дней. Все время, свободное от домашних забот, Дивляна проводила на вершине Дивинца. Глядя на Волхов, она ожидала вестей от отца, но чаще мысли и воспоминания уводили ее к Вольге. Дивинец теперь был для нее полон образом плесковского княжича, и даже на холодном речном ветру находиться здесь ей было приятно. Казалось, сам Вольга незримо стоял рядом, и Дивляна снова ощущала тепло его объятий и знала: в этот миг, когда она думает о нем, он тоже думает о ней, где бы ни был. Со времени его отъезда прошло уже почти три седмицы, и, если все сложится хорошо, еще дней через десять — пятнадцать его можно ждать назад… О боги, неужели эти долгие дни когда-нибудь пройдут?

Домагость вернулся даже чуть раньше, чем его ждали, и, к счастью, благополучно. Ему не удалось повидать самого Игволода, переговоры с ними вели его люди, встретившие ладожан возле порогов на Сяси, перед Вал-городом, где Игволоду пришлось оставить свои корабли и охрану для них. Но местное население рассказало, что варяги расположились в Вал-городе, заняв уцелевшие дома частью перебитых, частью разбежавшихся жителей. Сам Игволод был ранен в бок и правое плечо, чем и объяснялось его нынешнее бездействие. Правда, он не раз уже посылал своих людей вдоль Сяси, и еще несколько чудинских и словенских сел было разграблено.

Ладожское посольство вождь к себе не допустил — видимо, не хотел, чтобы его видели раненым и слабым, — но передал, что Ладога должна признать над собой его власть и заплатить дань, иначе он в самом скором времени истребит ее жителей и сожжет дома. Домагость от лица прочих старейшин заверил в готовности платить дань, попросив лишь отсрочки в месяц. Месяц Игволод дать отказался, согласился на три недели — столько, сколько ему и его людям еще требовалось до полного выздоровления. И сам поклялся, что если за неделю до Середины Лета — до Купалы, по-нашему, — не будет привезена дань, равная полмарке серебра на каждого из его людей, то Ладога будет сожжена, а вслед за ней и прочие города по Волхову.

В дружине его осталось после битвы около трехсот человек. Местные говорили, что свои силы он несколько завысил, но дань была затребована на три сотни воинов. Полмарки серебра — сорок серебряных шелягов, которых давно уже в таком количестве ни у кого не было. Один шеляг равен куньей шкурке. То есть всего Игволод хотел получить с Ладоги двенадцать тысяч куньих шкурок, не считая десяти марок серебром для себя самого, то есть еще восемьсот. Столько одна Ладога все равно не смогла бы дать, пришлось бы обращаться к городкам выше по Волхову. А тамошние старейшины, разумеется, не согласятся платить дань, пока их еще не разоряли.

— Так что делать нечего, отцы, надо этого Игволода истребить как-то! — рассказывал Домагость в гостином дворе, куда сошлись после его приезда все ладожские старейшины и прочие уважаемые мужи, кто смог поместиться. — Столько мы ни серебром, ни куницами не соберем. Что же теперь — скотом отдавать? Детьми отдавать?

— Твои дочери, Доманя, на сорок сороков куниц тянут каждая, я знаю, мне Вестмар Лис говорил, — вставил Творинег. — Ты один за всех расплатиться можешь.

— А что же я-то один? — Домагость поднял брови. — Все мы здесь, в Ладоге, равны, все и отвечаем.

— Я двоих сыновей отдал уже, вон на Велешу свезли в домовинах!

— И я сына в той же битве потерял, а про сватьев и братаничей молчу! — сурово ответил Домагость. — Воевали мы вместе, вместе сыновей теряли, так хоть дочерей убережем.

С тех пор как Никаня окрепла и ее с ребенком можно было перевозить, Домагость уже не раз заговаривал о том, чтобы его жене с дочерью, невесткой и внуком уехать в Дубовик к Доброчесте и прочей родне. Дивляну, Никаню и ребенка Милорада соглашалась отправить охотно, но сама не хотела покидать мужа и сыновей в такое тревожное время. Дивляна же совсем не желала уезжать, несмотря на опасность. Конечно, в Дубовике были сестры, Добрянка и Яромила, а также все родичи, по которым она успела соскучиться, но и отца со старшими братьями было страшно оставлять.

— Да чем ты поможешь, заботы одни от тебя! — убеждал ее Велем, которому очень хотелось, чтобы и она поскорее оказалась подальше отсюда, в безопасности. — Да и… парня своего ты там раньше увидишь, через Дубовик же поедет, — тайком от матери прибег он к последнему доводу.

Но напрасно.

— Через Дубовик он проедет только, нам и поговорить будет некогда, — шепотом отозвалась Дивляна. — А поедет он сюда и здесь останется. И я хочу здесь быть!

— Отец велит уезжать — тебя не спросит!

Проходили весенние Ярилины праздники. Старейшины приносили положенные жертвы на полях, но обычных молодежных гуляний совсем не было. Женихов в нынешней Ладоге хватало, однако невест, кроме Дивляны и еще двух-трех девиц, по каким-то причинам не уехавшим, совсем не осталось. Не втроем же круги у березки водить, этак весь лоб о ствол обдерешь! С Дубравкой и Белкой, а еще вчетвером, когда к ним присоединялась вдова Родоумиха, они, стоя на Дивинце, пели песни во славу Лады и Ярилы, чтобы даже в разгар очередной войны боги не забывали о том, что жизнь в земном мире должна продолжаться:

Уж ты гой еси Красно Солнышко,

Свет-Дажьбожушко ты наш дедушко,

Ходишь ты во своем дому,

Во своем златоверхом во терему,

Ты расчесываешь частым гребешком

Свои кудри златы-русые,

А как выйдешь ты на злато крыльцо,

Оседлай коня златогривого,

Поскачи на нем по светлым лугам,

Вознесись на гору высокую,

А гора та есть мати всем горам,

На ней стар-дуб, отец всем дубам…

Они пели, приветствуя встающее солнце, и казалось, оно выходит именно потому, что слышит их и радуется чести, которую ему, древнему и вечно юному светилу, воздают юные девы. Так было и сотню, и тысячу, и две тысячи лет назад — только менялся язык, на котором ему пели хвалу, менялись лица девушек, встречающих его восход на вершине священного холма, — и так будет всегда, пока стоит белый свет. А Дивляне мерещилось, что Дивинец, с которого в этот утренний час открывался просторный и прекрасный вид на широкий ярко-синий Волхов, на одетые свежей зеленью берега, на голубое, с белыми облаками небо, на сопки, на дальние леса, и есть та самая Мер-гора, всем горам мать, о которой они поют. Они стояли в самой середине мира, и их заклинающая песня поднимала солнце из Ночного Моря, возобновляя жизнь на земле. В эти мгновения Дивляна чувствовала в себе столько сил, что, казалось, могла бы раскинуть руки-крылья и полететь. Наверное, все это чувствует сама богиня Леля, в это время полновластная хозяйка земного мира.

А вечерами, когда солнце садилось, они исполняли другие обряды. Сплетя по венку, три девушки и одна молодая вдова спускались в безлюдном месте к воде и пускали венки по Волхову, оставляя в траве под кустами, у самой воды, подношения русалкам: вареные яйца, кашу в маленьких горшочках, слепленных нарочно для этого, вышитые полотенца. В эти дни русалки, водяные девы и дочери Волхова, могут быть опасны, и их полагалось задобрить.

Была уже почти полночь, но совсем светло — в конце весны солнце садится поздно, а тьма и вовсе почти не приходит. В невесомой прозрачной полутьме, словно выводящей человека на грань Нави, во влажном дыхании большой реки, среди шепота листвы девушкам было очень страшно, но при этом и немного весело. Так и казалось, что сейчас из воды появятся стройные девы с длинными волосами, с которых постоянно течет вода… или прохладная рука вдруг мягко ляжет сзади на плечо… или кто-то окликнет незнакомым тихим голосом… поманит за собой… Но обряды выполнять надо, и девушки, постоянно подталкивая друг друга и подавляя беспокойный смех, доводили дело до конца. Пуская венок по воде, доверяя свою судьбу батюшке-Волхову, Дивляна снова думала о Вольге. Если бы не эта проклятая война, он сейчас был бы здесь — они вместе гуляли бы с прочей молодежью до самой утренней зари, пели бы песни, водили круги, бегали, гонялись друг за другом… И, наверное, где-нибудь в рощице или за кустами на обрыве он бы поцеловал ее снова, как тогда, обнял бы крепко-крепко… И никто бы им не помешал, потому что Ярилины праздники для этого и бывают… И тогда, может быть, прямо с Купалы он увез бы ее с собой в Плесков, а нет — осенью за ней приехали бы люди князя Судислава и она вошла бы в его род, чтобы в будущем стать матерью новых плесковских князей…

Все это так ярко и живо стояло у нее перед глазами, словно Дивляна смотрела на уже случившееся. Только бы лето не прошло совсем и Ладога успела избавиться от руси! Дивляна понимала, что до Купалы разделаться с русью едва ли получится, и ей хотелось просить богов, чтобы они как-то растянули время, дали всем ее мечтам осуществиться еще летом, чтобы не пришлось ждать до осени…

А хотя — и осенью тоже хорошо. И она принималась мечтать о том, как после уборки урожая приедут за ней люди от плесковского князя, как ее будут собирать, провожать, как повезут в Плесков, где ее ждет жених, как там будут играть свадьбу… И когда ее отведут в овин, где молодые обычно проводят первую ночь, и уложат на постель из ржаных снопов нового урожая, Вольга придет к ней уже как муж… И то, что между ними произойдет, будет важно не только для них, а для всего Плескова, и все лучшие мужи города будут пить пиво за них, зная, что в это время закладываются основы продолжения рода плесковских князей… Дивляна фыркнула от смеха, зажала рот рукой и огляделась — не подсмотрел ли кто ее мысли? Как ни выйдет — по-всякому хорошо!

Глава 7

И боги как будто услышали ее. Дней за десять до Купалы, когда Дивляна с тремя подругами возвращалась с берега Волхова, Белка вдруг дернула ее за руку и крикнула:

— Ой, смотри! Огонь!

Пламя, подающее знак, пылало на сопках Велеши, и вот уже взвился столб дыма над Дивинцом.

— Ой, девки, бежим! — охнула вдова Снежица и первой пустилась к домам.

В одних рубашках с мокрыми подолами, подпоясанные жгутами из травы и цветов, босые, с цветами в растрепанных косах, они сами напоминали русалок, которых что-то спугнуло, выгнало из воды и заставило искать спасения в человеческом жилье. А навстречу им уже неслись толпой вооруженные мужчины. Все это время оружие и снаряжение каждый держал под рукой днем и ночью, поэтому собираться было недолго.

— Домой, домой живее! — Велем, первый увидевший Дивляну, замахал рукой. Сам он уже был в стегаче и шлеме, с щитом на плече и топором в руке. — Сиди и не высовывайся! — успел он только приказать и тут же умчался вслед за отцом и Доброней.

— Что это? — крикнула Дивляна, перед домом наткнувшись на мать.

— А поди знай! — Милорада всплеснула руками. — Идет с моря кто-то. То ли Игволод, будь он неладен, да вроде рано ему еще! До Купалы почти седмица, его дней через десять только отец ждал.

— Раньше надумал?

— Ой, сил моих больше нет. — Милорада, войдя в дом, села на ближний конец лавки и уронила руки на колени. — Кто ни есть, пропади он пропадом!

Она уже устала бояться и переживать. Но и Дивляна, как ни странно, тоже не чувствовала страха. Поглядев на мать и заметив, что та на нее не обращает особого внимания, Дивляна снова вышла из дома и потихонечку направилась к берегу. Мужчины уже толпились возле мыса и устья Ладожки — оттуда долетал громкий крик, почти как в прошлый раз. Женщины и челядь, оставшиеся в Ладоге, смотрели изо всех дверей, и многие по примеру Дивляны скорее любопытствовали, чем боялись. Впереди мелькнула мощная фигура Снежицы — все в той же промокшей рубашке и с тем же цветочным жгутом вместо пояса. Она толкалась в задних рядах мужчин, и многие косились на ее пышную грудь, хорошо видную сквозь влажную ткань, — как ни мало уместно и своевременно было это любопытство сейчас. Приободрившись, Дивляна пошла дальше.

Крик впереди усилился. На Волхове показались корабли — варяжские морские суда, числом не меньше трех… Но тут же возбужденный гомон сменился удивленными возгласами. Это были не дреки Игволода, уже знакомые ладожанам. На мачте каждого висел круглый белый щит, а носовые фигуры — резные головы змеев или зверей — были сняты, что означало уважение к местным духам и мирные намерения.

А между тем вид у кораблей был далеко не мирный: их заполняли вооруженные люди, везде теснились железные шлемы, красные щиты, жала копий. Только на том корабле, что приближался первым, людей насчитывалось около сотни, а следом шли еще два таких же.

Ополчение Ладоги, приготовившись к отражению приступа, немного растерялось, не зная, чего ждать. Ладожане и все те, кого удалось собрать на подмогу, вместе составляли едва ли две сотни. И тут Домагость, стоявший впереди войска, увидел на носу ближайшего корабля знакомое лицо.

— Домагость! Воевода! Погоди копья метать, это я, Вольга! — раздался снизу молодой голос. Кто-то, тоже в рыжем стегаче, с мечом, но без шлема махал ему рукой, и речной ветер раздувал русые пряди.

— И впрямь Вольга! — изумился Домагость.

— Точно, Судилин сын! — подтвердил стоявший рядом Святобор. — Откуда взялся, эй?

— Как обещано, с подмогой еду! — кричал Вольга. — Отведи людей от берега, Домагость, дай варяжскому князю сойти! Он не тронет!

Домагость и Святобор отдавали распоряжения, чтобы освободить прибрежную полосу, но люди в задних рядах плохо слышали и плохо понимали, поднялась суета. А Дивляна, каким-то чудом расслышав имя Вольги, и не подумала отойти подальше, чтобы не затоптали, а напротив, кинулась вперед. На самом гребне берега народу было меньше — здесь располагались только лучники, в чьи задачи входило перебить как можно больше врагов еще до высадки, поэтому она без большого труда пробралась к самому обрыву.

И увидела Вольгу! Конечно, она сразу узнала его, несмотря на то что в стегаче он выглядел непривычно широким и каким-то слишком взрослым, будто не молодой парень, а зрелый муж. Но это был он, словно мечты ее ожили! Он вернулся, причем чуть раньше, чем ждали! Даже не думая, кто все эти варяги и что означает их появление, Дивляна издала такой восторженный вопль, что ее услышала половина Ладоги. Многие обернулись к ней, но и Вольга обернулся — увидел ее, просиял, помахал рукой и еще больше заторопился на берег. Все в той же влажной рубашке, подпоясанная цветущими травами, с цветами в косе, Дивляна, стоя на высоком берегу, напоминала дочь Волхова, которая вышла встречать заморских гостей.

Наконец народ отхлынул от берега, варяжские корабли смогли подойти, люди стали высаживаться. К тому времени Дивляна уже протолкалась поближе. Когда Вольга спрыгнул с борта, она побежала ему навстречу; заметив светлую девичью фигурку в толпе вооруженных мужиков, он тут же шагнул вперед, распахнув объятия. Он тоже мечтал об этой встрече все время поездки, и действительность оправдала самые лучшие ожидания. Едва одетая и растрепанная, с сияющими глазами, румяная и трепещущая Дивляна казалась ему прекраснее всех на свете, и никакие восточные шелка не могли бы украсить ее больше, чем эта льняная рубашка с мокрым подолом.

Пробившись к воде, Дивляна с визгом кинулась ему на шею, и Вольга обнял ее, оторвал от земли, и все вокруг заулыбались, только Домагость, сдвинув брови, хмыкнул и пошел вперед. Но Дивляна даже не думала, что на нее смотрит отец, вся Ладога и неведомые гости. Все в ней кипело и бурлило от счастья, она восторженно целовала Вольгу и даже окрика отца не услышала — никого другого для нее сейчас не существовало.

Наконец Вольга сам ее отпустил, заметив перед собой нахмурившегося Домагостя. Обернувшись, Дивляна ойкнула, потом сообразила, в каком виде стоит среди людей, и покраснела.

— Домой ступай! — сурово велел отец. — Да матери скажи, пусть на стол накрывает. Гость у нас знатный будет…

Эти слова Дивляна едва расслышала, но бегом пустилась к дому. Весь берег, полный людей, шумно бурлил, вокруг не умолкал громкий двуязычный говор, но она ничего не видела и не слышала, кроме своего счастья, которое несло ее, будто крылья. На пальцах обнаружились две ссадины — ободрала о какую-то Вольгину пряжку и не заметила как, но сейчас и это было ей приятно как доказательство того, что эта встреча ей не приснилась, что Вольга действительно вернулся!

Когда Домагость со старейшинами и приезжими явился на гостиный двор, Милорада встречала их вместе с Дивляной, уже прибранной и одетой как полагается: в красную исподку и белую верхницу, обильно расшитую девичьими узорами и отделанную узкими полосками черного шелка, с широким нарядным поясом, который подчеркивал тонкий гибкий стан, с ожерельями из стеклянных «глазков» и старых шелягов в качестве привесок, с девичьей тканкой на опрятно причесанной голове. Она понимала, что сейчас Вольга не может к ней подойти — разве что подмигнуть тайком, — но упивалась счастьем от одного его присутствия и едва могла сдерживаться при чужих людях, чтобы хранить хотя бы подобие приличествующих случаю спокойствия и скромности. Дела, при всей их важности, почти не задевали ее сознания. Вольга вернулся, он веселый, значит, все будет хорошо — что ей еще надо?

И от переполнявшего ее счастья Дивляна была так хороша, что многие гости тоже забывали о делах, глядя на стройную девушку в самой поре, с золотисто-рыжими волосами, румяную, чернобровую, с сияющими, как звезды, серо-голубыми глазами. Даже сам «варяжский князь» окинул ее любопытным взглядом и многозначительно двинул бровями: и впрямь хороша!

Звали гостя не Род и не Хрод, а Одд конунг, Одд сын Свейна. Рослый худощавый мужчина лет двадцати пяти или двадцати шести — не юный, но еще и не достигший полной зрелости, — он происходил из далекой северной земли под названием Халогаланд. У него были светлые, с золотистым отливом волосы, слегка вьющиеся, красиво лежащие на высоком широком лбу, и такая же светлая небольшая борода, почти не скрывающая очертаний твердого подбородка; лицо продолговатое и тоже худощавое, с выступающими скулами и глубоко посаженными серыми глазами. Вряд ли его можно было назвать красавцем, но, раз глянув ему в лицо, даже Дивляна, переполненная своими переживаниями, не сумела отвести взор. На это лицо хотелось смотреть и пытаться угадать, что же он за человек, зная при этом, что раскусить его до конца не удастся никогда. Серые глаза смотрели дружелюбно, многозначительно, слегка насмешливо и в то же время чего-то не договаривали. Сразу становилось ясно, что это человек умный, твердый, хорошо знающий, чего хочет, знающий людей и жизнь вокруг себя, но сам не спешащий открывать душу. И при этом он непостижимым образом внушал доверие — казалось, что уж он-то поймет все, что ты захочешь ему сказать. Мужчины дивились отделке его меча на богатой узорной перевязи, пояса и длинного боевого ножа с рукоятью из резной кости, с позолоченными бронзовыми украшениями. Женщины с изумлением разглядывали рубаху гостя из ярко-красного шелка: подол, ворот и рукава были покрыты искусной золотой вышивкой, и причудливо сплетенные чужеземные узоры, чем-то похожие на привычные варяжские, все же заметно от них отличались. Всякой было ясно, что над такой работой всю зиму просидишь.

Его провели в дом, Милорада с поклоном подала гостю наполненный пивом рог, предназначенный для почетных гостей. Пиво было не лучшее — не к пирам готовились, — но Одд конунг выпил его и почтительно вернул рог хозяйке.

— А где же ландвет? — первым делом спросил он, окидывая взглядом дом позади нее и столпившихся женщин.

— Ты о чем? — не поняла Милорада и вопросительно посмотрела на мужа.

— Ландвет, — повторил гость. — Она должна быть здесь, я ждал, что она встретит нас. Почему же ее нет?

— Ладо… вед… — Домагость в недоумении пожал плечами. — Не пойму я что-то, о чем ты толкуешь, гость дорогой. Нет у нас никакого Ладоведа. Ты где про него слыхал?

— Это она. Женщина. То есть дева. В каждой местности есть своя ландвет. И у вас она есть, но сейчас она почему-то нас не встретила. И это плохо. Она должна вернуться, потому что без нее ничего не выйдет. Пока с вами нет ландвет, удачи не будет.

— Чудного ты какого-то варяга привез! — Домагость посмотрел на Вольгу. — Что ему надо?

— Я знаю, о чем он! — подал голос Вологор, стоявший среди удивленных старейшин. — На моей родине тоже знают, что такое ландвет. Это дух-покровитель края. Обычно является людям в виде красивой женщины. Ей приносят жертвы, и тогда она помогает в разных делах. А если ландвет покинет местность, то все пропало: хлеб не вырастет, рыба в сети не пойдет, скот приплоду не даст, на войне побьют — в общем, беда.

— У нас тут ладоветов нет никаких, — влез дед Путеня. — У нас только девы-любшанки Волхову служат…

— Ладовет… Лада… Леля… Уж не Яромила ли ему нужна? — Домагость наконец сообразил и с усмешкой посмотрел на жену. — Будет тебе Ладоведа! — заверил он чудного гостя. — Только у нас ее зовут Дева Альдога. От войны мы ее увезли, чтобы врагам не досталась. А как прогоним Игволода, так и Ладоведа вернется.

— Нет, она должна вернуться сейчас, — мягко, но непреклонно настаивал чудной варяг. — Я же вижу здесь девушку, очень похожую на ландвет, — добавил он, с улыбкой глянув на Дивляну. — Думаю, и сама ландвет не откажется вернуться, если узнает, что без нее нельзя одержать победу.

— А он ведь дело говорит, — вдруг заявил Святобор. — И я когда с Волховом-батюшкой говорил, помощи и благословения просил, он сказал мне, что Леля вернуться должна. Да глухо так сказал, я не понял. Думал, о Купале речь идет, когда Леля в Сваргу возвращается. А он, видать, про Деву Альдогу говорил. Вот и этот, чужой тут, а сразу понял. В нем — сила. Хоть он и чудной такой!

Гостей тем временем рассадили за столы. Угощать пока было особо нечем, но кашу с медом и молоком Милорада и Дивляна сварили на всех. Святобор призвал благословение Велеса на первую совместную трапезу с заморскими гостями, принесли жертвы очагу и наконец взялись за ложки. Домагость шепнул что-то Милораде, и вскоре Велем принес бочонок медовой браги — она давно перестояла, поэтому теперь была прозрачной, будто янтарная слеза, и такой крепкой, что пить ее ковшами, по здешему обычаю, никак не получалось. Налили в братину, пустили по кругу — каждый отпивал и тут же принимался кашлять, утирая слезы, но в груди теплело, а сердце веселело.

Под брагу разговорились, и гость, как положено, стал рассказывать о себе, причем делал это охотно, гладко, красноречиво, привычно, будто пересказывая зимним вечером кощуну или сагу.

Одд конунг, по прозвищу Халейг, был младшим, третьим сыном Свейна, конунга Халогаланда, и его жены, Мальфрид дроттинг, то есть княгини. Но поскольку на трех сыновей наследства Свейна конунга едва ли хватило бы, Одд, набрав себе дружину, ходил каждое лето по морям в поисках славы и добычи. Судя по его богатому поясу и перевязи, украшенной позолоченными серебряными бляшками, по очень дорогому франкскому мечу с литой позолоченной рукоятью, по золотым обручьям и перстням, удача ему досталась очень сильная. Но прошлым летом, пока Одд был за морем, в стране великанов, — об этом он обещал рассказать как-нибудь позже, когда будет время, — на Халогаланд напал морской конунг Иггвальд сын Хали. Иггвальд ограбил множество усадеб на побережье, многих людей увез в плен, и в сражении с ним был убит старший сын Свейна конунга, Хакон. Одд, вернувшись осенью домой и узнав об этом, на йольском пиру поднял кубок и дал обет найти Иггвальда, чтобы отомстить ему за разорение Халогаланда и смерть брата. После Праздника Дис он пустился в дорогу, надеясь отыскать своего врага, и боги указали ему дорогу на восток. На Восточном пути, начиная с Янтарной страны, никто не знал конунга Иггвальда, пока наконец его не отыскал этот достойный молодой воин — то есть Вольгаст — и не заверил, что может указать местопребывание Иггвальда. А местные хёвдинги, как он пообещал, не только не станут препятствовать, но даже окажут ему помощь в сражении с Иггвальдом.

— А где же этот Мало… лад… как ты сказал? — уточнил дед Путеня.

К словенам приезжали в основном варяжские гости из Свеаланда или с Гот-острова, люди с Северного пути обычно выбирали дорогу на запад, поэтому не все здесь знали о существовании такой страны.

— Халогаланд, иначе земля халейгов, лежит в северной части Северного пути, и, чтобы до нее добраться, нужно проплыть мимо десятка разных фюльков, — охотно пояснил Одд конунг. — Земля наша весьма обширна, никакая другая не сравнится с ней размерами, под властью нашего рода находится множество фьордов и островов. Покровителем нашей земли является бог по имени Халоги, что значит Высокое Пламя, а другое его имя — Хельги, что значит Вещий. По имени его и вся страна наша получила название Халогаланд, или Хельгланд. И боги нашей земли сильно разгневались на Иггвальда конунга, который посмел тронуть святилище Халоги. Очень скоро Иггвальд будет убит. И вы, если хотите, можете присоединиться к моей мести. Ведь и вам Иггвальд нанес обиды, а здесь ваша земля, и я уверен, что ваши боги будут помогать вам. Особенно когда вернется ландвет и принесет с собой их благословение.

— Ладно, уговорил. — Домагость покачал головой, будто сам удивлялся своему решению. — Передам ей, чтобы назад ехала.

Ишь, мы-то думали, нам мужики с копьями нужны, а оказывается, мать, Ярушку надо было вперед пустить!

Народ одобрительно загудел. Все и раньше знали, что на Яромиле, как на старшей дочери старшего рода, лежит благословение Волхова, но почему-то не связывали это с войной. А Одд обладал удивительным даром убеждения: вроде не так много он и сказал, но каждому была очевидна его мысль, будто своя собственная, правота не нуждалась в дальнейших доказательствах и можно было только удивляться, как они сами-то раньше не додумались?

Даже Милорада не возражала против того, чтобы вернуть домой Яромилу, а с ней, видимо, и прочих домочадцев. При виде Одда из Халогаланда, его кораблей и дружины никто уже не сомневался, что с проклятым Игволодом скоро будет покончено и в Ладоге снова наступит мир.

Наутро Домагость послал Доброню в Дубовик за домочадцами. Одд конунг решил, что на Иггвальда, засевшего в Вал-городе — Валаборге, как его называли варяги, — они выступят сразу, как только появится ландвет. Все старейшины с ним согласились. С ним невозможно было не согласиться — при взгляде на него сразу становилось ясно, что этот человек очень хорошо знает, о чем говорит и как следует действовать. Здесь он был чужаком и едва принятым гостем, но как-то так вышло, что власть сама собой перешла в его руки, и причиной тому были даже не три сотни хорошо вооруженной и опытной в боях дружины. «С ним сила», — сказал понимающий в этих делах Святобор, и все остальные безотчетно ощутили эту силу. Потомок многих поколений вождей и правителей, Одд знал войну как свое наследственное ремесло и чувствовал себя дома везде, куда его это ремесло приводило. Он привык быть вождем, первым бросающим копье против вражеской рати, и мирное население Ладоги, бравшее оружие в руки только ради обороны своих очагов, ощущало невольное желание признать его главенство. Все понимали, что этот человек может быть очень опасен: сложись дела по-другому, приди Одд конунг сюда вместо того же Иггвальда искать славы и добычи, он со своей дружиной легко захватил бы Ладогу и разорил дотла. Но сейчас халейги и ладожане перед лицом общего врага нуждались друг в друге, и словене готовы были доверить руководство в общей войне тому, для кого сражение — привычная стихия повседневной жизни. Одд конунг не отличался надменностью или властностью, он не пытался подавлять своей знатностью, мощью или отвагой, но в самом его непринужденном, уверенном дружелюбии ощущалось столько достоинства, силы духа и удачи, что все это внушало уважение и подчиняло людей без усилия с его стороны. Порой казалось, что в его облике сюда пришел кто-то из воинственных северных богов.

Его дружина отдыхала после путешествия и готовилась к грядущей битве, а сам он, сидя в гостевом доме в окружении ладожских старейшин, рассказывал о своих походах. Как человек учтивый, Одд считал своим долгом поведать хозяевам о землях, где побывал, позабавить и поделиться мудростью. И повести его были таковы, что даже сам Святобор, знаменитый кощунник, слушал и с изумлением крутил головой.

— Моя мать, Мальфрид дроттинг, в юности была известна как самая красивая и знатная дева Халогаланда, — рассказывал конунг. — У ее отца, Лофта хёвдинга, было очень много скота, и каждое лето она проводила на горном пастбище. И вот однажды, когда скоту уже пришло время возвращаться, она не успела закончить свою пряжу и решила остаться, пока работа ее не будет завершена. А мой отец, Свейн конунг, еще раньше был влюблен в нее и, когда услышал, что она осталась на пастбище одна, очень встревожился, потому что опасно молодой девушке оставаться одной в горах, где бродит столько ютулов, хулдр и прочей нечисти. И вот Свейн конунг поднялся на пастбище и увидел, что там полным-полно лошадей, и все они черные. Он подкрался к пастушьему домику, где оставалась Мальфрид, и заглянул в дверь. И увидел, что она сидит в нарядном платье, как невеста, рядом с ней устроился огромный уродливый ютул, а в домике полно других ютулов и хулдр, и все они очень веселы, будто празднуют свадьбу. Тогда Свейн конунг выхватил нож и метнул его так, что он пролетел через весь дом и ударил в стену над головой Мальфрид. Все хулдры и ютулы тут же исчезли, потому что эта нечисть не выносит острого железа. Тогда он схватил Мальфрид и бросился с ней бежать. Он скакал на коне по склонам гор, и тут из одной горы вышел ютул и протянул ему богато отделанный рог, наполненный каким-то напитком. Но Свейн конунг не стал его пить. Одной рукой он схватил рог, а другой тут же отрубил ютулу голову. Напиток он вылил на землю, но несколько капель пролилось на коня, и в том месте шкура тотчас же облезла. Одна маленькая капля попала на руку Свейна конунга, и там тоже осталось пятно от ожога. Тогда они с Мальфрид пустились дальше. Перед ними предстало с одной стороны ячменное поле, а с другой — луг, и они не знали, какую дорогу выбрать. Вскоре их стали нагонять ютулы, у которых украли невесту. Но из горы вышел еще один ютул, из рода, враждебного первым, и сказал Свейну конунгу: «Не скачи по ровному, скачи по неровному». Они поскакали по ячменному полю, и ютулы, не в силах их преследовать на поле, отстали. А Свейн конунг и Мальфрид благополучно добрались до дому, где и сыграли свою свадьбу. От этих событий у нас в роду остался богато отделанный рог, а также родимое пятно на руке, на том месте, куда упала капля ютулова напитка. Оно передалось всем детям моих родителей. — С этими словами Одд сдвинул рукав на левой руке и показал на внутренней стороне запястья небольшое темное пятнышко. — Оно есть и у меня, и у моих братьев Хакона и Олейва, и у нашей сестры Сванрад.

Слушатели в изумлении переглядывались. Мало того что сама повесть была столь удивительна, так ей еще имелись такие наглядные подтверждения!

— Сестра наша Сванрад, дочь Свейна, тоже выросла необычайно красивой девушкой, — продолжал Одд. — С тех пор как ей исполнилось тринадцать, очень многие достойные, знатные и прославленные люди желали взять ее в жены, и не раз нам приходилось отражать нападение тех, кто посчитал отказ в ее руке за обиду. Но она всем предпочитала Хрёрека, сына датского конунга Харальда. Он был красив собой и во всем искусен, однако беден, да и род его обременяли различные распри. Они знали, что наш отец, Свейн конунг, никогда не согласится на такой брак, поэтому однажды, когда сестре моей исполнилось пятнадцать лет, убежали из дома. Отец наш, разумеется, не смирился с их побегом и разослал людей на поиски. Поехал и мой брат Хакон. Беглецы тем временем укрылись в одной пещере в горах. И так вышло, что именно Хакону повезло напасть на след, и вскоре он их там обнаружил. Но едва он подошел к пещере, как с обрыва скатилось столько камней, что вход оказался полностью закрыт. Пришлось Хакону отступиться. Сванрад и ее возлюбленный, убедившись, что опасность миновала, проделали себе путь наружу, взяли лодку, оставленную возле горы, и переправились на один безлюдный остров. Населяли его только тролли, которыми правила королева по имени Гьёлла. Она дружески встретила Сванрад и Хрёрека и предложила остаться на острове среди ее подданных, но при условии, что они никогда не будут произносить имени Тора, врага всех великанов, ненавидимого ими, и не станут делать знак молота, которого ютулы и хулдры не могут выносить. Но вот наступил йоль, и бесчисленное множество троллей и ютулов, собравшихся на праздничный пир к королеве, стали варить мясо в огромном бронзовом котле. Сестра моя Сванрад была так поражена этим зрелищем, что, забывшись, произнесла имя Тора. И мгновенно вся нечисть исчезла, остался лишь огромный бронзовый котел. Он был так велик, что едва нашелся корабль столь вместительный, чтобы можно было его перевезти, а поднять котел сумели только семеро сильных мужчин. Этот котел теперь хранится в Синем фьорде, в доме моего отца. Хрёрек предложил его Свейну конунгу в качестве выкупа за невесту, и тогда мой отец дал согласие на их брак. Ибо котел этот обладает таким чудесным свойством, что на йольском пиру из него может есть сколько угодно гостей, и никто не уйдет голодным, пусть бы собралось хоть пять сотен человек.

— За такой котел и я тоже зятя простил бы… — пробормотал Домагость, вечно озабоченный тем, как прокормить многочисленных домочадцев и торговых гостей, прибывающих обычно в самую голодную весеннюю пору.

Вольга и Дивляна, сидевшие на скамье рядом, крепко прижавшись друг к другу, мельком переглянулись и при этом обменялись улыбками, думая об одном и том же. Дивляна мигом представила, как они бегут из дома — сначала плывут на лодке по Волхову, потом пробираются через леса… встречают двенадцать стариков у костра на большой поляне, и Лесной Дед предлагает им остаться у него — при условии, что они не будут произносить имя Перуна… Да уж, отец бы обрадовался, если бы ему подарили такой чудесный котел!

Домагость как раз глянул на них и сурово сдвинул брови. В эти дни и он, и Милорада особенно старались присматривать за дочерью. Про них с Вольгой всем все было ясно, и хотя Домагость не возражал, в общем-то, против такого зятя, торопиться было некуда. Пусть уж князь Судила честь по чести сватает невесту сыну — рода она такого, что и княгиней может быть, а уж в младшие жены не годится!

— Ты смотри у меня, с Вольгой по кустам не обжимайся! — строго предупредила ее мать.

— Но он хочет в жены меня взять!

— Вот возьмет — другое дело, а пока помни, каков твой род, и предков позорить мне не смей! У Вольги твоего тоже ветер в голове и жар в другом месте! На то он и парень, а ты себя беречь должна.

Милорада понимала, что Вольга и Дивляна во многом схожи — пылкие, увлекающиеся, но не слишком склонные задумываться о будущем. И может так случиться, что Вольга, добившись своего, тут же остынет. Допустить такого позора Домагость и Милорада не могли, поэтому приказали Велему присматривать за сестрой. Мать постоянно отыскивала ей работу в доме — надо сказать, долго искать не приходилось, потому что с приездом Одда работы опять стало гораздо больше, чем рабочих рук. По вечерам же, когда все собирались вокруг очага послушать гостя, Велем бдительно смотрел за сестрой и не позволял им с Вольгой гулять вдвоем, за что Дивляна обижалась на брата.

На третий день Одд конунг с утра оделся получше — в ту же красную шелковую рубаху с золотым шитьем, что была на нем в день приезда, подпоясался поясом с золочеными бляшками, старательно расчесал волосы и даже украсил лоб повязкой из красной, плотно затканной золотом заморской ткани.

— Сегодня придет ландвет, я должен ее встретить, — пояснил он Милораде, которая спросила, что это он с утра самого нарядился, как на пир.

— А ты, что ли, рассказывал ему о Яромиле? — шепнула Дивляна Вольге.

— Ни слова не говорил! — заверил тот и быстро поцеловал ее, пока Милорада, отвернувшись, разговаривала с Оддом. — О тебе мог сболтнуть иногда… Потому что только о тебе и думал всю дорогу А о ней-то зачем?

— Откуда же он тогда о ней знает? И что она — наша Леля, и что мы с ней похожи?

— А спроси у него! Нет… — Вольга вдруг передумал и крепче прижал ее к себе. — Не спрашивай. Нечего тебе с чужими мужиками…

На плечи Одд набросил синий плащ из самой лучшей фризской шерсти — живя среди купцов и часто видя заморские товары, все домочадцы умели отличать такие вещи, — к тому же отделанный полосками дорогого аксамита, желтовато-золотистого, затканного серебряными узорами. Своим людям Одд тоже приказал одеться получше и ближе к полудню отправился на берег Волхова такой нарядный, будто жених за невестой.

Толпа ладожан валила за ним, словно предстояло невесть какой важности событие. И, едва они поднялись на мыс, как на Волхове показались лодьи. Доброня с парнями сидел на веслах, а внутри теснились женщины, с трудом усмиряя детей, которые едва не выпрыгивали за борт при виде желанного дома.

А на носу передней лодьи сидела девушка в светлой некрашеной рубашке, с длинной рыжевато-золотистой косой. Солнце играло в ее волосах, и на фоне синей воды и зеленых берегов она казалось белой лебедью.

Одд конунг молча смотрел на нее, и ему не требовалось спрашивать, которая из девушек в лодьях считается местной Лелей, иначе — ландвет. Неспешно спустившись с мыса, он подошел к воде как раз тогда, когда причалили лодьи. Все приехавшие в изумлении смотрели на него. От Доброни они уже знали, что Вольга привез какого-то варяжского князя и что именно этот князь настоял на возвращении Яромилы, — и все же вид его поразил всех настолько, что женщины, подростки и даже сам стрый Войнята замешкавшись, не сразу вылезли на берег.

А Одд, не замечая их изумления, подошел к Яромиле и поклонился, почтительно и с достоинством.

— Здравствуй, ландвет. Йармиль — я знаю, здесь ты носишь такое имя. Я, Одд сын Свейна, по прозвищу Халейг, приветствую тебя на твоей земле и прошу твоей благосклонности и покровительства.

Яромила встала в лодье, выпрямилась и скромно, с достоинством сложила руки, будто княгиня, каждый день принимающая поклоны и просьбы о покровительстве. Они удивительно смотрелись рядом — варяжский князь, разодетый в дорогие заморские ткани, в золоте и серебре, и босоногая девушка в простой льняной рубахе, с узким красным пояском, — но не казались неровней. В них обоих было нечто гораздо более важное, чем внешние признаки силы и богатства.

Дивляна и прочие свидетели этого чудного объяснения разинули рты, но сама Яромила нисколько не удивилась. Она смотрела в лицо этого человека — вовсе не красавец, но глаз не отвести — и видела в его глубоко посаженных светло-серых глазах понимание, затаенную улыбку восторга перед ее красотой и еще какую-то важную для него мысль. Он обращался не только и не столько к ней, сколько к тому, что видел за ней. И она сама, стоя в лодье на мелководье у берега, на грани земли и воды, между батюшкой-Волховом и матушкой-землей, вдруг снова, как в дни священных праздников, ощутила себя чем-то гораздо большим, чем обычный человек. В ее лице он обращался ко всей этой земле. Яромила прислушалась к себе и поняла: да, ладожской земле он нравился. В нем не было зла, но была сила, он мог быть опасен, но сейчас хотел мира, он принадлежал к враждебному племени, но их пути совпадали. И она дружелюбно кивнула ему.

— Привет и тебе, Одд сын Свейна, — произнесла Яромила на варяжском языке, хотя и не очень гладко. — Я принимаю твою дружбу.

С ней что-то происходило: в душе раскрывались какие-то огромные новые дали, — голубые, зеленые, белые, и все ее существо заливала ликующая радость; ее овевал свежий душистый ветер и в то же время согревал невидимый божественный огонь. Варяжский князь Одд тоже был чем-то большим, нежели простой человек, пусть и знатный. С его приходом на эту землю что-то изменилось; казалось, в его облике явился кто-то из богов, причем не просто так. Этот бог протянул ей руку, чтобы помочь выйти из лодьи. Ей нужно было всего лишь ступить на привычный родной берег, но Яромила робела, не решалась сделать шаг в это вдруг открывшееся будущее.

Наконец она приняла его помощь и, опустив глаза, спрыгнула на берег. Сильная рука нового знакомого, который взялся указать ей путь, вела ее вверх по склону, и она шла за ним, трепеща и невольно доверяясь ему.

Но перед домом ее встретила мать, и все божественные помыслы были на время забыты. Увидев старшую дочь, Милорада всплеснула руками и заново начала плакать; Яромила кинулась к ней, обняла ее, и они вместе заплакали по Братоне, Свеньше, Туряке и прочим, кого Яромила и уезжавшие с ней родичи не сумели повидать в последний раз даже на краде. Вслед за ними и прочие женщины подняли крик и плач. Потом надо было идти в баню, потом повидать Никаню и ее младенца, короче, угомонились немного только ближе к вечеру.

В тот же день Одд конунг объявил, что выступать следует завтра.

— Иначе ведь Иггвальд может проведать о том, что здесь появился я, и сбежит. И мне придется снова искать его по морям. Я хочу закончить мою месть сейчас, когда ландвет этой земли помогает мне.

Сам он весь вечер не отходил от Яромилы, не замечая недоуменных и изумленных взглядов, которыми их провожали. К счастью, вместе с семейством Домагостя вернулись и все потомки стрыя-деда Братомера, поэтому его многочисленные дочери, невестки и внучки немедленно были призваны старейшиной на гостиный двор: готовить еду, подавать, убирать.

— А Ярушка пусть уж сидит! — шепнула мужу Милорада, которая вообще-то не склонна была позволять дочерям прохлаждаться без дела. — А то скажет, мол, Ладоведу в работу запрягли, продохнуть не дают.

Когда Яромила снова появилась, уже одетая, как подобает Деве Альдоге, Одд конунг преподнес ей подарки: небольшую чашу из серебра с удивительными красивыми узорами, два серебряных браслета варяжской работы и резной гребень из белой кости, отделанный золотой проволокой. Столько серебра тут давно не видели, и домочадцы, а также прочие ладожане пришли в еще большее изумление. Дивляну же поразили не столько сами подарки, сколько выражение лица сестры. С Яромилой творилось что-то необычное. Она смотрела на Одда такими глазами, будто он самим своим видом беспрестанно рассказывал ей какую-то чрезвычайно увлекательную и важную кощуну.

— Влюбилась она, что ли? — шептала Вольге недоумевающая Дивляна, никогда не видевшая у старшей сестры таких глаз. — Вот уж нашла в кого!

Но Яромила держалась невозмутимо и приветливо, совсем не так, как трепещущие юные девы, впервые ощутившие на себе горячее дыхание Ярилы. Почему-то Одд с самого начала решил, что главная здесь она, а не Домагость, Святобор или другие старейшины. Но старики-отцы не обижались: оказывая почет Деве Альдоге, старшей дочери старшего рода, Одд Хельг тем самым выражал уважение всей этой земле и ее жителям.

— Иггвальд сын Хали оскорбил нашу землю и наш род, убив моего брата Хакона, а также вашу землю и ваш род, убив одного из твоих братьев, — говорил ей Одд. — Мы вместе должны отомстить ему. И я знаю, каким образом дать ему понять, что он заслужил суровый гнев богов. Ты, ландвет Альдейгьи, и я, имеющий благословение бога Халоги, вместе сделаем это. Возможно, ты хочешь узнать, каким образом я получил это благословение?

Яромила только бросила на него короткий взгляд. Поначалу она говорила мало и лишь смотрела на него: нельзя сказать, чтобы она им любовалась, но смотреть на Одда из Халогаланда можно было как на огонь, без конца, и ничуть не скучать. Ободренный ее взглядом, он продолжал:

— Видишь это обручье? — Одд показал ей красивый золотой браслет у себя на правом запястье. — Стоило бы поведать об этом сокровище подробнее, и когда-нибудь я это сделаю. Пока же только замечу, что не так давно его носил, как перстень на пальце, конунг великанов, живущих в Йотунланде.[13] Он отдал его своей дочери, великанше по имени Гнейп, когда она взялась истребить чужаков, то есть меня и мою дружину. Но вышло так, что она вернулась домой слепой на оба глаза и без перстня, а мы благополучно отплыли от берегов Йотунланда.

Люди слушали его, не зная, как к этому относиться: с одной стороны, рассказ про великана звучал не очень-то достоверно, но с другой, золотой браслет и правда большое сокровище. И человек, владеющий такими вещами, едва ли станет выдумывать небылицы!

— Но уже когда мы были в море, колдовство великанов сделало так, что сколько бы мы ни плыли, мы не могли найти дорогу, — продолжал Одд. Он-то не испытывал никакого сомнения в правдивости своих рассказов, и всякий, кто его слушал, постепенно привыкал воспринимать все это как должное — просто Одд конунг был из тех людей, с кем случается то, что не случается с другими. — Тогда я воззвал о помощи к Халоги, и той же ночью мы увидели вдали высоко горящий огонь. Мы всю ночь держали путь на этот огонь, но не приплыли ни к какой земле. Между тем и следующей ночью высокое пламя снова горело, хотя в той стороне не было суши, на которой мог бы быть разведен огонь. И на третью ночь мы плыли, держа путь на высокое пламя, и наконец пристали к скалистому острову. На острове горел огромный костер, а возле костра сидел рыжеволосый человек в красном плаще. Он спросил нас, кто мы, откуда и куда держим путь, и я рассказал ему о себе и о своем путешествии. Тогда он сказал: «Если ты родом из Халогаланда, то, наверное, знаешь святилище Халоги в Синем фьорде?» Я подтвердил: «Разумеется, знаю, я сам и мои родичи всегда приносим там жертвы». Он снова спросил: «А знаешь ли ты жертвенник Халоги во фьорде Водопадов? Часто ли там приносят жертвы?» И я заверил, что жертвы там приносятся положенным порядком. Он осведомился, знаю ли я священный камень Халоги во фьорде Белой Бороды, и таким образом расспросил меня обо всех местах, где почитают Халоги. И напоследок он произнес: «Не забывайте приносить жертвы три раза в год, и мое благословение всегда будет с вами. Мое имя — Халоги, Высокое Пламя, и также зовусь я Хельги — Вещий. И раз уж ты помогаешь мне, пусть и тебя отныне зовут Хельги или Халейг. И в придачу я дам тебе мой дар: куда бы ты ни плыл, высокое пламя, не видимое для других, будет указывать тебе дорогу». На этом мы простились с ним и вскоре прибыли на Восточный путь.

«Хар логи» — «высокий огонь»… Будучи наслышана от варягов о тамошних богах — особенно Вологор, муж вуйки Велерады, охотно рассказывал о них зимними вечерами, — Яромила сообразила, что речь идет, надо думать, о Локи, боге огня, который в родных краях Одда удостоился особенного почитания. Вот почему ей кажется, что от него веет невидимым огнем, неким огненным ветром — не обжигающим, но обладающим особой силой, способностью раздувать паруса… Так сказывается на нем благословение бога Высокого Огня.

— И я хочу, чтобы ты и твоя сестра, — Одд взял Яромилу за руку и оглянулся на Дивляну, — помогли мне совершить нашу общую месть.

— Мы готовы помочь тебе всем, что только в наших силах, — ответила Яромила и про себя удивилась, как легко стала произносить варяжские слова.

И как легко она понимает его! Домагость, разумеется, не позволял своим дочерям толкаться среди торговых гостей, общались они мельком, и Яромила, как и Дивляна, могли говорить в основном о том, чего бы гости желали съесть и что именно нужно починить из их одежды. Вести долгие разговоры о богах им никогда раньше не приходилось, и Яромила даже не знала, что понимает столько слов. Однако вся картина, нарисованная Оддом, так ясно стояла у нее перед глазами, словно он не рассказывал, а показывал в воде, как волхвы-чародейки…

— Я хочу, чтобы ты и твоя сестра помогли мне не только добрыми пожеланиями, — продолжал Одд, не выпуская ее руки.

Яромила опустила глаза, глядя на его руку: жесткая от мозолей, худощавая, но сильная, четких очертаний, с длинными ловкими пальцами, она казалась красивой, несмотря на вечную язву на тыльной стороне кисти — от щита. Эта рука будто вела свой неслышный разговор с рукой Яромилы, так что девушка, пытаясь угадать его суть, едва сумела коротко ответить:

— Но как? Как мы можем помочь?

— Послушай еще немного. У Халоги есть две дочери, одну из них зовут Торгерд, а вторую — Ирпе. Тому, кто заслужит их благосклонность, они помогают в битве, являясь подобно Шлемоносным Девам[14] в грозовой туче, в сопровождении града и молний. На каждом пальце у них по золотому кольцу, и из каждого кольца вылетает ослепительная молния, поражающая врагов. В дар им приносят золотые кольца… и некоторые из этих колец Иггвальд похитил из святилища Торгерд и Ирпе. Я хочу, чтобы он увидел, как сами они придут, чтобы покарать его. Устрашившись гнева богов, Иггвальд не сможет нам противиться, и все, что он ранее награбил в разных землях, достанется нам.

Когда он объяснил свой замысел более подробно, все вокруг разинули рты.

— Ты, витязь, совсем с ума сошел, что ли? — только и выговорил Домагость, и прочие старейшины ответили согласным гулом. Они уже почти привыкли слышать от Одда Халейга невероятные повести, но то, что он теперь предлагал, превосходило всякое разумение. Все-таки Страна Великанов — это одно, а здесь у нас — совсем другое!

— Скажи мне, жрец, разве я хочу чего-то невозможного? — обратился Одд к Святобору, безошибочно выбрав его среди других старейшин, хотя тот сейчас по виду ничем не отличался от прочих. — Или вы не умеете вызывать грозу и гром?

Одд слегка приподнял брови и окинул взглядом старейшин. На губах его играла легкая полуулыбка, будто он спрашивал о сущей безделице и смешно было даже предполагать, что они этого не могут. Он-то не видел никакой разницы между Ладогой и волшебными странами; возможно, волшебные страны были там, где сейчас находился он сам.

Старейшины переглянулись, вопросительные взгляды устремились главным образом к Домагостю и Святобору, жрецам Перуна и Велеса.

— Ведь приближается Середина Лета, день, когда мир богов подходит совсем близко к Среднему миру, населенному людьми, — продолжал Одд. — В эту ночь возможно многое, что невозможно в обычные дни.

— Он прав, — вдруг проговорила Яромила. — Я знаю… что боги близко. Они слышат нас… Они помогут нам.

— И я знаю, — поддержал ее Святобор, причем с таким видом, будто сам этому удивлялся, хотя и не очень сильно. — Дорогу к богам-то мы знаем. И впрямь, зачем лишнюю кровь проливать? И без того слишком многих мы к Марене проводили, с Сырой Землей парней поженили. Попробуем сделать, как он говорит. А не выйдет, так мечи наши при нас будут.

— Ты, что ли; Святко, грозу вызывать станешь? — Честомил недоверчиво усмехнулся, а дед Путеня в восторженном изумлении хлопнул себя по коленям.

— А ты не веришь, что справлюсь? — Святобор с азартом наклонился вперед, будто принимал вызов. — За старого обояльника[15] меня держишь? Думаешь, жертвы беру, чтобы мяска дармового покушать? Ан нет, шишигу тебе! Боги помогут — и грозу вызовем! Или сам не ведаешь, на какой земле живешь?

Честомил сдержанно хмыкнул, но не стал возражать. Все знали, что Волхов, священная река, вытекает с Небес и впадает в Бездну: из Ильмеря в Нево-озеро. Верховья возле берегов Ильмерь-озера с глубокой древности считались владениями небесных богов — сперва чудского бога Юмоу, а позднее, когда пришли словене, Перуна. Ему и его жене, богине Перыни, возле Словенска еще сам древний князь Словен поставил святилище, которое по сей день так и называлось — Перынь. А Велесу и Веле поклонялись на Велеше, в самых низовьях Волхова, ниже Ладоги. И раз уж из Нево-озера, как из бездны, явился змей в облике Игволода, то Перун не откажется поразить его стрелами молний, если люди попросят его об этом в самую священную пору лета.

Глава 8

Перед отъездом на Дивинце принесли жертвы Перуну. Зарезали молоденького бычка, пустили по кругу братину с медовухой, проливая понемногу на землю для Перуна, а Домагость, сидя с гуслями на коленях, пел славу богу воинов:

Из-за моря, моря синего,

Из-за острова далекого,

Там, где дуб стоит высокий,

Едет бог Перун на коне-огне,

Катит громом колесо о шести спицах,

О шести спицах, молоньях-сестрицах!

Едет бог Перун биться-ратиться,

Не на живот, а на смерть,

Супротив сил Кощеевых,

Супротив слуг Марениных,

Супротив ворогов чужеземных!

Домагость пел, и мужчины вокруг — женщин к славлению Перуна не допускали — внимательно вслушивались в звуки его густого голоса. А голос креп, в нем уже слышались далекие раскаты грома, и могучий призыв летел с вершины высокого священного холма, казалось, к самому небу:

Ты возьми, Перун, стрелы огненны,

Натяни, Перун, свой могучий лук,

Как взгремят в небесах громы грозные,

Полетят с небес стрелы пламенны,

Пошатнется-дрогнет вся земная крепь!

Звенели бронзовые струны под умелыми пальцами, и уже струны ветров над Дивинцом колебались им в лад, унося славу и призыв на небеса, прямо к жилью Отца Громов.

Славься, Перуне!

Гласа громного во небеси

Дажди!

— ударяя по струнам, провозглашал Домагость, и все мужчины на Дивинце, плотными рядами занявшие не только вершину, но и склоны, подхватывали, громыхая обухами топоров и рукоятями мечей по железным умбонам щитов:

Дажди!

Туч несущих воды пречисты

Дажди!

Стрел разящих на ворогов наших

Дажди!

Яра пламени на недругов наших

Дажди!

Славься, Перуне!

Гой! Слава! Слава! Слава![16]

И дружным возгласам где-то далеко-далеко отвечали раскаты грома. Перун услышал призывающих его.

Женщины, собравшиеся у белого камня, тоже слышали громовые раскаты и с робостью в сердце держались за свои обереги. Дивляна оглядывалась то на мать, то на Яромилу. Домагость, жрец Перуна, и раньше каждый год приносил жертвы Отцу Грома, но никогда еще у них не было такого ясного ощущения, что его голос достигает ушей божества.

За шесть дней до Купалы войско спозаранку вышло из Ладоги и тронулось вниз по Волхову. Если все пойдет хорошо, то до велика-дня можно будет успеть вернуться — это была главная мысль Дивляны, хотя умные люди в ее положении думали бы совсем о другом. Еще бы! Мало того что она и Яромила тоже отправились в поход вместе с войском, они собирались принять участие в битве, да не просто так — девицы не воюют, — а в качестве двух богинь, дочерей самого Халоги!

Первыми шли три корабля Одда Халейга, следом — десятки ладожских лодей. Домагость вывел войско из двух сотен человек, и вместе с дружиной Одда они должны были получить над Игволодом решительный перевес. При отплытии Одд предложил Яромиле и Дивляне занять место на его корабле, и Дивляна сразу загорелась — когда еще такой случай представится! — но Домагость сурово окликнул ее, и она послушно поплелась к его лодье. Вот еще придумали! Домагость по-прежнему не одобрял затею не просто взять двух девок в поход, но еще и выставить их перед войском, но подчинился. Одд клялся, что девушки будут в безопасности, и Яромила подтвердила, что так надо, а ее чутью и разуму Домагость доверял. Старшая дочь была не то что Дивляна, у которой один ветер в голове!

Им везло с попутным ветром, так что не только на кораблях, но и на лодьях подняли паруса, и все суда, большие и малые, стремительно неслись вниз по течению широкой реки. Вышли в Нево-озеро, но и ветер последовал за ними, снова наполняя паруса, унося их теперь уже к востоку. И никто не удивлялся — ведь боги обещали им помощь.

На ночлег остановились неподалеку от устья Сяси. Развели костры, стали готовить ужин. Для двух девушек Домагость велел поставить шатер. За неделю до Купалы темноты уже почти не бывает, в воздухе повисли лишь легкие прозрачные сумерки, и люди долго сидели у огня, не замечая, что уже наступила глубокая ночь. Дивляна устроилась рядом с Вольгой и о чем-то шепталась с ним, пересмеиваясь, а всеобщее внимание было, как всегда, приковано к Одду.

— Что это ты, князь, такую рубашку нарядную в поход надел? — заметила Яромила, когда кашу разложили по мискам и все принялись за еду. — Замарать не боишься?

На нем и правда была все та же рубаха из красного шелка с богатым золотым шитьем на подоле, рукавах и вороте — не самая подходящая одежда для похода и тем более битвы.

— О, это не простая рубашка! — охотно ответил Одд. — Она наделена чудесными свойствами, из-за чего я надеваю ее не только на пиры, но и в битвы. Я еще не рассказывал об этом тебе и прочим людям и думаю, что сейчас настало подходящее время. Ты хочешь послушать об этом, ландвет?

— Отчего же не послушать занимательную повесть, если есть время? — Яромила улыбнулась, со значением глядя ему в глаза, словно хотела сказать: мне нравится тебя слушать. И он ответил ей таким же взглядом, полуулыбкой, будто говоря: мне нравится, что ты меня слушаешь, и я готов рассказывать тебе саги хоть до зари.

— Это случилось три года назад, когда мы с моим названым братом Асгримом отправились в поход на остров Эрин,[17] — начал Одд. — Мы высадились со своей дружиной на берег, и там вскоре на нас напало войско местных жителей. Кто-то из них выстрелил, стрела пробила грудь моего названого брата Асгрима, он упал и почти сразу умер. Велико было мое горе, и тогда я в ярости: набросился на войско. Метнув копье, я убил одного человека, который был одет богаче всех прочих, а потом одолел еще троих, выделявшихся среди других своей статью и воинственным видом. Войско эринцев побежало. Мы стали преследовать их.

Я взбирался на одну гору, где не было троп, и вырывал перед собой кусты вместе с корнями. Вот я схватился за один из кустов, и мне показалось, что он сидит в земле не так крепко, как другие. Я вырвал его и увидел, что из-под земли пробивается свет. Тогда я пробрался туда и пошел на свет по широкому подземному проходу. И вот я увидел большое помещение, где все стены были увешаны роскошными одеждами, а светильниками служили большие золотые чаши. В этом помещении сидели и шили двенадцать юных дев удивительной красоты, и одна из них была самой статной. Я взял ее за руку и хотел увести с собой, но она сказала: «Оставь меня, князь Высокого Пламени. Я дам тебе выкуп за мою свободу». Я спросил, откуда она знает мое имя и какой выкуп хочет мне дать. Она ответила, что знала заранее о моем приходе и потому приготовила для выкупа прекрасную шелковую рубашку с золотым узором, которую сшила сама. Свойства этой рубашки таковы, что тот, кто носит ее, не будет знать ни жары, ни холода, будь он на море или на суше, что огонь не причинит ему вреда и железо не сможет его ранить. Я согласился с тем, что это хороший выкуп, но добавил, что если она так похожа на королеву этой земли, то ей еще следует заплатить мне выкуп за смерть Асгрима. Дева ответила, что я уже убил ее отца и троих братьев и теперь должен ей за смерть родичей. Я спросил, какой же выкуп она хочет получить за их смерть, и она сказала, что просит меня провести у нее три дня. Я согласился, и три дня мы провели в пирах и разных забавах; прекрасные угощения не кончались на столах, и юные девы, ее служанки, развлекали нас пением. Когда же через три дня я вышел из горы и встретил своих людей, они чрезвычайно удивились моему появлению. По их словам, они ждали меня целый месяц, но не дождались и вернулись домой, а на следующий год приплыли снова и снова ждали. Оказалось, что сегодня ровно три года с тех пор, как я вошел в гору, и что они в третий раз приплывают сюда искать меня. Вот так я приобрел эту рубашку, и она верно служит мне.

— Вот кощунник-то! Святобор обзавидовался, поди? — Ранята толкнул локтем сидевшего рядом волхва.

Но люди вокруг если и улыбнулись при этих словах, то как-то неуверенно, душой и мыслями еще находясь там, в далеких землях, в чудесной горе, где стены увешаны шелковыми рубахами и где живут прекрасные девушки-колдуньи…

— А у моего дяди по матери, Хермода хёвдинга, был волшебный синий плащ, который раз в год, во время йольского пира, изрекал пророчества, да еще в стихах, — продолжал Одд. — Конечно, стихи были не очень-то складные, все-таки это только плащ, но его пророчества всегда сбывались, поэтому он считается величайшим сокровищем.

— А тебе он что-нибудь предрекал? — спросила Яромила.

— Я не люблю пророчеств и предсказаний, — ответил Одд, глядя ей в глаза. — Моя жизнь в руках богов, и ничего не изменится от того, знаю я свою судьбу заранее или не знаю.

— Многие люди в Северных странах думают иначе, — заметил Вологор. — Я слышал, как говорят, что человек сам принимает решение, которое закладывает основы его судьбы.

— Для иных людей это верно. Но есть люди, через которых сами боги осуществляют среди людей свою волю.

— И ты из таких? — прямо спросила Яромила.

— Да. — Одд кивнул. — Но ведь и ты из таких, Йармиль. Ты ведь знала об этом?

— Это верно, — Яромила кивнула.

С самого детства она знала, что родилась старшей дочерью старшей дочери старшего рода, что в самой ее крови заключено благословение богов, и привыкла к этому, как к собственной косе. С двенадцати лет она воплощала богиню Лелю в весенних обрядах и возглавляла девичью стаю все остальное время года. Но с появлением здесь Одда Хельги что-то изменилось, и в самой себе Яромила отчетливо ощущала перемены: с того мгновения как она впервые его увидела, как впервые прикоснулась к его руке, она стала по-иному воспринимать мир. Силы земли, обычно разделенные на неисчислимое множество нитей, теперь свивались в одну нить, которая проходила через само ее сердце. Не нужны стали обряды и заклинательные песни — ей достаточно было подумать об этом, чтобы взглянуть на мир глазами богини. Яромила ощущала скорбь по каждому из ладожан, погибших в первом столкновении с Игволодом, и горевала о своем брате и прочих родичах не больше и не меньше, чем обо всех прочих. Все словене стали ее родней, но при этом она всем существом своим знала, что на смену погибшим придут новые люди, и это нужно для того, что-бы мир не застаивался в неподвижности, а непрерывно обновлялся. Она жила как обычно — хлопотала по хозяйству, занималась повседневными делами и внешне оставалась прежней, — но сквозь очертания привычного мира Яви смотрела в Правь. И эта жизнь, протекающая словно бы сразу в двух мирах, казалась ей естественной, будто так и полагалось.

— Я знала, — добавила Яромила, глядя ему в глаза. — Я знала даже больше. Я с детства знала, что, если Волхов-батюшка пойдет назад и будет идти семь дней, — это значит, что он зовет меня к себе и мне пора уйти к нему.

— Почему именно ты? Потому что ты самая красивая дева в Альдейгье?

— Не только поэтому. Род моей бабки по матери первым из людей словенского языка пришел на эту землю, и это благословение передается старшей дочери…

Люди уже разошлись, легли спать прямо на земле, завернувшись в плащи с головой, чтобы не мучили комары, а Яромила и Одд все сидели вдвоем у костра и тихонько разговаривали, чтобы не тревожить спящих. Домагость давно загнал Дивляну в шатер и велел братьям ложиться там с ней, якобы для тепла, а на самом деле — чтобы Вольга как-нибудь не пробрался. Но отправлять спать Яромилу или мешать ей беседовать с варяжским князем ему и в голову не приходило. В благоразумии старшей дочери он был полностью уверен, Одд держался почтительно и руками к ней не лез, а еще… Домагостя не оставляло смутное ощущение, что устами этих двоих сами боги ведут тайный разговор — бог Высокого Пламени из далекой северной страны и богиня Леля, принимающая на своей земле этого удивительного гостя.

Они сидели вдвоем в светлой летней ночи, обмениваясь родовыми преданиями, и Яромила не могла отделаться от ощущения, что за всем этим стоит нечто гораздо более важное, чем кажется на первый взгляд.

— Даже и не знаю, жили ль мы когда-нибудь спокойно, — говорила она, подразумевая даже не себя и свою семью, а всех людей словенского языка на этой земле, начиная от древнего пращура Любоша. — С тех пор как варяжские гости сюда дорожку через море проложили, наш покой и кончился. Есть от варягов и польза — мастера у вас умелые, купцы богатые, кощунники мудрые… — Она улыбнулась, намекая на его удивительные истории, которых, похоже, у Одда имелся неисчерпаемый запас.

— Это еще не все. — Он понял намек и тоже улыбнулся. — Я еще не рассказал тебе о моей кормилице, принимавшей роды У жены ютула, и о свадебном платье моей сестры, которое у нее однажды одолжила хулдра. А еще с моим братом Олейвом был случай… Но об этом лучше в другой раз. Я понял, что ты хочешь сказать. Мне известно, что северных людей здесь не слишком любят даже те, кто сам ведет от них свой род. Это нетрудно понять. Люди с Севера приносят на вашу землю слишком много беспокойства. Но ты знаешь, как раньше жили боги?

Поселилися асы в полях Идавалльра,

Во дворах веселились, играли в тавлеи,

Водилось тогда у них золота вдоволь.

Пока не явились три вещие девы,

Из земли исполинов могучие гостьи.[18]

— Я не поняла. — Для Яромилы строки из песни на древнем языке были слишком трудны.

— Песнь говорит о том, что когда-то прежде боги жили без забот и хода времени для них не было: за одним веселым беспечальным днем приходил другой веселый беспечальный день, вернее, не другой, а все тот же. Они проживали в веселье неизменно повторявшийся день, и даже нельзя сказать, сколько это продолжалось, потому что времени не было совсем. А потом появились три норны, три вещие девы, чьи имена Урд — Прошлое, Верданди — Настоящее и Скульд — Будущее. Вместе с ними к богам пришло само время. Теперь с каждым рассветом начинался уже новый день, все стало меняться, ведь живое не может оставаться неизменным, оно подобно луне — либо растет, либо старится. А то, что движется, рано или поздно приходит к своему концу — так боги узнали о том, что впереди их ждет неизбежное Затмение Богов. А следом за ним — новое возрождении. Так и мы. До того как появились мы, северные люди, вы, словены, жили, как боги до прихода норн, и для вас ничего не менялось. Мы принесли вам перемены и отняли покой. Но тот, кто идет вперед, в конце концов приобретает гораздо больше, чем тот, кто сидит на месте.

— Но и теряет больше.

— Да. Но разве оно того не стоит?

Одд придвинулся к ней ближе и заглянул в глаза. И на какой-то долгий миг Яромила забыла, о чем они говорили: ей так нравилось смотреть ему в глаза, что это было важнее, чем все на свете разговоры.

— А что же хочешь найти ты? — еле слышно спросила она.

Одд не знал, что ответить. Где-то далеко остались горы Северного пути — горы, упирающиеся черными головами в облака, горы, по туманным склонам которых бродят великаны, легко различимые в серой мгле. Как и каждый, рожденный в норвежских фьордах, Одд с детства привык смотреть на землю и море с высоты, и от этого он сам себе казался огромным и сильным, как те великаны. Возможно, поэтому сыновей Северного пути всегда тянет из дома — когда видишь перед собой так много земли, усидеть на одном месте просто невозможно. С юных лет его вела по морям неутолимая жажда перемен, открытий и завоеваний, он хотел обойти весь мир и таким образом завладеть им. Но этого он не мог сказать деве, богине-покровительнице новой для него земли. Потому что чувствовал: еще немного — и он будет думать не о том, как завоевать что-то, а о том, как сохранить самого себя и свою свободу. Она была слишком красива — ее белое лицо с тонкими чертами, черные брови с легким надломом, серо-голубые сияющие глаза в окружении черных ресниц, яркие сладкие губы, огненно-золотистые волосы с легкими кудряшками надо лбом… Казалось, в них горит то самое пламя, что вело его через ночные бескрайние моря. Когда он смотрел на нее, особенно вот так, вблизи, мысли о дальних дорогах исчезали… Ее красота обещала блаженство, от которого не захочешь уходить.

Она была так близко… Одд не мог оторвать взгляд от ее губ, уже почти наяву ощущая их нежную теплоту и сладость; он будто чувствовал тепло ее гладкой кожи, и предвкушал пронзающее его блаженство, словно уже сжимал ее в объятиях. Томительное влечение наполняло огнем и не давало думать ни о чем другом, кроме того, что мужчина испокон веков хочет от женщины. Он знал, что должен быть почтительным с ней, но не мог не желать ее — с первого мгновения их встречи.

Она была слишком близко, и он, едва помня себя, одной рукой поймал ее опущенную руку, а другой обвил стан девушки и склонился к ее лицу. Но уже когда его борода коснулась ее щеки, она уперлась ладонью в его грудь и отстранилась. Ее взгляд стал строгим, и он вспомнил, о чем она его спрашивала. Хотя, по большому счету, его страстный порыв сам по себе и был ответом.

— Я ищу… дорогу на край света, — шепнул Одд. — На самом дальнем севере, где море упирается в ледяную стену, я уже был. Эта дорога лежит через твою землю. Но чтобы я мог идти дальше, мне нужно твое позволение, ландвет Альдейгьи. Поэтому я и хочу, чтобы ты открыла мне эту дорогу.

— Тебе придется за это заплатить, — так же тихо ответила Яромила, чувствуя, что кто-то другой говорит ее устами. Наверное, и впрямь сама земля — разве ей нужна какая-то плата?

— Я готов. Что ты попросишь?

— Сейчас еще не время об этом говорить. Судьба не созрела…

Вокруг стояла пронзительная тишина, и от этой тишины Яромила вдруг очнулась, опомнилась, проснулась, как просыпаются от громкого звука. О чем они ведут речь? От чьего имени она говорит — и с кем?

И тут же в этой тишине Яромиле вдруг почудилось чье-то присутствие. Она оторвала глаза от лица Одда и огляделась. И вздрогнула: вокруг затухшего костра в сумерках плотной толпой стояло бесчисленное множество людей. Они застыли неподвижно, не мигая, даже не дыша. Сотни суровых лиц, муж чин и женщин, молодых и старых — большинство в нарядной одежде, с красиво расчесанными волосами и бородами, но некоторые — в рваном тряпье, с кровавыми ранами, иные — опаленные призрачным пламенем, которое и сейчас играло на их телах и волосах, не причиняя, впрочем, никакого беспокойства. Сотни сумеречных глаз, сияющих голубовато-сизым огоньком, были устремлены на них с Оддом.

У Яромилы перехватило дыхание. Не в силах оторвать взгляд от жуткого зрелища, она прижалась плечом к Одду, и он обнял ее, словно хотел укрыть. Она дрожала и чувствовала, что он тоже дрожит, тяжело дыша от волнения. Она сразу поняла, кто это. Они вместе искали тропу на Тот Свет — и нашли. Это были все те ее знакомые и незнакомые предки и соплеменники, кто за прошедшие века успел прожить и умереть на этой земле. Одних обрядили и проводили в мир мертвых положенным порядком, тела других даже не были найдены под углями пожарищ. И все они ждали, к чему же приведет запущенный однажды поток времени. Ждали, какую судьбу готовят их потомкам, их памяти. И Яромила откуда-то знала, что все это зависит от нее.

— Они все время были с нами, — шепнул Одд ей в ухо, прижавшись сзади лицом к ее волосам. — Ты не заметила, как тяжело шли ваши лодки, хоть и по ветру? Они сопровождали вас с самого начала. Скажи им что-нибудь. Скажи, что я хочу дать им мир.

— Мы дадим… вам… мир, — еле слышно, прерывающимся голосом проговорила Яромила.

— Скажи, что я прошу у них позволения пройти через вашу землю. Если они поддержат меня, если мы объединим наши силы, то я проложу им дорогу в будущее, сделаю так, что от их имени будут трепетать самые сильные из соседей. Вслед за мной придут другие вожди, более сильные, которые сделают еще больше. Наши потомки будут богатым и сильным народом, сильнейшим среди всех окрестных племен. Но сейчас они должны помочь мне. Попроси их. Меня они не слышат, я чужой им. А тебя они послушают.

— Помогите… — повторила вслед за ним Яромила. — Благословите нас…

И снова ей казалось, что эти простые слова ее устами произносит кто-то другой — и говорит о том, о чем она, Яромила дочь Милорады, еще не знает. Мелькнуло смутное чувство, будто она, как невеста рука об руку с женихом, просит у предков благословения для будущих детей… Вот только детей этих будет не двое, не семеро, не десять даже — а сотни, тысячи, десятки тысяч… Она была словно богиня Лада, общая мать родов, племен и поколений. Глазами богини она вдруг увидела будущее, грядущее рождение целого народа — и рядом с ней сидел тот, кто мог стать отцом этих новых родов и племен. Земля растаяла под ногами, ушла вниз — и Яромила крепче вцепилась в руку мужчины, чтобы не упасть с этой божественной высоты…

Несколько призраков в передних рядах величаво кивнули, словно подтверждая и одобряя. Другие за их спинами тоже закивали.

Руки опустились к поясам, и Яромила заметила там рукояти ножей, древки топоров… А потом призрачная рать стала таять…

Когда Яромила очнулась, солнце уже вставало. Она лежала, у потухшего костра, прямо на земле, вернее, на своем подстеленном плаще, а рядом с ней лежал Одд, обняв ее и завернувшись вместе с ней в свой плащ, не тот, тонкий и нарядный, а обычный, из толстой шерсти, теплый и надежный. Вот почему ей не было холодно. Яромила хорошо помнила события ночи, но не могла бы поручиться, что встреча с призраками ей не приснилась. Все ощущения тех коротких и при этом бесконечных мгновений теперь виделись ей издалека, казались воспоминаниями о когда-то услышанном сказании. В ней не осталось ни-чего от той богини, которая заглянула ей в душу и на миг наполнила собой. Она вообще не могла бы сказать, что из этого: долгого вечера было на самом деле, а что приснилось, когда явь перешла в сон.

Но сейчас было обычное ранее утро. Одд, лежа у нее за спиной, крепко прижимал ее к себе, причем одна его рука лежала на ее груди, а вторая — на бедре, бессовестно забравшись под подол обеих рубах, — слава чурам, что они были укрыты плащом и никто не мог этого видеть. Лицом он уткнулся ей в шею под волосами, так что борода его мягко и приятно щекотала кожу, и Яромила ощущала тепло каждого его выдоха. Одд спал, но она знала, что его мужская сила вовсе не спит, и от всего этого по телу раз ливалось горячее, волнующее и сладкое чувство. Яромила понимала, что надо тихонько встать и уйти, пока никто не увидел, что она провела остаток ночи в объятиях варяга, но хотелось, чтобы это продолжалось как можно дольше.

Наконец, собравшись с силами, Яромила осторожно высвободилась из обнимающих ее рук и выползла из-под плаща. Наполовину проснувшись от ее движения, Одд перевернулся на спину. Затем, приоткрыв глаза, он вполне осмысленно глянул на Яромилу и, кажется, даже подмигнул ей. И тут же отвернулся, чтобы снова заснуть.

Крепко поджав губы, чтобы подавить улыбку, она скользнула в шатер, где сладко спала Дивляна и где ее саму напрасно всю ночь дожидалась постель из мохнатых овчин и толстого одеяла, завернулась и улеглась. Может быть, обойдется и, кроме предков, никто ничего не увидел?

Она с чувством жути вспоминала пережитое ночью, но мысли об этом перебивались совсем другими — тепло объятий Одда все еще было с ней, как и его руки, запах и волосы, щекотавшие ей шею. Все это наполняло Яромилу блаженством даже в воспоминаниях. И то, как он ей подмигнул в полусне — в этот миг он был совсем не тем человеком, который рассказывал ей о богах и норнах. Словно намекал на то, о чем она и сама знала: кроме разговоров о богах, их связывает и кое-что, к богам не имеющее прямого отношения… Или имеющее? Когда с самого рождения живешь с божеством в душе, так трудно бывает порой различить, где оно, а где ты.

Утром, когда все войско поднялось и она снова увидела Одда, он приветствовал ее невозмутимо и почтительно, будто ничего и не произошло.

Место ночлега войско покинуло не сразу, потому что ехать оставалось недалеко, а появиться перед людьми Игволода предполагалось ближе к сумеркам. С утра приготовили обильную еду, чтобы все наелись как следует: обеда-то не будет, потому что идти в битву отяжелевшими от еды никак нельзя. Дозорные с вечера держали под наблюдением все направления, а три корабля Одда стояли на воде: он опасался, что Иггвальд, обнаружив его приближение, попытается уйти в озеро, а там — в море. Наконец пришло время выступать. Все натянули стегачи, у кого были — кольчуги и шлемы. Одд надел то и другое поверх своей знаменитой рубахи, и золотое шитье красного подола, видное из-под кольчуги, придавало ему вид особенно величественный. В таком наряде идти в битву мог только истинный князь.

Правда, единственные женщины в войске не могли этого оценить, так как гораздо больше Яромила и Дивляна в это время думали о своей собственной внешности. Одд велел им взять с собой наилучшие одежды, какие только имелись, и они обе нарядились в самые богатые свои верхницы из тонкой крашеной шерсти с шелковой отделкой: Яромила — в красную, Дивляна — в зеленую. А поверх них Одд надел на девушек кольчуги, которые позаимствовал у самых малорослых парней из своей дружины. Но и в них сестры поначалу чуть не упали с непривычки. «Плечи к земле пригибает!» — жаловалась Дивляна. Обеих подпоясали нарядными поясами с серебряными бляшками, вручили им по небольшому топорику. Волосы Одд велел распустить. Словенским девушкам распускают волосы только в двух случаях: для своей свадьбы и своих же похорон. Но сейчас им предстояло и впрямь побывать за гранью обыденного, поэтому дочери Домагостя не возражали. И еще Одд приготовил для них два шлема, занятых у тех же парней, которые одолжили кольчуги. Шлемы были варяжские, с полумасками, закрывающими верхнюю половину лица. Когда Яромила примерила свой, Дивляна от этого зрелища застонала и едва не осела на землю, но Вольга вовремя подхватил ее. Даже хирдманы Одда и ратники Домагостя, глядя на двух новоявленных богинь, изумленно таращились, по привычке делая оберегающие знаки. Никому из них никогда еще не приходилось видеть дев с рас пущенными волосами цвета червонного золота, в варяжских шлемах и кольчугах, из-под которых виднелись цветные подолы и рукава нарядных одежд, отделанных шелком и вышитых золотом. Но каждый готов был согласиться, что северные богини войны и в смерти должны выглядеть примерно так!

— Еще Торгерд и Ирпе носят множество золотых колец, по одному на каждом пальце, — сказал Одд. — Но негодяй Иггвальд ограбил их святилище и забрал кольца. Вы пришли за ними, и мы их вернем.

Яромила слегка кивнула, осторожно наклонив голову в тяжеленном шлеме. Он слишком давил на голову, и голова заболела, поэтому обе девушки сразу их сняли, решив надеть снова только непосредственно перед врагом.

— И как они такую тяжесть носят? — шепнула Яромиле Дивляна. — Все равно что ведро с водой на голове держать. — И с неким новым уважением покосилась на мужчин вокруг, носящих такие же шлемы.

Теперь девушек взяли на корабль Одда, но спрятали в кожаной палатке на корме. Подглядывая в дырочку, Дивляна восхищалась выпавшим им приключением, а Яромила думала о другом. Ладожане снова идут в битву. И для кого-то из родичей этот день может оказаться последним. Если они не одолеют Игволода и позволят ему закрепиться на Сяси, то время свейского владычества вернется. Опять у самого порога появятся враги, заново начнутся набеги и сбор дани, чтобы от них откупиться… Снова не будет на ладожской земле мира и покоя. А они, предки, ждут. Ждут того, кто даст мир этой земле, на которой им когда-нибудь суждено возродиться. И теперь у нее было чувство, что не от кого-нибудь, не от витязя из сказаний, а от нее самой предки ждут исполнения их воли.

Корабли и вслед за ними лодьи вошли в устье Сяси. В самых низовьях река была проходима даже для больших кораблей, но дальше начинались пороги — естественная защита Вал-города и других поселений, находившихся выше по реке. Там, где вода бурлила на высоко поднятых гранитных выступах дна, при воеводе Хранимире завели целое хозяйство: здесь стояли клети для товаров, сараи для морских кораблей, которые торговые гости могли оставить, получив взамен лодьи для прохода по рекам. Многие тут и ночевали, и сюда из Вал-города местные жители по прибытии купцов привозили на обмен свои товары. Через пороги ни большие, ни малые корабли не водили, перевозя товар по суше и сгружая снова на воду уже за порогами.

Но сейчас тут не было обычного для лета оживления. Перед порогами на берегу стояли все три знакомых корабля Игволода, а рядом суетились дозорные. Поднимался в небо дым от костра. Приближающееся воинство уже было замечено, и люди Игволода торопливо снаряжались, застегивали шлемы, хватали щиты и образовывали стену. Их было немного — десятков пять. Надеяться на успех в сражении с многократно превосходящим войском они не могли, но отступать не собирались.

У берега корабли Одда остановились, и хирдманы стали прыгать в воду и выстраиваться на прибрежной полосе. Из-за торжищ, которым требовалось место, лес здесь вырубили, и он довольно далеко отступал от воды — только гранитные взлобки по берегам смотрели своими серыми безглазыми лицами да березки трепетали на их макушках, так что казалось, будто у валунов волосы встали дыбом от ужаса при виде стольких вооруженных людей.

Одд, не покидавший корабля, сделал знак, и один из его людей, Вальгаут Синица, направился к противнику. Его ждала стена плотно сомкнутых разноцветных щитов, из-за которых виднелись приготовленные жала мечей и поблескивали шлемы.

— Вы — люди Иггвальда сына Хали, по прозвищу Кабан? — спросил Вальгаут, подойдя достаточно близко, чтобы его можно было услышать.

— Да, — ответили ему из-за щитов. — Здесь я, Торвинд Котел, с моей дружиной. Мы — люди Иггвальда конунга. А вы кто такие и что вам здесь нужно?

— Здесь Одд сын Свейна, по прозвищу Халейг, из Халогаланда. Он ищет Иггвальда, чтобы отомстить ему за разорение халогаландцев и смерть своего брата Хакона. Мы не станем сейчас нападать на вас, а ты пойди и передай Иггвальду конунгу, что Одд конунг ждет его. Если он не появится до вечера, мы подожжем его корабли, чтобы светлее было сражаться. А если он не появится вообще и попытается уйти по реке, то за остаток лета их отстреляют, как хромых зайцев.

— Иггвальд конунг никогда еще не заставлял врагов ждать себя.

— Однако нам пришлось немало походить по морям, прежде чем мы нашли его!

— Да любой беременный тюлень шевелится быстрее, так что же, нам было вас дожидаться?

— Ни один тролль не сможет так ловко спрятаться в норку, едва загремит небе Торов гром, как вы прятались, прослышав, что поблизости появился Одд Халейг!

— Ну так мне послать за Иггвальдом конунгом или твоего вождя устроит перебранка? — со злобой выкрикнул Торвинд, понимая, что теряет драгоценное время.

— Ступай, ступай. Ловкость своих языков вы уже доказали, теперь посмотрим, так ли ловко вы управляетесь с оружием. Мужчинам это как-то больше пристало.

Торвинд Котел ушел вместе со своими людьми: теперь противник не имел права до начала битвы трогать оставленные корабли, а сам Торвинд и его дружина гораздо больше принесут пользы своему вождю в составе его войска. Свои корабли Одд отвел назад, подальше, чтобы огонь не достал до них, если суда Иггвальда действительно придется поджигать. Все его люди высадились и приготовились к битве.

Домагость тем временем, выбрав на опушке гранитный лоб повыше, взобрался на него и взглянул в небо. Боги были рядом — они смотрели на него с пасмурного неба, из серых валунов, поросших мхом, и выступов, из речной воды, из потоков ветра, из шелестящего леса. Нужно было только обратиться к ним — и они услышат. Для этого настало время.

Словно пробуя силы, Домагость ударил колотушкой в кудес и прислушался. Пока это был просто звук. Тогда он вспомнил, как стоял недавно на вершине Дивинца, вспомнил голос грома из-за края небес и позвал:

Уж ты гой еси, Перун батюшка!

Возгреми ты громами в небе ясном!

Гряди, Перуне, в зареньях светлых,

Гряди, Перуне, в проблесках молний,

Води, Перуне, силы несметны,

Днесе, Перуне, нас мощью исполни!

Он ударял колотушкой в кудес все сильнее и чаще, и уже рука его двигалась сама, будто знала лад и ритм. И звук покатился, прокалывая невидимой иглой ткань бытия, разносясь по невидимым мирам, от Прави до Нави. Ветер враз усилился и загудел в вершинах деревьев. Плотный, немного влажный вихрь навалился, словно стена, — со стороны далекого моря шла гроза.

Святобор у подножия гранитного лба, чувствуя, как сдвигаются волны силы, не выдержал — засвистел, загудел, заревел нечеловеческим голосом, стал махать руками, прыгая, будто синец, и от ветра его седеющие волосы встали дыбом. Они заклинали каждый по-своему, но вместе — будто Перун на вершине Мер-горы и Велес в темных глубинах ее недр.

Матушка-гроза, огненны глаза!

Иди, Перун тебя кличет!

— взывал тем временем Домагость, продолжая бить в кудес, и теперь ему почти приходилось перекрикивать ветер.

Услышь нас, Перуне!

Тебя призываем!

Пошли свои стрелы на ворогов наших!

Десницей взмахни, слово грозное молви!

Славься, Перуне! Яви себя![19]

Вдали раскатился гром, словно Бог отвечал человеку. Войско волновалось, люди оглядывали небосклон, показывали друг другу быстро темнеющий край окоема. Там синева налилась чернотой — а по сторонам еще светило медленно садящееся солнце, и его золотые лучи четко обрисовывали темную полосу грозы. В той грозовой туче к людям шел сам Перун, могучий воин с огненными молниями в густой черной бороде. Близкая гроза наполняла всех воодушевлением и ужасом, люди держались за обереги и при этом знали, что призванное божество идет к ним на помощь.

Яромила, закрыв лицо руками, дрожала всем телом. Ветры небес продували ее насквозь, каждая жилка, которую она сейчас ощущала так ясно, как никогда в жизни, трепетала от близости божества. Так сама Лада не может не трепетать, устрашенная и восхищенная мощью Перуна. Он был уже близко… Уже близко…

Сквозь гул ветра прорвался громкий рев боевого рога. Вокруг раздались крики — хирдманы Одда быстро стали надевать и застегивать шлемы: их дозор обнаружил противника. По данному знаку словене тоже стали готовиться вступить в бой; Домагость соскочил с камня, надел шлем, поданный Велемом, взял щит и копье. Все быстро занимали места в строю, множество людей сдвинулось с места.

— Вы готовы? — В палатку на корме, где сидели, прижавшись друг к другу, Яромила и Дивляна, заглянул оруженосец Одда, Колль. — Конунг велел вам приготовиться. Надевайте шлемы!

Обе девушки напялили тяжеленные шлемы, помогая одна другой, затянули ремешки подшлемников, чтобы все это крепче держалось на голове. От возбуждения и волнения они уже почти не замечали тяжести железного снаряжения. Сестры еще укрывались в палатке, подсматривая в щель полога. Кроме них на корабле оставались около двух десятков людей — чудины-охотники из Кевиной родни, одетые в черные и темно-бурые шкуры мехом наружу. Люди Игволода убили их родича Братоню, и они пришли мстить за свою кровь. У многих на головах были личины волков и медведей — об этом тоже просил их Одд, и чудины не удивились, поскольку по старинному обычаю именно так, в обличье зверей, покровителей и священных предков, им было привычно идти в бой.

Одд подошел к Домагостю. Тот, напряженно сжимая древко копья, не сводил глаз с опушки леса, откуда должен был показаться противник.

— Я попробую вызвать Иггвальда на поединок, — предупредил воеводу Одд. — Если он согласится, и ты, и я сбережем своих людей. Но если так случится… что боги не дадут мне победы, тогда сами решайте, вступать ли вам в бой, положась на свою удачу, или нет. Но я думаю, что победа достанется мне. Потому что, — он окинул взглядом пламенеющий, полный громов небосклон, — сдается мне, что и мои, и ваши боги сейчас на моей стороне!

Домагость хотел ответить, глянул на него, но тут из-за леса выкатилось войско Иггвальда. Получив весть о появлении кровного врага, тот не стал медлить и сразу вывел своих людей. Сам он, уже вполне здоровый, возглавлял войско в окружении телохранителей, как и полагается знатному вождю, и под стягом с изображением кабана со свирепо торчащими загнутыми клыками и золотой щетиной на холке. На нем был шлем без полумаски, позволявший видеть воспаленные глаза, красное пятно ожога на щеке и немного подпаленную бороду. Два здоровенных кабаньих клыка висели у него на груди, на свейской серебряной гривне, постукивая о два торсхаммера.

Навстречу ему вышел Одд. Яромила мельком глянула на него, пока он не повернулся к ней спиной, и содрогнулась снова — это опять был другой человек. Рослый, в стегаче под кольчугой, он казался еще шире в плечах. Его лица почти не было видно из-под шлема с полумаской, и это придавало ему суровый, грозный, нечеловечески беспощадный вид. Блеск золота на шелковой рубахе, на отделке оружия, на поясе и перевязи, золотой браслет на руке и светлые волосы, падающие на плечи, делали его похожим на одного из богов — того, чье благословение он носил с собой.

— Ты и есть Одд сын Свейна из Халогаланда? — крикнул Иггвальд, завидев его впереди вражеского войска. — Наконец ты оторвался от подола своей кормилицы и вспомнил о том, что ты мужчина!

— А ты, похоже, решаешься воевать только с женщинами, если считаешь достойным противником мою старую кормилицу! — отозвался Одд, и войско ответило на его слова нестройным взрывом беспокойного смеха. — Далековато ты забрался, Иггвальд Кабан, мне стоило труда отыскать тебя! Но от гнева богов тебе не уйти, и сам Халоги, Бог Высокого Пламени, привел меня сюда по твоим следам! Ты не думал об этом, когда грабил усадьбы Халогаланда! Ты не ждал расплаты, когда грабил святилище Халоги и его дочерей в Витбард-фьорде! Но они пришли сюда сами! Шлемоносные девы Торгерд и Ирпе явились сюда, чтобы забрать назад свои золотые кольца, похищенные тобой, а в придачу и твою глупую голову! Я вызываю тебя на бой. Выходи, и посмотрим, чья удача сильнее!

Одд кричал во весь голос, но слова его едва можно было разобрать из-за усилившегося ветра и раскатов грома. И едва он закончил, как новый, самый мощный удар потряс небеса, и люди невольно пригнулись — казалось, что по небу прокатился исполинский железный котел и вот сейчас небесная крепь, не выдержав этой тяжести, расколется, упадет вниз тысячами острых голубых осколков, а следом рухнет и сам великанский котел, придавив на земле все живое.

Яромила толкнула застывшую в изумлении Дивляну и первой выскочила из палатки. В небе ударила молния, среди светлых сумерек озарив две женские фигуры на носу корабля, и над берегом пролетел крик сотен голосов. Кричали и свои, и чужие, испуганные и потрясенные в равной мере. Даже те, кто знал о готовящемся замысле, не думали о том, что перед ними всего лишь дочери Домагостя, когда увидели двух богинь огромного роста — для этого на носу поставили два бочонка, на которые девушки теперь взобрались, — двух валькирий в кольчугах и шлемах, в облаках сияющих пламенных волос. Яромила первой вскинула руки и резко выбросила их в сторону застывшего вражеского войска, словно метнула что-то. И в тот же миг прозрачные сумерки летней полночи прорезали десяток огненных стрел. Стрелы пускали чудины, прячущиеся за бортами корабля, но даже если бы противники и заметили их, одетых в волчьи и медвежьи шкуры, то приняли бы скорее за косматых грозовых духов, облачных спутников пламенеющей богини.

Молнии, сорвавшись с пальцев богини Торгерд, полетели во вражеское войско, прочерчивая в воздухе множество огненных дорожек, и ударили в щиты Иггвальдовых людей. И первый ряд прогнулся — очень вовремя прогремел гром, — викинги невольно отшатнулись, ожидая удара огромной силы. И они его почувствовали!

Тем временем вторая богиня тоже взмахнула руками — и новый поток пламенных стрел прорезал сумерки. Наверху грохотал гром и сверкали молнии, а здесь, внизу, Одд указывал обнаженным мечом на Иггвальда, на случай если тот не расслышал его слов, и тем давал знак к поединку.

Визжали и вопили в диком возбуждении две богини, посылая стрелы огня поверх голов сражающихся, и строй свеев пятился шаг за шагом. Яромила отчетливо различала каждого человека в том или ином войске, но сейчас она не знала их имен, для нее не было там родичей — ни отца, ни братьев, ни вуев или сватьев, а были только свои и враги. Она не помнила, кто такой Одд конунг и что их связывает, — он стал для нее лишь орудием, с помощью которого она расправлялась со своим врагом. Из ее груди изливалась неистовая сила, она видела окрашенный пламенным светом мир, и казалось, будто сами глаза ее источали молнии; она забыла себя и перестала быть собой, превратившись в дикое стихийное существо, не имеющее человеческих чувств и привязанностей, наполненное только жаждой мести за причиненную обиду.

Поединок начался. Иггвальд был несколько старше, немного выше ростом, чем Одд, заметно шире и тяжелее. С довольно полным лицом и маленькими злыми глазками, в стегаче и чешуйчатом доспехе, он весь излучал мощь, способную идти напролом в слепой ярости, — видимо, за это он и получил свое прозвище. Оружием ему служил хороший франкский меч, чуть длиннее, чем у Одда.

Выйдя навстречу противнику, Иггвальд остановился на середине площадки между двумя дружинами и ждал, закрывшись щитом и выставив из-за него клинок. С первых мгновений было видно, что Одд двигается легче и быстрее. Шагнув вперед, он ударил мечом сверху справа и мгновенно отступил, чтобы уйти от неминуемого ответного удара, потом нанес еще один, теперь уже сверху слева, — и оба Иггвальд отбил щитом.

Одд отступил и медленно двинулся по кругу. Иггвальд, презрительно сплюнув — дескать, ни ты, ни твоя старая кормилица мне не соперники! — лишь наблюдал за ним, слегка поворачиваясь на месте. Очутившись в привычной для себя обстановке сражения, он перестал думать о гневе богов и почти не замечал раскатов грома, лишь изредка невольно косился на сверкающие в небе молнии. Оба противника не спешили, желая действовать наверняка.

Снова Одд первым пошел на сближение, противники обменялись еще несколькими ударами, принимая их на щит. Отпрыгнув, Одд пропустил перед собой меч Иггвальда, нацеленный ему в грудь, но свей тут же стремительно шагнул вперед и обрушил сильнейший удар сверху ему на голову. Вскинув щит, Одд закрылся, раздался треск дерева, заглушённый грохотом в небесах. Халейг тут же ударил противника по ноге, но Иггвальд успел припасть на эту ногу, прикрывшись щитом, а потом быстро выпрямился и ребром щита ударил Одда в грудь. Тот закрылся, щиты столкнулись, вторя раскатам грома, и у многих свидетелей этого поединка возникло ощущение, что на их глазах сошлись в сражении сами боги. Подавшись назад под напором более тяжелого противника, Одд отбил еще несколько ударов.

Поединок вернулся почти к тому же, с чего начинался: Иггвальд стоял, закрывшись щитом, а Одд обходил его по кругу. Иггвальд, более тяжелый, устал сильнее, и передышка была ему на руку. Изредка они обменивались ударами, особо ничего не менявшими, но изрубленные щиты уже еле держались. Иггвальд понимал, что от его щита вскоре останется один умбон на ручке и тогда его поражение будет делом почти решенным, поскольку в быстроте и ловкости он явно уступал противнику.

И Иггвальд, пытаясь вырвать победу мощным натиском, с яростным ревом бросился вперед. Теперь Одд отступал, уворачиваясь от ударов, закрываясь щитом и выжидая. И в тот миг, когда выдохшийся Иггвальд, видя тщетность своих усилий, уже хотел снова закрыться и передохнуть, Одд нанес быстрый удар по его руке, в которой тот держал меч. От резкой боли Иггвальд замер, а Одд отдернул свой клинок, сместился вправо и почти без замаха с силой рубанул по левой ноге противника.

Разрубленная до кости нога уже не могла выдержать тяжести тела, и Иггвальд упал, уронив щит. А Одд мгновенно нанес еще один удар сверху, добив соперника. Затем, тяжело дыша, он отступил назад и, вскинув к небесам окровавленный меч, закричал. Крик его вплелся в грохот бури, словно сам бог-громовик ликовал над телом поверженного противника. Его месть свершилась, он победил на глазах людей и богов, и теперь все они воздавали ему заслуженную честь. Первыми его крик подхватили халейги, потом и ладожане.

И тут, словно призванный пролившейся на землю кровью, наконец хлынул дождь. Могучие струи хлестали по головам, под ногами стало грязно и скользко.

Одд взмахнул мечом, оруженосец подал ему новый щит взамен изрубленного, и войско за спиной Халейга в едином порыве двинулось вперед. И, будто отброшенная самим их движением, русь подалась назад. Только что на глазах свеев погиб их вождь, а перед ними стоял почти что сам Тор, поражающий врагов громом и молнией. Судьба и боги сейчас были на его стороне, и свей, видя это, утратили боевой дух. С диким криком халейги и ладожане, равно воодушевленные победой Одда, мчались на врага, скользя на мокрой земле, вопя в диком возбуждении, точно силы стихий бушевали в их крови, и каждый сейчас чувствовал себя богом, всемогущим и бессмертным.

И строй свеев дрогнул, отступил даже чуть раньше, чем первые копья и сулицы ударили в щиты. Ревущая волна накатилась, толкнула с нечеловеческой силой — клинки застучали по щитам, будто град, кто-то упал, в ряду образовались промежутки, строй разорвался. Почти не оказывая сопротивления, лишенные вождя свей побежали, а халейги и ладожане, все так же вопя, преследовали бегущих. Позади толпы оставались лежать на мокрой земле десятки тел, струи дождевой воды скатывались с блестящих шлемов. Ближе всех к кораблям лежало тело Иггвальда, лицом в землю, и хлещущий дождь уже вымыл кровь из его ран.

Окончания поединка Яромиле увидеть не удалось. Когда Иггвальд упал, а Одд вскинул меч, чтобы обрушить его на шею поверженного врага, блеск меча, отразившего молнию, словно пронзил саму Яромилу. Меч опустился, и она содрогнулась под ударом невидимой силы; из ее груди вырвался крик, и все силы разом ее оставили. Божество ушло, и она, почти теряя сознание, осела на доски корабельного днища. Точно сквозь сон она слышала крики, чувствовала потоки воды, бегущие по лицу; потом кто-то поднял ее, чем-то накрыл, куда-то понес…

Очнувшись, она обнаружила себя лежащей в одной из клетей у порогов. В открытую дверь проникало немного сумеречного света, и слышно было, что дождь все еще идет. Прямо на полу, тесно прижавшись друг другу, сидело множество людей — ладожане и халейги вперемешку. Все были возбуждены, говорили разом, обсуждая битву, и все понимали друг друга, даже те, кому раньше не приходилось вести бесед на чужом языке.

Кто-то держал ее за руку теплой жесткой рукой, чей-то знакомый голос звал ее. В первый миг показалось, что к ней обращаются на родном языке, но потом она перестала понимать. И уже после того Яромила осознала, что это северный язык.

— Йармиль! Ты слышишь меня? Возвращайся!

Яромила открыла глаза. Она лежала на земляном полу клети, на подстеленных наспех плащах, а над ней склонился Одд — еще в кольчуге, но без шлема, с мокрыми светлыми волосами, прилипшими ко лбу. В первый миг вид его так испугал ее, что она вздрогнула и отшатнулась. И осознала, что шлема на ней, слава чурам, уже нет, но кольчуга еще оставалась, и оттого даже пошевелиться не было сил.

— Ты очнулась! Слава богам! — Одд перевел дыхание. — Я знал, что это непростое испытание для вас, но верил, что вы справитесь. Ты вернулась, Йармиль, все в порядке. Приподнимись, я сниму с тебя кольчугу.

Он помог ей сесть и вдвоем с Коллем стянул с нее «платье валькирий». Доброня подал ей кринку с водой, и Яромила жадно принялась пить. Рядом сидела Дивляна, тоже уже без кольчуги, растрепанная, как кикимора; ее обнимал Вольга и что-то шептал на ухо.

Яромила отдала кринку в чьи-то с готовностью протянутые ладони и провела руками по волосам, стараясь прийти в себя.

— Ты на самом деле была Торгерд, — шепнул Одд, приблизив к ней лицо. — Потому у нас все получилось. В тебе она сама пришла сюда и помогла нам.

— Что получилось? — Яромила подняла голову и огляделась.

— Отец в Вал-городе сейцас, — ответил ей Доброня. — И Велем с ним, и еще мужики. Ну, вы нацьудили! — Брат с уважением покрутил головой, и от волнения его унаследованный от матери чудской выговор заметно усилился, хотя обычно он старался говорить правильно. — Во сне такого не увидишь, даже сильно спьяну. Я сам, как вы с Дивлянкой принялись молнии метать, цьуть со страху портки не намоцьил, ровно малец годовалый! А ведь знал, что это ты и Дивлянка и что стрелы мецьет Канерва с братьями, сам же с ними толковал. А все одно — жуть такая, да и весело, будто не драться, а плясать зовут! Так, кажется, и порубал бы гадов, как траву косой покосил!

— Вставай, Йармиль. — Одд поднялся на ноги, взял ее за руки и потянул за собой. — Дождь кончается. Пойдем в Валаборг, посмотрим, что там есть хорошего.

По дороге девушкам рассказали, что настоящей битвы так и не получилось. Свей разбегались, ладожане и халейги гнали их до самого Вал-города. Часть дружины во главе с Торвиндом — те, кто не был убит во время бегства и не спрятался в зарослях, — пытались укрыться в самом Вал-городе, но поскольку частокол и ворота были ими же разрушены, то Одд быстро ворвался туда вслед за ними. Часть людей Торвинда была перебита, часть взята в плен, еще какое-то количество свеев разбежалось по ближайшим перелескам. Пока они опасности не представляли, но, понимая, что свей придут в себя и попытаются завладеть хотя бы одним кораблем, Одд оставил возле судов надежную охрану из своих людей, предоставив с Вал-городом разбираться Домагостю и его соплеменникам.

К воеводе Одд и привел обеих дочерей. Вал-город выглядел плачевно. Бревенчатый частокол на валу был наполовину разрушен и сожжен, внутри него большая часть домов выгорела, и более-менее целыми остались только домишки, стоявшие снаружи вала, — сам воевода Хранимир называл эту часть поселения «припека». Жителей — тех, кто не был убит при захвате города или взят в плен и увезен, — свей просто разогнали, поскольку им самим требовалось место под крышей. Теперь же, после битвы, остатки валгородцев показались из лесов, причем привели несколько связанных и сильно избитых свеев, переловленных у опушек, а иные принесли, гордясь добычей, шлемы, пояса, оружие и прочее, что взяли у убитых «гадов», тела которых побросали в болото. В основном пока вернулись мужчины, но две или три женщины уже причитали на пожарище, поминая погибших и увезенных родичей. Часть валгородских пленных, как рассказали местные, Иггвальд почти сразу отослал с одним из своих людей, чтобы продать на Волжском пути, — самая короткая дорога туда пролегала как раз через Сясь. И Торвинд Котел, раненый и попавший в плен, подтвердил, что Грим сын Кетиля по поручению Иггвальда увез около трех десятков самых ценных полоняников: молодых девушек и парней.

Отца Яромила и Дивляна нашли в доме воеводы Хранимира — и едва узнали место, где меньше года назад были всей семьей на пиру в честь имянаречения сына Хранимира и Святодары. Сени сгорели, вся утварь была поломана, но все же истобка оставалась пригодной для жилья, и в ней обитал сам Иггвальд. Здесь обнаружилось множество вещей, явно награбленных в самом Вал-городе и в окрестных поселках: грудой наваленные по углам меха, целые мешки с украшениями, словенскими и чудскими, из бронзы, меди и серебра.

— Я нашел золотые кольца Торгерд. — Одд показал поясную сумку, которую ему принесли вместе с поясом, оружием и снаряжением Иггвальда. — Хочешь посмотреть на них, Йармиль?

Яромила кивнула, и он расстегнул сумку. Та была плотно; набита потертыми серебряными шелягами, словенскими заушницами, еще какими-то непривычного вида украшениями, пряжками и застежками, отлитыми из бронзы и даже частью позолоченными, — видно, русь по пути сюда погуляла в землях корси и семиголы.[20] Среди прочего обнаружился ремешок, на который были нанизаны десятка полтора золотых колец варяжской работы. Кольца были разные — не один год и даже, пожалуй, не один век дочери Халоги собирали свои сокровища. Иные из них представляли собой просто кусок золотой проволоки, который носили, несколько раз обмотав вокруг пальца, а другие отличались причудливой формой и сложными коваными узорами.

— Вот они. — Одд взвесил связку на ладони. — Кольца Торгерд и Ирпе, которые принесли в дар люди, пожелавшие получить от них помощь. Иггвальд позарился на них, не понимая, что богини не простят ему оскорбления и рано или поздно потребуют свои сокровища назад. Но поскольку они призвали на помощь тебя и твою сестру и боролись с врагом вашими руками, я думаю, будет справедливо, если вы получите по одному кольцу в подарок. Вот это тебе, а это твоей сестре.

Он снял с ремешка два кольца. Первое было сделано из двух хитро перевитых кусков толстой золотой проволоки, а второе представляло собой золотую полоску с чеканным узором. Первое Одд вручил Дивляне, и та взяла подарок со смешанным чувством восторга и робости. Выставив перед собой руку с кольцом, она любовалась им, едва веря в свое счастье. Золота не было в семье ни у кого, даже у отца, и ради такого сокровища стоило отправиться в поход!

Второе кольцо Одд сам надел на палец Яромилы и сжал, чтобы плотнее сидело. При этом он не сразу выпустил руку девушки и поворачивал ее, будто разглядывая, хорошо ли смотрится.

— Я знал, что ты поможешь мне, Йармиль, — сказал он. Подняв глаза, она встретила его пристальный взгляд и поняла, что для него все это чрезвычайно важно. — Два года я искал моего кровного врага, два года смерть моего брата оставалась неотомщенной. Пока я не увидел в море костер Халоги, который указал мне путь сюда. А здесь я встретил тебя. Я знал, что твоя благосклонность подкрепит мою удачу, поэтому так старался ее завоевать. И это кольцо поможет мне сохранить ее навсегда, — шепнул он, склоняясь к ней и почти касаясь губами ее волос возле уха. — Ты знаешь эту сагу — о Вёлунде, который встретил девушку-лебедь и приготовил золотое кольцо, чтобы она никогда не покидала его?

Поправляя кольцо, Одд незаметно для других поглаживал ее пальцы и смотрел на нее выразительным пристальным взглядом, о значении которого каждой девушке нетрудно догадаться. И Яромила не нашлась с ответом, не сумела даже толком поблагодарить за дорогой подарок. Усталости после поединка и битвы в нем почти не было заметно, только лицо немного осунулось, но в остром блеске глаз, в учащенном дыхании угадывалось беспокойство, будто для полного торжества Одду нужно было одержать еще одну победу, но теперь уже без помощи острого железа. Яромила чувствовала, что его напор направлен на нее, и это ее пугало. Всего, что произошло, оказалось слишком много для одного раза — она была совершенно обессилена и в крови еще бродили воспоминания о недавно пережитом чувстве божественного всемогущества. Пронзительный взгляд Одда, прикосновение его теплой жесткой руки напоминали ей о вчерашней ночи, и все это волновало девушку до глубины души, наполняло дрожью. В ее жизнь вместе с ним вошло нечто огромное и важное, с чем она не могла справиться сразу. Она и желала этого, и тревожилась, но больше всего ей хотелось немного передохнуть.

— Не до сказаний мне сейчас. — Ярмила прижала свободную руку ко лбу и закрыла глаза. — Пусти, князь. Мне бы хоть умыться, косу заплести. Хожу тут… будто русалка…

Но Одд не выпускал ее руки и не сводил с нее настойчивого, почти требовательного и восхищенного взгляда. Теперь, когда он так ясно увидел в ней свою богиню-покровительницу, ему жаль было отпустить ее от себя даже ненадолго.

— Как валькирия. Как Дева Битвы, Дева Щита, — восторженно произнес он и, взяв ее другую руку, отвел от лица. — Светлоликая и Украшенная Золотом — имена богини Торгерд, и я не думаю, что когда-нибудь даже в самом Халогаланде находилось более достойное ее воплощение.

Глава 9

Войско вернулось в Ладогу всего за три дня до Купалы. Из взятых в плен людей Иггвальда больше половины выразили желание служить Одду, и он счел, что принять их в свою дружину ему более выгодно, чем продать. Таким образом, его силы пополнились еще двумя кораблями и почти сотней воинов. Подобные случаи в Северных странах нередки: остатки дружины побежденного вождя вливаются в дружину победителя, доказавшего, что его удача сильнее, и уже под его стягом продолжают путь за подвигами, славой и добычей. Остальных Одд велел освободить и даже выделил им самый маленький из Иггвальдовых кораблей — пусть возвращаются в море и несут с собой весть о том, как Одд сын Свейна отомстил своему врагу, а также о том, что вик Альдейгья пользуется покровительством могучего вождя и может за себя постоять.

О битве и об участии в ней дочерей Домагостя по округе ходили удивительные рассказы, далеко превосходившие действительность. Но думать о битвах уже не хотелось — Купала стояла на пороге, самый главный праздник летнего полукола[21] завладевал умами, притягивая к себе все мысли.

Сразу после возвращения войска Святобор в сопровождении младших детей и молодежи обошел все жилища Ладоги, собирая припасы: яйца, муку, зерно, сколько осталось, мед. Собранное отнесли к Милораде и сложили в клети. Медовуху она замешала немедленно, пристроив к этому делу всех своих и Братомеровых девчонок, чтобы та успела созреть до праздника.

Гроза ушла, следующие дни выдались теплыми и ясными, солнце заливало жаркими лучами траву, заставляя сверкать ярко-синий Волхов, густую зелень берегов, снежную белизну облаков. Праздновать победу и Купалу заодно ладожане начали немедленно по возвращении: мужчины весь день сидели на опушках, попивая мед и пиво и любуясь девичьими кругами. А девушки расцвели, словно маков цвет: набег Иггвальда испортил им весну, сорвал обычные Ярилины игрища, и весь свой задор они донесли до Купалы нерастраченным. Зато и праздник после победы над змеем из бездны ожидался веселый и радостный как никогда.

В день перед купальской ночью народ поднялся спозаранку. Солнце еще не всходило, но было совсем светло. Нарядившись в самые лучшие рубахи, украшенные особой купальской вышивкой, мужины, женщины, дети и подростки, старики и старухи, словене и варяги со всей округи собрались у подножия Дивинца. На вершину взошли Домагость, Милорада и Святобор, а за ними прочие старейшины с домочадцами, все, кому хватило места. От подножия растекалась пестрая толпа, и все, охваченные единым чувством, смотрели на восток.

Среди своих людей стоял и Одд. Его острый взгляд скользил по толпе Домагостевых родичей, выискивая Яромилу, — в последние дни конунг почти никого другого не замечал, но с ней старался видеться постоянно. Вон сама хозяйка, в праздничном головном уборе с двумя большими коровьими рогами, вон Дивляна — румяная, нарядная, в рубахе, крашенной корнем марены в приятный розовато-красный цвет, вон и младшая сестра, еще без девичьей ленты и поневы, но тоже в искусно вышитой рубашке. Дальше толпились какие-то дальние родственницы, но Яромилы не было — а уж ее голову и косу, сияющую червонным золотом, не заметить трудно. Почему ее нет? Одд был разочарован и чувствовал, что без нее праздник Середины Лета утратит для него половину смысла и почти все веселье. Он хотел видеть ее и испытывал какое-то лихорадочное нетерпение, все время оглядывая домочадцев воеводы в надежде, что она вдруг чудом появится.

Огромная толпа затихла, затаила дыхание, ожидая появления солнца. Вот первые лучи заиграли у края небосклона; Милорада подняла руки, приветствуя светило, и громко запела:

На Купалу рано солнце взыграло!

И по этому знаку толпа подхватила сотней голосов:

Ой Лели-лели, солнце взыграло!

Солнце взыграло на добрые годы,

Ой Лели-лели, на добрые годы!

На добрые годы, на теплые росы,

На теплые росы, на хлеба урожаи![22]

Священное имя Лели звенело, разносясь над берегами, над водой, улетая к самому солнцу, и вот уже казалось, что небо, земля, вода — весь белый свет — тысячей голосов славит богиню весеннего расцвета и призывает ее. Сегодня был день ее наибольшей силы и прощания с ней, день ее наивысшего торжества и гибели — вернее, претворения в нечто новое. Слезы выступали на глазах от пронзительного чувства радости — Леля была здесь, она вошла в людские сердца и улыбалась каждому из глубин его собственной души.

— Здоровы будьте, люди добрые! — начал Домагость, когда смолкли крики, приветствующие солнце. — Сегодня у нас светел праздник, честна Купала! А что днесь сделано, то пропало, днесь нам не сеяти, не жати, днесь нам звонки песни пети да сладки меды пити, честну Купалу славити!

— Подымемся мы на гору высокую, — подхватила за ним Милорада, — запалим мы огни палючие, покатим колеса огненны, да во быстры воды бегучие. Како солнце утром на гору вздымается, како ввечеру со горы скатается, матушке Сырой Земле слава!

— Гой! Купала! Слава! — вразнобой восторженно орали люди, после всех тревог дождавшиеся наконец самого светлого и радостного праздника в году.

Прокричав славления земле и воде, потом Красну Солнышку, потом Волхову-батюшке, общему отцу и кормильцу всех волховских словен, под предводительством той же Милорады народ пошел собирать травы, которые в этот день достигают наибольшей силы. С ней отправились в основном женщины и подростки, — но и многие из мужчин охотно к ним присоединились. Всякие работы в этот священный день запрещались, весь он был отдан только гуляньям, обрядам, славлению земли и ее богов.

Многие викинги из дружины Одда тоже пошли в лес — отчего же не прогуляться в такой прекрасный день, да еще в обществе нарядных женщин, поющих веселые песни? В Северных странах его называли Днем Середины Лета и отмечали почти так же, поэтому варяги хорошо понимали смысл происходящего. Зная, что этот день богами предназначен для веселья и любви, они, не теряя времени, заговаривали с женщинами, делали намеки: кто словами, а кто только глазами или жестами, если слов, чтобы договориться, у обеих сторон не хватало. Местные мужчины и парни, конечно, соперникам не радовались, но до драки дело не доходило. В Халогаланде тоже было принято собирать в этот день цветы, и то Колль, то Вальгаут, то сам Асберг хёвдинг, отбившись от толпы с какой-нибудь приятной молодайкой или девушкой, показывал одну за другой травку и допытывался: «Как это называется? Брат-и-сестра? Бродир-ок-систир?» Торвинд Котел, принесший клятвы верности Одду, с перевязанным плечом и боком, тоже охотно отправился с женщинами в лес и даже пробовал больше на пальцах, чем на словах, объяснить Белке, как собирал травы с матерью в детстве во время дня Середины Лета. Он как-то сразу прицепился к Белке, для такого случая непривычно гладко причесанной; ее имя он выговаривал как «Бьялька» и смотрел на нее при этом с таким восторгом, будто всю жизнь только и мечтал о невысокой, загорелой курносой девушке с бойкими серыми глазами. Рядом с ней мощный Торвинд хёвдинг смотрелся весьма забавно, но не возражал, когда Белка, расшалившись, напялила ему на голову пышный венок.

Девушки и молодухи поначалу опасливо косились на недавних врагов и разорителей, но клятвы мира есть клятвы мира, особенно в светлый праздник, и понемногу привыкли и начали улыбаться.

— Повывела у нас женихов Марена-матушка! — с вздохом сказала Снежица, вспоминая, надо думать, Братоню. — Ну да что же теперь — и трава не расти? Если этих не брать — на всех не хватит, а ведь и русины мужики!

И сами свей и халейги окидывали ее мощную фигуру одобрительными взглядами, глазами и знаками давая понять, что они очень даже мужики и в самый раз для нее!

Все женщины захватили с собой корзины или большие холсты, потому что трав требовалось много. Хозяйки и матери рвали целебные зелия,[23] чтобы насушить их на всю семью на предстоящий год. Девушки и молодежь собирали большие охапки зелени для украшения дома и прочих построек. Прямо на поляне сплели огромный венок из разных трав и цветов, и каждый по очереди пролез через него, чтобы весь год быть здоровым. Кто хотел, тот плел себе маленький веночек, который хранился весь год как оберег от болезней; многие плели большой венок из девяти священных трав и вешали его в доме для той же цели.

Домой возвращались с песнями и огромными охапками зелени. Все уже шли с венками на голове и на груди, подпоясанные жгутами из травы и цветов, веселые, румяные. Дома венки повесили на рога коровам, у кого они были, у дверей, окон и ворот и особенно щедро натыкали во все щели полыни — оберег от русалок, которые сегодня, перед своим уходом из земного мира, могли натворить бед.

Пришла домой и Дивляна с младшими братьями и сестрами, привела с собой Вольгу, тоже в венке, сплетенном ее руками. Одду несколько молодых женщин во главе с Хвалинкой тоже поднесли пышный венок, и он принял его с улыбкой и благодарным поклоном, хотя на самом деле надеялся получить сегодня цветы из других рук. Конунг и теперь продолжал всматриваться в стайку ладожских красавиц, выискивая свою богиню Торгерд. Отсутствие Яромилы тревожило его все больше — без нее праздник наполовину потускнел. Чем дальше шло веселье, тем больше росло разочарование Одда.

Но вскоре он заметил, что к дому воеводы стали собираться люди. К дверям подвели коня, светло-серого, почти белого. Грива его была увита цветами, круп украшали цветочные жгуты, красная попона была обшита ярко начищенными медными бляшками, подвесками и бубенчиками.

Вот двери открылись, весь народ закричал… Милорада и еще две женщины в таких же, как у нее, головных уборах с рогами — это были Велерада и Солога, другие ладожские «Макоши», — вывели из дома девушку. Одд узнал ее только по росту — а еще по тому, как сильно забилось сердце при виде этой странной фигуры. Девушка была с головой укрыта большим покрывалом из белого шелка, из-под которого едва виднелись подолы красной исподки и белой верхницы, а поверх покрывала ее глаза были завязаны широким красным поясом — мужским, позаимствованным у братца Доброни, как у недавно женившегося и счастливого в браке.

Лады дочь величаем, Лелю встречаем!

— закричал Домагость, и народ завопил, замахал своими венками и цветами.

Мила да пригожа, до Ирья восхожа!

Со телом белым, с волосом длинным,

С распущенными рукавами,

Со бурливыми водами

Землю лелеющу, цветами сеющу,

Ярилино семя, легкое бремя!

Рукава у нее и впрямь были длинными, до самой земли, и тоже обшиты бронзовыми бубенчиками. Не ступая на землю, она ждала, пока к ней подведут коня, а потом поднимут на руки и посадят в седло. Под восторженные крики и пение две девушки — Оленица и молоденькая чудинка Ельма — повели по Ладоге коня с сидящей на нем Лелей, и вся толпа повалила за ними.

Конь шел шагом — под покрывалом, ничего не видя из-под повязки, держась за гриву через длинные рукава, Леля с трудом могла на нем усидеть. А ездить предстояло долго. Нужно было обойти всю Ладогу, от Велеши до Извоза, посетить все источники, ближние поля и жальники. Сама богиня обходила «белый свет», принимая дары и восхваления, благословляя землю и людей и тем обеспечивая им благополучие на весь предстоящий год. Чуть ли не у каждой связки изб[24] шествие останавливалось, на земле расстилали новую овчину, Лелю снимали с коня, ставили на шкуру, предлагали ей еду — вареные яйца и молоко. Она принимала дары и отпивала немного молока под покрывалом.

— Сыта ли ты, Лелюшка? — спрашивали ее хозяйки. — Довольна ли?

Она кивала в ответ — подавать голос ей, как видно, было запрещено. После этого женщины и девушки вставали в большой круг и с поднятыми над головой руками трижды обходили ее, притопывая и распевая песню, прославляющую красоту Лели и ее дары. Сама она в это время плясала в середине на овчине, размахивая рукавами, и звон ее бубенчиков вплетался в общее пение. Потом Лелю снова сажали на коня и шествие двигалось дальше. Песни пелись свадебные — о том, как Красно Солнышко ждет свою невесту и о том, как она едет к нему через леса дремучие и горы высокие.

Многие из варягов следовали за богиней в толпе ладожан, в том числе и Одд. Глядя, какие почести ей воздают, он понял, что той ночью, когда посмел обнимать ее, очень сильно рисковал. Дочь Домагостя для местных жителей — воплощение юной весенней богини, ее чистота — залог их благополучия. Он, чужак, дерзнувший посмотреть на нее как на женщину, мог дорого заплатить за покушение на эту чистоту. Но даже сейчас, когда взгляду был доступен только кончик ее косы, видный из-под покрывала, или ступня в нарядно расшитом кожаном поршне, Одд по-прежнему знал, что на этом белом коне сидит не богиня, а живая девушка. Эти божественные почести мешали ему приблизиться к ней, но отступать он не собирался. Если она богиня, то разве в нем не живет бог Высокого Огня?

В конце концов шествие остановилось на Дивинце. У подножия Лелю снова сняли с коня и на руках занесли на вершину. Там ей опять расстелили овчину, она села, а перед ней поставили большой медный котел, по случаю праздника начищенный и сияющий, как настоящее солнце. Хорошо, что у Лели были завязаны глаза, иначе она могла бы ослепнуть от его блеска. Девушки, тоже нарядные и убранные цветами, стали подходить к ней и выливать в котел воду, взятую из семи разных источников, а потом все, кто хотел, побросали туда разные мелкие вещи — колечки, пуговицы, застежки, подвески, у кого что было. Женщины встали полукругом за спиной Лели. Все, кто бросал, столпились вокруг. Женщины запели:

Благослови, Леля, нам перстни затресть,

Ой, Лели-лели!

Нам перстни затресть, нам песни запеть!

Ой, Лели-лели!

А чей перстенек, тому и песенка,

Кому вынется, тому и справдится!

Люди стали по одному подходить, а Леля, все так же с завязанными глазами, вынимала из котла одну вещь. Женщины пели, и в их песне владелец вынутой вещи слышал свою судьбу: богатство и здоровье, свадьбу, если молодой, приплод скота, урожай, хороший улов, рождение детей, если уже имел семью и свое хозяйство. Предсказания получались в основном добрые, и люди расходились довольные, отвесив Леле благодарственный поклон. — Она отвечала благосклонным кивком. Время от времени ее снова угощали, спрашивали, довольна ли она, и она снова кивала.

Но вот наконец все вещи были разобраны, все предсказания получены. Лелю снесли на руках с Дивинца, снова посадили на коня и повезли к мысу, где крутой берег высоко вздымался над водой.

Солнышко катилось ко западу,

Ой, Лели-лели!

Красное катилось ко темному;

Светел месяц на востоке,

Он светит, не меркнет,

Кидает лучи яркие,

К Лелюшке, белосветушке,

— пели женщины о том, как мать Лада и отец Ярила провожают свою дочь к ее жениху, сильному и могучему Волхову. Продолжая петь, коня привели к обрыву, снова расстелили овчину и поставили на нее Лелю. Под длинные песни невесту начали готовить: мать с причитаниями прощалась с ней, просила прилетать к родным хоть легкой пташечкой. Пояс развязали, покрывало с нее сняли, и Одд, со все возрастающим беспокойством наблюдавший за происходящим, наконец увидел лицо Яромилы. После столь долгого дня девушка выглядела бледной и усталой, голова у нее кружилась, и было видно, что она с трудом стоит на ногах.

— Они что, собираются принести ее в жертву? — Одд в ужасе повернулся, выискивая, кому бы задать этот вопрос, и заметил поблизости Домагостева братанича Гребня.

— Жива будет, — утешил его парень и добавил, пробурчав себе под нос: — Если Волхов даст… — Он уже не впервые наблюдал снаряжение Лели в подводные палаты Волхова, и каждый раз, как у всякого из ладожан, у него мурашки пробегали по спине при мысли о том, что ведь Волхов может и забрать свою невесту.

Однако Одд, не слишком успокоенный его словами, начал пробираться поближе к берегу.

С Лели тем временем сняли все, кроме красной нижней рубахи. На голову ей возложили новый венок, огромный и пышный, пожожий на цветочный куст. Женщины пели, подводя невесту к самому обрыву. И вдруг пение оборвалось, ее отпустили — и она бросилась с обрыва прямо в воду!

Народ охнул и закричал сотней голосов, и в крике этом были ужас и потрясение. Причем кричали все разом — и варяги, которые впервые видели обряд «свадьбы Волхова», и ладожане, уже многократно бывшие его свидетелями. Насколько чистосердечной была их любовь к своей богине, настолько неподдельно они сейчас ужасались и горевали по ней. Богиня Леля умерла, ушла в Нижний мир, и с ее уходом кончилась весна, прошла пора расцвета, уступая место поре созревания и увядания — темной половине года, Ночи Богов.

Потрясенный не меньше, а то и больше прочих, Одд решительно пробился через толпу к самому обрыву. Чьи-то сильные руки схватили его сзади, будто хотели помешать ему броситься в реку, но он, не обращая внимания, глянул вниз. Он ощущал ужас и потрясение толпы, накатывающиеся со всех сторон, и сам почти видел то, что рисовалось в их воображении — огромный черный Ящер, который поднимается с холодного темного дна сквозь толщи воды, его уродливая голова с длинной пастью, тянущаяся к маленькой, тонкой фигурке у поверхности… Вот-вот мелькнет в волнах реки исполинское черное тело — и девушка в венке никогда больше не покажется…

Сначала ничего не было видно, только круги широко расходились по мелким волнам да рябь сверкала на солнце тысячами звезд. Потом крики вокруг зазвучали по-иному, с облегчением и радостью, люди хватали друг друга за рукава, указывая что-то на воде. Одд вгляделся, прикрыв глаза от солнца, и увидел в реке среди волн рыжую голову. Мелькнули плечи в красной рубашке. Яромила, уже без венка, уверенно плыла к берегу, где была под кустами отмель и где она могла выбраться на сушу, и длинные распущенные волосы устремлялись за ней широкой волной.

— Слава Ладе и Макоши! — Стоявший рядом Ранята глубоко вздохнул от облегчения, убрал руку с плеча Одда и сделал обережный знак, не сводя глаз с девушки. Одд оглянулся на него. — Уж сколько лет смотрю… еще пока Милка наша невестой Волхова была, покуда замуж не вышла. Теперь вот Ярушка. А ты гляди и все жди: выплывет, не выплывет? Отпустит ее Волхов-батюшка или себе заберет? И что поделаешь — дедами так завещано, богами велено…

Милорада с Велерадой уже спешили к отмели, держа наготове простыню и чистую сухую рубашку. Но смотреть на это по обряду не полагалось, и народ потянулся к Купалиной горе, где ожидалось продолжение праздничного действа. Уже приблизился вечер, солнце садилось, но было еще совсем светло — темноты сегодня вовсе не будет, — и праздник только набирал силу. Казалось, после принесения жертвы Волхову люди расслабились и повеселели — все самое торжественное и страшное осталось позади, впереди ждали пир и веселье до утра.

У Купалиной горы уже было оживленно: женщины развели несколько костров — не обрядовых, обычных — и в котлах варили кашу и яйца из собранных накануне припасов. Мужики сидели возле бочек с медовухой, в нетерпении поглядывая на них и намекая, что, дескать, пора бы и попробовать. Не перестояла ли? Но молодая Святоборова жена Солога, вооруженная здоровенным черпаком на длинной ручке, бдительно охраняла припас, и приближаться никто не смел. Женщины замешивали тесто для блинов в большой кадушке — близилось время общего пира. Стояли широкие горшки с молоком, творогом, сметаной, сыром, медом, ягодным киселем.

Девушек было мало, и это сразу заметил Одд, который надеялся, что хотя бы теперь Яромила присоединится к подругам и будет вести себя, как обычная смертная. Но может, она вовсе не придет, может, бывшей невесте Волхова запрещено появляться на люди в тот день, когда она якобы ушла к своему грозному жениху? При мысли об этом Одд чувствовал досаду и даже ярость — сейчас он готов был вызвать на бой самого бога этой реки за право владеть Яромилой.

Людей на луговине, раскинувшейся между берегом и лесом, собиралось все больше, изредка мелькали и девушки, но той, кого он искал, по-прежнему не было. К Одду подошел Домагость — как жрец Перуна, он был одним из главных руководителей всего действа. В нарядной красной рубахе с Перуновыми знаками и бронзовыми бубенчиками, непрерывный звон которых обозначал Перунов гром, с высоким резным посохом, украшенным теми же узорами, взмокший, растрепанный, он, однако же, был весел и воодушевлен.

— Пойдем, князюшко, я тебя на хорошее место проведу! — предложил Домагость, указывая на бревна возле костров, покрытые овчинами. Они предназначались для старейшин, в то время как всякая мелочь должна была сидеть на траве, где придется. — Скоро будем огни возжигать, пирование начинать!

— А где твоя старшая дочь? — тайком осведомился у него Одд по пути. — Или о ней нельзя говорить? Она сегодня еще придет?

— Придет, придет! — Домагость, которому женщины не могли отказать в праве «попробовать» медовуху, ободряюще похлопал варяжского князя по спине. — Не беспокойся, появится еще. Ведь Леля — она не только Волхова невеста, она еще и русалкам-росеницам старшая сестра и владычица, Росяная Мать! Будут русалки, будет и Леля! Смотри во все глаза — не пропустишь!

— А кто эти рю… рюсалк… — спросил Одд у оказавшегося рядом Раняты.

— А это, как ты давеча рассказывал, которые у вас в горах и в лесах живут и добрым людям пакости делают, — охотно объяснил тот.

— Хулдры? Тролли?

— Вот-вот. Красивые девки и на любовь охочие, только нечистые. Так что от любви их ничего доброго не бывает. Кто русалку полюбит, тот разума лишится и к ней во власть попадет, исчахнет совсем. Увидишь ее — беги!

На середине поляны уже был приготовлен огромный костер — длинные жерди, сложенные клином выше человеческого роста. Дрова большими кучами лежали на краю поляны, чтобы хватило на всю ночь. Но зажигать костер еще не пришла пора. Несколько успокоенный, Одд слушал, как поют женщины, смотрел, как собираются кучками нарядные парни, и ждал, когда появятся девушки.

— Идут, идут! — наконец загомонили вокруг. — Вон они!

Одд невольно приподнялся, чтобы увидеть загадочных русалок.

И увидел. Из леса, ковыляя и переваливаясь, шла опирающаяся на клюку старая-престарая старуха, горбатая, согнутая настолько, что видеть могла лишь землю у себя под носом. А когда она подняла голову, все на поляне закричали от ужаса — вместо лица у старухи была скурата, то есть личина из бересты, разрисованная углем: с огромной зубастой пастью и круглыми глазами.

— Это не хулдра… Это самая отвратительная троллиха, которую мне случалось видеть… — в недоумении пробормотал Одд, а Ранята рядом с ним хмыкнул:

— Это бабка Вельямара. А за ней, другие, кому помирать скоро. Кто к Марене первым от нас пойдет. Они на Том Свете уже почти свои, деды там на лавках подвинулись, им место готовят, вот они и пришли за подношениями.

Действительно, вслед за старой волхвой Вельямарой шли другие старики и старухи, самые древние из живущих в Ладоге и окрестностях. Почти все в раскрашенных личинах, сгорбленные, дряхлые, хромающие, они двигались из глубины леса темной жуткой толпой, и даже у мужчин холодело внутри при взгляде на это воинство Мары. На вид слабосильное, оно внушало леденящее чувство неотвратимости: сколько бы ни был ты молод, силен и здоров сейчас, в светлый день, самый длинный в году, придет и твой час — ты согнешься, высохнешь и уйдешь во власть Матери Мертвых, черной утробы которой никому не суждено миновать. Даже само солнце в этот день, день своей величайшей силы и славы, поворачивает к увяданию и будет опускаться все ниже и ниже, пока не канет в черную бездну…

Все притихли, и слышно было только, как шаркают по траве слабые старческие ноги да раздаются натужный кашель и сопение. Старейшины во главе со Святобором, надевшим свою медвежью шкуру, вышли навстречу старикам. Каждый держал на особо вышитом Маренином полотенце какие-то угощения — каравай, стопку блинов, горшок каши или киселя.

— Славны будьте, деды наши и пращуры! — Святобор поклонился Вельямаре, которая первой подошла к нему. — Приходили вы к нам в День Богов, мы вас принимали, угощали, честь и почет вам воздавали. А теперь вышел ваш срок — идите до Ирья, до Сварги Небесной, где быть вам заповедано. Примите дары наши, храните роды земные и роды небесные. А как настанет Ночь Богов — милости просим, возвращайтесь, да не как ныне, — новыми возвращайтесь, рожденными, желанными, жданными, Ладой и Макошью пожалованными!

Он с поклоном вручил Вельямаре каравай, она так же, с поклоном, взяла подношение, но не сказала в ответ ни слова. Другие старейшины вручили свои дары «предкам», и те, тоже молча, их приняли. В купальскую ночь кончается срок, когда умерших дедов поминают и угощают на земле. С этого времени начинается Ночь Богов — время, когда прежде жившие члены рода вселяются во вновь зачатых детей, чтобы родиться в своем роду снова. Эта ночь и для умерших — время веселья, залог их скорого возвращения в мир живых.

Старики удалились, чтобы часть угощений возложить на жальники, куда сумеют доковылять, а часть оставить себе и пировать своим кружком, вспоминая молодость, когда и небо было выше, и Волхов шире, и огонь жарче, и велика-дни разгульнее и веселее.

Но пока последние старики уползали с поляны, кто-то вдруг взвизгнул, и все вздрогнули.

— Русалка, русалка! — завопили десятки голосов.

На краю поляны, среди деревьев, мелькнуло что-то белое. Девушка, одетая в белую рубашку без вышивки, с распущенными волосами, с венком из травы, почти закрывшим лицо, пробралась к ближайшему костру и деловито поедала блин, схваченный с деревянного блюда.

— Ах ты, дрянь болотная! — Несколько женщин кинулись к ней, размахивая полотенцами. Русалка скорчила страшную рожу и бросилась прочь, на ходу доедая блин. Одд отметил что-то очень знакомое в ее фигуре, лице и длинных рыжевато-золотистых волосах; только это была не Яромила, а ее младшая сестра, веселая и бойкая девушка.

И тут же вся поляна наполнилась криками. Из-за деревьев белой стаей вылетели с два десятка русалок — все в таких же белых рубашках с рукавами чуть ли не до земли, с распущенными волосами, украшенные цветами и ветками в листве.

Возглавляла их одна — высокая, рыжеволосая, с особым жезлом в руке, увитым травами. И Одд, хоть и ждал с нетерпением ее появления, с трудом признал в предводительнице русалок Яромилу. Он даже вздрогнул — настолько она сейчас была не похожа на ту ровную в общении, дружелюбную, приветливо-сдержанную девушку. Бледная, с распущенными волосами, она была полна дикого возбуждения, почти до неузнаваемости исказившего приятные черты лица. Ее красота стала пугающей, даже глаза, казалось, горели в полумраке леса диким зеленым огнем. Исторгнув вопль, Росяная Мать послала вперед свое лесное воинство, пробежала по поляне, раздавая направо и налево удары своим чародейным жезлом и заливаясь диким хохотом, от которого мороз подирал по коже. Люди уклонялись в ужасе, отшатывались в сторону, будто прикосновение этого жезла несло им гибель. Впрочем, оно и понятно: жезл был обмотан свежесорванной жгучей крапивой.

С диким визгом вылетая из гущи зелени, русалки хватали что смогут из приготовленного для пира угощения, жадно поедая на ходу, а тех, кто пытался отогнать их, хлестали крапивой.

— Гони их, гони! — кричали со всех сторон.

Вольга пронзительно засвистел и первым бросился на русалок, за ним помчались другие парни. В зарослях поднялась несусветная возня: русалки гонялись за молодежью и подростками, те — за ними; поймав вдвоем-втроем одного парня, русалки рвали на нем одежду и принимались щекотать, а парень вопил, будто его убивали. К охоте присоединились мужики и даже женщины — кто посмелее, — дети и подростки носились вокруг и визжали, старики подбадривали ловцов криками, старухи цепляли русалок за подолы своими клюками, самые вредные даже совали палки им в ноги. Над берегом висели визги и вопли, повсюду царили беготня и драка; от криков звенело в ушах, от суеты рябило в глазах, и неясно было, то ли люди, то ли духи тут мечутся — на меже дня и ночи, светлой половины года и темной, Той и Этой Стороны. Зато если ловили русалку, ее тут же несли к Волхову и бросали в воду.

— Плыви к себе за край и раньше новой весны не возвращайся! — кричали вслед.

Завидев новое развлечение, халейги тут же подхватились и побежали в лес. Визги, вопли и возня постепенно переместились в глубь чащи — под напором толпы русалки отступали. В Купалу кончался срок пребывания русалок на земле, и в это время они, выполнившие свое предназначение, но не желавшие уходить, были особенно опасны. И все же девушкам приходилось уступить — иначе и настоящие русалки не уйдут.

В визжащей и мечущейся толпе Одд выискивал Яромилу, но догнать не мог, хотя замечал много раз. Она словно обрела способность растворяться в воздухе — вот только что была тут, но, вроде бы догнав ее, он видел перед собой лишь березу. Он натыкался на других русалок, и те с дикими воплями били его крапивой, хлестали ветками. Русалки то выскакивали из-за кустов, размахивая крапивой, то дразнили, иной раз даже призывно задирая подол чуть ли не до ушей, и тут же пускались бежать, когда замечали, что их усилия не остались напрасными. Какая-нибудь русалка постройнее и попривлекательнее заманивала податливого парня, дразня его длинными белыми ногами, но едва он начинал гнаться за ней, как из кустов на него выскакивали еще две — уже далеко не такие красивые — и принимались щекотать, валили на траву и не оставляли, пока бедный парень даже орать переставал. Иная русалка, будучи поймана за подол, тут же выворачивалась из рубахи, у которой нарочно ради этого делался особенно широкий горловой разрез, и, оставив свое «оперенье» в руках поймавшего, уносилась прочь обнаженной, дико хохоча. Лихорадочное, болезненное возбуждение, переполнявшее русалок, захватывало и их преследователей, неистовые вопли звенели, отражаясь от стволов, и путались в кронах.

В лесу было еще довольно светло, сумерки клубились только в самых густых зарослях, и садящееся солнце озаряло вершины. Иной раз, глядя на закатную сторону через перелесок, можно было увидеть огненное сияние, и казалось, будто за краем поля, прямо на земле, разложена густая цепь костров; только с опушки становилось видно, что это лишь солнце, залившее пламенем весь небокрай.

Постепенно отступая, русалки уходили от преследования и скрывались в чаще. Там уже никто не решался за ними гнаться — нужно было лишь прогнать их от обитаемых мест. Русалки заметно поуменьшились в числе, — те, кого поймали и бросили в воду, выбирались на берег, но больше не присоединялись к стае и шли домой переодеваться. Остались только самые проворные, не давшиеся никому в руки.

Одна за другой девушки, перекликаясь и собираясь вместе, тянулись к Див-озеру, которое еще называли Девьим. Мужчинам нельзя было сюда являться, да и девушкам позволялось его увидеть лишь несколько раз в году, в дни чествования русалок. Сюда они весной приносили в подарок росеницам рубашки, полотенца и венки, здесь окончательно прощались с ними.

И сюда же забрел заплутавший в незнакомом лесу князь Одд, понятия не имевший о том, что это озеро запретно для мужчин. Он вообще не знал ни о каком озере — просто лес вдруг расступился, он увидел поляну шириной в десяток шагов, а за ней — густые кусты, старые ивы и блеск воды. Озеро было неширокое, но длинное, вытянутое вдоль поляны, берега его густо заросли камышом и кустами, так что проходов к воде оставалось лишь несколько.

Устав от беготни по лесу, разгоряченный, Одд хотел умыться, как вдруг услышал за деревьями женские голоса. Скрывшись за ближайший куст, он всмотрелся — среди зарослей, на другом краю поляны, мелькнули уже знакомые белые рубашки. Одд присел, благодаря судьбу за то, что здесь есть где укрыться. И без пояснений он понял, что забрел туда, куда не надо было. В памяти его всплыли старинные предания Севера о таких же озерах в глухом лесу, где купаются валькирии, лебединые девы. Его пробирала жуть от ощущения, что он будто попал в предание: стена леса отгородила его от обычного человеческого мира, заперла в плену Той Стороны. Но даже если не думать о преданиях, он понимал, что эти женщины могли быть по-настоящему опасны. Он совсем недавно видел, как бесновались русалки, терзая мужчин, попавшихся им в руки. Если же здесь, в своих лесных владениях, они, разгоряченные праздником и особым отваром русалочьих трав, приводивших их в это неистовство, обнаружат мужчину, то могут счесть его присутствие оскорблением для своих богов — и тогда не посмотрят, кто перед ними. А с десятком разъяренных, не помнящих себя молодых женщин даже сильный мужчина не справится — можно живым не уйти. И Одд скрылся подальше в кусты, где была достаточно густая тень, и затаился там, надеясь, что его не обнаружат.

Но сам не отрывал глаз от Яромилы — ведя за собой два десятка подруг, она шла первой, и он сразу увидел ее. Ладожские девушки, в русальных рубашках-длиннорукавках, вышитых знаками воды и огня, грозы и дождевых облаков, покойных предков и прорастающих трав, в растрепанных венках, с травой и листьями в распущенных спутанных волосах, едва стояли на ногах от целодневного хождения, беготни и возни. Постепенно успокаиваясь, обессиленные буйством, они уже изнемогали от русалочьего духа, который вдохнула в них особая «русалья трава». Они приманили русалок, приняли их в себя и теперь должны были вынести их из земного мира. Тяжкая ноша неземного духа обременяла их, но оставалось немного — только искупаться в Див-озере, чтобы вода вымыла из их тел русалочий дух и унесла его за край неба. А они, освободившись от иномирного присутствия в себе, смогут вернуться домой, переодеться и присоединиться к остальным гуляющим. Обычно они успевали до того, как разожгут священный костер, и впереди их ждала веселая ночь, полная игр, песен и плясок.

Многие девушки уже напевали на ходу, предвкушая веселье и встречи с женихами. Позади Яромилы шли Дивляна, Белка и Веснояра — все три хохотали, будто пьяные, шатались от смеха, поддерживая друг друга и иногда вместе валясь на траву. По их обрывочным, сдавленным восклицаниям можно было понять, что они обмениваются воспоминаниями о ловле в роще: Дивляна успешнее всех приманивала парней задранным подолом, а Снежица и Белка ловчее других хлестали их крапивой, норовя попасть по тем самым частям тела, которые парни жаждали пустить в ход.

— А Осташка-то как?

— Ой, и не спрашивай! Сейчас расскажу!

— А он-то… А этот! А она! Слушай, слушай! — выкрикивали они, бешено теребя друг друга, и больше ничего нельзя было разобрать.

Веду я русалку от бора до бора,

— запела Яромила. Она тоже тяжело дышала, даже голова кружилась, но впереди манило теплым закатным блеском озеро, а за ним — отдых от утомительных обрядов, которые никому сегодня не стоили стольких сил, как ей. Она проводила из этого мира Лелю, теперь оставалось отослать русалок — и она снова станет просто человеком.

Ой, Лели-лели, от бора до бора!

— подхватили девушки, и даже те, что хохотали, постепенно успокоились и тоже стали петь.

По вечеру рано, из бора до бора,

Ой, Лели-лели, по вечеру рано!

Из бора до бора, в зелену дубраву,

Ой, Лели-лели, в зелену дубраву!

Русалка-лесовица, росяная сестрица,

Отвяжись, отступись, в белый свет не кажись!

Тут тебе не век жить, до весны здесь не быть!

Ступай в реку глубокую, на осину высокую,

Осина, трясись, а русалка, уймись!

Мне с тобой не водиться, не кумиться,

Ступай в бор, в чащу, к матери лесной!

Она тебя ждала, во мху постелюшку стлала,

Муравой устилала, подголовьице клала,

Там тебе и спать, а нас, внучек Дажьбожьих, вовек не видать!

В сини воды уходи, за мной больше не ходи!

Пока пели, дошли до берега. И когда песня кончилась, девушки с визгом бросились в воду. Белые рубашки, срываемые на ходу, полетели в разные стороны. Даже до Одда, таящегося под кустом, достигали брызги, воздух звенел от воплей. Одна из рубашек упала прямо на куст, за которым он сидел; не желая, чтобы его заметили, он тихонько стянул рубашку с куста и засунул поглубже под ветки. Наверное, их крики были слышны далеко, но никто не решился бы приблизиться, зная, что сейчас духи русалок покидают девичьи тела и уносятся с темной водой в подзакатную сторону — туда, куда уходит все неживое, отбывшее дозволенное время в земном мире. Попадаться на пути было крайне опасно, и сами девушки замирали от жути, чувствуя, как холодная вода омывает тело и вместе с ней выходит нечто чужое, на миг оставляя внутри пустоту. Сквозь ветви Одд видел, что вода кипит от резвящихся белых тел; казалось, буйный русалочий дух не хотел оставлять их, девушки брызгались, будто пытались утопить друг друга, визжали до хрипоты, плескались, будто хотели разбрызгать всю воду Див-озера по зеленым берегам.

Наконец сначала одна, потом другая, утомившись и замерзнув, стали выбираться на берег. Облепленные распущенными мокрыми волосами, в которых застряла трава, обнаженные, с ошалелыми глазами, они как никогда напоминали русалок. Но все же буйство их оставило, они уже почти пришли в себя. Выжимая волосы, девушки подбирали свои рубашки, наскоро вытирались, натягивали их и по одной, по две скрывались в лесу. Назад, в свои дома, им нужно было пробраться незамеченными — если кого-то заметят, то будет считаться, что русалки не ушли, и тогда весь год от них можно ждать разных пакостей.

Вот Дивляна, первой выбравшись из воды и спешно одевшись, убежала; ей не терпелось добраться до дома, переодеться и поскорее попасть назад на поляну, где ее с нетерпением ждал Вольга.

Яромила вышла из воды последней. Сестра Льдиса и Ласка, ее подруга, уже натягивали рубашки, прыгая, чтобы согреться; кроме них, на берегу никого больше не было. Завидев Яромилу, они помахали ей, приветствуя повелительницу русалок: дескать, мы пойдем и ты давай за нами, у костров встретимся! Яромила помахала им в ответ и пошла в ту сторону, куда кинула свою рубашку.

Только почему-то рубашки нигде не было. Она помнила, куда ее бросила, и знала, что оставила ее довольно далеко от воды, так что волной не смыло бы. За кусты, что ли, завалилась? Или в самом деле русалки унесли на прощание? Солнце уже село, но было достаточно светло, чтобы отыскать пропажу, и Яромила заглянула за куст.

И тут же поняла, в чем дело. Из гущи кустов ей навстречу шагнул человек, держащий в руках ее рубашку. Человек, которому тут никак не место, — мужчина, варяжский князь Одд. И все же Яромила ничуть не удивилась. Сами боги свели их здесь и сейчас — случилось то, чего она давно уже ждала в глубине души.

— Так вот где моя пропажа! — насмешливо воскликнула она. Ее негромкий утомленный голос, низковатый и хриплый, в котором еще слышалось дыхание холодной глубокой воды, показался голосом настоящей русалки, и тревожное и одновременно манящее чувство пробрало Одда. — А ты как сюда попал? Сюда мужчинам приходить нельзя. Это озеро — запретное. Только для… духов воды и земли. — Она не знала, как правильно назвать русалок на северном языке.

— Я не видел тут никаких духов, — ответил Одд. Он пытался смотреть ей в лицо, но у него ничего не получалось — взгляд против воли скользил по ее телу, по высокой красивой груди, белым плечам, тонкой талии, плавным изгибом переходящей в стройные, по-девичьи узкие бедра и длинные ноги. И его взгляд смущал ее так же мало, как если бы она и правда была духом воды, который своей красотой, словно оружием, подчиняет себе смертных мужчин. — Я видел… прекрасных дев, похожих на лебедей, которые сбросили здесь свое лебединое оперение…

Одд говорил прерывисто, как будто забывая простые слова, его дыхание участилось, лицо изменилось — он уже почти не владел собой, охваченный одним-единственным желанием. Его предупреждали: беги! — но он не помнил об этом, да и не послушался бы. Яромила собрала волосы, чтобы отжать их, потом взяла из рук онемевшего Одда свою рубашку и стерла с тела капли воды.

— Я не отдам тебе ее просто так. — Одд снова забрал у нее влажную рубашку. — Тот, кто подберет лебединое одеяние, получит власть над самой валькирией.

— А ты хочешь власти надо мной? — Яромила посмотрела на него, насмешливо изогнув брови.

— Я хочу… — Прерывисто дыша от волнения, Одд не сводил с нее глаз. Он мог не объяснять, чего именно ему хочется. — Ты прекрасна… как богиня… Ты — истинная ландвет… ты даже больше, чем ландвет. Ты была богиней Торгерд в кольчуге и шлеме, но в образе вашей богини… Лелье, да?.. Ты прекраснее во сто крат. Сама богиня любит тебя за то, что ты даешь ей такое прекрасное земное воплощение.

— Пять лет уже даю, — ответила Яромила. Теперь наконец-то она избавилась от божественного и русалочьего духа в себе и смотрела на все происходящее обычным трезвым взглядом. — С тех пор как мне тринадцать сравнялось. Я — старшая дочь старшей дочери Любшиного рода, на мне благословение Волхова. Пять лет меня на белом коне возят и славу мне поют, и я одна из всего честного народа пять Лет велика-дня не вижу. Все поутру на Дивинец собираются солнышко ясное встречать, смотреть, как оно играет в небе, все за травами в рощи идут, песни поют, жизни радуются, а меня теми же травами в бане моют, чтобы Лелю впустить. Все за белым конем ходят, в кругу пляшут, а я сижу в темноте, с завязанными глазами, не вижу ни людей, ни солнца, только и думаю, как бы в седле удержаться. Все Волхов славят с его невестой, а я… в воду падаю. Ко дну иду и думаю: утянет, не утянет? Выплываю, плыву и думаю: отпустит, не отпустит? И так страшно, так жутко мне… ведь возьмет, если захочет, потому как по доброй воле, по уговору старинному я людьми ему отдана… Понимаешь ты?

Она подошла к Одду вплотную и положила руки ему на грудь, словно искала защиты у живого человека от того темного, стылого ужаса речной глубины, куда была обречена сходить каждое лето — год за годом. Он обнял ее и прижал к себе, и она прильнула к нему, потому что порядком продрогла в вечерней роще после прохладной озерной воды, а от тела сильного мужчины исходило тепло, которого ей так не хватало. Он мог дать ей опору в этом мире, который требовал от нее напряжения всех ее человеческих сил, и даже больше.

— И теперь — все веселиться будут, а я буду Лелю в себе беречь. Я старшая дочь старшей дочери, она не отпускает меня, для себя бережет. Понимаешь ты? — шептала Яромила, покоряясь его объятиям и прижимаясь лицом к его плечу. — Никогда я, как человек, не жила. Все только, как она…

— Я понимаю, — шепнул Одд, зарываясь лицом в ее влажные волосы, которые, постепенно подсыхая, уже завивались на висках в задорные огненно-золотистые кудряшки. — Я знаю, каково это — носить в себе бога. Но боги никогда не выбирают для этого тех, у кого не хватит сил и простора в душе, чтобы их вместить. Через нас они выходят в человеческий мир, и мы делаем для них все, что можем. Но я освобожу тебя.

Его руки жадно скользили по ее телу, поглаживая по спине, по бедрам, и Яромила льнула к нему, согреваясь и постепенно расслабляясь. Впервые в жизни она встретила человека, достаточно сильного, чтобы не только понять ее, но и помочь ей. Того, кто не побоялся бы встать на пути у богини, кто не был скован трепетом и почтением перед волховским Ящером — ее божественным женихом. Яромила больше не хотела быть невестой Волхова. Уже пять лет она была богиней-Девой, и вечно юная Леля не давала ей двигаться дальше по дороге ее земной человеческой судьбы. Но теперь все — Яромила-Леля погибла, осталась на темном дне, и новой весной юная богиня-Дева найдет себе новое воплощение. Наконец-то она могла поддаться своему влечению — тому, что все эти дни зрело и крепло в ней, став неодолимым.

Губы Одда мягко касались ее лица, пока не добрались до губ, нежных и прохладных; она приоткрыла их, подчиняясь ему, и своим поцелуем он словно бы влил в нее тот жар, которым сам был переполнен. Дрожа от нетерпения, Одд поднял ее на руки, выбрал ровное место и осторожно положил Яромилу на траву, потом склонился над ней и стал целовать — сначала шею, потом спускаясь все ниже, на грудь, живот и бедра. Она не возражала, а только поглаживала его волосы и плечи, дыша все чаще и глубже. Ей было тепло, русалочий дух ушел, сменившись сладким томительным чувством, и неведомая сила словно несла ее вперед — сила любви, что поддерживает и обновляет мир.

Продолжая целовать ее, Одд лег рядом на траву, свободной рукой расстегнул пояс, стащил свою знаменитую красную рубашку, потом вторую, нижнюю, и отбросил их обе. Яромила гладила его по груди, по спине, по плечам, везде натыкаясь пальцами на шрамы — в основном старые, побелевшие, но один на правом плече оказался еще довольно свежим и выделялся красной неровной полосой. Ее руки гладили его по спине, коснулись бедер, и тогда он рванул узел на штанах, развязал их и сбросил до колен. Яромила развела бедра, позволяя ему поместиться между ними, и он накрыл ее собой, тяжело дыша и не в силах больше сдерживать свое желание. Но и она уже постанывала, изгибалась и двигалась, чтобы помочь ему, а также стремясь наконец дать выход своему томлению, теперь вовсе нестерпимому. Она почувствовала боль, но та почти растворилась среди наполнявшего ее возбуждения и не имела никакого значения, — и Яромила вскрикнула почти с торжеством, будто хотела, чтобы земля, вода и небо знали: кончается ее бесплодное девичье существование, из отцветающей Лели она становится плодоносящей Ладой, способной принести в мир новую жизнь.

В то же время она понимала, что рядом с ней не бог, а обычный человек, мужчина, забывший себя от страсти. Одд рычал, как зверь, постанывал и безотчетно терся лицом о ее лицо, то покусывал ее ухо, то поднимал голову, и она видела над собой его лицо с совершенно бессмысленным от упоенного блаженства взглядом.

Яромила вдруг впилась ногтями ему в спину, повинуясь еще незнакомому внутреннему порыву, провела по ней, не помня себя, и в это время Одд хрипло вскрикнул и опустился на нее, словно обессилев. Его переполняло чувство, будто он сделал нечто важное, и в то же время он испытывал облегчение и торжество. Он безотчетно стремился к Яромиле с того мгновения, как впервые увидел ее в лодье на Волхове, и вот добился — она принадлежала ему. Чувствуя восхищение, нежность и благодарность, медленно приходя в себя, он поглаживал ее кончиками пальцев с такой нежностью, которой трудно было ждать от его загрубелых рук.

Они еще некоторое время лежали на траве, тесно прижавшись друг к другу, но потом где-то вдали послышались голоса.

— Кто там? — Одд поднял голову. — Опять духи?

— Это ищут меня. — Яромила приподнялась и выглянула из-за его плеча. — Наверное, заметили, что я так и не пришла с озера. Не высовывайся. — Она положила руку на его затылок. — Если тебя здесь найдут — могут утопить. Забери свою одежду.

Не вставая с травы, Одд ловко завязал штаны, подобрал нижнюю рубашку, вывернул ее как надо и натянул. Пояс с позолоченными бляшками висел на ближайшем кусте, а верхняя рубашка завалилась куда-то. Искать ее было некогда, и он ползком отодвинулся дальше в заросли.

Яромила встала с травы и надела свою рубашку, которая лежала у нее под головой. Из-за деревьев вышли все те же Льдиса и Ласка.

— Ярушка! — несмело окликнули они. — Ты здесь?

— Русалки, что ли, ее унесли? — Из-за их спин показалась Снежица, уже одетая по-человечески, в нарядную рубаху с красными полосами и черную поневу с редкой крупной клеткой — как положено вдове, но это совершенно не шло ей, поскольку при взгляде на эту женщину трудно было сомневаться в ее могучих детородных способностях.

— Я здесь. — Яромила вышла из-за кустов. В траве у нее под ногами обнаружился смятый ком красного шелка, и она поспешно подняла его и свернула, чтобы не блестела причудливая золотая вышивка, сделанная мастерицами загадочного острова Эрин. — Что вы тут бродите?

— Да тебя потеряли! — Снежица пошла ей навстречу. — Твоя вуйка Вологориха нас послала: говорит, примечаю, все девки из леса вышли, а Ярушки нет одной! Не случилось бы чего, говорит! Ну, мы и пошли искать.

— Ой, что это у тебя, будто кровь на рубахе? — Ласка вдруг заметила небольшое красное пятнышко у нее на подоле.

— По лесу носились — коленку ободрала. — Яромила беззаботно отмахнулась. Крови было совсем немного. — Унялось уже, ничего.

Разговаривая, они стали удаляться от озера. Яромила не оглядывалась, старалась спрятать за спиной свернутую рубашку из плотного красного шелка. Одда никто не заметил, а ей еще нужно было добраться до дома и переодеться. А то, что его знаменитая рубашка осталась у нее — это хорошо. Яромила знала, для чего эта вещь ей пригодится. И даже знала когда.

Глава 10

Дивляна пробиралась к дому вдвоем с Веснавкой — Белка отстала от них, потому что ей нужно было к Зубцову двору, в другую сторону. Таясь за углами построек, кустами и пряслами, две русалки с мокрыми волосами и во влажных рубашках, липнувших к телу, перебегали от дома к дому, пригнувшись и стараясь не выходить на открытое пространство. При этом они посмеивались, тщетно призывая одна другую к тишине. Важно было, чтобы их никто не заметил. К счастью, немногие встречные не хуже самих девушек знали, что замечать их нельзя, поэтому, если и попадались им по пути люди, к примеру, Божилова молодуха, спешащая домой кормить грудного ребенка, или Веренина бабка, ковылявшая с горшком киселя для жальника, то те сами отворачивались и делали вид, будто любуются небом, лишь бы не взглянуть ненароком на русалок и не испортить все обряды по их проводам.

За Путениным двором девушки расстались: Веснавка метнулась к избушкам Братомеровой связки, а Дивляна со всех ног, пока никого рядом не было, пустилась к своему дому. Вот-вот, еще немного, только переодеться и наскоро заплести волосы, и можно бежать назад, к Купалиной горе, где с нетерпением ждет ее Вольга. Сегодня они, хоть и виделись не раз, едва смогли переброситься парой слов: то травы, то песни, то «вождение Лели» почти не оставляли возможности для разговора. И менее всего — изгнание русалок. Однако она и тут, распаленная озорным русалочьим духом, нарочно при его приближении задирала рубашку чуть не до подмышек, показывая все самое лучшее, что имела. Дивляна и сейчас давилась от смеха, вспоминая, как переменилось лицо Вольги при этом зрелище. И как жестоко он был разочарован, вместо жарких ласк получив удары жгучей крапивой! Но ведь так надо. Если во время изгнания русалок кто-то не утерпит, то попадет во власть настоящей русалки и до зимы проходит, как шальной. Некоторые мужики настолько теряют голову, что забывают все предупреждения, но, на счастье, отвар «русальей травы», который готовит Милорада, делает «русалок» не только неистовыми, но и весьма ловкими и быстрыми — не догонишь! Время Ярилы придет чуть позже — когда вода Див-озера вымоет русалочий дух и оставит теплое и беспокойное томление в крови.

И теперь, во время ночных игрищ, все будет по-другому! Еще бы мать не слишком пристально за ней следила и не приставила к ней опять, как в прошлый раз, братца Вельшу, чтобы тот отгонял слишком настырных женихов. Да Велем и сам рад будет, если его отпустят на свободу. Больно ему весело — всю купальскую ночь возле родной сестры отираться!

В доме было совершенно пусто, только в Доброниной избе оставалась Никаня со своим младенцем. Чудины тоже празднуют Купалу, которую называют смешным словом «кокуй», чем дают парням повод для множества шуток, — вспомнив об этом, Дивляна снова прыснула от смеха и зажала рот рукой. Остальные же домочадцы были на Купалиной горе. Дивляна скользнула в пустой дом, перевела дух — добралась удачно! — и стала подниматься из сеней по лесенке в повалушу. Освещалась та только небольшим окошком. Сейчас заслонка была отодвинута, но все равно в полутьме едва можно было разглядеть лари и лежанки. Не тратя времени на выбивание огня, Дивляна пробралась к своей лежанке, где заранее разложила новую праздничную одежду, и торопливо стянула влажную длиннорукавку. От той шел густой дух лесной зелени и озерной воды, напоминая о недавнем буйстве, и Дивляна отбросила рубашку.

И тут вдруг кто-то схватил ее из темноты и крепко облапил могучими руками! Дивляна вскрикнула от неожиданности: что за домовой на нее набросился в пустом доме? Знакомый голос шепнул ей в ухо:

— Да не ори, это же я!

Она узнала Вольгу — по голосу, по запаху, по тому радостному чувству, которое всегда охватывало ее рядом с ним.

— Ты откуда взялся? — охнула она шепотом, хотя услышать их было некому.

— За тобой пришел.

— Да ты что! — весело возмутилась Дивляна, смущаясь, что Вольга держит ее в объятиях обнаженную, и несколько надеясь только на темноту в повалуше. — Никому же нельзя видеть… а то русалки не отвяжутся!

— А я и не вижу. Тут темно! — Вольга засмеялся. — Темнее, чем в лесу. Зато и нас тут никто не увидит! — Он обнял ее крепче, передвинулся так, чтобы прижать к груди, наклонился и нашел в темноте ее губы. — А то там, на Купалке, за тобой в десять глаз следят…

— Ты с ума сошел! — задыхаясь от волнения, сквозь смех бормотала Дивляна, почти против воли обнимая его за шею и перебирая пальцами теплые русые кудри. То, чего она ждала, пришло гораздо раньше.

— Русалка меня заманила, с ума свела… — шептал Вольга, торопливо целуя ее лицо, шею, плечи.

Рука его легла ей на грудь, и Дивляна ахнула — по телу разлился жар, так что она невольно изогнулась и крепче прижалась к нему, чувствуя, что он тоже возбужден до предела.

— Смотри… кто с русалкой… поведется… тому вовек…

— А я и хочу, чтобы навек…

Вольга подтолкнул ее к лежанке, и они упали прямо на разложенные нарядные рубашки, приготовленные для велика-дня. У Дивляны еще хватило соображения вытолкнуть из-под себя чистые наряды и подпихнуть русалочью рубашку — она и так грязная, ее не жалко.

— Подожди, дай подложу, — шепнула она, пока Вольга торопливо избавлялся от одежды.

— А ты… того… еще не?.. — спросил он, склонившись над ней.

— Да ты что! Нам нельзя… было. Мы же — Лели. Ярушка — Деля, а меня ей на смену берегли, если вдруг замуж выйдет, а то ведь взрослая девка. А без Лели нельзя, Велеська у нас еще маленькая… была.

— Значит, не влетит тебе, если мы… — Руки Вольги уже скользили между ее бедер, и едва ли он сумел бы остановиться, даже если бы знал, что влетит им обоим, крепко влетит. Ярило сильнее всего на свете, тем более ненадежного юношеского благоразумия.

— А Велеське на другой год двенадцать сравняется, — отмахнулась Дивляна. — Мы к двенадцати созрели, и она поспеет, даст Макошь! Пусть теперь она Лелей будет! А я не буду!

И она крепче прижалась к его сильному горячему телу, не собираясь менять это блаженство даже на честь ездить на белом коне.

Про то, что Яромила тоже должна сюда вернуться, чтобы переодеться, Дивляна даже не вспомнила и потому не удивилась, что сестры так долго нет. Яромилу они встретили, только когда уже вышли из дома и торопливо направились к Велеше, надеясь, что их долгого отсутствия никто не заметил. Завидев впереди высокую фигуру Росяной Матери с распущенными, едва подсохшими волосами, Дивляна и Вольга поспешно спрятались за пряслом и переждали, пока Яромила пройдет мимо, и даже старательно зажмурились, уткнувшись один в другого лбами — теперь уже им нельзя было ее видеть. Она прошла, ничего не заметив, скрылась в доме, и тогда Вольга и Дивляна, глянув друг на друга, прыснули со смеху. И пошли дальше, держась за руки и смеясь на ходу. Вольга сиял пуще начищенного медного котла, из которого Леля на Дивинце вынимает людские жребии, Дивляна, румяная, с горящими глазами, тоже выглядела довольной. На пальце у Вольги блестело золотое кольцо из святилища богини Торгерд, которое Дивляна отдала ему, как и полагается на Ярилиных праздниках: получив от девушки какое-то ее украшение, парень отдает его своим старшим, а они идут с этой вещью к родным его избранницы, чтобы ее сосватать. Называется «задаточек взять». Уже было за полночь, к возжиганию купальского костра они опаздывали и потому торопились. Захваченные своим, они даже не задумались, почему Яромила так задержалась в роще. Мало ли какие могут быть дела у Росяной Матери?

На поляне уже вовсю пылал костер, зажженный Домагостем, люди сидели на бревнах и прямо на земле, шел пир. Ели кашу, вареные яйца, блины со сметаной, медом и творогом, пили медовуху, хлебали кисель. Пели песни — в каждом углу свою, так что ничего не разобрать, но всем было весело. Когда наелись, молодежь начала перекидываться крашеными яйцами: если парень бросал в девушку, это означало приглашение прогуляться вдвоем в рощу. Если кто промахивался или попадал не в ту, в которую метил, это вызывало громкий всеобщий смех. Причем чаще всех попадали в Снежицу — говорили, что в нее легко попасть, потому что очень уж крупна! А она, ничуть не смущаясь, хватала парня и увлекала в лес — бросил так бросил, теперь отвечай!

Затевали разные игры, все те же, где надо выбирать себе пару и где непременной частью были поцелуи. Парни тащили девушек к костру и заставляли прыгать — которая не прыгнет, та русалка и подлежит бросанию в воду, а этого девушкам, теперь одетым в расшитые, крашеные сряды, совсем уже не хотелось. Здесь собрались все ладожане до единого — не пришедший к купальскому костру считается добычей злых духов, — поэтому Велем даже Ложечку привел и как мог старался на пальцах объяснить ей, что тут к чему. Правда, она, судя по глазам, понимала и кивала. Наверное, и на ее неведомой родине есть похожий праздник. Вот Опенок и Селяня, оба уже красные от медовухи, набросились на нее с пучками крапивы и стали хлестать, подталкивая к костру: Ложечка дикими глазами глянула на них, не понимая, в чем дело, и тогда Велем схватил ее за руку и потянул бегом к костру.

— Прыгай, прыгай! — кричали девушки, боясь, что она попадет в огонь и обожжется, и сами для примера подпрыгивали на месте.

И Ложечка, сообразив, что нужно делать, вместе с Велемом, который помог ей разбежаться, длинным прыжком перенеслась через огонь.

— Ну, вот видишь, ничего страшного! — Обняв ее за кругом пламенного света и отвел в сторону, чтобы дать место следующей паре, Велем на радостях поцеловал ее.

Красивая полонянка давно нравилась ему, но объясняться с ней ему было трудно, да и она мягко уклонялась от попыток подружиться поближе. Вот и сейчас она вздрогнула и уперлась руками ему в грудь, стараясь оттолкнуть и говоря что-то непонятное. В ее больших карих глазах, озаренных огненными отблесками, мелькнул страх, и Велем тут же выпустил ее, не пытаясь продолжать. Он вдруг вспомнил, от чего она чуть не умерла полтора месяца назад, и понял, что в объятия мужчины ее потянет еще не скоро.

Через какое-то время снова появился князь Одд, и Домагость усадил его на почетное место. Варяг был уже в другой рубахе, синей, тоже богатой, отделанной полосками золотой парчи. Ему удалось незамеченным уйти с заколдованного озера, добраться до гостиного двора и там привести себя в порядок. Колль, который помогал конунгу переодеться, заметил на промокшей и пахнущей травой нижней рубахе несколько небольших кровавых пятнышек, а на спине конунга — свежие царапины весьма красноречивого вида. Парень, конечно, не смолчал, и по дружине мгновенно разнесся слух; пересмеиваясь, хирдманы передавали друг другу, что конунгу в эту ночь повезло именно так, как хотелось бы каждому из них. Впрочем, не ему одному. Ладожские женщины, во многом при помощи халейгов избежавшие плена, разорения и потери близких, отблагодарили их достаточно щедро.

Обе старшие дочери Домагостя к тому времени уже были возле костров: нарядно одетые, в вышитых рубашках, с шелковыми тканками на головах, с ожерельями из пестрых стеклянных бусин, которые сами по себе составляли целое приданое. Каждая такая бусина стоила куницу или серебряный шеляг, но Домагость ничего не жалел для любимых дочерей и мог убирать их богаче всех ладожских невест. Увидев Яромилу, Одд невольно вздрогнул и опять ощутил внутри волнение и томительный жар. В праздничных одеждах, с переплетенной косой, она показалась ему по-новому прекрасной. В отблесках огня золотое кольцо Торгерд ослепительно сияло на ее руке. То, что произошло возле озера — красивые девушки в воде, белые рубашки, похожие на лебединое оперенье, драгоценное кольцо на пальце одной из них — так напомнило песнь о Вёлунде, что Одд сам усомнился: действительно ли это случилось с ним или он опять вспомнил одно из сказаний, до которых был большой охотник?

Глядя на Яромилу, никто бы не сказал, что она недавно пережила что-то необычное. От буянящей Росяной Матери в ней ничего не осталось; держалась она, как всегда, приветливо и невозмутимо, была весела и на него посматривала с прежним дружелюбием. Но не успел Одд решить, что встреча у озера ему померещилась, как на него опять накатили воспоминания, он вновь ощутил тепло ее тела и понял, что все это было на самом деле. Ни о чем другом он не мог думать, отвечал невпопад, если к нему обращались. Иногда он с усилием заставлял себя отвести глаза от Яромилы, но не видел никого, кроме нее, и, даже отвернувшись, продолжал чувствовать, где она находится и что делает. Он никак не мог выйти из того сказания, в которое она его заманила, не мог преодолеть невидимую преграду, хотя вокруг вовсю бурлил и шумел простой человеческий мир. И в том сказании ему хотелось остаться навечно.

Через некоторое время Домагость сам подвел старшую дочь к варяжскому князю и вручил ей наполненный медовухой рог, окованный серебром.

— Поднеси гостю, а не то он смурной какой-то! — говорил Домагость, сам уже плохо стоявший на ногах. — Лелюшка ты наша, красавица! — И он в умилении целовал дочь, едва веря, что сам произвел на свет эту золотую лебедь. — Ни на земле, ни на небе такой красоты нет! — горделиво хвастался он гостю, не подозревая, что тому это известно не хуже.

Яромила подошла, держа рог обеими руками, и Одд встал ей навстречу. Она смотрела на него сияющими глазами, а ему больше всего хотелось спросить: это было на самом деле?

Как там костер, так и здесь костер!

— пел Домагость, приплясывая и указывая своим жреческим посохом то на небо, то на купальский огонь, являвшийся земным подобием солнца.

Как на небеси, так и на земле!

— подхватывали за ним все, кто был рядом, и хлопали в ладоши, а стоящие притопывали в лад.

Чарочка добрая, чарочка славная,

Буди восполнена, буди восславлена,

Чарочка честная, славная песнями,

Медами пенися во славу Велеса!

— Не допивай все сразу, — шепнула Яромила, подавая рог Одду. — Это мед, если ты все выпьешь, то скоро не сможешь встать и завтра тебе будет очень плохо.

— Хорошо, — ответил Одд, улыбнувшись ей поверх рога, и отпил немного. — Не уходи, присядь со мной. Это можно?

— Можно, — согласилась Яромила и села рядом с ним на овчину. Места было мало, и они тесно прижались друг другу, отчего он снова почувствовал нарастающее желание. — Мне теперь все можно. — Она лукаво глянула на него и с намеком улыбнулась.

Впервые с тех пор, как ей исполнилось тринадцать, Яромила чувствовала себя такой же, как все, и веселилась, как все, опьяненная и своими новыми ощущениями, и чувством единения с людьми и стихией. Она казалась еще красивее, чем обычно, но мужчины и парни, хоть и смотрели на нее жадными глазами, не метили в нее крашеными яйцами, понимая, что богиня Леля для них запретна. И только сама Яромила знала, что с Лелей покончено: она переступила эту черту и изменилась навсегда. И от осознания этих перемен ее глаза лучились таким ярким светом, что люди, коснувшись взглядом ее лица, застывали, пораженные ее необычной, по-особому одухотворенной красотой.

— Неужели правда будет плохо? — Одд отпил еще немного и предложил рог Яромиле. — А так легко пьется. Хочешь, я расскажу тебе, как Хрольв, один бонд из Синего фьорда, попал на праздник к троллям?

Яромила кивнула: ей было сейчас все равно, о чем говорить, — само его присутствие и звуки этого голоса делали ее счастливой. И Одд продолжал:

— Возле усадьбы Хрольва издавна лежал огромный камень. И вот однажды, как раз в ночь Середины Лета, Хрольв шел мимо и вдруг услышал сильный шум, пение и топот. Он подошел поближе и увидел, что камень поднят на высоких серебряных столбах, а под ним в богато убранном покое веселятся тролли, горит огонь в очаге, пенится в котлах пиво, кружатся в танце хулдры. Тут к Хрольву подошла одна из хулдр, принявшая облик очень красивой девушки, и пригласила его присоединиться к празднику. Она была так хороша, что Хрольв не смог ей отказать. До утра они веселились вместе, а на прощание хулдра поднесла ему рог, наполненный самым вкусным пивом, которое Хрольв когда-либо пробовал в своей жизни. Но едва он отпил, как все исчезло: смолкло пение, камень опустился, все тролли исчезли, исчезла и та хулдра. Хрольв вернулся домой, с трудом найдя дорогу, но с тех пор от него очень мало толку. Он почти ничего не может делать по хозяйству, а только сидит на одном месте и глядит перед собой, хмурит брови и шепчет, будто силится что-то вспомнить. Ему хочется вспомнить, как он веселился у троллей, но все его воспоминания растаяли…

Вокруг стояла тишина, все прислушивались к рассказу, хотя Одд говорил по-варяжски и многие понимали с пятого на десятое.

— Это потому, что на прощание тролли поднесли Хрольву напиток забвения, — продолжал он. — Они всегда дают его тому, кто побывает среди них, и если человек не хочет забыть все, что узнал, он не должен пить из этого рога.

— Но ты же пьешь, — шепнула Яромила, кивнув на рог в его руках. — Ты хочешь забыть все, что здесь произошло?

— Я никогда этого не забуду. — Свободной рукой Одд взял ее руку, но Яромила отняла ее, потому что рядом с ними было слишком много людей. — То, что ты мне даешь, это вовсе не напиток троллей. Это скорее тот мед, который раздобыл Один и с помощью которого познал тайны мироздания. А напиток троллей заставляет людей потерять память о прошлом. И сдается мне, что помимо бедняги Хрольва я видел уже довольно многих из тех, кто его пробовал. Им кажется, что они пьют сладкое вино, цветом схожее с кровью, из красивых золотых чаш, в красивом, высоком каменном доме, где стены расписаны яркими красками, а кругом золото и самоцветные камни. Им кажется, что они слушают прекрасное пение и мудрые речи… но на самом деле они пьют напиток забвения, который отнимет у них память о прошлом. Они забудут, как слышали голоса своих богов и своих предков, и навеки останутся в одиночестве перед холодным высоким небом, которое никогда уже не ответит на их призыв. А они будут упиваться своими несчастьями и думать, что чем хуже им сейчас, тем лучше будет потом. Что ж, это не самое плохое утешение для человека, у которого больше нет ничего, кроме его несчастий. Скоро тех, кто сохранил память, будет совсем мало, — продолжал он, сжав руку Яромилы, словно хотел удержать ее. — И как сейчас я рассказываю тебе о троллях, а ты мне не веришь, — Одд усмехнулся, — так и потом кто-то будет рассказывать, как мы с тобой сидели возле этого костра и беседовали, и никто не поверит ему… Не поверит, что люди, которые не строили каменных храмов и не писали толстых книг, что-то знали о богах. Но разве в храмах дело?

Он смотрел на ее лицо, озаренное пламенными отблесками, и больше всего ему хотелось увести ее сейчас за границы света, в густую лесную тьму, чтобы пережить то чудо еще раз и убедиться, что это не сага и не сказка. Но вокруг поднялась суета, все побежали куда-то, и Яромила потянула его за собой. Мужчины несли заранее приготовленное колесо, на котором был устроен особый смоляной костер. Его подожгли от огня большого купальского костра, потом пустили по обрыву берега в воду. Люди вошли в реку, толкая горящее колесо, отвели его как можно дальше от берега, освящая воду силой огня, и вся толпа народа повалила вслед за огнем в Волхов. Кто-то успевал сбросить что-то из одежды, кто-то шел прямо так. Весь Волхов ожил, забурлил от сотен тел. Народ кричал, вопил, славил богов, возился, боролся, и пожилые женщины, матери взрослых детей, с цветами на рогах головных уборов, визжали и плескались, как двадцать лет назад, когда были стройными юными девчонками. Бородатые мужики, дурачась, будто подростки, старались утянуть один другого под воду. Горящее колесо, словно само солнце, уплывало по течению Волхова в Бездну, повинуясь извечному закону, а вслед за ним плыли многочисленные венки. Род человеческий провожал солнце, для которого этой ночью наступал перелом и начинался путь вниз — к новому рождению через полгода.

Домой возвращались уже после того, как встретили рассвет. Все были мокрые, хмельные, уставшие до того, что не чуяли под собой ног, в помятых праздничных одеждах, залитых водой и медовухой, испачканных углем священного костра и зеленью трав. И в домах их встретил густой запах вянущих трав, которыми был усыпан пол, везде висели подвядшие венки, и цветы свесили унылые головки, будто тоже утомленные целодневным буйством. Кое-как раздевшись, все повалились кто где.

Яромила разделась и легла — усталость боролась в ней с возбуждением, тело отчаянно хотело спать, но душа бурлила и не могла успокоиться. Лежа с закрытыми глазами, вдыхая запах трав из-под подушки, Яромила старалась заснуть, но смогла лишь ненадолго погрузиться в зыбкую дрему, каким-то краешком сознания оставаясь в Яви. И оттого сон, который она увидела, был особенно значимым и ярким. Это был не совсем сон: по обычаю волхвов, ведогон[25] вышел из тела и отправился в путь туда, где ему нужно было побывать.

Она находилась где-то очень глубоко в темноте, очень далеко от света. Но свет жил внутри нее, поэтому тьма не пугала. Привлеченные этим светом, вокруг нее толпились тени умерших. Как и в ту ночь перед битвой, они обступили ее плотной стеной, во тьме она угадывала сотни и сотни лиц, но знала, что они не причинят ей вреда. Напротив, ее появление здесь означало для них надежду на величайшее благо. Ибо она — Лада, светлая богиня, приводящая то, чему суждено родиться, из Бездны в Свет. Купальская ночь открывает полукол Ночи Богов — время, когда прежде жившие могут возродиться, вселиться в тела своих новорожденных потомков и вернуться в мир. Она пришла сюда за ними, чтобы вывести их на свет. Потому что теперь она — Лада и у нее есть власть дать им новую жизнь.

— Ты поведешь нас на свет, на свет, — шептали они сотнями, тысячами бесплотных голосов. — Ты откроешь нам путь туда, где мы уже бывали. Но тот, кто родится у тебя, никогда еще не жил на этой земле. Он пришел издалека, и он будет жить далеко отсюда, но память о нем останется на долгие, долгие века, когда все мы уже будем забыты. Он станет предком великих князей и знаменитого рода, о нем сложат песни и предания, а его потомки будут в течение многих веков править нашей землей и определять ее облик…

С памятью об этом предсказании Яромила очнулась, открыла глаза, увидела кровлю повалуши, но не сразу осознала свое место в Яви. Повернувшись, она коснулась щекой плотного прохладного шелка. От него пахло травой, озерной водой и мужчиной — и этот запах оживил в ее памяти прошедшую ночь. И красная шелковая рубашка была еще одним доказательством, что все это ей не приснилось. Ощущение счастья наполнило ее от этих воспоминаний, и она погладила ладонью шелковую ткань с жесткой золотой вышивкой, будто хотела прикоснуться к вчерашнему дню.

За своей рубашкой Одд пришел далеко за полдень, когда народ начал понемногу просыпаться, опохмеляться и выползать на воздух. Варяжский князь в опохмеле не нуждался, но вид у него был странный: тревожный, лихорадочно-беспокойный. Он так и не смог заснуть, а только лежал, вертелся, весь полный образом Яромилы и мучительным томлением, будто без нее лишился самого себя. Все на свете, кроме нее, казалось неважным и ненужным, он мог хотеть только одного — видеть ее, быть рядом с ней. Едва дождавшись, когда в доме старейшины откроются двери, он тут же явился и попросил Яромилу выйти к нему.

Она появилась, свежая, умытая, будто и не было позади длинного утомительного дня и такой же длинной бессонной ночи.

В простой беленой рубашке, с красным узким пояском, без украшений, не считая золотого кольца Торгерд, с которым она теперь не расставалась, Яромила вновь выглядела прекрасной, как цветущая поляна ранним утром.

— Йармиль. — Одд взял ее руку и крепко сжал. — Я понял… я совершил большую ошибку. Вёлунд, когда забрал оперение валькирии, получил власть над ней. А я… я отдал власть надо мной тебе. Меня предупреждали, но я… видно, оказался слишком самонадеян… или уже поздно было предупреждать. Но я прошу тебя… — Он в волнении заглядывал ей в глаза и с трудом подбирал слова: — Опусти меня! Дай мне свободу. Я не могу думать ни о чем, кроме тебя, моя душа принадлежит тебе. Но я не могу остаться с тобой навсегда. Я должен вернуть в святилище Торгерд ее золотые кольца. Я должен рассказать моему отцу, что его сын Хакон отомщен. Отпусти меня, чтобы я мог исполнить свой долг.

— Я не держу тебя. — Яромила пожала плечами и улыбнулась. — Поезжай куда хочешь. Только твою рубаху я тебе не отдам.

— Ты нашла ее? — Одд, несколько успокоенный, перевел дух и даже улыбнулся. — А я думал, что ее забрали рю… рюсаль-кур… те водяные хулдры.

— Я ее нашла. Но она у меня останется. У нас есть такой обычай: когда мальчик родится, его от сглаза надо в отцову рубашку завернуть. А я знаю, что, когда мой сын появится на свет, его отца не будет рядом.

— Вот как? — Потрясенный Одд поднял брови. — Ты знаешь… уже сейчас… ты можешь предсказать… что будет мальчик?

— Мне предрекли это тени умерших, с которыми я говорила во сне. Они обещали, что у меня будет сын, никогда раньше здесь не живший, пришедший издалека. И что он будет сильным и прославленным человеком.

— Если так, то я не смогу сделать ему лучшего подарка, чем эта рубашка, одно из самых дорогих моих сокровищ. Она хранила меня от огня, холода и острого железа, хранила от злых чар… пока я сам не снял ее, чтобы быть к тебе поближе. — Одд обнял Яромилу и прижался лицом к ее волосам. — Я не знаю, что будет со мной, Йармиль, позволят ли боги мне когда-нибудь вернуться сюда. Но вернусь я или нет… я всегда буду помнить встречу с тобой, ибо это величайшее чудо моей жизни.

— Ты освободил меня, как обещал, — ласково шепнула Яромила и обняла его. — Ты пришел ко мне, князь Высокого Пламени. Ты сделал меня Ладой.

— Я пережил много разных приключений. И всегда я приобретал в них что-то очень ценное, вроде этой рубашки с Эрина. Я никогда еще не оставлял ничего в чужих землях. Но здесь я оставляю нечто большее, чем рубашку. И я вовсе об этом не жалею. Прощай, Йармиль. Я так люблю тебя, что мне даже не жаль уезжать. Ты всегда будешь со мной.

— Где бы ты ни был, ты тоже всегда будешь со мной. — Яромила улыбнулась. — Во мне есть часть тебя, которую тебе уже не забрать назад.

Она подняла лицо и позволила ему поцеловать себя — этот поцелуй наполнил их памятью о вчерашнем, и божественный огонь вновь связал их воедино. Яромила и правда не жалела, что Одд хочет уехать, и не стремилась его удержать. Ее влечение к нему было гораздо больше, чем обычные девичьи поиски жениха. Богиня, с которой она сроднилась с начала отрочества, по-прежнему была с ней, но теперь уже другая, обновленная. Яромиле нужно было осознать эту перемену и привыкнуть к ней, и для этого ей даже хотелось остаться одной. Как Ярило, отдавший земле всю свою силу, уходит в Нижний мир до новой весны, так и Одд мог идти своей дорогой. И как ему указывал путь сам Халоги, бог Высокого Огня, так и Яромила знала, что идет по вечному пути матерей земли — Лели, Лады, Макоши… Застывшее в неподвижности мертво, но она сделала шаг вперед, и ныне ей предстояло ждать, когда судьба созреет и принесет плоды.

Глава 11

Сразу после Купалы князь Одд Халейг уехал вместе со всей дружиной, пополненной остатками руси покойного Иггвальда. Но запустения в Ладоге не замечалось: в разгар лета понаехало торговых людей — одни шли с Варяжского моря на Волгу, другие обратно. Едва Домагостева челядь успела прибрать гостиный двор, как снова понадобилось место для знатных гостей.

С Ильмерь-озера приехал Родослав, родич словенского старейшины Вышеслава, и привез с собой людей из далеких полуденных земель — со среднего Днепра, где жило племя полян.

Не так чтобы словене совсем ничего не знали о тех краях. В сказаниях предков, пришедших с юга, упоминались и Днепр, и Дон, и Дунай. Во времена свейского владычества отважные конунги с сильными дружинами не раз отправлялись на юг и порой возвращались оттуда, поуменьшившись в числе, но с богатой добычей, и приносили с собой вести о Греческом море и несметных богатствах тамошних стран, а также о многочисленных словенских и иных племенах, земли которых им приходилось пересекать. В сагах, которые викинги потом рассказывали долгими зимними вечерами в Альдейгье, повествовалось о чудесных красавицах, дочерях тамошних царей и князей, и на этих красавицах женились после совершения подвигов отважные воины, получая с ними в приданое половину земли могущественного тестя. Некоторые на самом деле привозили с собой женщин, взятых в качестве добычи — иной раз светловолосых словенок, а то и смуглых, большеглазых гречанок, не слишком-то красивых на привычный взгляд. Едва ли какая из них была царской дочерью, однако же эти пленницы служили живым подтверждением успешности походов.

Но это все кощуны и басни, действительность же была такова, что после изгнания свеев и разрушения торговых путей на юг по Днепровскому пути больше не ходили, предпочитая Волжский. Как говорили торговые люди, в низовьях Днепра путь к богатым греческим землям преграждали опасные и неуправляемые кочевые племена. К тому же днепровские пороги в нижнем течении, в прежние времена проходимые, теперь из-за понижения уровня воды стали почти непреодолимы. На Волге Козарский каганат, взимая подати с подчиненных народов, поддерживал мир и безопасность торговых путей, а на Днепре не было силы, способной этим заняться. В прежние десятилетия большая торговля шла по Дону и его притокам, где жили какие-то саваряне — или северяне, — полусловенское-полуясское племя. Но о землях среднего Днепра, о полянах, деревлянах и уличах на Волхове не слышали уже давно и даже удивились, что эти племена еще существуют на свете и не отошли в область сказаний.

Событие и впрямь было незаурядно, если уж ради такого случая ильмерский старейшина Вышеслав соизволили прислать в Ладогу своего младшего брата Родослава. И Вышеслав, и Домагость оба вели свой род от дочерей прежнего словенского князя Гостивита и потому видели друг в друге соперников в борьбе за будущую, быть может, княжескую власть над приволховскими и приильмерскими землями. Друг к другу в гости они ездили не часто, и то разве для того, чтобы похвастаться своим богатством и могуществом. Однако нынешний случай был таков, что имел значение и для ильмерских, и для ладожских родов.

Как рассказал Родослав, поляне приехали на Ильмерь уже месяц назад и гостили там. Возглавлял их нарочитый муж[26] по имени Белотур, Гудимеров сын, приходившийся двоюродным братом по матери самому Полянскому князю Аскольду, сыну Дира. О себе посол полян поведал сам, и в первую очередь — трем богиням-покровительницам, когда пришел, наученный тем же Родославом, с положенными жертвами к белому камню.

Встречали его там все девять жриц. В середине три женщины — Милорада с сестрой и Сологой, справа три старухи — Вельямара, Вередиха и чудинка Вихрея, слева три девушки — Яромила, Оленица и Ельма, дочь Илини, старейшины живших в Ладоге чудинов. Женщины ради такого гостя снова надели рогатые уборы, девушки нарядились в вышитые рубашки, едва выстиранные после купальских буйств. И старания ладожанок не пропали даром: величественные фигуры перед идолами трех богинь — женщины в красном, девушки в белом, старухи в черном — произвели на полян и их воеводу довольно сильное впечатление. И лишь изредка, когда Белотур нет-нет да и косился в сторону Яромилы, в глазах его мелькало не только благоговение.

И то сказать, старший посол был зрелым, но еще не старым мужчиной: лет тридцати, крепкий, высокий, с крупными чертами простого продолговатого лица, с высоким лбом, с очень светлыми волосами и такими же бровями, с небольшой бородкой. Когда он улыбался, блестели крупные белые зубы, из коих одного, справа наверху, не хватало. Его белая кожа была из тех, что в начале каждого лета обгорает заново и краснеет, но сейчас краснота уже принимала бронзовый оттенок. На виске виднелись, полуприкрытые волосами, три косых шрама, уже давних, похожих на следы от звериных когтей. Высокий род и почетная должность не сделали его надменным: чувствовалось, что это человек простой, открытый, дружелюбный, всегда готовый и выпить, и погулять. Для посещения святилища он нарядился в ярко-зеленую верхницу, отделанную полосками желтого шелка, в синие порты и красные онучи, в ярко-красную, будто маков цвет, шапку. Кожаный пояс был усажен серебряными бляшками восточной работы, и во всех этих ярких одеждах его рослая, статная фигура выглядела внушительно и вызывала у женщин восхищение.

— Здоров будь, добрый молодец! — первой обратилась к нему Милорада. — Поведай матерям земли нашей, кто ты таков, какого роду-племени, куда и откуда путь держишь?

— Зовут меня Белотур, Гудимеров сын, а мать моя — Елинь Святославна, меньшая дочь Святослава Вячеславича, князя Полянского, — поклонившись, начал гость. — Старшая дочь его, Придислава Святославна, в мужья взяла варяжского князя Улеба, иначе — Ульва, Торирова сына, по прозвищу Зверь, иначе — Дира.[27] Пришел он, сказывали старики, из полуночных пределов, так что и у вас, может, слышали о нем.

— Помнят наши богини Ульва Дира. — На миг запнувшись, Милорада изменилась в лице и поглядела на Вельямару и Вередиху, будто спрашивая совета.

Обе бабки закивали.

— Помним, как не помнить, — подтвердила Вельямара. — Я еще молодухой была… почти сказать, когда Улеб Дир от нас на полуденную сторону ушел. Сам Лют Кровавый его на промысел снарядил, в греческие земли. Да не воротился, мы и думали, сгинул, туда ему и дороги за Ящеровы пороги…

— Он и впрямь отсюда, из Ладоги, путь держал, — подхватил Белотур. — Сам-то я еще мальцом был неразумным, а мать и вуйка-княгиня говорили, что ушел он за Греческое море с дружиной, многие земли там пограбил, много добычи взял и мало что не взял Царьграда, города превеликого и всякими богатствами обильного. Прикажите, матери, я вам песнь про него спою. А возвращаясь, узнал он от гостей торговых, что нет больше в Ладоге князя Люта. И остался в Киевом городе, взял в жены Придиславу Святославну и сел на стол отца ее. Детей им Макошь послала пятерых, и после князя Дира в Киеве княжит второй его сын, Святослав, иначе Аскольд. И я с моими мужами послан братом моим, князем Аскольдом, в полуночные страны — людей повидать, земли разведать, дороги разузнать.

— Чудные вести ты принес нам. — Милорада улыбнулась. — Мы добрым людям всегда рады. Будь гостем, Белотур Гудимович, и да пошлют тебе матери земли нашей исполнение всех добрых чаяний твоих.

Белотур по обычаю одарил всех жриц: каждой досталось по полосочке драгоценного греческого аксамита ярких сочных цветов, с вытканными причудливыми узорами. Подобные ткани были так редки и дороги, что ни у кого из жен старейшин не было целого платья из них, и только неширокие полосочки шли на отделку праздничных верхниц. Старшим жрицам — Милораде, Вельямаре, Яромиле — он в придачу вручил по золотой монете; женщины, никогда такого не видевшие, в удивлении вертели их перед глазами, рассматривали непривычные рисунки, так не схожие с печатями восточных дирхемов. Белотур мог не сомневаться, что угодил ладожским богиням. А это было особенно важно, учитывая еще одну его цель, о которой он пока не спешил объявлять.

Гостиные дворы снова заполнились народом. У Домагостя поместился сам Белотур с ближней дружиной, а Родослав пристроился у деда Путени. Ладога, еще не опомнившаяся после событий весны, опять забурлила, и люди, едва принявшиеся за обычные дела, потянулись поглядеть на приезжих.

— Ух и чудной народ, а не так, как чудь! — рассуждала Снежица, которая одной из первых принесла Милораде свой утренний улов и успела посмотреть на гостей, которые как раз в это время переносили из лодей свои пожитки и спешили в натопленную баню. — У иных голова вся выбрита почти начисто, только на маковке клок волос длинный оставлен, хоть за ухо заправляй. Я спросила, почто так, а один говорит: а это чтобы, как помру, Перун меня взял за оселедец да сразу в Ирий закинул! Не то правда, не то врет — не знаю. А так мужики как мужики — две руки, две ноги, одна голова! Видать, и остальное все справно, как полагается!

— А ты еще не проверяла? — посмеивались рыбаки, толпящиеся возле своих челноков. — Не успела, а?

— Дай срок — проверю! — утешала их Снежица. — Дурное дело нехитрое!

И все же большинству ладожан поляне, приехавшие из такой дали, о которой только в кощунах и услышишь, казались какими-то весьма необычными людьми, чуть ли не гостями с Того Света. Кроме упомянутых клоков волос на маковке, их отличало и платье: иные были одеты в войлочные либо суконные свиты с необычайно широким, расставленным с помощью клиньев подолом, и почти все носили узкие кожаные пояса, усаженные множеством узорных серебряных бляшек. У поясов было по три хвоста — один застегивался, а еще два свисали просто так — для красоты и богатства. Платье это, говорили, козарского образца. Оно и видно — у словен так не шьют.

— А то нет разве? — отвечал Святобор, которого спрашивали, не будет ли какой опасности от общения с этими людьми и не в родстве ли они с навьями. — Волхов-батюшка из Ильмеря течет на полуночь, а на полудень из Ильмеря вытекает Ловать-река. А за истоками ее белый свет, считай, кончается. Там уж иные реки текут, закрайные.

— У нас-то им чего делать? — опасливо удивлялись люди, для которых варяжские гости, люди другого языка, все же были гораздо привычнее и ближе, чем словене со среднего Днепра.

— Да кикимора их знает!

Иные старики вспоминали и Ульва, одного из ближайших соратников Люта Кровавого, за неукротимую ярость в бою прозванного Зверем. Он носил волчью шкуру с зубастой мордой на плече и во время сражения умел призвать в себя волчий дух, благодаря чему на драку выходил не в кольчуге, как люди, а полуголый, прикрытый лишь той же волчьей шкурой. Его тут уважали и боялись, но, когда он лет тридцать назад уехал искать Греческое море и сгинул, никто о нем не печалился. А он, оказывается, и на Том Свете устроился еще лучше, чем на этом! Нашел-таки себе местечко, узнав о том, что его соратника Люта в Ладоге уже нет и возвращаться ему некуда. Да и зачем ему в Ладогу, если в полянской земле он сам в князья сесть ухитрился! Не все, выходит, врут басни, когда рассказывают, как удалой молодец женится на княжьей дочери и получает наследство ее отца.

— Да порешил он там всех этих князей Полянских! — говорил дед Путеня. — Иначе кто б ему отдал эту княжью дочь! Бабка! — окликнул он свою старуху. — Не помнишь Улеба Зверя? Вот красавец-то был — отворотясь не наглядишься, без дрожи не вспомянешь! Рожа вся кривая, под шрамами ни бровей, ни носа не видать. То-то все княжьи дочери по нему обмирали, как бы не так!

— Да нам-то что? — Ладожане пожимали плечами. — Знать, полянам и такой князь пригодился.

Домагостю и прочим старейшинам тоже, конечно, было любопытно, зачем к ним пожаловали гости из такой далекой земли. Но своего любопытства они не показывали так явно, как рыбаки, кузнецы и охотники. Устроив гостей на отдых, Домагость немедленно принялся готовить пир в честь их прибытия, на котором уже можно будет поговорить обо всем.

Милораду в это время мучило не столько любопытство, сколько озабоченность. Таких гостей, все равно что с Того Света, принять нужно как следует, а что тут прикажешь на стол ставить? Последние остатки жита были истрачены на пироги, хлебы и блины для купальских пиров и жертвоприношений, а до нового урожая еще предстояло с месяцок потерпеть без хлеба.

Выручил, как всегда, Волхов-батюшка. Волховские рыбаки издавна добывали осетра, сига, щуку, судака, леща, окуня, сома, налима, сырть,[28] плотву, ерша, ельца, корюшку. Живя на берегу большой реки, в окружении не слишком плодородных земель, ладожане привыкли видеть в Волхове своего главного кормильца, безотказного в любой год и зимой, и летом. Промысел не прекращался ночью и в темноте велся с помощью огня: костер разжигали на берегу, а иной раз брали с собой в лодку факелы или даже особую железную жаровню. Крупную рыбу били острогой — ныряя или прямо с лодки. В особенном употреблении остроги были весной, во время нерестового хода, когда рыба, не такая пугливая, как в прочее время, скапливалась среди травяных зарослей на мелководье или на каменистых отмелях.

Ловили удилищем на крючок, обычно железный, но крючки из бронзы, которые здесь назывались «золотыми», считались наиболее уловистыми. Некоторые из них слыли особенно удачливыми, носили собственные прозвища, бывали окружены рыбацкими преданиями и составляли предмет зависти соседей. Если их и выменивали, то по очень высокой цене, а потеря «золотого» крючка становилась поистине горем для всей семьи. Были крючки для переметной снасти, для закидушек, поставуш или жерлиц. На один перемет, бывало, навешивались десятки и сотни разнообразных крючков. Одни из них снабжались наживкой, другие просто цепляли проплывающую рыбу за что придется. Опускали простые сети — жаберные — с каменными грузилами или сделанными из горшечных осколков, с берестяными поплавками. Делались и многостенные сети — мотневые — с оплеткой из прутьев и бересты. Ходили с волоковыми сетями — бреднем или бродцем. Со ставными или малыми волоковыми сетями управлялся и один человек, однако неводами ловили целые рыбацкие дружины.

Уловы выпадали неплохие. Окуней, судаков, лещей, щук, сомов, сигов вытаскивали по локтю и более. Весной и летом, во время нереста, в низовья Волхова заходил из Нево-озера осетр, добиравшийся до волховских порогов, а еще сиг и корюшка. Осетр выше гостинопольских порогов не поднимался, поэтому добывали его только в Ладоге и в Вельсах, зато уж с добычей ездили до самого Словенска. Осетры попадались по два и по три «больших локтя», а самый крупный осетр — князь-рыба, как его называли и в честь обретения которого Волхову приносили потом особые благодарственные жертвы, — тянул на семь локтей. Когда хватало соли, рыбу солили, а чаще сушили, вялили и коптили.

И сейчас всем этим богатством Милорада угощала Полянских послов. Белотуру она, теперь уже в качестве хозяйки дома, поднесла приветственный рог, а он вручил ей подарок — расписное блестящее блюдо греческой работы. Не остались без подарков и прочие члены семьи, а также прибывшие на пир ладожские старейшины и лучшие мужи. Белотур щедро оделял всех широкими лентами дорогих тканей, расписными чарками, женщин — стеклянными и каменными бусинами, привезенными из греческих земель. Ему в ответ подносили дорогие меха, и этим подаркам поляне были явно рады.

Не менее порадовала и застольная беседа. Белотур немало был наслышан о Ладоге — священной земле Велеса, до сих пор известной на юге как источник прекрасных мехов, меда, воска, рыбы и всевозможных товаров, привозимых с Варяжского моря. После изгнания свеев, когда сообщение почти прекратилось, поляне тоже ничего не знали о том, как живут северные племена. По рассказам стариков-варягов, осевших в Киеве, Белотур знал о том, что прежде Ладога была значительным поселением торговцев и ремесленников, умевших изготавливать даже стеклянные бусы, ничем не уступающие привозным; одна такая бусина-«глазок» стоила целую куну. Он жадно слушал о недавних событиях, о нынешнем состоянии дел в торговле. Многое Белотур уже знал от ильмерцев и прочих приволховских жителей, мимо которых проезжал по пути сюда, но все же именно здесь, в Ладоге, начинался прямой путь к варягам.

А об этом пути Белотур и прочие поляне расспрашивали вовсе не из пустого любопытства. По их словам, в последние десятилетия, когда прекратились дальние походы именитых и могучих варяжских вождей — вроде того же Ульва Зверя, — поляне почти не вели торговли, разве что обменивались по мелочи с окрестными племенами то железом, то зерном — смотря кому чего в иной год не хватало. Пути на Восток были перерезаны дикими племенами кочевников-угров. И всего лишь в прошлом году Козарский каганат наконец изгнал угров и взял полян под свое покровительство. Обязанные небольшой данью, поляне получили важные преимущества: возможность вновь торговать с Востоком, обменивать словенские меха и меды на серебро, бронзу, всякое узорочье,[29] дорогие ткани, красивую посуду, хорошее оружие, вино, соль и прочее.

— Меха, конечно, у нас свои тоже есть — бор великий прямо к горам Киевским приступает, и зверья в нем всякого в изобилии водится, — рассказывал Белотур. — Да только о славных волховских мехах у нас до сих пор сказания ходят. Вот и подумал брат мой князь Аскольд с дружиной своей: кабы заключить нам докончание с кривичами, словенами, а то и чудью везти меха с Ильмеря и Волхова в греческие земли, чтобы где вам хлеб, там и нам бы хлеб был.

Старейшин не требовалось убеждать в нужности и выгодности такого союза. В бескрайних лесах и чудины, и сами словене могли бы добывать меха в немыслимых количествах — так и было в то время, когда действовал «путь серебра» и в обмен на своих бобров и куниц они могли получать восточные шеляги. С исчезновением серебра необходимость в добыче мехов значительно снизилась. А ведь из греческих земель можно получать не только серебро, но и золото!

По рассказам своих отцов и дедов нынешние старейшины хорошо помнили, как все работало каких-то полстолетия назад. Здесь, в Ладоге, производилось множество товаров, в том числе и стеклянные бусы; на эти товары у чудинов выменивались меха, а за меха варяги, ездившие на Волгу, расплачивались серебром. Если бы вновь появилось серебро, или тем более золото, то опять можно было бы выменивать меха, и ладожане, даже не налаживая стеклодельню и не занимаясь промыслом сами, очень хорошо наживались бы на торговле. Полянские послы, открывшие северным племенам такие возможности, показались прямо-таки гостями из Светлого Ирия.

Разговоры о товарах и торговых путях продолжались чуть ли не до утра и никому не могли наскучить. Уже Яромила и Дивляна, которым надоело слушать про условия постоя купцов в Царьграде, отправились спать, потом пришла и Милорада, а Домагость с Доброней и Велемом явились только под утро, хмельные не столько от привезенного Белотуром вина, сколько от радужных мечтаний.

— Ох вы, девки, мои девушки! — пел он дочерям, которые спустились на шум из повалуши, чтобы помочь ему лечь. — Было много вас насеяно, да и много уродилося… Лелюшки вы мои! Лебедушки белые! Теперь не так заживем, как раньше жили! Так заживем, как деды наши не видели. «Глазков» в три ряда вам повесим! Аксамитов и ал… алтала… талабасов накупим! На серебряных блюдах есть будем, из золоченых чарок пить!

Не так чтобы они прямо сразу поверили, но переглядывались с удовольствием. Особенно радовалась Дивляна: узнав обо всем этом, плесковский князь Судила будет просто счастлив взять в род невестку, которая принесет ему такие полезные и выгодные связи!

Вольга не первый день собирался ехать домой, чтобы объявить отцу о том, что нашел невесту и что нужно готовить к осени сватов. Милорада намекала ему, что, дескать, мы гостей не гоним, но как бы Судислав плесковский не решил, что у него украли парня. Даже Велем, вообще к Вольге относившийся хорошо и довольный, что у него будет такой удалой свояк, смеялся порой, не хочет ли Вольга податься к ним в примаки.[30] На самом деле Домагость, видевший, что его средняя дочь неразлучна с Вольгой, опасался, как бы ему не отковали внука раньше, чем появится зять. И хотя это дело вполне житейское, все же его чести оно на пользу не пойдет. Вольга и сам все это понимал и хотел поскорее отправиться за сватами, но не хватало сил расстаться с Дивляной. Теперь, с приездом полян, плесковский княжич увидел в этом предлог еще немного задержаться, чтобы потом рассказать отцу, чем закончились переговоры и какие докончания были утверждены.

На следующий день старейшины снова собрались в гостином дворе. За остаток ночи и утро они обдумали речи посла и теперь приступили к Белотуру с деловыми предложениями. Смущал их только вопрос о том, действительно ли можно добраться до Царьграда, не потеряв товар. Но поляне заверяли, что покровительство козар, которые, само собой, будут иметь с этого и свою выгоду, сделает дорогу вполне безопасной.

— А уж чтобы греки с нами торговать хотели — это от нас самих зависит, — говорил Белотур. — Помнят там еще князя Улеба, не забыли как дрожали, когда его лодьи все море собою покрывали, как дань платили, лишь бы Царьград от разорения уберечь. Будете вы, волховские словене, с нами заедино, пойдут и иные племена — никто нашей силе противиться не сможет. Ведь недаром мы все — внуки Дажьбога.

— Мы-то от Велеса свой род ведем, — усмехнулся Святобор. — Но и Дажьбога пресветлого почитаем.

— А что у вас волхвы говорят — племя полянское от Дажьбога идет? — спросила Милорада.

— А вот налей мне, хозяюшка, еще браги твоей медовой, я и расскажу!

Как знатный человек, хоть и не волхв-кощунник, Белотур знал множество преданий своей земли: о том, как Дажьбог и Велес сражаются за Марену, которая прежде была женой Дажьбога, но потом ушла от него к Велесу; о земном прародителе полян по имени Кий, который первым с родом своим поселился у днепровских круч. Поведал о том, как Сварог запряг в плуг Змея и на нем пропахал борозды, служащие защитой полянской земле от степи, а еще о том, какие войны случались у полян с древлянами, северянами, уличами и прочими окольными племенами. Иные из этих войн велись за все то же восточное серебро, которое сейчас шло не столько через Днепр, сколько через Дон и реку Семь. Обзаведясь союзниками на Ильмере и Волхове и получив доступ к огромным запасам наилучших северных мехов, поляне могли перевести этот «серебряный» поток на себя и одолеть всех соперников.

Ладожские старейшины со значением переглядывались во время этого рассказа. У иных мелькала мысль, что утверждать докончание и искать союзников стоило бы среди тех самых саваров, что живут на Дону и Семь-реке — племени многочисленного и богатого, имеющего налаженные связи с козарами и булгарами. Они, по слухам, настолько привыкли вести далекую торговлю и обладали настолько большими запасами восточного серебра, что дирхемы там имелись в каждой глухой веси и даже смерды друг с другом расплачивались серебряными шелягами по счету, а не мешком зерна в обмен на медвежью шкуру. Но были и другие соображения: мы-то нужны этим саварам? Им и без нас хорошо. А вот наследникам Улеба Зверя, или князя Дира, как его прозвали не знающие варяжского языка поляне, очень нужны союзники, которые помогут им обрести богатство, могущество и влияние.

— А что он за человек, князь Аскольд? — расспрашивали старейшины.

— Годами мы с ним ровесники, он меня помоложе на пару лет, — обстоятельно отвечал Белотур. Подмигнув Яромиле и Дивляне, он продолжал: — У князюшки кудри качаются, будто скатен жемчуг рассыпается, у князя глаза да ясна сокола, а брови у него да черны бобры.

Девушки засмеялись, представив себе красавца князя из далеких земель, а Вольга нахмурился.

— А кто княгиня его? — любопытствовала Милорада. — Сколько всего жен, есть ли дети?

— Едва брат мой в пору вошел, сосватал ему отец жену, дочь Дорогомысла, князя уличского. Воевали тогда поляне с уличами, да наш был верх, вот и скрепили докончание свадьбой. Больше того: у Дорогомысла сыновей нет, и условие такое поставили, что после смерти Дорогомысла моему брату власть над уличами достанется.

— И что же? — Ладожане слушали, не сводя с него глаз.

— Этот скрипучий пень Дорогомысл еще жив! — Белотур усмехнулся. — Кто бы мог подумать! Ему уже тогда было под сорок, он теперь уже седой, в шрамах и без зубов, как старый волк, а все еще рычит! Его дочь родила князю Аскольду двоих детей, но оба они умерли маленькими, а сама она умерла, когда — рожала третьего. Но у Дорогомысла тем временем подросла еще одна дочь, и он дал ее взамен первой. Она была еще совсем юной, даже моложе тебя, красавица. — Он посмотрел на Дивляну, которая, сидя рядом с матерью и сестрами, внимала его рассказу, будто кощуне. — Она тоже умерла прошлой зимой.

— А у Дорогомысла того дочерей больше не осталось? — хмыкнул Доброня.

— У него было их еще две. Боги ни разу не посылали ему сыновей, а ему, конечно, хотелось их иметь, поэтому он все время брал себе новых жен, искал везде самых красивых и сильных, но только нарожал с десяток девчонок! — Белотур рассмеялся над такой неудачей давнего недруга. — Других дочерей он тем временем выдал замуж. Но и нам с Аскольдом надоели его дочери, и теперь брат решил поискать новую жену в других землях.

— А ты сам на ком женат? — опять спросила Милорада, — А моя жена приходится дочерью Забериславу, князю радимическому. У меня сын есть, Ратибор, на другой год ему уже меч получать![31] — слегка похвастался Белотур. — Так вот, хозяюшка, что я про брата моего Аскольда говорил. — И он вернулся к прежнему, не сомневаясь, что будет выслушан со всем вниманием, особенно женской половиной хозяйской семьи.

Когда Белотур обращался к женщинам, у него даже лицо менялось: улыбка становилась еще более мягкой и дружелюбной, в светлых глазах появлялось особое тепло. А уж если его собеседницей была молодая девушка, то в его лице проступало даже что-то умильное и виноватое: он словно бы очень хотел сделать для нее что-нибудь хорошее, только не знал что. Милорада подавляла улыбку, наблюдая за ним: очевидно, женщины были одной из главных радостей Белотуровой жизни, но, право же, такому удалому молодцу это трудно поставить в упрек.

— Провожаючи меня в путь-дороженьку, говорил мне князь Аскольд таковы слова, — продолжал он, будто кощуну сказывал, вдохновленный вниманием пригожих молодушек и красивых девушек. — Поищи, говорит, Турушко, нет ли где красной девицы, чтоб лицом была будто красно солнышко, а от затылочка — млад ясен месяц, одна волосинка золотая, другая серебряная, и чтоб лучше не было во всем свете белом!

Девушки, на которых он при этом поглядывал, смеялись, утыкаясь лицами друг другу в плечи. Посмотреть тут было на кого: кроме Яромилы и Дивляны, возле Милорады теснились и Веснояра, и Оленица, и Будинега, и Лебедяна с Росавой, и Льдиса с Оловой. Все девушки были хороши, но чаще всего восхищенный взгляд Белотура перебегал с Яромилы на Дивляну. Похожие одна на другую, нарядные, с блестящими в свете огня рыжевато-золотистыми волосами, вместе они казались даже еще краше, чем по отдельности, и он просто млел от наслаждения этой красотой.

— Стало быть, брат мой князь Аскольд так помыслил с дружиной своей: если найдем мы на полуночной стороне себе надежных союзников, то тогда бы он и посватался! — сказал Белотур, с усилием оторвав взгляд от девушек и обращаясь к их отцу: — Жены-то у него и сейчас есть, а княгини нет. И если найдутся у вас, мужи нарочитые, дочери-невесты столь хорошего рода, чтобы достойны были полянской княгиней стать, то я за брата моего и посватаюсь, и невесту с собой в Киев увезу.

Ладожане загудели, девушки приоткрыли рты. Все они были здесь весьма знатных родов, лучших на Волхове. Неужто сказанное может иметь отношение к одной из них?

— Хорошие невесты и у нас имеются, — ревниво заметил Родослав. Он-то уже знал о замысле Полянского князя найти в словенских землях не только торговых союзников, но и жену. — У Вышеслава Мирославича, брата моего, дочери красавицы, одна лучше другой! А рода нашего знатнее на берегах Ильмерь-озера не бывало испокон веку — от самого князя Гостивита, потомка Словенова, род ведем!

Белотур наклонил голову, будто бы соглашаясь, но при этом мельком погладил ус и бросил взгляд на дочерей Домагостя, совершенно ясно говоривший: те-то, может, и хороши, но с вами не сравнятся! И ладожане подняли руки ко ртам, вежливо скрывая усмешки. Все понимали стремление Вышеслава словенского не упустить столь выгодное родство, но все также знали, что дочери его большой красотой похвалиться не могут. И поляне не слепые, чтобы не понять — Благина и Остролада Вышеславны нашим в подметки не годятся!

— Ну, что знатнее нет, это ты, допустим, погорячился, — рассудительно, но с непреклонным видом заметил Домагость, и старейшины вокруг закивали. — У князя Гостивита ведь не одна дочь была, и все они внуков оставили. Моя же бабка Доброчеста ему дочерью приходится. А уж ее, Доброчесты, правнучки сколь хороши, что рассказывать не надо! Да и другие невесты у нас есть. Вон у Творинега дочери подросли, Оленица да Будинега. У Святобора дочери есть, у Путимысла внучка старшая уже в самой поре…

— А про твоих и говорить нечего — товар лицом! — усмехнулся в ответ Святобор. — Если в рассуждении рода смотреть, то лучше Домагостевых нигде не найдешь. Его хозяйка — из старшего рода, во всей Ладоге почитаемого. Была и у меня первая жена из Любошичей, да она младшая дочь, и своих дочерей от нее раздал я уже замуж.

— Даряша-то вернулась, — заметила Милорада из чувства справедливости к дочери своей сестры.

— Даряше обождать надо, покуда коса отрастет. Овдовела моя дочь весной, — пояснил Святобор Белотуру. — Да малец у нее на руках. И вам отдать жалко, и с матерью разлучать жалко. Даряше я уж тут нового мужа подыщу, как срок придет.

— Подумаем, поговорим еще. — Полянский гость вежливо кивнул, не желая ссориться и с ильмерцами тоже. — Наше дело неспешное, до зимы сладим.

Едва дождавшись, когда гости начнут расходиться, девушки кинулись по домам, чтобы рассказать сестрам и подругам невероятную весть. Посланец Полянского князя собирается сосватать ему в Ладоге невесту! Вот это была новость так новость! Сама по себе далекая и неведомая земля полян казалась ладожанам чем-то вроде Того Света, и мысль поехать туда кому-то из них, чтобы там выйти замуж, была даже более поразительной, чем мысль о браке с лешим или водяным, — таких-то басен они с детства наслушались.

— Водяные-то вон они, под боком считай, соседи, — рассуждала Путенина жена, бабка Вередица. — Вон, Волхову каждую Купалу невесту отдают. Но где Киев-то этот, есть ли он на свете, или баек нам наплел кощунник Полянский!

В большинстве ладожане, правда, верили в существование Киева, но отдавать туда замуж дочерей жаждали далеко не все. Годолюба, жена Творинега, решительно отказалась и мужу запретила даже думать об этом.

— Да чтобы я мою Оленюшку или Буденьку этим навьям отдала! — кричала она, когда Творинег вернулся от Домагостя. — Чтобы я дочерей моих родимых на серебро или золото променяла! И сами они сгинут там, и нас всех с собой погубят! Даже думать не смей! Деды наши и прадеды такого не заповедали, чтобы дочерей на Тот Свет замуж отдавать!

Творинег только и мог, что развести руками. В деле замужества дочерей решающее слово по обычаю остается за матерью. Сам он не думал, что полянская земля и впрямь на Том Свете, но во многом жена была права. Отдать дочерей на Днепр — почти то же самое, что положить на краду. И не увидишь их никогда больше, и внучков не понянчишь, да и дойдут ли вести — неведомо. Это не на Ильмерь отдать, не в Плесков или Изборск — из этих мест, бывало, приезжали за знатными невестами «далекие» женихи.

— Вижу я, отец, что Белотур-то на наших девок глаз положил, — говорила Милорада мужу, когда гости разошлись.

— Коли мы не отдадим — Вышенька своих отдаст, — отвечал Домагость. — А ты сама подумай, что тогда будет. Меха на Греческое море пойдут не наши, а Вышенькины. Серебро не мы, а Вышенька будет неводом частым грести. А там еще раздухарится и ратью на нас пойдет. Будто не знаешь, что он спит и видит себя новым князем словенским? Не зря он сыну невесту не где-нибудь высватал, а в Плескове самом. Мы от Гостивита род ведем, и он ведет. Но у него теперь есть родич-князь, а у нас нету.

— Ну, князь Судила-то и нам вот-вот родичем станет, — напомнила Милорада.

— Да станет ли еще? Что Дивлянка с Вольгой круги водит — это дело молодое. Я тоже, бывало, много с кем на Купале яйцами перекидывался, да не на всех женился. Сам князь Судила себе жену из-за моря привез, может, и Вольге там же приглядеть хочет. Или приглядел уже. А главное, если Вышенька и с Полянским князем породнится, то пропало все наше дело. Объявит он себя князем словенским и нас еще заставит дань себе платить. И заплатим, потому как мимо него нам с полянами не торговать. А будет Полянский князь нашим родичем — и мы еще в князья выйдем, потому как Вышенька без нас своих куниц грекам не продаст, пусть хоть подавится ими. А ты-то что думаешь, мать? — спросил он, помолчав. — Девки твои, тебе решать.

— Схожу-ка я к камушку белому, поговорю с Матерями Земли, — с вздохом ответила Милорада. — Ведь девки свои, родные, жалко их.

Но прежде чем она сходила к белому камню, ей привелось еще раз поговорить с Белотуром. С глазу на глаз он был более откровенен и признался, что присматривал невест для своего брата среди знатных дев всех племен, мимо которых лежал его путь.

Девок на свете много, и невесту, как и меха, можно было найти и у радимичей, и у кривичей, не говоря уж об ильмерских словенах. Но ему хотелось добраться до края земли, каковым в представлении полян была Ладога, последнее поселение словен перед Варяжским морем. Очутившись здесь, он ощущал себя волхвом из сказаний, забравшимся в Правь по бобовому стеблю или спустившимся в Навь через дыру в земле. И то ли повлияло на него сознание, что дальше ехать некуда, то ли правда дочери Домагостя оказались красивее всех прочих девиц знатных родов, но Милораде Белотур признался, что именно подобного чуда он и ожидал от такого загадочного и далекого места, как Ладога.

— Видно, самой богиней Ладой эта земля благословлена и в ее честь названа, — говорил он, — если таких красавиц рождает, и живут они тут, как Солнцевы Девы за небокраем. И если дочери твои, хозяйка, по матери из старшего здешнего рода, а по отцу от словенских князей, то иных искать — только черевья даром топтать! Если будет на то ваша воля, к вам и посватаемся!

— Спрошу у богов родных, у предков святых, — ответила Милорада. — Будет их воля — отдадим, не будет — не обессудь, нам ведь о своем роде порадеть надобно.

Назавтра к вечеру ладожская старейшина снова собралась к Домагостю. Иные привели своих дочерей-невест, стремясь показать, что и у них есть что предложить. И хотя ладожская земля породила немало красивых девушек-рукодельниц, даже вредный Честомил, упрямый и несговорчивый Творинег или ехидный дед Путеня не могли отрицать, что обе старшие дочери Домагостя и Милорады красотой и статью превосходят всех.

Теперь Белотур уже прямо объявил о том, что от имени своего брата князя Аскольда сватается к дочери Домагостя Витонежича, старейшины и воеводы ладожского. К которой дочери — он не уточнял, подразумевая, что родители сами решат, какую отдать.

— Ходила я ныне к камушку белому, говорила с Матерями Земли нашей ладожской, — отвечала Милорада. — И сказали мне Матери Земли нашей: судьба дочерям моим — ехать далеко, за леса дремучие, за горы высокие, за реки быстрые. И поведали мне Матери Земли нашей, что суждено из черева дочери моей прорасти дереву высокому, цветами и листьями украшенному, и под ветвями дерева того многие земли и племена укрываться будут. Выходит так, что обе мои дочери могут киевскими княгинями стать. Но двух отдать — много будет, а значит, какую отдадим, ту боги и благословят. И потому, хоть и болит мое сердце материнское, против воли богов не пойду я. Отдадим мы роду вашему, Белотур Гудимович, и брату твоему Аскольду Дировичу нашу дочь в жены.

— Ой, спасибо тебе, матушка! — Обрадованный Белотур вскочил и низко поклонился. Он выглядел таким довольным, будто не для брата, а для себя высватал знатную и красивую невесту с самого края земли. — Которую же отдаете?

— Середняя наша… молода еще. — Домагость глянул на Дивляну, а потом на Вольгу, который, переменившись в лице, впился в него горящим напряженным взором и даже подался вперед. — Да старшей больше пристало первой из гнезда родительского вылетать, свое гнездо свивать.

Он посмотрел на Яромилу. Чинно сложив руки на коленях, она сидела подле матери, нарядная, спокойная и уверенная, как всегда. В белой девичьей рубахе, с тонким красным пояском, с богатой вышивкой, сделанной своими руками, с косой цвета червонного золота, она была точь-в-точь как дева из сказания, со звездой во лбу и месяцем на затылке. Белотур с удовольствием оглядел ее: сладкая красавица, будто медом облита, такую не стыдно привезти в жены князю из-за тридевяти земель. Не скажут люди, что напрасно съездил…

Милорада в знак согласия наклонила голову. Ее тревожили сомнения, стоит ли отпускать в такую даль старшую дочь, прямую наследницу древнего благословения, но пророчество, данное ей, обещало столь великую и славную судьбу, что достойна его была именно старшая дочь.

— Ну а ты что скажешь? — обратился Домагость к Яромиле. — Люб ли тебе такой жених?

— Воля богов и Матерей Земли нашей надо мной, — с ровной улыбкой ответила Яромила. — Как суждено мне, так и будет.

Она тоже полагала, что пророчество, полученное матерью, указывает на нее как на старшую дочь. И оно не противоречило ее собственному вещему сну, полученному на исходе купальской ночи. Ей пришло время обзавестись мужем, так почему им не может стать Полянский князь Аскольд? И как ни жаль ей было расставаться с ладожской землей, из которой она выросла душой и телом и с которой была связана тысячей прочных нитей, она знала, что судьба ее в руках богов.

— Тогда сговорено! — с удовлетворением объявил Домагость, не ожидавший иного ответа от своей благоразумной старшей дочери. — Всех милости просим на обручение.

Новость молниеносно разлетелась по Ладоге, но привела к совершенно неожиданному исходу. Еще до вечера Милораду, занятую подготовкой к скорому обручению, насторожил сильный шум снаружи.

— Матушка, выйди-ка! — В избу вбежала испуганная Тепляна. — Народ со всей Ладоги собрался, шумят, кричат, хозяев требуют! Велем за Домагостем побежал.

Милорада вытерла руки и поспешно вышла из дома. И действительно увидела на берегу и на пристани перед двором довольно большую толпу ладожан, направлявшихся прямо сюда. Заметив ее, толпа загомонила сильнее.

— Что случилось, люди добрые? — Милорада всплеснула руками. — Что за напасть стряслась? Или еще каких находников Встрешник принес?

— Да ты и сама знаешь, матушка! — Кузнец Зоря выскочил вперед. — Не ты ли с мужем своим порешила Деву Альдогу полянам отдать?

— В уме у тебя помутилось, что ли? — поддержала его бабка Вередица. — Свою старшую дочь, первородную деву любшанскую, от родной земли, от родного корня оторвать задумала? Всю Ладогу благословения старшего рода лишить!

Народ поддержал их громким криком. Со стороны гостиного двора поспешно подошел Домагость, и народ обрушил на него целую бурю криков.

— Не отдадим Лелю!

— Хоть ты ей и отец, Доманя, а она не только твоя, она наша! В ней благословение наше!

— Не позволим полянам нашу Лелю отдавать!

Домагость переглянулся с женой.

— Ведь спрашивала я богинь, и сказали мне, что судьба моей дочери — жить замужем далеко… — начала было она, но за общим шумом никто, кроме мужа, ее не слышал.

— И впрямь неладно вы придумали, сестра! — Ранята, вместе с Велерадой прибежавший вслед за толпой, осуждающе покачал головой. — Сам я свою девку не отдал бы в неведомые земли, невесть каким людям. А если уж отдавать, то не старшую же!

— С ней благословение из Ладоги уйдет, ни в чем нам не будет удачи! — подхватила Велерада. — Да ты сама знаешь, сестра: когда же такое было, чтобы старших дочерей на чужую сторону отдавать?

Милорада, разумеется, знала, что гораздо чаще знатные женихи приезжают за ладожскими Лелями и остаются с ними здесь, поскольку новая дева Альдога, дочь прежней, должна родиться на ладожской земле. Но еще никогда сваты не приезжали с Того Света, и этот исключительный случай, прямо как в сказании, заставил ее отступить от обычая. Но Ладога не забыла дедовские заветы и не собиралась уступать родителям нынешней Девы Альдоги, пусть даже они самые знатные и мудрые среди ладожан.

— И даже князь Одд называл ее ландвет! — добавил Вологор. — Чужой человек, а и то понял, что в Яруше удача ладожская, без нее счастья не будет. И ведь правду сказал: она приехала — и мы ворогов отогнали. А вы ее за тридевять земель снаряжаете! Заново русь придет — что делать-то будем?

— Не ждала я от тебя такого, сестра! Ты ведь старшая! Моих девчонок я и то бы не отдала, потому как в них любшанская кровь, а то Ярушку!

— Вот дождетесь — завтра Волхов-батюшка назад пойдет! — пригрозила Вельямара, и народ сильнее зашумел при мысли о том, что привык считать самой страшной опасностью, знаком гнева богов. — Сам Ящер на берег выйдет и заберет ее!

Ладожане закричали еще громче, устрашенные этим жутким пророчеством. Домагость поглядел на жену. Было очевидно, что Яромилу из Ладоги не отпустят, а Домагость и его жена не могли идти наперекор соплеменникам.

— Успокойтесь, люди добрые! — закричал Домагость. — Уймись, Зорько!

Голос воеводы, способный отдавать приказания в шуме сражения, перекрыл ропот толпы, и люди притихли.

— Коли уж моя старшая дочь вам так дорога, не отдам я ее полянам! — продолжал он. — Слава Макоши, еще две есть. Меньшая пока мала, в пору не вошла, а середнюю отдам. Назад свое слово уж не возьму.

— Ну, это другое дело! — одобрил дед Путеня. — Паволоки-то греческие, оно да…

— Леля пусть выйдет! Ярушу позовите! — гомонили люди, будто хотели убедиться, что носительница благословения никуда не делась.

Яромила выглянула из сеней: она, как и прочие домочадцы, уже бросила дела и слушала из-за дверей, отчего такой шум. Увидев ее рыжевато-золотистую голову и ясное приветливое лицо, народ загудел с облегчением и радостью.

— Солнышко наше красное! Лелюшка наша молодая! — ликующе выкрикивали в толпе, почти так же как в начале весны, когда встречают юное, набирающее силу солнце. У всех было такое чувство, будто они спасли богиню Лелю от Ящера, а с ней вместе и саму Ладогу.

— Здесь я, люди добрые! — Яромила поклонилась народу. — Как же я вас покину? Здесь я родилась, здесь, видно, и век свой мне жить.

Ладожане радостно кричали. Яромилу и раньше любили в Ладоге за красоту, дружелюбие и благоразумие, но после Купалы люди стали подмечать, что в ней появилось что-то новое. Красота ее засияла ярче, в ней проступила некая внутренняя сила, превосходившая ту, что была раньше. Пошли слухи, что в Яромиле живет сама богиня Леля, сошедшая в Домагостев род, чтобы в нем прожить человеческий век. Домагость и Милорада, слишком к ней привыкшие, не успели заметить эту перемену, иначе и сами не пытались бы отдать Яромилу замуж на сторону.

Успокоенный народ разошелся. Яромила вернулась к своему шитью, и по ее лицу нельзя было сказать, огорчена она или обрадована расстройством уже почти слаженного замужества. Скорее ни то, ни другое. Она не была особенно любопытна или тщеславна, поэтому возможность уехать за тридевять земель и там стать княгиней сама по себе не волновала ее. Пожалуй, в душе она была рада, что боги повелели ей остаться в Ладоге. С этой землей она была связана, как березка корнями, из этой земли шел ее род, отсюда она черпала свою силу. Здесь должен был родиться ее ребенок — как новый побег древнего рода. Пока еще не настал тот срок, когда появляются первые признаки беременности, и Яромила не могла знать о ней наверняка, но твердо верила своему вещему сну.

И если Одд, князь Высокого Пламени, когда-нибудь все же вернется, пусть он найдет ее и своего ребенка здесь, где и оставил, на самом краю Варяжского моря.

Глава 12

Подготовка к обручальному пиру продолжалась, невзирая на то, что одна невеста сменилась на другую. А Дивляны в это время дома не было: воодушевленные почти состоявшимся сговором Яромилы, они с Вольгой решили, что пора и ему наконец ехать в Плесков разговаривать с отцом и готовить их собственное обручение. Да и рассказать князю Судиславу о предстоящем союзе Ладоги с далекой полянской землей он мог теперь вполне определенно.

Окрыленные и радостные, они вместе отправились к старому корабельному сараю Буревоичей, в котором дружина Вольги прижилась, как в родном доме. Здесь они, будто зимой на своей охотничьей заимке, по очереди ловили рыбу и ходили на охоту ради пропитания, готовили еду на костре, а в свободное время гуляли с ладожскими девушками. И каждый присматривал себе невесту, чтобы не отстать от княжича. Поначалу ладожская старейшина уговорилась с ними, что взамен увезенных невест Плесков пришлет столько же девок на замену, — молодые женщины нередко умирают, поэтому невест всегда не хватает не только парням, но и зрелым мужам. Но после битвы с Игволодом, в которой погибло несколько десятков ладожских парней и мужиков, отправить лишних невест на реку Великую оказалось даже кстати.

Приказав дружине собираться, Вольга предложил Дивляне прогуляться по лесу — посмотреть, много ли ягод. Потом он отправился готовиться к вечернему пиру у Домагостя, на котором собирался попрощаться с местной старейшиной, чтобы назавтра уехать. Дивляна возвращалась домой, огорченная близкой разлукой, но в то же время полная надежд. Далеко еще до осени — не меньше двух месяцев до той поры, когда сватов от князя Судилы можно будет ждать сюда. Правда, утешала себя девушка, осень и зима тянулись для нее еще дольше, однако же прошли, остались позади, и весна принесла ей все то, о чем она мечтала. Пройдет и это время.

Молчана, встретив ее в сенях, глянула на нее как-то странно.

— Одеваться ступай, — сказала она только. — Гости уж скоро соберутся.

Дивляна поднялась в повалушу. Кто-то — мать или сестра — уже приготовили для нее нарядную верхницу, ту самую, в которой она изображала варяжскую богиню… как ее там? Не жалея труда, она за эти дни успела нашить на ворот и рукава блестящий шелк из Полянских подарков — желтый, с золотисто-коричневыми изображениями каких-то диковинных птиц с широкими крыльями, причудливо переплетенными одна с другой. Затейливая вышивка подола исподки не только давала понять, насколько девушка искусна в рукоделии, но и рассказывала почти все, что о ней стоило знать: какого рода, которая дочь в семье, сколько лет назад вошла в пору, даже в какой месяц родилась — и ее собственные обережные знаки наряду с родовыми. Женщины старшего рода передавали от матери к дочери, от бабки к внучке это древнее искусство, излагая иглой и красной нитью целые повести и предания. Радогнева Любшанка переняла все это от своей спасительницы, волхвы Ведомилы, чтобы передать мудрость прабабок дочерям и внучкам. Всему нашлось место в этих узорах: вот Мер-гора, Мировое Дерево на ее вершине, а в недрах прячется Огнедева — богиня солнца, и здесь же рогатая богиня Макошь, и знаки Перуна — «перуновы звезды» и «лебеди», — и обрамляющие мир знаки воды… Молчана заново причесала ее, заплела косу, вплела в прядки на висках серебряные кольца, начищенные ради такого случая.

— А невеста-то наша где? — спросила она у Молчаны, пока та ее причесывала, но челядинка только качнула головой и вздохнула.

Судя по шуму внизу, гости уже собирались. Дом воеводы был достаточно просторным, но сегодня с трудом мог вместить только самых знатных из ладожан и приехавших полян и словен. Пришли и варяжские гости, прибывшие в вик Альдейгью уже после того, как было покончено с Иггвальдом: этим тоже было весьма важно знать, какие пути для торговли открывает союз Ладоги с полянами под покровительством козар. И в Северных странах бытовали предания о великих вождях, которые еще лет сто или двести назад ездили в греческие земли, добывали там шелка и золото, и возможность наладить торговые связи с теми странами казалась весьма заманчивой. До шелка и золота немало охотников, но ведь не каждый год находится вождь, способный снарядить такую большую и сильную дружину и довести ее до Миклагарда!

— Готова невеста? — Из сеней по лесенке торопливо взобралась Тепляна, заглянула в повалушу.

Дивляна хотела ответить, что Яромилы здесь нет, но девушка, увидев ее и свою мать, кивнула, будто так и надо, и ускользнула вниз.

А потом лестница снова заскрипела — тяжело, основательно, как если бы по ней поднимался кто-то из мужчин. Дивляна увидела отца — он был уже одет, как полагается старейшине для важного случая, в длинную белую рубаху с богатой вышивкой, подпоясан широким красным поясом с вытканными узорами и кистями на концах — по этому поясу можно было бы сказать не только о том, какое положение занимает хозяин, но даже сколько ему примерно лет — с серебряной воеводской гривной на груди. Решив, что он ищет здесь Яромилу, Дивляна торопливо вскочила, расправляя собственный девичий красный пояс, и воскликнула:

— Батюшка, а Ярушка-то где? Внизу? Здесь ее нет!

— Ярушка к вуйке пошла, — ответил Домагость, подходя к дочери. — Присядь-ка.

— Как это — к вуйке пошла? — Дивляна вытаращила глаза, но опять села на лежанку, повинуясь его знаку. — Или сговора не будет?

— Будет сговор. — Домагость опустил глаза, будто не решался что-то вымолвить. Такого, чтобы родной отец смущался в разговоре с дочерью, Дивляна никогда не видела и недоумевала все больше и больше.

— Как же он будет? Жених в Киеве, невеста незнамо где — что это за сговор такой?

— Вот что, Дивомила свет Домагостевна! — наконец решился отец. — Выслушай, что я, отец твой, тебе скажу. Обещал я Полянскому князю Аскольду мою дочь в жены, думал Ярушу, как старшую, за него отдать. Да не захотела отдать ее Ладога: Лелю, говорит, надежду и благословение наше, полянам не отдадим ни за серебро, ни за золото, ни за паволоки многоцветные. Против всей Ладоги я идти не могу. Да и правы люди: если милость богов уйдет, от серебра счастья не будет. Но и слово мое, полянам данное, я нарушить не могу. Докончание нужно нам, от него благоденствие всей земли нашей зависит. Выходит, надо другую дочь им отдавать. Велеська мала еще. Недозрелую калинушку, как говорится, нельзя заломать, и недоросшую девушку нельзя замуж отдать. Да еще в даль такую… Вот и выходит, что одна у меня невеста есть для князя Аскольда. Ты, Дивомила свет Домагостевна.

Дивляна хотела что-то ответить, открыла рот и снова закрыла. Так это что, о ней говорят? Она понимала, что отец рассуждает здраво: Яромилу Ладога не отпускает, и это неудивительно, ведь Велеська еще мала, как им, ее сестрам, не знать? Но к окончанию его речи она не была готова. Хотя ведь знала, что незамужних дочерей у отца только три и еще одной невесты взять негде… Но… О чем речь? Какой князь Аскольд? Какой еще сговор, какой Киев, если она почти что уже замужем за Вольгой? Дивляна не понимала сейчас того, что она стала женой Вольги пока только в своем воображении, а для Домагостя этот брак — лишь один из нескольких замыслов о ее судьбе. И ничто пока не мешает ему решить по-другому, раз уж возникла такая необходимость.

— Но как же… — только и прошептала Дивляна, да и то ее услышали разве что подвески в ожерелье.

Голос пропал, мысли разбежались, она даже не могла ничего ответить. Ее сковало дикое напряжение, хотелось вскочить, грохнуть чем-нибудь, разбить что-нибудь большое, закричать, чтобы по всей Ладоге было слышно, — и нельзя было пошевелиться. Невыплеснувшиеся чувства и несказанные слова распирали ее, горло перехватило, от возмущения на глазах выступали слезы, но она боялась двинуться, как будто от резкого движения могла сломаться.

— Ну, что скажешь? — Домагость взял ее за руку.

Он принял решение, но ему все-таки хотелось знать, что об этом думает его дочь.

— Я ведь понимаю, дочка, что страшно тебе, — продолжал он. — Ты знаешь, что с серебром совсем плохо нынче. Раньше по одной куне за шеляг давали, а теперь уж по две просят. Если дальше так пойдет, то забудем, какое оно, серебро это, и останемся со своими кунами… Да что мы, чудины, что ли? А через полянскую землю и шелка, и аксамиты покупать можно, и паволоки, и серебро, и золото, и узорочья разные, и вина. Да чего только ни купишь! От Киева туда прямая дорога. Будем сами, без варягов, туда куниц и меды возить, на серебро и шелка менять. Разбогатеем, город построим, как в Любше был, чтобы никакие находники нам не страшны были. Понимаешь, сколько всего от тебя зависит? Да и тебе хорошо — княгиней станешь. Князь — это ведь тебе не банная затычка, жених знатный! Род твой того достоин, ждут тебя почет и уважение. Вон, мать нагадала, что пойдет от тебя могучий род и многие земли ему будут подвластны.

Дивляна молчала и почти не слушала, что он говорит, до ее сознания ничего из его слов не доходило. Она понимала только одно: отец даже не упоминает о Вольге, не берет его в расчет, будто никакого плесковского княжича век здесь не бывало… Да и почему он должен с ним считаться? Она будто шла по льду, а потом лед вдруг растаял под ногами — и она рухнула в воду. Ведь что ее связывает с Вольгой в глазах старших? Да ничего! Круги водили на Купалу, экое дело большое! Где сваты, вено, сговор, подарки, ряд между родами? Ничего не было! Она намечтала себе невесть что… а отцу не до ее мечтаний, у него свой расчет. Он уговаривает ее выйти за Аскольда, будто ничего не знает о ее желаниях, и дает понять, что ничего другого как бы и нет. Но даже если бы и не Вольга, с тем же успехом отец мог уговаривать ее ехать на Тот Свет, чтобы там стать женой Кощея. Неведомая полянская земля в представлении Дивляны была ничуть не более близкой и понятной, чем Кощное. Вот так же, наверное, ее предки-любошичи уговаривали невест Волхова. Пойди, дескать, в омут, а не то прогневается Волхов-батюшка, рыбы не даст, лодьи потопит… И ведь шли! Но Дивляна не хотела. Благословения старшего рода нет на ней, оно все досталось Яромиле. А она, Дивляна, обычная простая девушка, ей не по плечу честь жертвовать собой, и потому она заслуживает простого человеческого счастья!

— Ну, пойдем вниз. — Домагость встал. — Собрались уже, чай.

К ней поднялась Милорада и повела вниз. Обручение назначили на завтра, чтобы успеть собрать как можно больше старейшины из окрестностей — из Вал-города, Дубовика, Вельсов, — но сегодня приехавшим показывали невесту, чтобы они могли убедиться, что получат настоящий «товар». Что там говорилось, Дивляна почти не слышала. Что до самих полян, то Белотур от замены не выказал никакого неудовольствия и Дивляне улыбался так же радостно и приветливо, как прежде Яромиле. Уж наградили боги Домагостя дочерями — какую ни возьми, одно загляденье! Хорошо, что от нее самой сейчас ничего не требовалось, — она была как во сне и не смогла бы ни слова путного вымолвить. В мыслях ее все смешалось — она походила на человека, внезапно разбуженного посреди яркого, захватывающего, счастливого сна и не способного сразу сообразить, где он находится на самом деле и что с ним. На домочадцев, родных и гостей Дивляна смотрела, будто оцепенев, и казалось, что ее и всех этих людей разделяет непроницаемая стена. И этот полянин Белотур, что улыбается ей так приветливо и радостно, будто брат родной, не понимает, что его дружба несет ей горе горькое. Они все не понимают ее, а она не в силах им что-то объяснить, не имеет права, потому что правда как раз на их стороне. Отец распоряжается дочерями, исходя из надобностей рода в целом. А она дала себе слишком много воли… С детства Домагость бывал неизменно мягок и ласков с дочерями, позволял им почти все, чего им хотелось, и она уже думала, что так будет всегда и во всем. Она привыкла к мысли, что ее не выдадут замуж насильно, и сделала свой выбор… Словно дети, они с Вольгой играли «в жениха и невесту»… и заигрались… Но вот игры кончились. В настоящей жизни судьба ее оставалась в руках родителей, которые решили по-своему. Даже сумей Дивляна справиться с потрясением, она не посмела бы ни упрекнуть отца, ни пожаловаться — он был в своем праве, и полной дуростью было с ее стороны думать как-то иначе!

Наконец Дивляне позволили уйти. Она вышла в сени и там привалилась к бревенчатой стене, крепко закусив губу, чтобы не разреветься. Радужное сияние, в котором она жила последние месяцы и которое не смог погасить даже набег Игволодовой руси, все быстрее меркло, и на нее наступала, наваливалась тьма, плотнее смыкаясь вокруг. Мечты исчезли, первый же порыв ветра развеял их, будто дым от гаснущего костерка. До нее доходило: все это правда. Ее собираются выдать за какого-то Полянского князя, в такую даль, куда ворон костей не заносил, и никому нет дела до Вольги!

Дверь истобки открылась, показалась мать. Несмотря на самый торжественный убор и обилие украшений, вид у нее был такой усталый, точно она не на пиру сидела, а деревья валила. Вместе с ней из истобки вырвался шум застолья, гудение голосов, смех, потом дверь стукнула и звуки снова стали глухими.

— Ступай наверх, — сказала Милорада, которая вышла посмотреть, что невеста будет делать. — А то уж больно вид у тебя нерадостный. Словно не за князя тебя выдают, а за медведя лесного.

— Да мне что Аскольд, что медведь! — Дивляна в отчаянии бросила на нее страдающий взгляд. — Я Вольге обещалась! И отец ему почти что обещал! Вот узнают поляне, что вы для них невесту от жениха отнимаете…

Дивляна с рождения отличалась легким нравом, договориться с ней не стоило труда, и ее теперешние своеволие и озлобленность удивили Милораду.

— Не глупи! — ответила хозяйка, нахмурившись. — Какая ты ему невеста! Мы тебя из рода не отпускали, князь Судислав тебя в род не принимал. И я не дура, понимаю, какие вы с Вольгой на Купалу круги водили, да на то она и Купала, так богами положено. Одно дело — Купала, а замуж идти — совсем другое. И ты смотри, никому не рассказывай. Никто не знает — тебе же лучше.

— Пусть! Я Вольгу люблю, я его невеста и за другого не пойду, пока он жив.

— Смотри! — Мать прищурилась. — От живого жениха, говоришь, за другого не пойдешь? А от мертвого? Не хочешь, чтобы дело миром сладилось — отца и братьев воевать толкаешь? У нас вон сколько мужчин, да свояки еще, да и киевские помогут. А во Плескове их всего двое: князь Судила да сам Вольга. За нами будет верх, только ты и Вольгу в могилу загонишь, и из родичей еще кого-нибудь. Мало тебе Свеныни с Турякой! Хочешь и остальных Марене отдать?

Дивляна не ответила, закрыв лицо руками и жмурясь, как от боли. Мать пригрозила ей настоящей войной. Если она не откажется от Вольги, пока он жив, его сделают мертвым. Неужели ради союза с полянами Ладога пойдет на войну с Плесковом? А вдруг?

— Ты бы хоть подумала своей головой! — уже мягче продолжала мать. — Три дочери у меня. Ярушку Ладога не отдала. Ты не хочешь. Что же, Велеську замуж отдавать? Девчонку незрелую? Тебе-то сестру не жалко?

— Ну, подождать можно, — буркнула Дивляна. — Она девка здоровая, года через три-четыре невеста будет лучше меня!

— А если и она не захочет за полянина, а захочет за… за Свойку Зорькиного выйти? Или тебя, красну ягоду, неволить нельзя, а ее можно? А всем вам волю дать — одна туда, другая сюда, так весь род наш рассыплется и сгинет без следа. То ли нам деды завещали? Нет, родная моя. Если хотим, чтобы род наш жил, чтобы воля предков исполнялась, то думать о роде надо, а не о себе.

— Но я люблю его!

— Любовь что морковь — полежит да и завянет. А это дело всей Ладоге благо принесет, честь и богатство на всю жизнь.

Дивляна молчала. Против этого она не смела возражать, но ей было ясно, что мать ее не поддержит. И ведь она права, Дивляна не могла ее ни в чем упрекнуть, но от этого боль в груди становилась такой нестерпимой, что она будто одеревенела, и даже слезы не давали облегчения.

Вольга! Отец и мать были против нее, и Вольга теперь казался ей единственным на свете близким человеком.

«Надо бежать к нему», — подумала Дивляна, и это была ее первая здравая мысль. Он еще ничего не знает. Скорее рассказать ему, тогда он что-нибудь придумает. Поговорит с ее отцом, приведет своего отца. Пусть-ка Домагость князю Судиславу объяснит, что, дескать, серебро и паволоки нам важнее…

В сени влетела Веснояра, до которой только сейчас дошла поразительная новость.

— Ну, подруга, вот тебе Макошь напряла! — закричала она, но Дивляна почти не заметила ее.

Оттолкнув с пути Веснавку, как неживое препятствие, она кинулась вон из дома и побежала к Буревоевой связке, где обитал со своим родом Святобор, а поблизости — его плесковские постояльцы. Грязная вода от недавнего дождя разлеталась брызгами у нее из-под ног, обдавая подол нарядной верхницы. Народ на улицах оборачивался, не понимая, куда это мчится средняя Домагостева дочь — с таким лицом, будто дом горит, а дыма вроде не видно… Ничего и никого не замечая, Дивляна примчалась к Буревоевой связке, обогнула пару волокуш с мешками — и увидела Вольгу прямо в дверях. Он, как видно, приготовился идти; на нем была новая синяя верхница, бляшки на поясе — варяжском, из добычи после битвы с Игволодом, — блестели, заново начищенные, плащ был тоже из добычи — из тонкой шерсти с шелковой отделкой и большой круглой застежкой на груди. Волосы он расчесал и стянул опрятным ремешком — короче, жених женихом. Собрался прощаться перед отъездом с Домагостем, которого считает своим будущим тестем.

— О! — воскликнул он, вдруг увидев Дивляну. — А я к вам… Да что с тобой?

— Там… — С разбегу врезавшись в него, она схватила его за складки плаща на груди, словно он мог убежать, не выслушав ее. Он готов был слушать, но от бега и волнения она едва могла говорить. — По… ляне… Киев… ну, эти! Они…

Дивляна набрала побольше воздуха, потом закашлялась и оглянулась. Челядь и постояльцы Святобора, бросив все дела, стояли и смотрели на них, причем на мордах лошадей тоже вроде как было написано любопытство.

— Пойдем-ка! — Вольга обнял дрожащую Дивляну за плечи и повел к Волхову.

По пути Дивляна немного успокоилась и смогла наконец говорить.

— Поляне эти, что Ярушку просватали! — начала она, и из глаз ее брызнули давно просившиеся слезы. — Ярушку-то им не отдают! Лелю, говорят, не отпустим! А отец говорит, я слово дал! И другой невесты, говорит, нету у меня для них, кроме тебя! Меня то есть!

— Я слышал, что народ Ярушку не отдает… — начал Вольга и осекся. — Как это — тебя? — До него наконец-то дошло, о чем речь. — Ты же моя! Тебя нельзя! Ты мне обещана!

— Где же я обещана? — Дивляна вытирала слезы нарядным рукавом, жестким от плотной вышивки. — Так, поговорили… да и не говорили, а просто… вроде бы он знает, вроде бы согласен… А так, мать говорила, пусть сперва князь Судила…

— Ну, пойдем! — Вольга сильно сжал ее руку. — Я сам с ним поговорю!

Однако разговор с Домагостем ни к чему не привел. Ожидая плесковского княжича, тот встретил его даже не в доме, где уже сидели поляне, а перед домом. На возмущение обманутого жениха Домагость отвечал одно: сговора не было, даже обещания твердого он не давал. Да и кому его давать, если тут нет ни отца жениха, ни еще кого-то из старшей родни, кто вправе решать его судьбу?

— Тут тебе не круги водить под березою! — сурово отвечал воевода. — Был бы здесь твой отец, с ним бы я говорил. А сам ты с девкой можешь ладу плясать[32] — о свадьбе только отец твой говорить может. А нет отца — нет и разговора. И никто мне дочерью моей родной распоряжаться не запретит!

— Когда я за вас в бой шел, кровь проливал…

— Твое дело молодое — на то и парни, чтобы первыми воевать. Да я и сам за печью не отсиживался, и сыновья мои. Ты спасителя нашего из себя не строй!

— У меня кольцо ее! — Вольга показал золотое варяжское кольцо, подаренное Оддом Дивляне и ею переданное жениху в купальскую ночь.

— Ну, на память оставь! — буркнул Домагость, у которого было очень нехорошо на душе. Видит Лада-матушка, никогда он не стал бы ломать судьбу своей любимой дочери, если бы не необходимость. — А в дело наше, Вольга, не мешайся, душевно тебя прошу. Чтоб обиды не держать, через год-другой сватайте Велеську — через три года отдам. Вот тебе слово мое — отдам. Родом она не хуже, собой растет пригожая да резвая. А сейчас мне для Киева невеста нужна. Ты молодой еще, три года обождешь, не состаришься.

— Да разве я за Велеськой сюда ехал!

Но Домагость только махнул рукой: дескать, окончен разговор! — и пошел в дом.

Не смущаясь чужих любопытных взглядов, Вольга обнял девушку и прижал ее мокрое от слез лицо к груди.

— Он же нам обещал… ну, почти обещал! Я ведь спрашивал его: будет мне награда? А он сказал: будет день, будет и награда. Он знал, что я о тебе говорю! Знал!

— Да что теперь толковать? — К ним подошел один из Вольгиных плесковичей, парень по имени Годыня. — Он уже все решил, про обещания напоминать ему — только зря язык утомлять. Ты бы, княжич, чем разговоры разговаривать, сам думал, как свое не упустить.

— Я и не упущу!

— Вот, поляне, дери их леший! — вставил другой Вольгин товарищ, Милята. — Сидели бы там у себя в лесу на поляне! Не мог этот Аскольд-Святослав в другом месте себе невесту выбрать!

— А ты-то что? — Вольга поднял лицо Дивляны и требовательно глянул в заплаканные глаза. — Тебе-то кто милее — я или Киев?

— Ты, конечно! — Дивляна даже обиделась, вырвалась и вытерла нос платком. — Скажешь тоже! Не стыдно тебе? Я тебя люблю, я тебе обещала, как же я могу… Провались он, этот Киев! Это ж все равно что на Тот Свет ехать! Пропаду я там! Князь Аскольд, говорят, уже трех жен уморил, теперь за меня примется! Я хочу с тобой!

— Точно ли? — Вольга прищурился. — Точно за меня хочешь?

— Да как же еще? Ты что такое говоришь!

— Уедешь со мной?

— Куда?

— Да в Плесков, куда ж еще? Тише! — Вольга быстро оглянулся, но вокруг были только свои товарищи-плесковичи. — Давай так. Никому ничего не говори, а сегодня вечером уедем. Мой отец нас не выдаст. Он тоже такой обиды терпеть не станет: обещали нам, а отдали нашу невесту какому-то гусю заморскому! Уедем, а из Плескова Домагость уже не будет тебя требовать. Не боишься?

— Нет, — отозвалась Дивляна, хотя на самом деле боялась.

Шутка ли — бежать из дому! Внутри все обрывалось и холодело при мысли об этом. Пойти против отца, матери, всего рода! Но расстаться с Вольгой было свыше ее сил. Он был для нее единственным на свете, она уже привыкла к мысли, что выйдет за него, привыкла связывать свое будущее только с ним. Замужество в такой дали, на другом краю света, было для нее и не жизнью вовсе. Да и не будь Вольги, она лучше бы умерла, чем решилась на такое!

— Ну и что? — лихорадочно бормотала Дивляна, оправдываясь то ли перед Вольгой, то ли перед собой, то ли перед предками-дедами, смотревшими на нее в этот решающий час бесчисленными глазами звезд. — Подумаешь, бежать! Все девки бегают… Половина так замуж выходит… А мы что? Все так делают!

Но на самом деле Дивляна знала, что собирается сделать вовсе не «как все». Нет беды в том, чтобы от купальских костров уйти с парнем в его дом и поутру принять из рук новоявленной свекрови женский повой. Как правило, между родами заранее бывает уговорено, кто кому дает невест. Она же собиралась сбежать безо всяких уговоров, и даже вопреки другому уговору, заключенному ее родичами. Убежать в другое племя!

— А ну и что? — Она невольно оглядывалась, будто вокруг стояли сотни невидимых свидетелей, осуждающих ее безрассудство. — Отец и сам меня хочет в другое племя отдать. И не кривичам, а полянам — да где эти поляне, да есть ли они на свете вообще?

— Я своих тайком соберу, лодьи здесь возьмем, — тем временем шептал Вольга, думая вслух. — Сейчас же пойду со Святобором сговорюсь: скажу, мол, обиделся, уезжаю… Нет, не скажу, не дурак же я, он сам так подумает. И лодьи мне даст, с радостью даст, лишь бы я уехал побыстрее и вам пир обручальный не портил. Не догонят до Плескова, а там отец нас не выдаст. Ты только придумай что-нибудь, чтобы тебя не сразу хватились. Ну, хоть до утра. Яромиле и матери скажи, что у невестки ночевать будешь, чтобы тебя до утра не искали. Вот так время выгадаем. А там будем день и ночь плыть, успеем добраться.

Дивляна кивала, цепляясь за плечо Вольги, будто норовила за ним спрятаться. Ей было страшно, но она не видела другого выхода: согласиться на брак с чужим и далеким Аскольдом казалось хуже смерти.

— Ну, иди домой! — Вольга еще раз обнял ее, а потом оторвал от себя ее руки. — Я не пойду к вам, чтобы никто не подумал…

Домой Дивляна вернулась одна, усиленно делая вид, что просто ходила подышать свежим воздухом и перевести дух от такой важной новости. В доме сидели люди, и она не пошла в истобку. Из двери выглянула Милорада, но заплаканное лицо дочери ее не удивило. Дивляна метнулась к лестнице, ведущей в повалушу, и мать ее не остановила. Девушке казалось, что ее голова совершенно прозрачна и мать непременно увидит все ее замыслы, как только посмотрит повнимательнее. Она всегда любила и почитала отца, видела, как много у него забот и тревог, как хочет он мира и достатка не только для родной семьи, но и для Ладоги в целом, и ей было стыдно того, что она задумала. Он рассчитывает на нее и ее будущий брак, и предстоящее бегство уже казалось ей чем-то вроде кражи. Но не хватало духу согласиться на то, что отец для нее задумал, и Дивляна закрывала глаза на последствия своего поступка, отодвигала тяжелые мысли, стараясь думать только о Вольге.

Как сделать, чтобы ее исчезновения не заметили, Дивляна сообразила очень легко. Под рукой была Теплянка. Дивляна не собиралась ее ни во что посвящать, но их сходство можно было обернуть себе на пользу. К этому сходству все привыкли, никто его не замечал, и сама Дивляна раньше о нем и не думала, но теперь оно показалось истинной помощью богов.

Уже вечерело, и Дивляна больше не сходила вниз. Молчане, которую Милорада прислала проведать ее, Дивляна пожаловалась на усталость и тоску и сказала, что пораньше ляжет спать. Яромила осталась ночевать у Даряши, с которой они опять близко сошлись после возвращения той из Вал-города, и Милорада сама велела Тепляне оставаться с дочерью, чтобы невеста не сидела одна. Веснава и другие девушки из Братомерова рода тоже хотели прийти к ней — просватанная девушка не должна ночевать без сестер, — но их Милорада не пустила: ей не хотелось, чтобы Дивляна всем жаловалась на разлуку с Вольгой.

Улегшись на свое обычное место, Дивляна долго ворочалась, вздыхала, жаловалась то на духоту, то на сквозняк и в конце концов сказала:

— Дай я на твое место лягу, мне здесь неудобно!

Тепляна только поджала губы: едва ли на ее старой овчине будет удобнее, но что толку спорить с просватанной? Она хуже беременной, сама не знает, чего хочет. Тепляна без споров уступила ей свое место, и Дивляна на удивление быстро угомонилась.

— Сплю на новом месте — приснись жених невесте! — бормотала Тепляна, устраиваясь поудобнее. — Ты сны-то гляди в оба глаза: авось увидишь, какой он, твой князь Аскольд!

Вот еще, очень надо! Когда Тепляна заснула, Дивляна осторожно встала. Тепляна не шевелилась, продолжая ровно дышать. Спала та всегда на правом боку, поджав ноги, лежа лицом к стене. Из-под одеяла был виден только ее затылок. Стараясь не шуметь, Дивляна натянула на себя верхнюю рубашку Тепляны, взяла ее платок и плащ из грубой шерсти — опять накрапывал дождь и было прохладно, — онучи, поршни, выбралась к лесенке и там в полутьме оделась. Из истобки доносился шум: отец с гостями праздновал завтрашнее обручение, родичи уже прикидывали, кто из них поедет провожать невесту.

Прикрывая лицо краем платка, Дивляна стала спускаться по лестнице. Внизу послышался голос Нежаты, и Дивляна поспешно прижалась к темной стене. Вот кого юды[33] принесли! Влюбленный парень сразу поймет, что перед ним не Тепляна, а другая девушка в ее одежде. Но обошлось: Нежата пошел в истобку, ее не заметив, и в сенях снова стало тихо. Она проворно спустилась, метнулась к двери…

Как при вечере, вечере,

При последнем часу времечке,

Вылетал же млад ясен сокол!

— доносилось оттуда знакомое пение, и Дивляна, не успев остановиться, врезалась в высокую темную фигуру.

Он садился на окошечко,

На серебряну заслоночку!

— продолжая распевать песню, весьма подходящую к случаю, Велем цепко ухватил беглянку за плечо.

— Куда это тебя несет на ночь глядя? — по-хозяйски осведомился он.

— Я… — невольно пискнула она, и тут он ее узнал.

— Дивлянка! — охнул Велем, который, несмотря на полутьму и обмен одеждой, все же не мог спутать дочь Молчаны со своей родной сестрой. — Это что за дела? — Он окинул взглядом платок и кожух Тепляны, прекрасно ему знакомые. — Ты чего это в Теплянкино тряпье нарядилась? Своего, что ли, нет? Да ночью! Куда собралась?

— Пусти! Надо мне! — Дивляна рванулась, но с тем же успехом можно было рваться из железных тисков: держащие ее руки даже не дрогнули.

— Ты куда собралась? — повторил Велем, и по твердому строгому тону было ясно, что без ответа он с места не сдвинется.

— Пусти! — Дивляна снова дернулась и даже попыталась толкнуть его в грудь, но так же она могла бы толкнуть белый камень в Ладином святилище на берегу — только кулак отбила. Широкий Велем полностью загородил собой дорогу и прижал ее к стене, крепко держа за плечи.

— Ну пусти! — уже с мольбой произнесла Дивляна. — Вельша, ну пожалуйста, мне очень надо!

— Не пущу! — Велем тряхнул волосами и дунул вверх, отбрасывая прядь с глаз. — Говори, куда тебя несет? Ночью и в Тепляниных тряпках? Из дому, что ли, бежать навострилась? То-то я тебя сегодня с Вольгой видел!

— Ты видел? — ахнула Дивляна.

— А что я, слепой? Я с Вольгой сам бы еще поговорил! А теперь уж не Купала, ты просватана, и дурь всю эту из головы выбрось. А ну, бегом наверх!

— Не кричи! — взмолилась Дивляна, чуть не плача. — Вельша, родненький! Ну пусти меня, мне только попрощаться!

— С Вольгой?

— Да. — Дивляна кивнула. — Я люблю его, как ты не понимаешь, кочка ты луговая! Я его люблю, и родичи все намекали, что, дескать, мне жениха долго искать не надо. А теперь вон отдают меня мало что не в Кощное, меня же не спросят, как будто я роба купленная или коза белая — за веревку привязали да и повели!

Она заплакала, закрыла лицо руками, и Велем отпустил ее плечи. При виде женских слез у него всегда что-то слабело и опадало в груди, вся твердость куда-то девалась, а слез Дивляны он и вовсе не мог выносить. Когда она плакала, в этом было что-то такое неправильное, будто у тебя на глазах Ящер пожирал солнце. Ее судьба волновала его больше, чем благополучие всех остальных. Подумать только — совсем недавно он волновался, что Вольга-таки посватает его сестру и увезет в Плесков, в такую даль! Суденицы будто посмеялись над ним — протянули ее нить гораздо, гораздо дальше! Что там Плесков — тьфу, рукой подать! Он сам там был, даже два раза. Вольга и вовсе повадился туда-сюда бегать, будто из Дубовика. А Дивляне предстоит ехать и впрямь мало что не в Кощное, но Велем не позволял себе поддаваться жалости. Отец сказал, что так надо, и он прав. Найти новую дорогу к богатствам далеких земель — слишком важное дело, чтобы считаться со страхами глупой девки.

— Ты вон Ложечку свою и то пожалел, подобрал, помереть не дал, выходил… — всхлипывала Дивляна. — Крестик ей подарил, я видела… чужую девку, что слова не молвит, жалеешь, а меня, сестру родную…

Велем смутился, вспомнив Ложечку. В последнее время он даже стал подумывать, не жениться ли, что ли, на ней? Она ему очень нравилась, девка вроде умная, рукодельница и к тому же смирная. Сложность была только в том, что за два месяца она выучила лишь несколько самых необходимых словенских слов. О сумасшедшей любви Дивляны к Вольге он знал больше других (во всяком случае, дольше), и ему было жаль сестру, которой приходится прощаться с самыми сладкими и дорогими для девушки надеждами. Все, что в его силах, он был готов сделать для ее счастья, но…

— Пусти меня, Вельша, родненький! — Дивляна, заметив, что он дрогнул, обхватила руками его шею, потянулась и прижалась мокрой щекой. — Ненадолго, я попрощаюсь с ним и сразу вернусь.

— Ну ладно, если ненадолго. — Велем вздохнул и отступил от лестницы. — Только я рядом буду.

Уже не слушая его, Дивляна скользнула через двор и побежала к крайней клети.

За клетью ее ждал Вольга. Увидев девушку в незнакомом кожухе, он сначала опешил, решив, что все пропало и Дивляну успели-таки поймать и запереть, но она сдвинула с лица платок, и он узнал невесту.

— Вот дела! — вполголоса воскликнул он. — А я уж заждался, думал, не придешь! Здорово ты придумала, мать родная не отличит!

Он быстро поцеловал ее и вдруг переменился в лице. Вслед за Дивляной из-за угла показалась знакомая широкоплечая фигура. Велем, встав поодаль и сложив руки на груди, выразительно смотрел на них, не сводя глаз.

— Это еще что за чудо в золотой чешуе? — сердито шепнул Вольга.

— А! — Дивляна оглянулась. — Велем меня в двери поймал, нипочем не хотел выпускать. Еле вырвалась.

— Вижу, как ты вырвалась! — Вольга хорошо понимал, что при Велеме из побега ничего не выйдет.

Он незаметно кивнул кому-то. Велем даже не успел сообразить, что Вольга не один, как вдруг из темноты на его голову обрушился удар дубиной. Дивляна вскрикнула от неожиданности и испуга, видя, как ее брат вдруг падает наземь, а Вольга поспешно зажал ей рот и прошептал на ухо:

— Ничего, не до смерти, не бойся! Мы ж не звери какие, буду я шуря своего убивать! Просто отдохнет немного, а то ведь не пустил бы! Идем скорее!

Он потащил девушку за собой; она еще раза два оглянулась на лежащего брата, но Вольга увлекал ее прочь, и приходилось смотреть под ноги. По узкой тропинке они спустились к Волхову, где уже сидели в двух лодьях плесковские парни. Вольга посадил Дивляну в лодью, и парни немедленно взялись за весла.

— Пригнись, — шепнул Вольга и набросил ей на плечи свой плащ. — Лицо прячь. А то увидит кто нас с девкой — догадаются еще.

Парни мощно налегали на весла. Уплывали назад знакомые берега — старые сопки, покрытые травой, в которой еще прятались оставшиеся с весны горшки с поминальными приношения ми; низкие избушки, провожающие беглецов глазами маленьких, отволоченных по летнему времени окошек, поросшие кустами пятна давних пожарищ, опять избушки, лодки у воды… Вот исчезли во тьме три домишки — Малятины выселки, последнее жилое место нынешней Ладоги. Впереди была только темная река. Все прошлое Дивляны осталось позади, вода несла ее навстречу новой жизни. Жизни, в которой у нее не будет прежнего рода, отца и матери, сестер и братьев, подруг — никого из тех, кто окружал ее с рождения. И чем дальше все это уходило, тем сильнее Дивляной овладевала холодная жуть. Она ушла из рода, сбежала, оборвала свои корни. За спиной у нее оставалась пустота, пропасть, бездна, и эта бездна дышала таким холодом, что Дивляна боялась даже оглянуться, будто могла на самом деле увидеть ее. И с каждым взмахом весел эта пропасть ширилась.

Но разве она первая на свете, кто так поступал? Вспоминались обрывки каких-то рассказов о подобных же побегах — раньше Дивляна особо не прислушивалась, уверенная, что ее это не коснется, а теперь напряженно вспоминала болтовню на павечерницах: «А вот у нас в Морьевщине случай был с одной девкой…» И с варягами, бывало, убегали! Бывает, что родные прощают… Может, и ее простят? Со временем… «Или нет? Или такое нельзя простить?» — холодея от страха, думала она. Даже и не посватайся к ней Полянский князь, родичи не похвалили бы ее за то, что она позволила умыкнуть себя, как простую девку с Ярилиных игрищ. Любой брак — договор между родами. А брак с такими знатными невестами можно заключать как договор между целыми племенами. И она действительно выходит замуж в другое племя — в Плескове кривичи живут. И если это не договор, то… война? Эта мысль ударила Дивляну, словно плеть, но она, не веря в такой ужас, отогнала ее прочь. Да неужели Домагость, стрый Хотеня, вуй Рановид станут из-за нее воевать с князем Судилой? Не может этого быть! Скорее всего, они и знать-то ее не захотят… Неужели навсегда? Нет, не может быть, чтобы отец и мать насовсем отреклись от нее. Наверное, они очень долго, может даже несколько лет, будут сердиться… Но потом, конечно, простят ее — захотят поглядеть внуков… Ведь у них с Вольгой будут дети. И все то, о чем она мечтала — свадьба, выбор имен для новорожденных, — из далекого уже стало совсем близким. Только бы добраться до Плескова!

Дивляну била дрожь, и она жалась к Вольге, стараясь не стучать зубами. Казалось, что ее выход в новую жизнь сродни тому, как если бы она зимой вышла в чисто поле в одной исподке. Ей вспоминалось, как пять лет назад отдавали замуж сестру Святодару: в тот день, когда ее наконец увезли в Вал-город, полдня ушло на всякие обряды, разрывающие связь девушки с ее родом и готовящие ее ко вхождению в другой род. А сколько оберегов на нее навесили Велерада, Милорада и бабка Радуша, тогда еще живая! Бабка, как ведунья, сама отправилась с ней, чтобы в дороге оберегать от порчи и сглаза.

У нее, Дивляны, ничего этого не было. Она вышла из-под защиты рода и чуров, но ничто — пока она не вошла как положено в другой род — ее не заслоняет от всех видимых и невидимых врагов и злыдней. От всех мыслимых бед ее защищает теперь только Вольга, и Дивляна даже в лодье цеплялась за его рукав, будто ей грозила опасность немедленно рухнуть в бездну, если она выпустит эту опору.

— Доберемся! — утешал беглянку Вольга, сжимая ее холодные пальцы в ладони и дыша на них, чтобы согреть немного. — Они ведь не змеи на крыльях огненных, и у них те же лодьи. Хоть на полдня, да опередим их, а нам только бы до дому добраться и ворота закрыть. Не бойся, душа моя, Домагость посердится да перестанет. Не свет ему клином сошелся на Киеве этом, Киев далеко, а мы-то близко!

Он тоже волновался — девку из такого рода умыкнул, это тебе не игрища под кустом! — но все же держался увереннее и бодрее Дивляны. Украсть такую знатную невесту — подвиг впору витязю из кощуны. Отец, князь Судислав, конечно, сперва рассердится, но потом простит. Ведь он, Вольга, не только о себе заботился, но и о чести рода. Какое было бы им уважение, если бы такую невесту у них ради другого князя вырвали из рук? То-то изборские стали бы над плесковскими потешаться — этот упырь лихой, князь Деденя изборский, живот от смеха надорвал бы. А вот не дождется!

Постепенно усталость одолела возбуждение и тревогу. Дивляна то дремала, то вдруг, очнувшись, вглядывалась в темные, освещенные луной берега, в едва различимые фигуры людей на веслах. Не верилось, что это знакомые места, через которые она проезжала и проплывала уже не раз, причем совсем недавно! Вокруг был какой-то чужой, темный мир, и в нем она чувствовала себя потерянной и одинокой.

Ближе к утру она так замерзла, что отчетливо стучала зубами.

— Попроситься бы куда погреться, да ведь тут еще близко, тебя и меня в лицо знают! — говорил Вольга. — Может, хоть к берегу пристать, костер разжечь? А, ребята? А то совсем моя невеста замерзла!

— Отчего же не пристать? — отвечали парни. — Чуток погреться надо, да и нам отдохнуть неплохо.

— Вон, гляди, избушка виднеется! — Кто-то из плесковичей заметил что-то темное над водой. — И подойти можно. Рыбаки, надо думать, живут. Пойдем туда.

Лодья подошла к берегу, Вольга вынес Дивляну, и вскоре она уже сидела на каком-то чурбаке, прижав застывшие ладони к теплому боку маленькой глиняной печки. Избушка оказалась пуста и покинута: то ли хозяева перемерли, то ли переселились куда-то в другое место, но здесь не осталось ничего из пожитков, кроме лавок и пары треснутых горшков. Зато была печка, и ее после некоторых усилий, брани и уговоров удалось растопить.

Отогревшись, Дивляна вдруг поняла, что засыпает и падает, и с этим ничего нельзя было поделать: веки опускались, хоть пальцами держи. Она не спала почти двое суток: прошлую ночь — от радости, эту — в дороге. Очнувшись в очередной раз, девушка обнаружила, что лежит на лавке, завернутая в Вольгин кожух, а тот стоит в дверях и выпроваживает кого-то:

— Пошли вон, дайте девке отдохнуть! Иди в лесу, Выдра, голоси!

Наконец-то ей было тепло, и она заснула, как провалилась, едва коснувшись щекой колючего плаща из толстой шерсти, из которого Вольга сделал ей подушку. Через какое-то время — короткое или долгое, не понять — Дивляна наполовину проснулась и обнаружила, что Вольга лежит рядом с ней, обняв ее и накрывшись тем же кожухом. На узкой лавке вдвоем было тесно, но так даже лучше, потому что в его объятиях ей было восхитительно тепло и приятно. Его присутствие успокаивало, и она заснула снова, прижавшись лицом к его плечу.

После полудня наконец поплыли дальше.

А в Ладоге еще не скоро заметили, что Дивляны нет дома. Лежащего без памяти Велема довольно быстро подобрали Нежата и Сокол и отнесли в дом. Поскольку он тоже был на пиру и там хлебнул медовухи и браги на сосновых побегах, парни, учуяв знакомый запах, решили, что воеводин сын до беспамятства пьян. Посмеиваясь, они сдали его на руки Молчане и Грачу, который и сам был не слишком трезв, а те сняли с Велема пояс и черевьи, уложили на гульбище среди мешков, накрыли овчиной и поставили рядом большой ковшик с водой: проснется — сразу пить захочет.

Очнулся Велем поздно и сквозь шум в голове далеко не сразу вспомнил, что было вчера. Что-то такое с Дивляной… Вроде встретил ее где-то во дворе, куда-то она шла, о чем-то просила… Велем почесался и взвыл, задев свежую шишку на затылке. Куда-то она шла, говорила, что скоро вернется… и кто-то еще там был…

Обнаружив рядом ковшик с водой — собственной работы, с ящеровой головой на ручке, — Велем очень обрадовался и мысленно поблагодарил заботливых домочадцев. Шум в голове понемногу отступал, в глазах яснело. Сходив к реке и умывшись, он почти пришел в себя от свежего воздуха и холодной воды, как вдруг почувствовал тревогу.

— Эй! — Пройдя через сени, Велем стукнул кулаком в дверь истобки. — Проснулись?

— Чего тебе, сынок? — Из-за двери высунулась Молчана. — Ты как? Болит головушка?

— Да нет! — Велем поморщился. Он не так уж сильно вчера набрался, и на похмелье его состояние похоже не было. — Дивляна где?

— Спит еще.

— Спит?

— Спит, а чего такого?

— Ты видела?

— А чего же не видеть? — Молчана в недоумении развела руками. — Глаз у меня нет, что ли?

Она и правда, пока вставала и одевалась, видела на обычном месте Дивляны кого-то под одеялом. Рядом лежала одежда Домагостевой средней дочери, а то, что место Тепляны было пусто и ее одежды не было, женщину не насторожило: она решила, что дочь, которую она обыкновенно будила на заре, сегодня проснулась сама и уже ушла в хлев.

— А-а, — протянул Велем. — Ну ладно, если спит.

— Что, нужна? Отец зовет?

— Да нет вроде. Это я так.

Велем потер лоб и пошел во двор. Что же он не помнит, чем вчера все кончилось, неужели до того набрался? Эдак однажды проснется и не вспомнит, как самого зовут.

Пора было завтракать, а Дивляна все не выходила. Милорада звала ее снизу, и Молчана наконец пошла будить. Наверху она с изумлением застала собственную дочь: Тепляна стояла в одной нижней рубахе, с недоумением глядя на разложенную чужую одежду. Здесь было все, вплоть до вязаных шерстяных чулок, белых, с серой кромкой и шнурком.

— Чой-то ты здесь? — только и спросила ее мать, уверенная, что Тепляна давно встала и ушла по делам. — А Дивляна где? Милорада ее обыскалась.

— Она… здесь была. — Растерянная Тепляна показала на свою овчину. — Сказала, что ей не лежится, согнала меня… А просыпаюсь — нет… Моя-то верхница серая куда подевалась? С красной каемочкой?

— Так это ты там спала? — Начиная понимать, Молчана одной рукой схватилась за щеку, будто у нее враз заболели все зубы, а другой показала на овчину.

— Я… А она — там.

— Ой, Макошь-матушка… Куда же она подевалась-то?

— Не знаю…

— И Велем чтой-то приходил, тоже ее спрашивал… Я говорю — спит, а ее тут и не было?

— Ты ее не видела?

— Я тебя видела. — Молчана кивнула на лежанку. Среди меховых одеял виднелось уютное теплое гнездо, где Тепляна, пригревшись, заспалась на все утро, благо никто не будил. — Думала — она… Ой, что же отец-то с нами сделает!

— Я не знаю… Я ничего не знаю! — От испуга у Тепляны на глаза навернулись слезы. — Она сама! Сама все не спала, ворочалась, то холодно ей, то душно, то перина колет! Согнала меня, говорит, на твоем месте посплю, жених приснится… Ой, матушка!

Всплеснув руками, Молчана кинулась к хозяйке. Милорада поднялась в повалушу, будто глупые челядинки могли не заметить ее дочь под одеялом. Бросив взгляд на верхнюю рубаху и черевьи, в которых Дивляна ходила вчера, хозяйка приказала вывернуть ларь. Все вещи дочери были на месте, все! Значит, ушла она в исчезнувшей одежде Тепляны.

— Чего тут? — В сенях, задрав голову, стоял Велем. Ему было беспокойно, и все утро он краем уха прислушивался к женской суете. Взобравшись по лестнице и увидев Тепляну с рубахой сестры в руках, он переменился в лице: — Что с ней? Где она?

— А ты что ходишь? — быстро спросила Милорада. Она уже не просто подозревала неладное, а была почти уверена в происшедшей беде. — Ты ее видел?

— Вчера видел, совсем на ночь глядя.

— Где?

— Да там. — Велем кивнул в сторону двора. — На ней… Теплянины все одежки были. — Он посмотрел на растерянную дочь Молчаны, которая по-прежнему сидела в нижней рубахе, потому что одеться было не во что.

— Теплянины? — повторила Милорада. — С чего ей наряжаться, ведь не Коляда!

— Вот и я…

— Куда она собралась, голова твоя дубовая? — требовательно спросила мать.

— Сказала, что с Вольгой идет попрощаться…

— И ты ее отпустил? — Милорада в изумлении двинулась на Велема, так что он попятился.

— Нет! — крикнул он. — Не пускал я ее! Она сказала, что попрощается и вернется! Я с ней пошел, чтобы мало ли…

— Ну?

— Видел ее с Вольгой за воротами. Вольгу видел…

— И ты, дубина сучковатая, смолчал? — Мать всплеснула руками, прямо-таки растерявшись от этакой тупости. — Вольга!

— Да я и шагу сделать не успел! — закричал Велем, вдруг вспомнив, чем все кончилось. — Огрели меня по голове, я и не видел кто! То-то у меня шишка на затылке чуть не с кулак, а я подумал, что спьяну грохнулся! Вот!

— Она сбежала! — Милорада скривилась от досады, прикусив губу, и огляделась, будто прямо тут же, в повалуше, искала средство, чтобы поправить дело.

— Нет! Не могла она! Она мне клялась, что вернется! Она не хотела! Если ее увезли, то Вольга увез, а Дивляна не хотела! Ну, Вольга, да я тебе, песий хрен, лишнее-то поотрываю! — Велем стиснул кулаки и зарычал от ярости и досады на собственную глупость. Не зря он так не хотел пускать Дивляну на это свидание. Пожалел сестру, дурень! Он верил, что она не могла сбежать и опозорить род, и не сомневался, что Вольга увез ее силой. Знать бы, он бы сам вышел вместо нее и свернул шею этому…

Милорада уже хотела было послать всю челядь на поиски Дивляны, но вдруг передумала и махнула рукой на Молчану с дочерью:

— А ну молчите обе! И ты не ори! Говорили кому?

— Никому, — сквозь плач произнесла Тепляна. — Только тебе…

— И чтоб молчали обе, как налим под корягой!

— Но как же…

— Где отец? — перебила их Милорада.

— Внизу вроде был…

— Велем, пошли! И молчи, чтоб никто не знал. А вы обе тут сидите и вниз ни ногой!

— Но она не могла…

— Потом разберемся, могла или не могла, а чтоб никто не знал! Иначе мы пропали!

Оставив Велема пока в сенях, хозяйка вошла в истобку с самым невозмутимым видом. Здесь уже сидели поляне во главе со своим веселым воеводой, разряженным, будто жених.

— Ну, как там наша невеста? — поприветствовав ее, осведомился Домагость. — Готова? Сваты ей подарки принесли, не хочет посмотреть?

— Еще как хочет! — весело отозвалась Милорада. — Никак платье не выберет! Одно нехорошо, другое надоело! Как ведь оно бывает! — И она так тепло улыбнулась киевлянам, что те тоже заулыбались и закивали: конечно, невеста волнуется!

— Сейчас придет! — успокоила всех хозяйка. — Пойду потороплю ее!

Она снова вернулась наверх, где еще сидели Молчана с дочерью, и устремилась к ларю.

— Умойся, чучелко! — прикрикнула она на Тепляну, быстро перебирая вещи. — Нет, не надо. Косу только пригладь. Молчанка, бегом вниз, там сидит Ярушка, скажи ей, чтобы дала из большого ларя белую паволоку, в какой она Лелей ходит, и неси сюда. Быстро, быстро, как будто крыша горит!

Когда Молчана вернулась, держа сложенное покрывало, для сохранности завернутое в кусок простого льна, ее дочь Тепляна уже была обряжена в верхнюю рубаху Дивляны из зеленого фризского сукна, с ее пестрым поясом, а Милорада расправляла на ее груди три ожерелья — из разноцветных стеклянных, рыжих сердоликовых и белых хрустальных бусин. За эти бусины и серебряные подвески, за серебряные кольца и браслеты, оказавшиеся на загрубелых от работы руках Тепляны, обеих — и мать, и дочь — можно было легко купить.

— Что это? — Изумленная Молчана застыла на пороге, а хозяйка, не тратя времени на объяснения, взяла у нее из рук сверток.

— А ну, нагнись! — велела она Тепляне и, осторожно развернув драгоценный шелк, накрыла им девушку.

— Ты… что задумала-то, матушка? — дрожащим голосом спросила Молчана.

— А ты сиди здесь и молчи! — сурово приказала хозяйка вместо ответа. — Высунешься или пикнешь — не помилую!

Расправив паволоку, Милорада за руку повела девушку вниз.

— Голоса не подавай, только кивай, если что спросят! — шепотом наставляла она Тепляну по дороге. — Руки из-под покрывала не высовывай — они у тебя как копыта, а Белотур не дурак, догадается. А в остальном не бойся, никто тебя не съест.

Даже если Тепляна и боялась, то возражать, конечно, не смела. Замысел хозяйки выглядел не таким уж безумным: обе девушки были одинакового роста и сложения, а разобрать черты лица под покрывалом, да в полутьме истобки вряд ли получится.

— Вот наша невеста! — с торжеством объявила Милорада, за руку вводя Тепляну в истобку. — Оделась, нарядилась, убралась. А обычай у нас такой, что сговоренная невеста должна под паволокой прятаться, чтобы не сглазил никто.

Яромила вытаращила глаза: что это за новости? Но у нее хватило ума промолчать, и она даже постаралась придать лицу невозмутимое выражение. У Домагостя слегка дрогнули брови, и он взглядом спросил у жены: что это значит? Невесту покрывают только в день свадьбы, но не при сговоре! А Милорада отвела глаза, будто ничего не заметила, — всего случившегося взглядом не расскажешь.

А вот киевлян явление невесты под покрывалом ничуть не смутило. В каждой земле свой обычай, а беречься от сглаза невесте и впрямь надо. Если бы они не были знакомы с дочерями Домагостя, то могли бы опасаться, как бы им не подсунули какую-нибудь курицу щипаную, но Дивляну они уже видели и насчет ее красоты были спокойны. А потому без промедления стали вручать подарки: вино в греческих сосудах, стеклянные кубки, пару косяков цветного шелка, несколько сорочков куницы. Досталось и хозяину, и хозяйке, и их домочадцам.

Подходило время обеда, пора было накрывать столы, и Милорада не могла оставить все на одну челядь в столь ответственный день. Больше всего она заботилась, чтобы никто ни о чем не догадался. Дождавшись, пока муж выйдет, она побежала за ним. Ведь любая заминка делала возвращение истинной невесты все более и более сложным.

— Постой, батюшка! — В сенях Милорада схватила Домагостя за рукав и зашептала в самое ухо: — Беда у нас, девка-то пропала!

— Какая девка? — не понял Домагость.

— Дивлянка. Нету ее нигде, с ночи никто не видел!

— А…

— Это я Теплянку приводила, они ведь будто две ложки одинаковые, твой батюшка как знал — постарался! А Дивлянки нет! Она в Теплянкиной одеже ушла, нарочно девку на свое место подложила.

— А та куда пропала? — воскликнул Домагость, по-прежнему ничего не понимая. — Луни склевали?

— Экий ты, отец, бестолковый! — не сдержалась Милорада, хотя никогда не позволяла себе говорить с мужем так непочтительно. — Сама она ушла! Сама все подстроила, чтобы мы попозже хватились.

— Куда ж она делась?

— Да опомнись, отец! — Милорада в досаде сжала кулаки. — Неужели сам не догадаешься? Кто ее у тебя вот только что просил? Кому ты ее почти что обещал?

— Вольга, что ли? Судиславич?

— Дошло наконец! Доехало! Конечно, с ним! Я заметила, как он еще на пиру поминальном ей все ручки жал, да думала, ладно, пусть утешает, все на глазах ведь! А вон что вышло! Велем видел, как Дивляна к нему ночью шла, видел, что она Теплянкину сряду нацепила, не хотел пускать, а она его уговорила до клети ее выпустить. Ну а там его, дурня, угостили по голове чем-то, он только утром опомнился!

— Вольга, значит! — Домагость посуровел лицом и взялся за бороду. Он никак не предполагал, что дело дойдет до похищения. — Где Велем? Еще кто-нибудь знает?

— Велем да Молчанка с дочерью, больше никто.

— Смотри, чтоб не болтали. И Вельшу ко мне пришли.

Выслушав сына, старейшина первым делом послал его на Святоборов двор. Как и ожидалось, Вольги там не было: хозяин сказал, что плесковский княжич с дружиной уехал еще вчера вечером.

Пока сын ходил, Домагость обдумал происшедшее. Первым его побуждением было грохнуть колотушкой в железное било, висевшее возле гостиного двора, созвать ладожан на вече и потребовать созыва ополчения. Поскольку брак его дочери с Полянским князем был одобрен всей Ладогой и заключался для общей пользы, то он был уже не внутренним делом Витонегова рода, а касался всех волховских словен. Но воевода быстро одумался. Похищение было проявлением Вольгиного своеволия, которое князь Судислав едва ли одобрит, а война с Плесковом Ладоге, ослабленной набегом Игволодовой руси, на пользу не пойдет и успеха не обещает — ведь здесь больше нет отважного и удачливого Одда Хельги с его большой дружиной. Но пусть Дивляну удастся вернуть, а плесковский князь согласится выплатить виру за бесчестье и обиду, — сохранить тайну едва ли удастся. Брак Дивляны с киевским князем не сможет состояться, и все мечты о торговле с греками через низовья Днепра пойдут прахом. Даже если князь Аскольд согласится взять в жены девушку, почти ставшую перед этим женой другого, то едва ли он охотно простит тот обман, что его заочно обручили с подмененной невестой! Скажет, этак вы мне и вместо куниц будете вевериц облезлых совать! А скорее поляне передумают брать за своего князя и дочь Домагостя, и вообще какую-либо из ладожских девушек. Вот и выйдет, что от всего этого выиграет один Вышеслав словенский.

Спасти дело можно было только одним способом — догнать беглецов раньше, чем они достигнут Плескова, и вернуть Дивляну так, чтобы о бегстве знали как можно меньше людей. Хотя и пойдут слухи, но всегда можно сослаться на бабскую болтовню и наветы. Мало ли кому завидно, что Домагость дочь за князя отдает!

Поэтому, когда Велем вернулся от Святобора, Домагость сразу приказал ему собираться в дорогу.

— Ты ее упустил, ты и ворочай. Парней возьми с собой, десятка три. У Вольги дружины с полтора десятка, и если догоните раньше, чем до Плескова доберутся, то одолеете. А не сумеешь — не миновать нам либо бесчестья, либо рати с Плесковом. Да своей-то дружине не говори пока, в чем дело. И братьям не говори.

— Я скажу, что он Теплянку увез, — предложил Велем. — Девка ведь в ее платье одета.

— Дело говоришь! — Домагость кивнул.

Велем пошел было прочь, но тут же обернулся.

— А может, ну ее? — вдруг сказал он, поглядев на отца. — Мне сдается, доброй волей она сбежала. И сряду Теплянкину она сама надела, а свою оставила — по всему видать, заранее все придумала. Может, пусть себе едет? Она ведь с прошлой осени Вольгу во сне видит, и он ради нее как старался, себя не жалел… Может, пусть? Любовь ведь не волос, с головы не выдернешь.

— А поляне?

— А им Тепляну отдадим. Она почти такая же, они их обеих не знают, авось не догадаются. И рода она тоже нашего.

Домагость на мгновение задумался, потом в сердцах бросил, сердясь еще и на себя, что хоть на миг допустил такую мысль:

— Тьфу на тебя! Чего придумал! Хочешь, чтобы не твоей матери и отца дочь, а дочь робы безродной киевской княгиней стала? Чтобы робичи в киеве правили, а не твои сестричи? Про любовь еще рассуждать мне будет!

— Так ведь вроде она тоже от деда Ви… — начал было Велем, но увидел лицо своего отца и отступил: — Все, все! Уже иду!

Велем собрался в дорогу быстро; весь тот день он не знал покоя, руки чесались от негодования и жажды взять Вольгу за горло, и даже разбитая во второй битве с Игволодом бровь снова разболелась. Ладожские парни с охотой откликнулись на призыв своего вожака и баяльника: в них еще горел боевой дух, а тут налицо была обида, предательство бывшего боевого товарища — ведь плесковский княжич умыкнул девку из Домагостева дома!

— Это он от обиды, что ему Дивляну не отдали! — толковали между собой парни. — Не ту, так хоть какую!

— Да я его, гада… — Несчастный Нежата, думавший, что увезли его девушку, сжимал кулаки и кривился, будто сейчас заплачет от ярости. — Да удавлю, как увижу!

На протяжении первого перехода вверх по Волхову беглецов никто не видел, но это Велема не удивляло: они ведь прошли эту часть пути ночью. В Дубовике сестра Доброчеста и ее тамошняя родня приняли беду близко к сердцу, зять Радила и сваты предложили помощь в поимке похитителя. Но Велем отказался: он надеялся справиться сам, а если взять с собой Радилу с братьями, то те неминуемо узнают, что похищена вовсе не Тепляна.

— А то смотри! — уговаривал Радила. — Моих бы сестер кто тронул, я бы его в колесо скрутил и в Волхов с обрыва пустил, а твои сестры все равно что мои! Поспешай, Велько, пошли тебе Волхов легкой воды, и спуску не давай!

В более дальних селах Велем настойчиво отыскивал следы, описывал внешность Дивляны и одежду Тепляны. В отдалении от Ладоги девушек не так хорошо знали в лицо, и разоблачить ложь никто здесь не мог.

Ему охотно помогали, и вскоре он напал на след. Через два перехода беглецы стали ночевать в жилых местах, и в двух прибрежных селах девушку видели. В одном месте даже узнали плесковского княжича Вольгу, который ее вез, но, обратив внимание на бедную одежду и одиночество среди парней, приняли Дивляну за купленную в Ладоге робу. Узнав, что они ночевали вместе, Велем стиснул зубы и тихо выругался про себя. Он понимал, что и раньше Вольга и Дивляна не просто так цветочки собирали и веночки плели, но теперь появились свидетели, причем посторонние. И если правда о том, кто была эта «роба», когда-нибудь выплывет наружу, то Домагостю волей-неволей придется мстить Судиславову роду за бесчестье. И Велему еще сильнее захотелось поскорее заполучить сестру в руки, чтобы не допустить дальнейшей огласки.

В распоряжении тех, кто убегал, и тех, кто за ними гнался, были одни и те же средства: лодья на веслах, иногда под парусом, если ветер был попутный. Имея больше людей, Велем мог чаще менять гребцов и надеялся, что движется быстрее Вольги. Тем не менее он весь измаялся и сам сидел на веслах, чтобы хоть как-то отвлечься и успокоить совесть, но не переставал последними словами ругать себя за дурость. Он готов был на все, и если бы сейчас Волхов надумал идти вспять, только бы обрадовался этому суровому знамению, которое заодно быстрее понесло бы его к цели. Велем терзался мыслью о том, что он мог все это предотвратить, если бы не выпустил Дивляну в тот вечер из дома. Она же была в его руках, ему ничего не стоило прикрикнуть и послать ее наверх спать! И сторожить до утра внизу, чтобы не сбежала, да еще братьев позвать! Попробовал бы тогда Вольга сунуться в дом! Понимая, что он сам виноват в случившемся, Велем не представлял, как сможет вернуться в Ладогу без Дивляны. Лучше тогда утопиться!

— Ничего, брат, догоним! — утешали его и Нежату то Опенок, то Осташка. — Куда он денется, река одна и дорога тут одна.

— А уж поймаем, тут мы ему спуску не дадим! — обещал Стояня и делал такие движения огромными кулаками, будто скручивал что-то. После потери в бою двух зубов он стал несколько пришепетывать, но решимости не утратил.

А Волхов между тем кончался, впереди было озеро Ильмерь, а за ним река Шелонь, которая выводила прямиком во владения плесковского князя.

Глава 13

Первой целью Вольги было добраться не до родного Плескова, до которого было не менее двух седмиц дороги, а до Словенска. Здесь жила замужем, в роду старейшины Вышеслава, его родная сестра Любозвана. Старше его на год, она была сговорена с Прибыней Вышеславичем еще года три назад, и вот наконец прошлой осенью старики обо всем договорились и свадьба состоялась — та самая свадьба, на которой он впервые увидел Дивляну. С единственной сестрой Вольга всегда жил дружно и теперь мог смело рассчитывать на ее помощь.

Да и помощь им нужна была не только по причине бегства. Целые дни проводя на реке, на холодном речном ветру, иной раз под дождем, от которого не спасал и кусок кожи, почти всегда с промокшими ногами, Дивляна в последние сутки расхворалась. Ее мучил кашель, бил озноб, и Вольга не на шутку испугался, что невеста не доедет до дому живой. Дивляна уверяла, что может продолжать путь и подремлет на дне лодьи, но Вольга решил остановиться. В селе, где их весь день удерживали упорный ветер и дождь, он попросил хозяев истопить баню. Хозяйка попарила Дивляну с травками, потом растерла медвежьим жиром, напоила малиной с медом и уложила спать, закутав в большую шкуру от того же медведя.

— Хочешь ехать — поезжай! — сказала Дивляне эта суровая рослая женщина, наглухо замотанная в серый платок, чем-то похожая на медведицу. — Только живой не доедешь, на Ильмере и похоронят. Вон хозяин у тебя какой добрый, заботится о тебе, а ты, дура, счастья своего не видишь!

Дивляна, слишком слабая, чтобы спорить, сдалась и заснула. Она понимала, что старостиха права и что вместо свадьбы ей светит крада, куда она и ляжет, как полагается девушкам, в наряде невесты. Уж лучше одну ночь полечиться, чем со всех ног примчаться на тот свет.

Наутро Дивляна чувствовала себя лучше, только глаза немного болели, и она решилась продолжать путь. Впереди был Словенск. Вольга понимал, что лучше всего было бы везти девушку прямо туда, чтобы немедленно поручить заботам своей сестры и ее прислужниц. Однако кроме его сестры в Словенске жило еще немало народа. Даже новоявленным родичам Вольга не мог полностью доверять. Не будучи дураком, за время пути он обдумал свое положение и понял: в этом сложном деле у словенского старейшины Вышеслава свои выгоды, и являться в Словенск с такой дорогостоящей невестой, как Дивомила Домагостевна, было бы глупой неосторожностью. С одной стороны, Вышеслав сам хотел отдать дочь киевским сватам — у него их, дочерей, подросло уже пять или шесть. А значит, он только обрадуется, если ладожская невеста сбежит и полянам не достанется. Но прежде чем бросаться к нему за помощью, Вольга хотел поговорить с сестрой и спросить у нее совета, как теперь поступить.

Не доезжая немного до Словенска, Вольга остановился в лесу неподалеку от берега. Дивляна старалась сохранять бодрость и держаться как ни в чем не бывало, но свет резал глаза, а переносицу и лоб над бровями ломило так, что даже голову держать прямо становилось все труднее. Для нее наскоро соорудили шалаш, постелили на землю охапки травы, еловые лапы, поверх них пару овчин, чтобы она могла отдохнуть. С девушкой Вольга оставил всего двоих: Невера и Загора. Никакой опасности ей здесь грозить не должно, а если он явится в Словенск без дружины, с которой уехал, это вызовет лишние мысли и подозрения.

Поцеловав горячую от жара невесту и еще раз наказав парням смотреть за ней во все глаза, Вольга уехал в Словенск. Дивляна дремала на овчине в полутьме шалаша. После недолгого облегчения девушке вновь стало хуже: правильно та баба в сельце говорила, что подниматься ей нельзя. Но и ждать нельзя было тоже, поэтому беглецы не послушались умного совета. Боль переместилась за уши и на затылок, Дивляне было то жарко, то холодно. Время от времени неглубоко засыпая, а затем ненадолго приходя в себя, Дивляна не могла понять, что с ней и где она. Ей все мерещилось, что на голове у нее опять надет тяжелый железный варяжский шлем: боль давила, не давая поднять веки. А вокруг был мокрый от дождя лес, с ветвей капало, овчина и два шерстяных плаща, которыми ее укрыли, постепенно пропитывались влагой, источая резкий запах мокрой шерсти. Было прохладно, и парни уже не раз предлагали девушке развести огонь, но она не разрешала, опасаясь выдать местным их присутствие. Вольга уже вот-вот вернется… Но Дивляна никак не могла понять, давно ли он ее оставил; то казалось, будто уже и день скоро кончится, а то — что Вольга ушел совсем недавно, а значит, даже до Словенска еще не добрался. Она не знала, долго ли спала или теряла сознание лишь на мгновение; иной раз ей вдруг мерещилось, что она лежит в этом влажном шатре уже несколько дней, что никто никогда за ней не придет и она останется здесь, пока не умрет…

Но больше всего девушку угнетала мысль о том, что этот недуг — неизбежное следствие побега. Сами боги наказали ее за то, что она пошла против воли отца, сбежала, бросила свой род. Но и род жениха ее еще не принял под свою защиту, и сейчас она открыта для всех бед и хворей, носящихся между землей и небом. Не зря столько сил тратится на обережение невесты, отошедшей от одного рода и от девичьей стаи, но еще не приставшей к другому роду и стае молодух — на важнейшем переломе жизненного пути она особенно уязвима для всякого зла. А ее, Дивляну, не оберегает никто, чуры отвернулись, разгневанные ее своеволием… Боги не дают ей бежать, задерживают и не позволят сдвинуться с места, пока посланцы из Ладоги ее не нагонят… Теперь она понимала, почему говорят, что человек без рода точно сухой лист, оторванный от ветки. Та пропасть, что мерещилась ей позади, теперь была и впереди тоже, преграждая путь и не пуская дальше. И от этих мыслей становилось так тоскливо, что Дивляна пыталась заснуть, спрятаться хоть в сон, лишь бы не видеть перед собой этой пропасти. Вот что значит выйти из-под защиты рода — проживешь не дольше, чем новорожденный детеныш без матери! Казалось, ее сила, здоровье, удача — все осталось в Ладоге, потому что это были не ее собственные сила и удача, а общие, всего рода, но она ушла, не взяв свой кусочек, который род не выделил ей.

Девушка забывалась в горячечной полудреме, ей мерещилось, что она дома, в Ладоге, что рядом мать, и Яромила, и даже бабка Радуша, и от сознания, что она в надежных руках, постепенно успокаивалась. Откуда-то долетал голос матери: та пела «травяную песню», с которой всегда собирала травы в лесу и которую сопровождавшие ее дочери отлично знали.

Уж ты гой еси Мать Сыра Земля,

Мати ты нам еси родная,

Всех ты нас породила,

Воспоила, воскормила,

Да угодьем наделила.

Для людей, своих детей

Да злак всякий напоила,

В пользу лихо отгоняти

Да во здраву помогати

Повели с себя собрати…

Запах леса и влаги, поющий голос, знакомые слова вызвали в памяти много таких вот дней, проведенных в лесу; Дивляне уже казалось, что ей снова лет двенадцать-тринадцать, они собирают травы, а вокруг сестры, родные и двоюродные, и мать, и вуйка Велерада, и еще какие-то близкие женщины…

В пользу лихо отгоняти

Да во здраву помогати…

— снова и снова звучало в голове, повторяясь с болезненной навязчивостью. Она будто видела сон: мать в подоткнутой красной поневе в частую клетку, с венком вместо ожерелья на груди, ее загорелые руки, особым серпом подсекающие стебли порез-травы, на длину ладони от верхушки; за ней Яромила несет огромную охапку стеблей с белыми соцветиями, обернутую чистым полотном. Вспомнилось, как они с Веснавкой и Хвалинкой делали кукол из трав и цветов во время этих лесных походов, как Велеська однажды потерялась и была найдена по оглушительному реву, который та же дура Хвалинка приняла за медвежий… Белые головки порез-травы, меленькие цветочки, острые тонкие листики, одуряющий запах, и кажется, что вся она обложена грудами порез-травы. Вид ее и запах были такими четкими, резкими и неотвязными, как бывает в бреду.

— Плохо твое дело, девушка, — сказала мать, касаясь ее лба сухой жесткой рукой, и на Дивляну опять повеяло запахом свежих стеблей порез-травы.

Она хотела сказать, что вовсе не плохо, что сейчас они уберут кукол и будут собирать травы… и спохватилась, что серпа у нее нет, и испугалась, что потеряла его в лесу… или вовсе не брала с собой… Да и какие куклы — она ведь давно уже взрослая…

— Я помню, я все помню, — забормотала Дивляна. Перед ней проходил один из многочисленных дней в летнем лесу, когда бабка Радуша и мать обучали их с Яромилой и прочими сестрами зелейной премудрости. — Порез-трава еще зовется кровавник, а еще белоголов. Если свежим соком рану смазать, то кровь уймется и заживет быстро. От почечника настой помогает, от простудной лихорадки, если смешать рябину-ягоду, порез-траву, шипину, нивяницу, зверобой, лопух… От хворей в животе, от женских кровавых недугов…

Боги не дали Дивляне истинного дара зелейницы, которая умеет говорить с травами и деревьями и которой те сами рассказывают, от каких хворей они помогают и как ими пользоваться. Но она легко запоминала свойства трав и могла приготовить отвары и настои от многих болезней. Она все помнит… чем же мать недовольна?

— Так и помереть недолго, если Огневицу вовремя не прогнать, — продолжала мать. Только голос ее звучал как-то необычно…

Наконец Дивляна очнулась и осознала, что лежит в шалаше в чужом лесу. Откуда здесь взяться Милораде? Дивляна удивилась, и испугалась, и все же обрадовалась ей, и тут окончательно опомнилась и поняла, что это вовсе не ее мать над ней склоняется, — хотя кто-то очень похожий. Женщина уже не молодая, но еще далекая от дряхлости, крепкая и сильная, загорелая, с мелкими морщинками в уголках глаз и натруженными, коричневыми от солнца руками, в рогатом уборе жрицы, и завеска ее расшита священными знаками небесных божеств. Понева темная, в крупную клетку, поясок узкий и черный — значит, она хоть и не вдова, но уже женила старшего из своих детей и сама рожать больше не собирается. Покачивались бронзовые подвески, прикрепленные к крупным кольцам ее убора, даже позвякивали слегка. От нее действительно исходил запах свежего сока порез-травы. Ну, да ведь она цветет сейчас и время ее собирать, а на луговинах вдоль реки ее растет видимо-невидимо — так и тянулась сплошной белой полосой, пока плыли мимо.

— Кто ты? — От испуга Дивляна даже села, но тут же привалилась к жердям шалаша и снова опустилась на жесткую подушку из свернутого плаща. У нее не было сил даже держать голову, виски ломило.

— Я-то — Добролюта Мирославна, жрица Перыни. А ты-то кто?

Женщина окинула Дивляну взглядом. Белая девичья рубаха, теплая шерстяная верхница, красный узкий поясок, мелкие полоски узоров по подолу — видно, что низкого рода. И все же Добролюта насторожилась: что-то мерцало и посвечивало вокруг чела лежащей девушки, рожденной в неволе, если верить сряде, и не давало верить.

— Я… — Дивляна заметила, как женщина осмотрела ее одежду, вспомнила, что на ней сряда Тепляны и что ее именем она называлась все время своего бегства. — Я — Тепляна… дочь… Витонега… из Ладоги…

Она боялась называть имя своего деда, но прямо отказать в ответе жрице Перыни не смела. Да и лгать особого смысла не было — родовые знаки вышиты на подоле рубахи, и жрица-ведунья сразу поймет, что к чему.

— Витонега! — Добролюта подняла брови. — Вот где привелось родню найти!

— Родню?

— Витонегова матушка, Доброчеста Гостивитовна, была сестрой моей бабки Благочесты, младшей Гостивитовой дочери. Бабка твоя — моей бабки сестра, а ты мне сестра троюродная. Да ты совсем плоха, родная моя, себя не помнишь. — Добролюта опять положила руку ей на лоб и покачала головой. — Как же занесло тебя сюда, в такую даль от рода, да еще больную! Простыла?

— Простыла… На реке продуло…

— Где же твои все?

— В Ладоге…

— А эти кто? — Добролюта оглянулась.

Дивляна с трудом повернула голову и проследила за ее взглядом, брошенным на Невера и Загора. Оба парня стояли рядом и вид имели недоуменный и растерянный — им велели охранять невесту княжича, но не могли же они драться с женщиной, жрицей высокого посвящения. В глубине души они даже радовались появлению Добролюты и трех ее товарок, собиравших возле реки порез-траву. Видя, что Дивляне снова плохо, оба парня отчаянно боялись, как бы она не умерла у них на руках, но что делать и чем помочь, не знали.

Три незнакомых женщины сидели на земле, отдыхая среди охапок порез-травы: две были тоже средних лет, одна — старуха в черной поневе в крупную клетку. Белые соцветия источали резкий запах, заполнивший всю поляну. Свою добычу травницы заворачивали в полотно, точно так же, как это делали ладожские женщины.

— А эти… из Плескова, — сбивчиво ответила Дивляна, не зная, что говорить. — Это жениха моего товарищи… А сам он в Словенск поехал, к сестре…

— Чего же тебя с собой не взял? — Добролюта смекнула, что парень и девушка из разных родов, которые путешествуют вместе в недолгом времени после Купалы, могут быть только женихом и невестой, соединившимися вопреки воле родителей. — Или боится родичам на глаза показать?

— Ну… — Дивляна опустила веки и замерла. Голова была очень тяжелой, разговор давался с трудом.

— Вот что! — Добролюта решительно встала. — Вы, ребята, поднимайте девушку, а ты, Тишанка, приведи-ка челн сюда поближе. Заберем ее к себе. И родню мою не годится в лесу бросать, да и лечить ее надо. Тут пропадет, застудится еще хуже, чем есть.

Невер с Загором переглянулись, но возражать не стали. Дивляна очень нуждалась в помощи и лечении, да и спорить со жрицами они не смели. Загор, как более сильный, поднял девушку на руки и вслед за женщинами пошел к берегу. Там неподалеку стояли три челна, на которых те приплыли, и в один из них, самый большой, Добролюта велела положить Дивляну. Не забыв и собранные травы, все разместились и поплыли вдоль берега к устью Волхова, вытекавшего из Ильмерь-озера неподалеку отсюда.

В святилище Перыни Дивляна была один раз, во время той самой свадьбы. Новобрачные отправились сюда за благословением, и тогда здесь на всех жертвенниках и во рву пылали огни, толпилось множество народа, жрицы ходили в нарядных срядах, одна, помнится, даже с медвежьей личиной и в медвежьей шкуре… Но никого из служительниц Перыни Дивляна не запомнила — уже тогда она больше оглядывалась на Вольгу. Если бы ее мысли не были заняты им, она непременно обратила бы внимание на этих женщин, тем более что они в родстве. Но отношения между словенскими и ладожскими потомками старого князя Гостивита, с равными правами претендующими на его наследие, были прохладными, и до той свадьбы Дивляна никого из Вышеславовой семьи даже в лицо не знала. Но и сейчас она не могла как следует разглядеть Добролюту, приходившуюся ей на самом деле не троюродной сестрой, а троюродной теткой, — голова болела, веки были тяжелыми, свет резал глаза. Часто нападали приступы кашля, от которого болело в груди и сердце колотилось так, будто сейчас лопнет. Добролюта, сама орудующая веслом, посматривала на нее с тревогой и бормотала что-то успокаивающее.

Плыли в ту же сторону — вверх по Волхову, в сторону Ильмеря. Не доезжая до устья совсем немного, меньше версты, увидели Словенск, а в полутысяче шагов от него — святилище Перынь. Остатков сознания Дивляны еще хватило, чтобы обеспокоиться: не стоило бы ей показываться в такой близи от Вышеславовых владений! Здесь ее видели и могут узнать! Но она была слишком слаба, чтобы возражать. Помощь и уход ей жизненно необходимы, она лежит на дне челнока, может, никто ее и не увидит.

Челны прошли мимо Словенска — обширного поселения, вытянувшегося вдоль мелкой речки Прость; Добролюта и другая женщина махали кому-то на берегу, видимо отвечая на приветствия. Потом пристали к берегу; Загор, снова подняв Дивляну, понес ее куда-то. Очнулась она уже у него на руках; в челне она не то заснула, не то впала в забытье и теперь не знала даже, долго ли плыли. Девушка помнила, что само святилище расположено не очень далеко от берега, и действительно, ее довольно быстро принесли в какую-то избу и уложили на лавку. Это было жилище перынских жриц, состоящее из нескольких избушек, расположенных у подножия холма.

Здесь, по преданиям, еще до прихода на Ильмерь Словена с его родом поклонялись богам чудины. Возвышающийся над довольно ровной местностью холм, который во время половодья превращался в остров, находился на перекрестке трех стихий: земли, воды и воздуха — и, не принадлежа ни одному из миров, тем самым мог служить местом их встречи. Вслед за чудинами словены почитали Волхов-батюшку, который являлся им в образе огромного ящера. Но Ящеру-Волхову святилищ не ставили и идолов в его честь не вырезали — зачем, когда сам он, большая могучая река, находился здесь же, был доступен для взоров, принимал жертвы и одаривал в ответ? В святилище служили богам земли — самой Матери Сырой Земле, которую здесь называли именем Перынь и считали матерью громовержца Перуна. Идол Перыни стоял посередине площадки главного святилища, располагавшегося на вершине холма. Его окружал широкий ров, в котором было сделано восемь углублений, похожих на лепестки. Вместе они образовывали восьмиконечный крест-цветок — древний знак единения двух начал, мужского и женского, земли и воды, а еще плода-зародыша. В углублениях лепестков во время праздников зажигали священные огни, призванные очистить место принесения жертв и отделить небесное пространство от земного, и эти огни были хорошо видны и с Волхова, и с Ильмеря. С той стороны, что смотрела на Волхов, священный огонь поддерживался всегда. Перед идолом был округлый жертвенник, сложенный из камней, а по сторонам от главного жертвенника располагались жертвенники Лады и Лели-Огнедевы.

Жрицы жили в Перыни постоянно только в теплую половину года, когда богини земли не спят, а на зиму женщины возвращались в свои роды, к семьям. Обычно в святилище трех богинь насчитывалось девять жриц, но сейчас было только восемь: с тех пор как умерла старая ворожея бабка Божила, подходящей замены ей пока не нашлось. Мечебора, женщина средних лет, невысокая, слегка полноватая, происходила из знатного рода с Ярилиной горы — поселения, что на речке Варяжке, неподалеку отсюда. Небольшой городок там построили с полсотни лет назад варяги, а после их изгнания заняли предки Мечеборы. Из их рода происходило немало умелых мастеров и мудрых волхвов, которые, по родовым преданиям, принесли священные знания с далекой реки Дунай. Мечебора вышла замуж в Словенск и на зиму возвращалась жить туда, а летом обитала в Перыни.

За травами с Добролютой она не пошла. В святилище они в это утро оставались втроем: она, волхва Боровита и Томилица, молоденькая девушка, наделенная дивным даром видеть вещие сны. Вдвоем с Томилицей Мечебора в это утро принялась наводить порядок. В Купалу и последующую неделю в Перынь несли множество даров — венки, пищу в горшочках, караваи, завернутые в вышитые рушники, и по узорам вышивки знающая жрица сразу могла сказать, от которого из окрестных родов этот дар, сколько в нем людей, мужчин, женщин и детей, а также то, о чем просят богинь. Впрочем, тут большого разнообразия не было: все хотят здоровья родичам, обильного урожая, хорошего улова, рождения многочисленного потомства, счастья и радости.

Однако за прошедшие дни венки увяли, пища попортилась, караваи засохли. Пришло время все это убирать. Мечебора и Томилица собирали подношения, переносили к Волхову и бросали в воду с особым приговором. Горшки сразу тонули, а венки и караваи уносило течением в подзакатную сторону, в Закрайный Мир.

Покончив с этим, Мечебора взяла метлу и принялась мести вымощенные камнем площадки жертвенников — сначала у Лады, потом у Лели. Выметя половину, она услышала голоса и оглянулась: внизу под холмом пристали челны, надо думать, Добролюта воротилась, — Мечебора различила знакомые фигуры. Но с ними был кто-то еще. Вроде какие-то два парня, и один из них нес на руках девушку. Девушка лежала как неживая, только коса свисала. Видно, в каком-то селе по пути просили посмотреть больную, а та оказалась так плоха, что Добролюта решилась забрать ее в Перынь. Такое изредка, но случалось, если жрицы находили, что благодетельная сила священного места поможет больному обрести силу и здоровье.

Отвернувшись, Мечебора вновь принялась мести. И вдруг что-то будто толкнуло ее. Она подняла глаза и застыла, не веря тому, что увидела. На жертвеннике Лели горел огонь. Кругом было пусто — только идолы богинь, белая фигурка Томилицы внизу возле избушек, она сама… и пламя перед жертвенником, как живое существо, вдруг явившееся из ниоткуда, как и положено приходить вестнику воли богов.

Мечебора застыла, опираясь на метлу и не в силах оторвать взгляд от зрелища, которого, по рассказам старших, никто не видел уже около семи десятков лет. Потом она сделала неуверенный шаг и робко протянула руку к огню. Ладонь ощутила тепло. Ближе подойти Мечебора не посмела, но уверилась, что ей не мерещится. Попятившись, она вышла с мощенной камнем круглой площадки вокруг капа, не отрывая зачарованного взгляда от огня, а там выронила метлу и бегом бросилась к избушкам.

Дивляну тем временем принесли в одно из жилищ — оно принадлежало Добролюте, и для больных тут имелась особая скамья. И едва все успели войти, как дверь снова распахнулась и внутрь влетела девушка — одетая просто, но с ожерельем из десятка глазастых стеклянных бусин, с серебряными кольцами у висков, что говорило о немалом богатстве ее семьи. Не замечая Дивляны, вошедшая сразу подбежала к Добролюте и быстро, возбужденно заговорила:

— Стрыйка Добрана! Наконец-то, уж я тебя жду здесь, жду, все глаза проглядела!

— А ты не ждала бы, а ехала с нами! — отозвалась Добролюта, вытирая руки, пахнущие порез-травой. — Или я тебя не звала?

— Ты не слышала, что случилось? — пропустив ее слова мимо ушей, продолжала девушка. — К Судиславне брат приехал! Вольга Судиславич! Сам приехал, с дружиной, вот только что!

Услышав имя Вольги, Дивляна попыталась поднять голову. Добролюта при этом имени оглянулась на нее, вспомнив, что найденная в лесу девушка тоже о нем упоминала. Гостья проследила за ее взглядом.

— А это кто? — удивилась она.

— В лесу подобрали, — хмыкнула Тиховея, та, что была с Добролютой на челне. — Вроде гриб, а какой, не разберу, надо у бабки Кореницы спросить.

— Это сестра моя, Тепляна, Витонегова дочь, — ответила Добролюта. — Ты не суйся к ней, Острянка, а то еще лихоманку подцепишь. Сейчас Боровита придет, поглядит, что за хворь.

Девушка попятилась.

— Какая такая Тепляна? — недоверчиво спросила она, из осторожности не подходя ближе и пытаясь издалека разглядеть незнакомку, лежащую в густой полутьме избы, где свет проникал только через небольшое окошко с наполовину отодвинутой заслонкой.

— Витонегова дочь. Доброчесты внучка, моей бабки, а твоей прабабки. Из Ладоги.

— У Витонега разве есть такие дочери? Была вроде одна, да та тебя должна быть старше, а эта вон — с косой.

— Под старость он ее родил, а мать ее — челядинка.

— А! — Остряна сразу отвернулась. — Так ты слышала? Вольга Судиславич к сестре приехал. Из Ладоги сам, а зачем — не говорит.

— Домой, видно, собрался. Он ведь в Ладоге с русью воевал? Вот навоевался, да и домой.

— Нет, стрыйка, темнят они что-то! Он ни к отцу не ходил, ни к кому другому — к Судиславне сразу, она и девок выгнала, шепчутся о чем-то. Погадай, а? Чего ему тут надо?

— А тебе что за печаль? — отозвалась Добролюта. За это время она разожгла огонь в печи и поставила на нее небольшой горшок с водой, а теперь раскладывала на столе травы из мешочков.

Стукнула дверь, распахнувшись в сени, будто кто-то дернул ее изо всех сил, и задыхающийся женский голос позвал:

— Добролюта! Ты не видела! Лелин огонь загорелся! Сам загорелся!

Все сразу обернулись в немом изумлении и недоверии.

— Горит! — возбужденно подтвердила Мечебора, стоя на пороге. — Сама глазам не поверила! Мету возле капа, вдруг глядь — горит!

По избе прокатилась волна возгласов: все сразу подхватились и гурьбой кинулись наружу — смотреть чудо, которого ждали так давно, что уже почти перестали верить.

— О Перынь! — Добролюта, первой подбежав, застыла в нескольких шагах от идола, не сводя глаз с пылающего огня. Уже много лет здесь раскладывали дрова, заменяемые на новые по мере необходимости, но при жизни трех поколений, в течение почти семидесяти лет, со времен юности ее бабки Благочесты, никто не видел здесь пламени, зажженного волей богов, без участия человеческих рук!

Издавна у приильмерских словен было в обычае почитать Дев Ильмеря, но избирали их не люди, а сами боги. Девушка, на которую падало благословение богов, считалась земным воплощением Огнедевы, богини солнца, и одновременно еще одной сутью богини Лели — ведь именно на День Богов, когда солнце день ото дня набирает силу и свет преобладает над ночной тьмой, выпадает расцвет сил и богини весны. Неся в себе благословение, Леля-Огнедева бывала невестой и жертвой Волхову-Ящеру в случае неурожаев или иных бедствий. Но пока те бедствия не пришли, она обладала среди приильмерских словен властью и могуществом, сравнимыми с властью словенского князя. Как правило, Девой Ильмерой становилась одна из девушек княжьего рода, из потомков самого Словена. После того как прежняя Огнедева выходила замуж (или отправлялась к своему подводному повелителю, что, к счастью, случалось гораздо реже), выбиралась новая — из ее младших родственниц. Девушки от двенадцати лет, состоящие в родстве со Словеном, являлись к жертвеннику Лели, вставали в круг и водили хоровод с песней. Потом они по очереди приближались и возлагали на камень свои венки. И вдруг перед жертвенником сам собой вспыхивал огонь — та, которая в это время стояла возле него, и становилась новой Девой Ильмерой.

Но после замужества Благочесты, последней дочери последнего законного словенского князя Гостивита, новой Огнедевы избрано не было. Напрасно юные девушки из родов потомков Словена или иные подносили Леле венки. Обряд проводился каждый год, но вот уже почти семь десятков лет Дева Ильмера, избираемая на весенние праздники, не считалась настоящей и не имела за пределами праздников никакого влияния.

Особенно это огорчало старейшину Вышеслава. С тех пор как русины Люта Кровавого были изгнаны из Ладоги и других волховских городков, он не шутя задумался о том, чтобы стать новым словенским князем. Он происходил из Гостивитова рода, а теперь был и родичем плесковского князя Судислава. Еще немного — и во всем словенском племени никто не сможет соперничать с ним в знатности рода, влиянии и могуществе. Есди бы только привлечь на свою сторону и всех волхвов… Его родная сестра Добролюта была одной из старших жриц Перыни, но не поддерживала брата в его стремлении провозгласить Девой Ильмерой одну из своих дочерей. И ладно бы для своих место берегла, — но самой Добролюте боги послали четверых сыновей, для кого же ей постараться, как не для одной из родных племянниц? Пусть они не так чтобы красивы лицом, но ведь они — правнучки Благочесты, истинной Девы Ильмеры!

Но Леля не зажигала огня на жертвеннике, когда к нему приближались Боговеда, названная в честь прабабки Благочеста, которой даже священное родовое имя не помогало, Миросвета или Остролада, четвертая из шести дочерей. А Добролюта ни за что не соглашалась поспособствовать чуду ради чести и славы рода — а ведь могла бы! Что ей стоило?

На самом деле Добролюта тоже хотела увидеть огонь на Лелином жертвеннике, но, как волхва, ни за что не посмела бы подделать знак божественной воли и тем оскорбить Рожаниц. Ее не менее других удручало то, что уже семь десятилетий огонь не горит.

Неужели словене чем-то так разгневали богов, что те навсегда лишили их благословения? Пошли даже слухи, что-де боги оставили Перынь и нужно искать другое священное место… Но против этой мысли решительно выступал Вышеслав: если главное племенное святилище словен окажется не в Перыни, в полутысяче шагов от Словенска, а в другом месте, то половина его власти и влияния перейдут к тамошним старейшинам — и тогда уже они будут решать, кого допускать к принесению жертв, а кого нет, то есть, по существу, распоряжаться благословением богов. А на это он не мог согласиться, особенно теперь, когда до заветного княжеского кия оставались каких-то полшага.

И вот огонь загорелся. Загорелся сам. В этот обычный хмурый и холодный день в середине месяца липеня, когда бабка Кореница разбудила всех с утра и заявила, что порез-трава в особую силу вошла и надо идти делать запасы. Порез-трава цветет долго, но и собрать ее нужно много — она помогает от десятка различных хворей, мужских и женских, от лихорадок и кровотечений, и все, кто не сделал собственных запасов, пойдут за ней в Перынь. А бабка Кореница была настоящей травницей: сама трава сообщала ей день, наиболее подходящий для сбора, а уж она объявляла всем прочим.

Знали бы они, когда поутру садились в челны, что сегодня к ильмерским словенам впервые за семьдесят лет явится Дева Ильмера!

— Она пришла! — воскликнула Мечебора. — Пришла, выходит, да, матушка? Только где же она?

Пламя стало медленно угасать и вот совсем сникло. Боги убедились, что люди увидели их знак и правильно его поняли. Но на лице Добролюты, молча оглядевшей потрясенных товарок — Мечебору, Тиховею, прибежавшую из своей избы бабку Кореницу, травницу Девясилу с пучком той же порез-травы в руках, — было в основном недоумение.

— Так это же я пришла! — заявила Остряна. От этой мысли ее растерянное лицо оживилось, на нем проступило выражение недоверчивого восторга. Уже не первый год она добивалась этой чести, надеялась, что боги наконец-то укажут на нее, и вот знак был получен! — Стрыйка, ведь это я как раз пришла!

— Да ты сюда через день бегаешь! — немного опомнившись, с сомнением произнесла Добролюта. — И боги молчали.

— Так, может, я теперь достойна стала!

— Подойди! — Добролюта кивнула ей на жертвенник. — Если это ты, то пусть снова возгорится огонь Девы Ильмеры!

Остряна неуверенно подошла и встала возле жертвенника. Ничего не случилось. Девушка опустилась на колени и протянула руки к сложенным сучьям — тоже ничего.

— Ну же, боги великие! — с нетерпением и даже упреком позвала она. — Перынь и Рожаницы, Леля-Огнедева! Я пришла! Дайте знак! Укажите, если я вам угодна!

Но боги молчали. Остряна осторожно прикоснулась к полуобгоревшим сучьям. Они еще хранили тепло от огня, свежий уголь зачернил ее пальцы. И больше ничего не случилось.

Девушка сжала губы, подавляя досадливый вздох. Похоже, что знак богов обманул — или относился вовсе не к ней. Но почему не к ней? Кто еще более достоин быть воплощением Девы Ильмеры, как не она, Остролада, дочь Вышеслава, внучка Мирослава и правнучка Благочесты, той, что до замужества была последней Девой Ильмерой на берегах Небесного озера?

Правда, Благочеста, по крайней мере в преданиях, была прекрасна, как сама Огнедева, а правнучке ее от той красоты не досталось почти ничего. Длинные светлые волосы, хоть и не вились, но и лежать прямо и ровно не желали и вечно торчали перьями в разные стороны, сколько Остряна ни пыталась их пригладить, смачивая, и уложить под девичью тканку. У нее были большие серые глаза, довольно красивые сами по себе, но черты лица неправильные, зубы неровные: оба резца налезали на соседей, будто пытались выбраться из толкотни на простор. Может, понимая, что улыбка ее не сильно красит, свои губы, тонкие по краям и припухлые только в самой середине, Остряна обычно держала сурово сжатыми. Взгляд исподлобья, настороженный и вызывающий, тоже ее не красил. Она была неглупа, но недоверчива и притом задириста, из-за чего вечно ссорилась с сестрами, с женами отца, не исключая собственной матери, и со всеми прочими родичами. Может, кроме стрыйки Добролюты, к которой она была вынуждена относиться с почтением. Будучи очень честолюбива, Остряна жаждала стать Девой Ильмерой, пусть даже с риском однажды отправиться в наряде невесты под холодные серые волны. Так неужели боги отняли у нее эту честь ради кого-то другого?

— Уж не ее ли ты, матушка, из лесу принесла? — осторожно намекнула Тиховея. — Уж та никогда у нас не бывала.

— Идемте. — Добролюта кивнула товаркам и пошла вниз с холма, к избушкам, в одной из которых оставила свою лесную находку.

Возле избушки они встретили Боровиту. Эта высокая, худощавая, некрасивая лицом женщина с узкими, глубоко посаженными желто-серыми глазами была самой сильной из волхвов Приильмерья. На груди она носила ожерелье в виде трех железных обручей, а по особым случаям надевала на голову убор, сделанный из шкуры с оскаленной мордой медведицы. Зная, что есть работа, она и сейчас надела его и приобрела такое сходство с лесной хозяйкой, что непривычные люди пугались ее до жути. Густые, длинные темно-русые волосы она никогда не покрывала и заплетала во множество причудливых косичек, к которым подвешивала то какие-то палочки и маленькие пучки трав, то мелкие обереги, вырезанные из кости или отлитые из железа и других металлов, птичьи перья и кусочки меха разных диких зверей. Все это делалось ради ее духов-помощников: во время радения каждый дух входил в предназначенное ему вместилище и помогал Боровите. Этих духов-помощников у нее было очень много, с два десятка, — никто на памяти словен не имел столько. Боровита умела напрямую говорить с самим Волховом, и ее почитали за умение совершенно точно указать, где, когда и какая рыба будет хорошо ловиться, где какого зверя добыть. Она изгоняла множество болезней, легко снимала любую порчу, а если уж сама кого проклинала, то все, спасения не было. Она тоже состояла в родстве с Вышеславом, приходясь дочерью его покойному стрыю Творигостю. Замужем она никогда не была и не собиралась: ее мужем считался один из ее первых духов-помощников, являвшийся ей в виде огромного черного медведя.

— Ну, Добряна, показывай, что за девку из лесу принесла! — воскликнула она и тряхнула большим круглым кудесом. — Сейчас я из нее лихорадки-то повыгоню, сегодня день легкий!

— Сегодня такой день, что за семьдесят лет такого не бывало! — ответила Добролюта. — Пламя Огнедевы загорелось! Дева Ильмера избрана! Мы и думаем — не она ли? — И Добролюта кивнула на дверь избушки, где лежала подобранная в лесу девушка.

Боровита нахмурилась и первой толкнула дверь. За ней вошли все жрицы, последней — Остряна. Неужели Девой Ильмерой должна стать какая-то бродяжка, найденная полумертвой? Дочь неведомой робы, сама наверняка рожденная в рабстве? Да не может быть, чтобы боги, пренебрегая внучками и правнучками Благочесты, предпочли такое ничтожное существо! «Да она помрет вот-вот! — со смесью досады и надежды думала Остряна, вслед за стрыйкой направляясь в избу. — Какая из нее Дева Ильмера!»

Тиховея отволочила оба окошка до конца, чтобы было посветлее. Но Боровита для своей работы в свете не нуждалась. Найденная в чаще девушка лежала с закрытыми глазами, тяжело дышала и что-то неразборчиво бормотала. Боровита наклонилась над ней, тихонько стукнула в кудес и прислушалась к быстро удаляющемуся звуку — она продолжала его слышать и после того, как для всех остальных он стих.

— Как, она сказала, ее зовут? — Боровита оглянулась на Добролюту.

— Тепляна, Витогостя ладожского дочь. И по сряде видно, что Витонегова рода. — Добролюта откинула одеяло, которым укрыла свою находку, и показала подол исподки, где белой нитью по красной полоске были вышиты родовые знаки и среди них знак потомков Гостивита.

— Что она Гостивитова рода — это правда, — согласилась Боровита. — Только не Тепляна ее зовут. Тут и долго ворожить не надо. Волхов-батюшка знает ее род. Нижняя Леля ее родной сестрой была. До самой этой Купалы. А сама она — из старшего рода ладожского, из Любошичей, и Волхов-батюшка всех дев ее рода благословил.

— Из Любошичей! — повторила Добролюта. — Тогда и впрямь не Тепляна. Из Любошичей была теща Домагостя Витонежича, брата моего. Если она — их крови, стало быть, Домагостева дочь от Милорады.

— Она и есть! — Остряна, почтительно молчавшая, пока говорили жрица и волхва, теперь протиснулась из-за локтя Тиховеи поближе и наклонилась к лицу Дивляны. — Тепляна! Как бы не так! Это Домагостева дочь и есть, средняя. Дивомила ее зовут! Я же ее помню! На свадьбе Прибыниной все их семейство было, и она, и сестра-ее старшая, та, что ладожская Леля, такая же рыжая! Я их обеих в лицо помню, будто вчера видела!

Остряна действительно встречалась с Дивляной и Яромилой на той памятной свадьбе, когда ее старший брат Прибыслав брал в жены Вольгину сестру. Еще тогда Остряна ревниво поглядывала на дочерей ладожского старейшины и воеводы Домагостя. Ладожские сестры были так красивы, что все ими любовались, и плесковский княжич Вольга, за которого сама Остряна весьма охотно вышла бы, не сводил с них глаз.

«Вольга! — подумала Остряна. — Он же здесь! Приехал! И она, Дивляна, тут как раз! Неспроста Вольга плесковский и дочь Домагостя оказались одновременно в окрестностях Словенска!»

— Она что, одна? — спросила Остряна у Тиховеи, пока Добролюта и Боровита обсуждали, на самом ли деле это Дивомила Домагостевна. — Кто с ней?

— Да двое парней каких-то, говорят, плесковские.

— Ну, все сходится! Стрыйка Добрана! — Остряна даже посмела перебить старших женщин, настолько ее распирало сделанное открытие. — Она, говорите, с Вольгой плесковским приехала! Вдвоем! А не похоже, чтобы ее род отпустил и повоем покрыл! Вольга украл ее, вот оно что! Или она сама с ним сбежала! Вот вам и Дева Ильмера! — со злорадством добавила она.

Громкие голоса, повторяющие знакомые имена, пробудили Дивляну от забытья; девушка пошевелилась, веки ее задрожали, она попыталась приподнять голову, но тут же снова уронила ее. А Боровита при этом сделала движение, будто пытается подхватить что-то невидимое.

— А ну, идите-ка все отсюда! — грозно приказала она, и железной повелительной воле, звучавшей в ее голосе, казалось, должны были повиноваться не только люди, но даже стихии. — Вижу ее, вижу! — возбужденно воскликнула волхва, потрясая кудесом. Ее глаза загорелись желтым огнем, по телу пошла сильная дрожь, косички затрепетали, многочисленные обереги застучали и зазвенели. — Вижу тебя, тварь болотная! Хочешь силой со мной померяться! Ну, выходи!

Будто собравшись плясать, она встала перед лавкой с кудесом в одной руке и с колотушкой, обернутой куском меха, в другой. Женщины кинулись прочь, оставив ее наедине с больной: сейчас здесь разыграется битва между волхвою и духом болезни, и при этом не стоит присутствовать, чтобы не попасть той или другой под горячую руку. А вслед им неслись размеренные удары в кудес и отрывистое пение: Боровита начала свою битву, и тень огромного черного медведя встала за ее плечами…

А тем временем весть о появлении девушки уже облетела Словенск. Словеничи[35] не успели еще обсудить новость о том, что к Вышеславовой невестке Судиславне приехал из Ладоги брат Вольга — небось, вести привез, как там с русью воевали да что с Полянскими гостями решили, — как Остряна, дочь Вышеслава, прибежала домой с более потрясающей новостью. В Перыни появилась девушка, ладожанка, да еще и больная, почти умирающая! Говорит, что она Тепляна, дочь Витонега. А еще загорелся огонь на жертвеннике Огнедевы, тот самый, что знаменует выбор новой Девы Ильмеры! Потрясенные такими небывалыми вестями, свободные от дел словеничи устремились к Перыни, но туда никого не пустили, и на вопросы жрицы отвечать отказывались. Даже самому старейшине Вышеславу его сестра Добролюта не позволила посмотреть на найденную в лесу девушку.

А слухи уже ходили один чуднее другого: то говорили, будто у девушки руки по локоть в золоте, ноги по колено в серебре, другие — будто она была найдена обнаженной и завернутой в медвежью шкуру, как расколдованный оборотень, и тут же все соглашались, что одно другому не мешает и что у бывшей медведицы-Огнедевы очень даже могут быть руки в золоте, а ноги в серебре. Поглядеть на такое диво жаждали все, однако жрицы не подтверждали, но и не опровергали слухов, чем только подогревали общее любопытство и возбуждение. Старое предание о Девах Ильмеря, за семь десятилетий несколько поросшее быльем и мхом и ставшее почти баснью, снова ожило в умах. Люди пересказывали друг другу то, что слышали от своих бабок и дедов: как прекрасны были прежние Девы Ильмеря, какими чудесными дарами они обладали, какие дивные дела творили… и как уходили иной раз в волны озера, пущенные на широкой доске на воду, в уборе невесты, с драгоценными ожерельями из разноцветных бусин и пышном венке… Новая Дева Ильмера, чужая, никому не знакомая, да еще появившаяся таким чудесным образом, казалась истинной богиней, и словеничи толпились у подножия Перынского холма и бросали жадные взгляды на священные ворота, через которые их пропускали по одному в дни принесения жертв.

Вольгу весь этот шум неописуемо раздосадовал. Именно огласки своего бегства они с Дивляной больше всего хотели избежать, но судьба, словно нарочно посмеявшись над ними, устроила все наоборот. Большего шума он не смог бы произвести, даже въехав в Словенск под звуки рогов и прокричав на все озеро, что похитил дочь Домагостя, чтобы взять ее в жены вопреки воле ее отца и без позволения своего собственного родителя.

Дивляну он не винил: Загор и Невер рассказали, что она была почти в беспамятстве даже тогда, когда жрицы ее нашли, и уж совсем ничего не понимала, когда ее увозили. Гневаться на парней Вольга тоже не мог: не наткнись жрицы на их шалаш, его невеста могла бы умереть. Но теперь, когда она спасена, о ее появлении знает весь Словенск, а он, Вольга, не может к ней пройти! Хоть еще раз похищай, в самом-то деле! Вот ведь кикимора напряла, Встрешник намутил!

— Уж не судьба, так не судьба! — бормотала Любозвана, пытаясь если не утешить брата, то хотя бы удержать от опрометчивых действий. — С богами не спорь, брате, может, они и смилуются.

Когда Вольга вдруг явился к ней, будто с горы слетел, да еще и сообщил, что похитил дочь ладожского воеводы, она перепугалась. Любозвана и раньше догадывалась, что неспроста ее братец зачастил в Ладогу и что не только возможность проявить себя в сражении с русью его туда влечет. С кем сразиться, он бы и дома нашел — и чуди кругом полно, и изборский князь Дедобор дремать не дает, да и русь та же с озера приходит… Она помнила, как еще прошлой осенью, на ее собственной свадьбе, брат мимоходом расспрашивал, что за девушки вон те две, рыженькие, вроде Домагостя ладожского дочери… И правда ли, что меньшая вроде покрасивее старшей будет… Тогда ей, невесте, было не до чужих девушек, но теперь она вспомнила эти его расспросы.

Но Любозване и в голову не могло прийти, что Вольга при всей его пылкости и безрассудстве решится на похищение девушки из такого знатного и могущественного рода! Она испугалась: скольких людей он сразу сделал своими врагами! Домагостя и всю ладожскую старейшину — это само собой. Но и от словенских родичей добра ждать не приходилось. Любозвана не раз слышала в семье мужа разговоры о том, что теперь, когда старейшины Словенска породнились с плесковскими князьями, их надежды стать князьями словен упрочились. И Вышеслав не раз высказывал опасение, что и Домагость, его главный соперник на Волхове, постарается раздобыть себе подобную родню. А если одна из дочерей Домагостя станет невесткой Судислава плесковского, то именно так и выйдет! Понятно, что Вышеслав будет не в восторге и всеми силами попытается этому браку помешать!

— Что же мне делать с вами! — шепотом причитала Любозвана, боясь, как бы кто не подслушал из сеней. — Горе ты мое! Куда же я вас дену?

— Помоги, Любаша! — уговаривал Вольга, прекрасно знавший, как любит его сестра, и с самого детства привыкший находить у нее помощь и утешение во всех бедах. — Мне без нее не жить, а если поймает нас ее отец или Вышенька, то всему конец!

— Уж это верно! Но к себе же я не могу принять ее! Разве что вот… Есть у нас тут баба одна, Пестрянка, родом из Брускавиной веси. Вот там бы вам переждать. Не знаю только, чего вы дождетесь, но если искать будут, там уж точно не найдут. Сейчас позову Пестрянку, скажу, пусть Полоза пошлет с вами — это ее брат, он доведет. А с людьми, брат, сам объясняйся.

Но не успел Вольга обрадоваться, а Любозвана кликнуть кого-нибудь из сеней, как в дверь постучали и в истобке послышался голос старейшины Вышеслава:

— Судиславна, сношенька моя! Горлинка моя сизая, здесь ли ты?

— Здесь, батюшка, — по привычке отозвалась Любозвана и тут же прижала руку ко рту — но поздно.

— Выйди, солнышко наше! А то люди говорят, брат к тебе приехал, а на глаза не кажется. Здоров ли сокол наш, не привез ли хворобы какой?

Вольга в досаде хлопнул себя по колену. Зря он надеялся, что сумеет уехать, не попавшись на глаза Вышеславу. Не прийти поклониться родичу было бы неучтиво, но Вольге сейчас было не до того. Как же, размечтался! Будь он мухой, тогда еще, может быть, и миновал бы Словенск незамеченным. А тут ведь из каждой избы по десять глаз глядят — уже и доложили.

Пришлось ему встать и идти приветствовать свекра сестры, Вышеслава Мирославича. Это был рослый мужчина лет сорока пяти, крупный, с заметно выпирающим из-под длинной, богато вышитой рубахи животом. Волосы у него были цвета грязной соломы, зачесанные назад и заправленные за уши, борода чуть темнее, нос толстый, а глаза цвета скорлупы недозрелого ореха. Держался Вышеслав всегда живо, приветливо, хотя добродушие его было мнимое, и порой он бывал так навязчив в своем дружелюбии, что его за глаза звали Прилипень. Вот и теперь он принялся многословно упрекать парня, что тот не зашел поклониться. Вольга каялся и отговаривался спешкой. Дескать, не посмел тревожить, а батюшка в Плескове заждался, нельзя его долее томить… О своих делах Вольга старался говорить поменьше, но по всему выходило, что о Дивляне словенский старейшина ничего не знает. О ней он ни разу не упомянул, даже намеком, напротив, послал за своей дочерью Остроладой, четвертой по старшинству, но старшей из тех трех, что оставались пока дома и были не замужем. Эту Остроладу Вольга видел уже неоднократно и особо смотреть на нее не стремился. Да ее и дома не оказалось: в Перынь, сказали, убежала. И пришлось Вольге идти за Вышеславом в его собственную избу, принимать там приветствия его жен и двух оставшихся младших дочерей, а потом подробно рассказывать о руси Игволода и варягах Одда Халейга, о сражениях и последующих событиях. Пока говорили о ратных делах, он приободрился, поскольку тут все служило к его чести. Но когда речь зашла о посольстве полян, Вольга посмурнел и замкнулся. А поведав о том, как возмутились ладожане при известии, что их Деву Альдогу отец задумал отправить в полянскую землю, он и вовсе сник.

— И решил Домагость с родом своим вместо Яромилы отдать другую дочь… среднюю… — пробурчал Вольга и умолк.

— Это какую же — Дивомилу? — тут же настырно спросила Буденевна, вторая из жен Вышеслава. — У Домагостя же три их всего осталось незамужних.

— Ее.

— Ту, что тебе обещали?

Вольга не ответил, в досаде не поднимая глаз.

— Было бы о чем грустить, сокол ты мой ясный! — Вышеслав потрепал его по плечу. — Мало ли девок на свете! Мои, вон, чем хуже? И родом знатны, и собой хороши, и учтивы, и всему обучены, рукодельницы! Любую отдам! Особенно Остряну — она и годами созрела, и приданое все заготовлено. Пусть отец сватает за тебя — тут же отдам. Этой осенью и свадьбу справим. Наша девица в Плескове княгиней станет, а ваша, глядишь, в Словенске! Тогда и Домагость со своими полянами нам не супротивник будет!

Вольга слушал, почти не вникая, и думал только об одном: как бы поскорее избавиться от Вышениного гостеприимства, взять того Полоза, за которым Любозвана кого-то послала, забрать Дивляну из леса и ехать с ней в Брускавину весь. Если и придет погоня из Ладоги, то Вышеслав им скажет, что беглецы отправились в Плесков. Пусть поищут там. А в Плесков можно хоть к зиме вернуться, хоть к новому лету. Особенно если тогда уже появится ребенок… или должен будет появиться, то и ладожские, и плесковские отцы не смогут больше сердиться и справят все обряды как надо.

Под нескончаемые речи Вышеслава Вольга ерзал от нетерпения, будто сидел на горячем. Любозвана, вместе с другими женщинами подавая на стол, шепнула ему, что Полоз уехал с утра за рыбой и еще не вернулся, так что спешить пока некуда. А потом прилетела, будто Встрешник, эта Остряна… Из Перыни, с новостями. Что жрица Добролюта нашла в лесу умирающую девушку, Тепляну, дочь Витонега ладожского, и что та Тепляна — Дева Ильмера, которую в Словенске ждали семь десятков лет!

Хоть Вольга и знал, что Дивляна бежала в одежде Тепляны и под ее именем, он не сразу сообразил, что речь идет о ней. Но Загор и Невер, пришедшие вслед за Остряной, тайком в нескольких словах рассказали ему о происшествии в лесу. С одной стороны, Вольга испытал облегчение при мысли, что его захворавшая невеста теперь в надежных руках и ее вылечат, а с другой, огласка была им как острый нож! Долго ли удастся выдавать ее за Тепляну здесь, где живут родичи Домагостя, где ее все видели всего год назад под настоящим именем?

— А только не Тепляна она вовсе никакая! — с торжеством заявила Остряна, едва все эти мысли успели молниями пронестись в Вольгиной голове. — Это — Дивомила, вторая Домагостева дочь! Я всех его дочерей на Прибыниной свадьбе видела и помню! Поди, батюшка, сам посмотри!

Вышеслав немедленно забыл обо всем прочем и, путаясь в длинной рубахе старейшины, чуть ли не бегом пустился к Перыни. Вольга с гулко бьющимся сердцем несся впереди, опережая его. В первые мгновения Вышеслав не догадался связать с ним неожиданное появление в Словенске Домагостевой дочери, но едва ли это надолго…

Однако ни подтвердить, ни опровергнуть слова Остряны поначалу не удалось. Сама Добролюта встретила знатных гостей в воротах святилища и решительно отказалась пропустить к девушке.

— Больна она, Невея ее мучает, — отвечала она, загораживая узкий проход священных резных ворот своим довольно крупным телом. — Боровита с ней осталась, гонит из нее болезнь-хворобу. Куда там смотреть, брате, — и мы-то близко подходить боимся. Не дитя малое, знаешь ведь — пока Боровита хворобу не выгонит да на дерево сухое не отнесет, там не запечатает, никому близко быть нельзя, а не то Невея на тебя и перекинется.

— Но ты хоть скажи, сестра, Тепляна она или Дивомила?

— Девушка Гостивитова рода, это могу сказать, — уклончиво отвечала Добролюта.

— Они обе Гостивитова рода! Но все же которая из двух? Ты знать должна, ведь Дивомила, Домагостева дочь, на Прибыниной свадьбе прошлой осенью тут была!

— Не до того мне было тогда, чтобы девиц разглядывать.

— Так дай я сам посмотрю!

— Нельзя никому к ней входить!

Вышеслав напирал, лез в ворота, но Добролюта не шутя преградила ему путь своим телом, ухватившись обеими руками за резные воротные столбы, представлявшие собой идолов богинь-Рожаниц. Выпихивать старшую жрицу племенного святилища Вышеслав все же не посмел. На упрямую сестру он злился, но браниться с ней при скоплении народа не стал, опасаясь, что верх все равно останется за ней. Добролюта была старше его на пару лет, а уродилась такая же крупная и сильная, как и он, и Вышеслав до сих пор не то чтобы робел перед ней, но спорить со старшей сестрой не любил. Да и все четыре сына пошли в нее — крепкие, рослые и упрямые. Теперь они, лбы здоровые, уже с бородами и в полудлинных рубахах женатых мужиков, околачивались рядом, сами как столбы святилища. Добролюта женила всех их лет в семнадцать, без сожалений на свадьбе старшего передав свой женский пояс первой невестке, и с тех пор сосредоточила все силы на службе богиням.

И Вышеславу пришлось отступить. Он отправился восвояси в Словенск, но наказал немедленно дать ему знать, как только можно будет видеть найденную девушку или насчет нее выяснится что-то определенное. От слухов о золотых руках и серебряных ногах он отмахивался. Не в этом суть, будь у нее хоть рога на голове, как у самой Небесной Елени![36] А вот если новой Девой Ильмерой окажется дочь Домагостя ладожского, его давнего соперника, это очень важно! С одной стороны, это хорошо, а с другой — очень плохо, и необходимо было как следует все обдумать.

Вольга же не ушел вместе с ним. Когда словенский старейшина удалился, он упросил Тиховею, занявшую место в воротах, снова позвать к нему Добролюту. Услышав, что зовет ее плесковский княжич, старшая жрица опять вышла.

— Послушай, матушка! — взмолился Вольга, отведя ее в сторону. — Эта девка из леса — моя, со мной приехала. Невеста моя. Я ее оставил, потому что совсем хворая была, хотел у сестры помощи попросить.

— Так надо было сразу к нам в Перынь везти, если такое дело, — заметила жрица, недоверчиво глядя на него. — А то так и померла бы в лесу. Ты ведь умыкнул ее?

Вольга опустил глаза.

— Вот боги и наказали вас! Она своих чуров бросила, а твои ее не приняли — любой лихорадке, любому злыдню из леса она готовая добыча! Ты уж не дитя, лоб здоровый, мог бы сам догадаться! — сурово попрекнула она парня. — Жениться, вон, затеял, а ума, как у кочки в поле! Думаешь, зря матери и бабки обрядов понавыдумывали, обереги вышивают, под паволокой невесту прячут, прежде чем из дому, от своих чуров отпустить? Думаешь, бабьей дурью маемся? Вот она, дурь-то! Загубил бы девку, ни себе, ни другому кому, одному бы Кощею досталась!

Упомянув Кощея, Добролюта естественным образом вспомнила Лелю-Огнедеву.

— Так это правда, что она — Домагостева дочь, Дивомила?

— Не… — начал было отрицать Вольга, но запнулся и не посмел продолжать.

— Наша волхва в ней кровь старшего ладожского рода учуяла. Да и мне самой мерещилось… От Доброчесты Гостивитовны они обе род ведут — и Тепляна, и Дивомила, но в Дивомиле и любшанская кровь есть. Вот ее и выбрали боги…

— Как — выбрали боги? — Вольга с беспокойством вскинул глаза.

— Пламя Огнедевы загорелось. Значит, избрана богами новая Дева Ильмера. Мы пока не объявляем — как она в себя придет, проверим, истинно ли она, а покуда незачем большой шум поднимать.

— Матушка, пусти меня к ней! — снова взмолился Вольга. — Я ее сюда привез, у нее и нет никого больше, кроме меня!

— Покуда не могу, — уже мягче ответила Добролюта. Она видела, что Вольга любит девушку и искренне беспокоится о ней, и смотрела на него уже не так сурово. Конечно, не самое похвальное дело — красть девок, особенно из таких родов, но ведь сам Ярила вкладывает в молодые тела и души это беспокойное стремление, и с волей животворящих богов нельзя спорить. — Сейчас Боровита с ней, никому к ним нельзя. Да и… мы сами еще не разобрались, она или не она наша Дева Ильмера, не нужно никому ее беспокоить. Ведь если да, то она — богиня наша.

— Но я — жених ей, почти муж! Матушка, ну какая из нее Дева Ильмера, если мы… она…

— Невелика беда! — Добролюта усмехнулась, поняв, что он хочет сказать. — Пока родом не отпущена и повоем не покрыта — не жена, пока детей не родила — дева. Если боги и впрямь ее избрали, то ты им не помешаешь. Я уж думаю, боги вас и бежать заставили, — иначе как бы Дева Ильмера на Ильмерь попала, коли ей в Ладоге привелось родиться? Потому и бежала с тобой, потому и захворала, чтобы я ее нашла и в Перынь привезла. Все в Макошиной нити впрядено, все Суденицами в узор заложено. А сейчас она ничья — не ваша, и не наша, и ни в каком роду, и не среди живых, и не среди мертвых. Поистине в запределье она сейчас, и никому из живых к ней туда ходу нет.

Глава 14

Очнувшись, Дивляна немного полежала, не открывая глаз, и постепенно осознала, что чувствует себя довольно хорошо. Боль и тяжесть ушли, она уже не горела и дышала почти свободно, но еще покашливала. Ей даже было жарко. Пошевелившись, она обнаружила, что лежит под тяжелой мохнатой медвежьей шкурой, от которой исходит сильный травяной запах. Надето на ней было что-то чужое — какая-то широкая и длинная рубаха, чистая, мягкая, как многократно стиранные льняные вещи, и тоже пахнущая травами. Дивляна поднесла рукав к лицу — он был весь, от запястья до плеча, покрыт вышивкой красной нитью, знаками огня и солнца, которые называются «жижаль». Надо думать, это так называемая исцельная рубаха, которую надевают на больных, чтобы подкрепить их силы. У Милорады тоже такая имелась… Но сейчас-то она не дома!

Дивляна огляделась. Поначалу она подумала, что находится все в том же селе, где старостиха лечила ее в бане и укладывала спать под такой же медвежьей шкурой. Но изба была другая, поменьше размерами и вся увешана пучками полувысохших трав, и какая-то совершенно незнакомая женщина средних лет сидела под окошком и проворно вязала костяной иглой,[37] кажется, чулок. И Дивляна сообразила, что с тех пор минуло довольно много времени и много чего произошло. Она вспомнила, как они покинули то село и ехали почти целый день, как она заболела, как остановились в лесу, где ей предстояло переждать, пока Вольга сходит в Словенск и увидится с сестрой. Но как она попала сюда, в эту избу, из леса, где сейчас Вольга и его спутники, Дивляна не представляла.

— Добро пожаловать обратно в белый свет! — Вязальщица, заметив, что девушка открыла глаза и шевелится, встала и поклонилась. — На-ко, выпей.

Она подала Дивляне небольшой горшочек, в котором плескалась темная жидкость с сильным травяным запахом. Травы были знакомые: ягоды рябины и шипины, цветки нивяницы, порез-травы и зверобоя, — а еще липовый мед. Дивляна сама такое готовила по поручению матери, когда прошлой зимой Витошка носился с мальчишками по льду и провалился в полынью.

Пить очень хотелось, и теплый отвар показался вкусным и подкрепляющим.

— Где я? — спросила Дивляна, оторвавшись от горшочка. — А ты… кто?

— Я-то Тиховея, травница Перынина. Сейчас матушка Добролюта придет, она тебе все расскажет.

Женщина вышла, торопясь, словно весть о пробуждении гостьи была очень важна. Добролюта… Дивляна теперь вспомнила, что уже разговаривала с ней… до того как впала в беспамятство. Кажется, это хорошая женщина… ее родственница, внучка той Благочесты Гостивитовны, которая была сестрой Доброчесты, матери деда Витонега…

Батюшки! Да ведь она им сказала, что она — Тепляна! Значит, Добролюта считает ее своей троюродной сестрой!

Дверь скрипнула, Дивляна подняла глаза, ожидая увидеть Добролюту… и невольно вскрикнула. В избушку вошло совсем другое существо — не поймешь сразу, человек или зверь. Но даже не медвежья шкура и не морда с ушами и оскаленными зубами напугали ее, а то, что она вспомнила при виде их.

Какой ужас она пережила вот только что! Какой жуткий болезненный сон ей снился! Ей было больно и жарко, на груди у нее сидела здоровенная костлявая бабища с распущенными, спутанными, тусклыми и грязными волосами; злобное высохшее лицо, хищно оскаленный зубастый рот, тонкие, железной силы и крепости пальцы, сжимавшие ее горло… Она хотела кричать, задыхаясь, изнемогая от недостатка воздуха, тяжести и ужаса, но не могла издать ни звука; напрягала все силы, но не могла шевельнуть даже пальцем, и это бесплодное напряжение казалось особенно мучительно. И рядом находилась эта женщина-медведица: во сне у нее вместо человеческих рук были настоящие медвежьи лапы с когтями, и медвежья морда у нее на макушке, будто вторая ее собственная голова, сверкала глазами, скалила огромные зубы и угрожающе рычала. Женщина-медведица согнала Невею-лихорадку с груди Дивляны, стала бить ее когтями и гнать прочь. Сколько они дрались, Дивляна не знала — ее оглушал размеренный грохот, пронизывающий все мироздание и раскатывающийся эхом по всем мирам, от Прави до Нави. И последнее, что она слышала, был торжествующий рев-хохот этой женщины-медведицы.

Теперь та выглядела спокойной, и медвежья морда у нее на голове сомкнула пасть, закрыла глаза и стала обычной мертвой личиной.

— Очнулась! — воскликнула волхва, заметив испуг в раскрытых глазах Дивляны. — Вот и хорошо! Загнала я Невеюшку в темные леса, на дерево сухое, на колоду гнилую, там ей теперь и место, назад не воротится. Ну, Дева Ильмера, скажи что-нибудь!

— Ты… прогнала мою лихорадку? — спросила Дивляна, поняв, что видит перед собой волхву-целительницу. — Я вас видела… тебя и ее. Только морда была живая… — Она опасливо покосилась на личину своей собеседницы.

— Еще бы ей не быть живой, если в ней сам мой Боровик-батюшка живет! И не таких мы прогоняли. Твоя-то еще была не из самых сильных. Вот так оно — одной по лесам гулять. Ты от своих чуров ушла, к другим не пришла — ешь тебя кто хочешь! Так и съела бы тебя Невеюшка, кабы Добролюта не подобрала. А не то пропала бы наша Дева Ильмера!

«О ком это она?» — только успела подумать Дивляна, как дверь снова распахнулась и в избушку ввалились еще пять или шесть женщин.

— Вот она, вот она! Очнулась! Глядит! — загомонили они, и с горящими от любопытства и волнения глазами разглядывая Дивляну.

Девушка села, прислонившись плечом к стене. Все происходящее удивляло и тревожило ее. Где Вольга? Почему он не пришел за ней? И что случилось с ней, почему эти женщины так на нее смотрят? Или они уже знают, что она сбежала из дома? А ну как если она пролежала тут три дня и три ночи, и погоня из Ладоги давно здесь?

— Ну, красавица, полегче тебе? — Женщина со смутно знакомым лицом, видимо Добролюта, села на край лавки и осторожно прикоснулась жесткой рукой к ее лбу. Теперь Дивляна разглядела, что Добролюта лет на десять старше ее матери, выше ростом и вообще крупнее, но все же что-то общее в них было: возможно, умение видеть не только внешнюю сторону событий. — Унялся жар, слава Перыни! И Боровите спасибо, — добавила она и оглянулась на женщину-медведицу. — Здорова будь, сестра! Как же зовут тебя на самом деле?

Она вопросительно посмотрела на Дивляну, и по ее лицу было ясно, что прежнее имя ее уже не устроит. Но откуда они могли узнать?

— Не Тепляна ты, — сказала Добролюта, подтвердив ее догадку. — Хоть и Витонегова рода. Ты — дочь Домагостя, ладожского воеводы, и Милорады, что из Любошичей по матери?

Дивляна опустила глаза.

— Не бойся, у нас тебе худого не сделается. — Добролюта взяла ее за руку. — Разве ж я дам кому тебя обидеть, когда моя бабка и твоя прабабка сестрами были родными, от одного корня мы тянемся. — Она показала на своем подоле родовой знак, такой же, как и на исподке Тепляны. — Да и кто же на Ильмере девушку обидит, которую Леля-Огнедева избрала?

Она обернулась и сделала кому-то знак. К ним подошла Мечебора, бережно и благоговейно держащая в переднике несколько полуобгоревших сучьев с Лелиного жертвенника.

— Что это? — растерянная Дивляна в недоумении посмотрела на них.

— Руку протяни.

Не понимая, что все это значит, Дивляна послушно протянула руку к сучьям, которые Тиховея выложила на пол. И тут же между черными ветками мелькнул язычок пламени! Дивляна вскрикнула от неожиданности и невольно отдернула руку, но язычок не исчез — лизнув один сук, другой, он вырос и полез вверх, жадно облизывая свою пищу, будто изголодался за много лет ожидания. Женщины вокруг радостно загомонили — их предположения подтвердились, а Дивляна в испуге прижала руки к щекам и смотрела то на огонь, то на Добролюту, которая, видимо, знала, что все это означает! А у той вдруг слезы потекли по лицу. Убедившись, что знак богов был не случаен и не обманчив, она не могла больше сдерживать радость и волнение и обняла Дивляну.

— Дева Ильмера! Сестра ты моя дорогая! Огнедева ты наша! Дали боги милости, наконец-то! Семь десятков лет мы тебя ждали, солнышко ты наше ясное! Семьдесят лет… Как бабка моя Благочеста… Вот где боги Дев Ильмеря хранили все эти годы — в Ладоге! В крови Доброчестиных внучек благословение Ильмеря жило, теперь вот и к нам воротилось!

Дева Ильмера — то же самое, что для Ладоги Дева Альдога! Дивляна довольно быстро поняла, о чем идет речь, только не могла взять в толк, что это все относится к ней! Она привыкла к тому, что ладожской Лелей — Девой Альдогой — была в свое время ее бабка, потом мать, потом сестра Яромила… Она привыкла думать, что богами избрана Яромила, как и положено старшей дочери. И кому бы на ум пришло, что ей тоже досталось благословение — от словенского старшего рода, полученное через прабабок не по матери, а по отцу! И оно проснулось, когда она попала на берега Ильмеря, в святилище. В прошлый раз, во время свадьбы Прибыни Вышеславича, здесь толпилось слишком много народу, да и огни на всех жертвенниках были разожжены в честь торжества, так что даже если знак богов о прибытии Огнедевы был дан уже тогда, никто его не заметил, потому что все смотрели только на новобрачных. И сама она ничего особенного не почувствовала, потому что глядела только на Вольгу и думала только о нем. Проворонила свое благословение, вот дура-то! И так ничего и не узнала бы, если бы не это бегство и не болезнь…

— Сами боги тебя к нам привели! — словно услышав ее мысли, подхватила Мечебора. — Сами боги наших жриц в лес погнали вчера! Вот мы и нашли тебя, ягодка ты наша, как земляничку в траве! Правда, Доброша?

— Как же ты в лесу-то оказалась? — спросила Тиховея.

Дивляна зажмурилась, пытаясь собраться с мыслями. Лес она еще помнила, а то, что было раньше, рисовалось как-то смутно, будто прежняя жизнь к ней не имела особого отношения. Ведь и правда, сами боги завели ее в лес, чтобы вывести оттуда совсем другим человеком! И не только человеком, а Девой Ильмерой, воплощенной Огнедевой.

Предания о Деве Ильмере она знала — прабабка Доброчеста рассказывала их своим детям, и через деда Витонега они дошли и до Домагостевых детей. Не испытывая перед этим именем такого трепета, как уроженцы ильмерских берегов, Дивляна, однако, помнила, что носительница этого звания пользуется уважением и влиянием. А значит, если уж она избрана Девой Ильмерой, то принуждать ее к чему-либо тут никто не осмелится. Ей нечего опасаться. Но где же все-таки Вольга?

— Давно я здесь? — не отвечая на вопрос, обратилась она к Добролюте.

— Да вчера мы тебя привезли. Вечер и ночь ты проспала.

— За мной никто не приходил?

— Еще бы не приходил! Гостисто[38] было народу, гурьбой шли, как на Медвежий день за блинами! Судиславна вчера явилась с братом своим, и мой брат Вышеня наведывался, старейшина Вышеслав то есть, с дочерью и с сыном Горяшкой. И сегодня на заре толпились тут, все столбы обтерли.

— Я хочу, чтобы ко мне позвали княжича Вольгу. Где он?

— Видать, у Судиславны в Словенске и сидит, где ему еще быть? Послать за ним?

— Да. Я сперва должна его увидеть… а потом смогу обо всем другом говорить.

Добролюта сделала знак Томилице. Та кивнула и убежала. А Добролюта встала, выпрямившись рогатым убором под низкую кровлю, и смотрелась сейчас величаво, как сама Перынь-матушка.

— Зажигайте огни на валу! — приказала она. — Пусть весь род словенский знает: к нам вновь пришла Огнедева!

Подъезжая к Словенску, Велем от изумления протер глаза. Было похоже, что ладожане угодили на великдень: в святилище Перынь горели огни во рву, все восемь, что и было видно с реки. Подъехав поближе, он убедился, что чуть не все население Словенска толпится у подножия холма. Что такое? Купала прошла, теперь косить бы, огороды полоть, но для зажина рановато, да и до Стрибожьего дня еще порядочно остается. Что у них случилось? Уж не свадьбу ли справляют? Или у Вышеслава в роду помер кто?

И тут же Велем с беспокойством подумал о Дивляне — он всю дорогу только о ней и думал. Ему уже приходило в голову, что миновать Словенск по пути к Плескову она и Вольга никак не смогут, а Вышеслав, если только проведает о побеге, непременно вмешается. И к чему это приведет? Помощи для себя от словенской старейшины Велем не ждал, а о плохом не хотел и думать. Поэтому теперь он лишь крикнул своей дружине и сам с удвоенной силой налег на весло, подавая пример, — а на месте будет видно.

— Вот они! — Гребень первым заметил две знакомые лодьи — те самые, Вольгины, которые теперь лежали на берегу под холмом. — Здесь Вольга!

— Только ты… Если драка выйдет, Вольгу-то насмерть не убей! — предупредил Велема осторожный Тешата. — Не хватало еще, чтобы потом князь Судислав с нас его кровь взыскивал.

— Да уж оно конечно, — отозвались парни, неоднократно пившие и гулявшие вместе с плесковичами, а совсем недавно вместе с ними бившиеся против руси. — Они люди-то почти свои, вот их угораздило! Как леший попутал!

— Да тут подерешься! — бросил Нежата. — Вон людей-то сколько! Весь Словенск собрался. А если все словенские за них, тогда как?

— Пусть попробуют! — злобно бросил непривычно мрачный Велем, который в эти дни совсем не пел и почти молчал. — Нет такого закона, чтобы кровным родичам похищенную девку не отдать! Пусть-ка не отдадут — боги в своем же святилище их проклянут!

А в Перыни разворачивалось торжество, которого священная гора не видела уже около семидесяти лет. Когда сама Дева Ильмера пожелала видеть плесковского княжича Вольгу, его к ней проводили немедленно — он с самого рассвета околачивался возле столбов-рожаниц. К его приходу Дивляна уже сидела на лавке. На ней все еще была исцельная рубаха, но она чувствовала себя достаточно хорошо, чтобы встать, умыться и переплести заново косу — правда, в этом ей помогла Тиховея. Беглянка еще не совсем окрепла, однако при виде Вольги ахнула и попыталась встать. Вольга немедленно бросился к ней и крепко обнял девушку, поднявшуюся на ноги при его приближении. Обхватив его руками и крепко прижавшись, Дивляна чуть не плакала от радости, а Вольга, торопливо покрывая поцелуями ее лицо, только бормотал:

— Искорка ты моя… Ласточка моя небесная…

Добролюта, глядя на них, кивнула сама себе. Все ее догадки подтверждались: эти двое бежали от родни девушки, причем по взаимному согласию. И это даже хорошо, что сбежали. Если бы Вольга увез Дивляну из дома по всем правилам, отпущенную, благословленную родом и соединенную с ним, как подобает невесте, то ей было бы гораздо сложнее занять место Девы Ильмеры. Сейчас же она оставалась просто девушкой, незамужней и необрученной. Все права на нее оставались у ладожского отцовского рода, и Вольга ни в коей мере не был властен решать ее судьбу.

Вольга и Дивляна тем временем, сидя на лавке в обнимку, шепотом торопливо пересказывали друг другу свои приключения. Вольга рассказал, что собирался делать и как этому помешала неожиданная огласка, а Дивляна поведала, каким образом вышло, что ее провозгласили Девой Ильмерой.

— Что теперь-то? — спрашивал Вольга. — Меня, пока ты сама не позвала, и пускать к тебе не хотели — уж как я рвался, как эту мать умолял! — Он мельком кивнул на Добролюту. — Ни в какую! Но чего они от тебя-то хотят? Чтобы ты тут, в Перыни, навек осталась?

— Навек, не навек! Прежние Девы Ильмеря замуж все выходили. Побудут немного — и замуж. Запрещать никто не станет, нельзя же Леле вечно в девках оставаться, надо Ладой становиться и плоды приносить. А я вот что думаю! — Рядом с Вольгой Дивляна совсем ожила, и у нее появились вполне разумные мысли. — Ярушку люди замуж не пустили, потому что она — Дева Альдога. А раз теперь я — Дева Ильмера, то и меня поди не пустят! Как же так — семь десятков лет словеничи ждали свою Деву Ильмеру и теперь должны к полянам ее отослать, за край света? Не позволят люди такого!

— Поляне полянами, и леший бы с ними. Но я-то как же?

— Послушай сперва! Я стану Девой Ильмерой. Тогда поляне пусть хоть шишигу болотную своему князю сватают, а меня им не видать. Поживу тут годик-другой, а потом и сватайся. Удерживать не станут. Вот у нас все и сладится. — Дивляна даже засмеялась от радости, видя, что нашелся такой хороший путь к разрешению всех сложностей.

— Ого! Годик-другой! — Вольгу ничуть не обрадовала мысль о такой долгой отсрочке. — Да я к той поре седеть начну!

— Но все лучше, чем никак! Вольга, соколик ты мой! — Дивляна поцеловала его и ласково провела пальцами по спутанным в дороге русым кудрям, которым, конечно, седины ждать предстояло еще очень долго. — Ну, выходит, повременить нам придется. А иначе — нагонят нас мои или сами словеничи меня назад родичам отошлют. А так — никто нас не тронет, а мои еще обрадуются, что у них две дочери — богини. Сейчас первое дело — чтобы поляне восвояси уехали. А там, может, — она почти прижалась губами к его уху и горячо зашептала, — а там, если даст Лада, я понесу, тогда меня сразу отсюда отпустят, потому что молодуха в тяжести Лелей уж никак не может быть! Нам с тобой только полянское сватовство переждать. Потерпи немного, и тогда мы с тобой навсегда вместе будем.

Вольга без охоты смирился с отсрочкой своего счастья, которая могла растянуться на несколько лет, но это все же было лучше, чем отпустить Дивляну в Киев и потерять навсегда. Он больше не возражал, и Дивляна объявила Добролюте, что согласна принять на себя имя Огнедевы. Добролюта сообщила об этом прочим жрицам и словенской старейшине. Вспыхнуло обсуждение: старейшины, возглавляемые Вышеславом, требовали немедленно провести обряд и возложить на Дивляну золотое ожерелье Огнедевы. Жрицы не склонны были так торопиться: ведь полной властью над дочерью Домагостя обладал ее род и даже посвящать ее богам без согласия рода чужие люди не могли. Как знать, чем оно обернется? И если Домагость явится с требованием вернуть ему дочь, придется ее вернуть, Огнедева она или нет. Вышеслав же уверял, что Словенск ни за что не отдаст свою Деву Ильмеру, а про себя думал, что таким образом получит в руки заложницу от ладожской старейшины, что еще лучше, чем просто обретение Девы Ильмеры.

Но поскольку сама Дева Ильмера изъявляла согласие, Добролюта в конце концов сдалась. Высокие костры пылали во всех восьми лепестках рва, народ собирался, у подножия холма кипела пестрая толпа, которая все росла и росла, чтобы вот-вот хлынуть наверх, как в могучее половодье, и затопить вершину.

Больше нельзя томить людей слухами, нужно показать им Деву Ильмеру. И Добролюта решилась.

Новообретенную богиню попарили в бане и одели в рубаху, обильно вышитую священными узорами. Эту рубаху приготовила для своей будущей преемницы еще Благочеста, и с тех пор она хранилась в ларе целых семьдесят лет. Но хорошему плотному льну время нипочем, к тому же рубаху порой проветривали, так что теперь ее только окурили очищающими травами и поднесли новой долгожданной хозяйке. Волосы ей распустили и расчесали, украсили венком. Потом покрыли белым шелковым покрывалом, вроде того, что носила в Ладоге по священным дням Яромила-Леля. Два старших сына Вышеслава, подпоясанные свадебными полотенцами, на руках принесли девушку к идолу Лели. Народ, заполнивший площадку святилища и склоны холма, встретил Деву Ильмеру громким ликующим ревом, ибо при ее приближении хворост, заново сложенный на жертвеннике, вновь вспыхнул сам собой! Теперь уже ни у кого не оставалось сомнений, что боги избрали ту, что отныне несет в себе благословение, избрали Деву Ильмеру!

Дивляну поставили перед жертвенником, но не прямо на каменную вымостку, а на широкое белое полотно, тоже нарочно для этого случая изготовленное и хранившееся долгие годы вместе с рубахой. Квадратное, оно было покрыто знаками защиты, обращенной на все четыре стороны света, знаками единения начал и зародыша, который воплощает богиня Леля, и прочими священными узорами. В самой середине был вышит знак Огнедевы и четырех сторон света — именно на него встали ножки новой избранницы богов, словно рассылающей свою силу по всем направлениям.

Пока народ тянул шеи, пытаясь разглядеть свою Огнедеву, почти до самых пят укрытую белым непрозрачным покрывалом, вперед вышел Твердовек, кощунник. Одетый в нарядную длинную рубаху, предназначенную для священных праздников, в руках он держал гусли, украшенные резным изображением Ящера, с бронзовыми позолоченными струнами. Лет тридцати, с длинными светлыми волосами и такой же бородой, он, потомок волхвов-кощунников, обладал красивым голосом и знал много сказаний, исполняемых по разным случаям. Его руки, бережно державшие гусли, немного дрожали. Песнь о золотом ожерелье Огнедевы он заучил у своего наставника, старого кощунника Мыслеслава, или деда Мыслени, как его чаще называли. Дед Мысленя умер в возрасте почти семидесяти лет — песнь об Огнедеве он выучил в юности, но ни разу за долгую жизнь ему не пришлось ее спеть! Твердовек еще не видел найденной в лесу девушки и сейчас, усевшись на принесенную для него резную скамеечку и проверяя струны неверными от волнения пальцами, бросал на белую фигуру под покрывалом изумленные и любопытные взгляды. Не только ему, но и всем собравшимся здесь словеничам девушка с закрытым лицом казалась настоящей богиней, и люди с благоговением и почти страхом ожидали того мгновения, когда паволока будет снята.

А Твердовек тем временем начал петь:

Есть в Окиян-море белый остров Буян,

Посередь того острова Буяна стоит Белун-гора,

Что посередь Сварогова двора.

Растет на Белун-горе сырой раскидистый Дуб,

Всем дубам-деревам отец.

Он пророс всю мать сыру землю корнями,

А всю Сваргу Золотую объял ветвями,

Лежит под тем Дубом бел-горюч камень Алатырь,

Всем камням отец — Сердце Мира.

Бьют из-под того камня Алатыря два ключа:

Ключ воды Живой да ключ воды Мертвой…[39]

Поначалу голос его звучал неуверенно и даже хрипло от волнения, но потом Велес, покровитель и наставник певцов, помог — и сердце в груди будто расправило крылья, дух понесся ввысь, перед взором развернулись дивные картины. По спине побежала дрожь, передалась в пальцы, заразила слушателей, и Твердовек запел уверенно и вдохновенно, унося слушателей с собой прочь от земли, прочь от этого места и времени — туда, в тот вечный запредельный мир, где живут боги и где ежегодно, ежедневно и ежечасно повторяются деяния, благодаря которым создается вселенная.

Это было очень старое предание, но даже самые старшие из слушателей его не знали, потому что исполняться целиком эта песнь могла только перед ликом Девы Ильмеры. В песне пелось о тех исконных временах, когда Всебог-Род был единым владыкой земли, огня и воды и ни с кем еще не делил своей власти. Еще не пришло тогда время Перуна и Велеса, его сыновей или новых воплощений — среди богов это зачастую одно и то же. В долгую Ночь Богов, между Купалой и солнцеворотом-Карачуном, Всебог-Род спал глубоко под землей, в темных пещерах, куда можно войти только через глубочайший колодец на вершине Мер-Горы. В облике огромного медведя, обросшего густой черной шерстью, спал он, и в это время спала земля, не росла трава, и реки спали под покрывалом льда. А медведь-Всебог держал в лапах само солнце — словно золотое ожерелье, горячее и сияющее.

И в самый темный, самый тяжелый и холодный день в логово медведя проникла богиня Лада, мать всего живого. Не в силах больше смотреть, как страдают без тепла и света ее дети, она пришла туда, обернувшись оленихой с золотыми рогами и копытами из светлого серебра. Постаравшись не разбудить Всебога, Лада взяла ожерелье и понесла его вверх, через подземные пещеры, через глубокий колодец, на вершину Мер-Горы. И пока она поднималась, на земле становилось все теплее: чем выше возносила она золотое ожерелье, тем шире разливался ясный свет под небосклоном. Таяли снега, бушевали весенние воды и в конце концов подмочили шкуру спящего медведя. Проснувшись, Всебог понял, что его сокровище похищено. С яростным ревом кинулся он вдогонку за похитительницей, сбросил с себя медвежью шкуру, превратился в орла и на могучих крыльях устремился вверх.

В день Купалы он настиг Небесную Елень, когда она отнесла золотое ожерелье на самую вершину неба. Тогда Всебог, пылая страстью, набросился на Ладу, и животворные дожди пролились на землю от их соединения в священном браке, роняя семя, из которого вырастает все Живое. Взяв ожерелье, Всебог понес его назад, на Мер-Гору, через колодец, в свой подземный мир. По пути он вновь стал обрастать медвежьей шерстью, и на земле становилось все темнее и холоднее по мере того, как золотое ожерелье погружалось в недра. И вот Всебог, утомленный погоней, опять спит, покрывшись медвежьей шкурой и и оберегая свое сокровище, а Лада-Елень тем временем готовится в путь, чтобы вернуть его в мир… Ибо это ожерелье — и солнце, и весна, и Огнедева, их со Всебогом священное дитя и предмет вековечного спора.

Люди слушали, затаив дыхание, почти у всех от волнения и благоговейного трепета на глазах блестели слезы. Перед их взорами разворачивалась картина ежегодного обновления мира, вслед за голосом певца они спускались в мрачные глубины подземелья и на рогах Небесной Елени возносились к свету. И само собой думалось, что человек, впервые сложивший эту песнь, действительно был там — в небе, на земле, под землей. Забылось имя того могучего, мудрого и отважного волхва, сумевшего отправить свой дух по следам богов, но его подвиг не пропал даром — теперь каждый из рода человеческого может знать, на чем стоит мир, и силой своего духа поддерживать хрупкое равновесие, которое никогда не застывает в покое. Как человек делает вдох и выдох, так и сама вселенная дышит: вверх и вниз, на гору и с горы, от тьмы к свету, от холода к теплу и обратно.

И после того как умолк Твердовек и затих перезвон позолоченных струн, все взоры разом устремились к белой фигуре под покрывалом. Она, Огнедева, солнце, золотое ожерелье, предмет спора богов, стояла сейчас здесь, возникнув из слов древней сокровенной песни! Над толпой взмыл гул потрясения, передние ряды упали на колени, за ними и остальные.

Дивляна не видела этого сквозь покрывало, но и сама едва стояла на ногах. Еще в самом начале обряда она поняла, как нелегко приходилось все эти годы ее сестре Яромиле и почему та иногда проговаривалась, как мечтает о том дне, когда кто-нибудь избавит ее от чести быть Девой Альдогой и даст возможность жить обычной человеческой жизнью. Под паволокой Дивляна не видела даже земли, по которой ступала. Добролюта и Мечебора привели ее под руки и поставили: она не знала, где она и кто тут с ней, но чувствовала присутствие множества людей, и ей было от этого неловко, тревожно. Эти люди, невидимые для нее, казались тысячами бесплотных духов, обступивших ее со всех сторон. Под покрывалом, отделявшим ее от рода человеческого и от всего земного, она, казалось, утратила даже тело и стала просто душой, свободной, одинокой и насквозь прозрачной перед взорами богов.

Дивляна слушала песнь об Огнедеве, всем существом ощущая, что речь идет о ней. Это она томилась в темном мрачном подземелье рядом с могучим угрюмым чудовищем. Это ее несла вверх молодая олениха, за нее с оленихой сражался могучий орел… И вот она вновь в подземелье, снова ждет освобождения…

Миг — и покрывало взлетело вверх! Свет и воздух обрушились на Дивляну, оглушив ее, и она пошатнулась, невольно закрыла лицо руками. Ее тут же подхватили и не дали упасть, а вокруг раздался мощный многоголосый вскрик. Чьи-то руки мягко отвели от ее лица ладони.

— Погляди на людей, Огнедева, не бойся, — услышала она смутно знакомый женский голос, звучавший по-матерински тепло и заботливо. Показалось, что это говорит сама Небесная Елень, привыкшая заботиться о своей дочери, священном сокровище вселенной.

Дивляна осторожно раскрыла глаза и глянула вперед. И первое, что она увидела, было сияющее ожерелье — гривна, обруч из чистого золота, украшенный знаками огня и солнца. Гривна лежала на каравае хлеба, каравай — на вышитом рушнике, а доску с рушником держали две жрицы, Девясила и Родоча, одетые в торжественные наряды с высокими рогами, почти как у той оленихи.

— Сим даю тебе имя — Дева Ильмера! — раздался рядом голос Небесной Елени, а вернее Добролюты. Старшая жрица медленно обошла три раза вокруг застывшей Огнедевы, окропляя ее водой с пучка священных трав. — Будь солнцем нашим, храни благополучие наше, дай умножения родам нашим, приплода стадам, нивам обилья, водам тишину!

Закончив, она передала кому-то из жриц горшок с травяной водой, с благоговением взяла ожерелье и возложила его на грудь новой Огнедевы.

Как во поле травы шелковые,

Лели-лели, травы шелковые!

— запели жрицы. Народ, немного опомнившись, начал подпевать, притопывать, прихлопывать; жрицы взялись за руки и пошли вокруг Девы Ильмеры, не наступая на священное полотно, предназначенное только для нее. Словеничи тоже подали друг другу руки и повели свой круг, гораздо более широкий.

В подвосточной той сторонушке,

Лели-лели, той сторонушке,

Стоит высока красна горушка,

Лели-лели, красна горушка,

Как на той ли да на горушке

Ходит сама Лада-матушка,

В жемчуга убрана скатные,

Облечена белым облаком,

Убрана да часты звездами,

Подпоясана да утренней зарей…

Дивляна, не помня себя, подняла глаза — чудилось, что само небо, само солнце ходят вокруг нее в священной пляске, и там, на небесах, кто-то подпевает и притопывает в лад… Небо… Ильмерь — Небесное озеро, как его называют чудины, Дева Ильмера — Небесная Дева. И теперь это она, земное солнце словенского племени. Ожерелье непривычно давило на грудь, но не это было важно. Вместе с ним на ее сердце легли надежды и мольбы сотен и даже тысяч людей — тех, кто видел ее сейчас, и тех, кто не сумел дожить до ее появления. И себя она отныне чувствовала не прежней земной девушкой, бойкой, пылкой и немного легкомысленной дочерью Домагостя и Милорады, — все земное куда-то ушло, осталась Огнедева, дитя Всебога и Лады. У нее не было никаких собственных чувств и желаний, а только стремление нести благо этим людям. Она была словно сосуд божественной благодати, посланный роду человеческому, и осознавать это было не трудно — если не позволять себе вспоминать о прежней человеческой жизни. Яромила, случись она тут, могла бы сказать ей, что это пройдет, когда закончится обряд, и что она сможет жить почти по-старому до следующего велика-дня. Но Яромилы тут не было, и Дивляне казалось, что это новое состояние теперь останется с ней навечно, что она никогда не вернется к себе прежней…

Ты, родная Лада-матушка,

Лели-лели, Лада-матушка,

Обряди твою ты доченьку,

В красоту да несказанную,

Чтоб краса та — ярче золота…

Она смотрела в толпу, почти не разбирая лиц и видя только кружение фигур, по-праздничному одетых в белые рубахи, обильно украшенные вышивкой красными, желтыми, зелеными, черными и синими нитями.

Но вдруг что-то привлекло ее внимание. Что-то такое, чего здесь не должно было быть…

Проталкиваясь сквозь ликующую толпу, к ней приблизился брат Велем, сын Домагостя. Он один не ликовал, и мрачное, с выражением упрямого вызова лицо резко выделяло его в толпе словеничей; хорошо, что на него никто сейчас не смотрел. Под настойчивым взором брата Дивляна быстро очнулась и вспомнила, кто она такая и что с ней недавно происходило. И от души порадовалась, что хоровод словеничей, каменная вымостка и белое священное покрывало, на которое нельзя ступать никому другому, не позволяют ему подойти к ней и защищают от гнева рода, от которого она было попыталась сбежать.

Глава 15

Единственный, кто бурно обрадовался, так это Нежата. Прибыв в Словенск, он ожидал найти там любимую Тепляну и чрезвычайно удивился, обнаружив в священном кругу вовсе не ее, а среднюю воеводскую дочь. Его одного осчастливила мысль, что его невеста была и остается в безопасности, а вся суматоха поднялась ради другой. Но горячее возмущение поступком Вольги от этого не уменьшилось, и он стоял в первых рядах ладожской дружины, готовый немедленно броситься на похитителя.

Однако того нигде не было видно, да и к сестре-беглянке подойти сразу Велем не мог, отделенный от нее шумной толпой. И о чем с ней говорить, когда она стоит на священном полотне, месте богини, со священным ожерельем Огнедевы на груди? Сейчас можно только кланяться ей, и то если сочтут достойным. Поэтому пришлось ждать окончания обрядов, довольствуясь обществом не очень-то приятных собеседников, а именно старейшины Вышеслава и его близких.

Вышеслав почти сразу заприметил, что в толпе словеничей появилось новое важное лицо — один из Домагостевых сыновей. А может, подсказал кто из многочисленных и глазастых родичей. Подойти самому к неженатому парню Вышеславу не позволяло достоинство, но он тут же послал к приезжему своего сына Горислава с приглашением поговорить. Велем, оглядываясь на новоявленную Огнедеву, приблизился и поклонился одному из здешних лучших мужей, своему дальнему родичу.

— Здравствуй, здравствуй, добрый молодец! Ясен сокол! — Вышеслав приветствовал его с таким оживлением и радостью, будто родного сына. — Ну, Велемысл Домагостич, ты всем витязям витязь! Отчего же все еще в короткой рубашке ходишь? Что ж отец тебя не женит никак? Или в Ладоге невест нету хороших? Так к нам приезжайте — у нас их много уродилося, будто земляничинки в бору, одна другой краше, одна другой слаще!

— Спасибо на добром слове, Вышеславе! — Велем снова почтительно поклонился старейшине, хотя особо теплых чувств не испытывал. — Нам сейчас не до чужих девок, нам бы свою воротить! — Он бросил взгляд на Огнедеву, все еще стоявшую на вышитом полотне; вокруг нее ходили женщины, притопывая в пляске, воздымая руки к небу и прославляя ее красоту. — Сестру мою лихой человек из дома увез, вот приехал забрать ее и домой вернуть. Спасибо вам, что сохранили!

— Слышал, слышал я про вашу незадачу! — Вышеслав по-свойски приобнял Велема за плечи и повел его в сторонку, будто намеревался доверительно сообщить нечто важное. — Кто бы подумать мог! Мы Деву Ильмеру семьдесят лет дожидались, а она не в Словенске, в Ладоге родилась!

— У богов все бывает, — сдержанно ответил Велем, ничуть не радуясь этому чуду, которое явно осложняло и без того непростое дело.

— Вы, я слышал, ее за князя Аскольда в полянскую землю отдать думали?

— Думали. И отдадим, коли батюшка так решил и родичи приговорили.

— Да неужто хотите Деву Ильмеру у нас отнять? — Вышеслав будто в изумлении развел руками и вытаращил глаза. — Огнедеву, благословение наше? Не отдаст ее народ словенский!

— Ваша была бы, коли бы в вашем роду родилась. А она родилась в роду Витонеговом, и мой отец над ней хозяин.

— Так боги ее избрали!

— Не будет вам благодати от той, что из своего рода сбежала или отнята, если с чурами порвала и дедов обидела. Говорите с отцом и матерью — позволят они ей на Ильмере жить, пусть живет, а нет — они над нею властны.

— Да ей ведь сестра моя Добролюта теперь вторая мать, почитай! Она же в дороге застудилась, ты не слышал, в лихорадке приехала, чуть живая! Кабы Добраня ее не нашла, из лесу в Перынь не привезла, кабы ее наши кудесницы и травницы не выходили, помереть бы девке! Ни вашим, ни нашим! Она у нас на Ильмере, почитай, заново родилась, так что теперь она наша! — Вышеслав засмеялся и ладонью похлопал по груди Велема, словно отпустил задорную шутку. — Теперь мы ей вторые родители!

— За заботу спасибо вам и низкий поклон. Только у нее первые родители живы пока.

— Так мы же не просто так! — Вышеслав снова приобнял Велема за плечи и отвел еще на несколько шагов, потому что за время этой недолгой беседы вокруг них успела собраться толпа любопытных. Всем хотелось знать, чем кончится разговор с братом новообретенной Девы Ильмеры. — Мы же, как водится, дело торговое сладим. Вы нам девку, и мы вам девку. Ничем не хуже. Рода знатного, собой красавицу, рукодельницу… Из моих дочерей любую выбирай, а не то из Родониных, да и у Володыни такие девки подросли — загляденье! Маков цвет!

— Не дорос я, чтоб сам себе сватать, — буркнул Велем, которому только невесты сейчас и не хватало. — Сестра не в моей воле, а в родительской. Будто ты сам не знаешь! С ними и говорите. А они мне велели сестру домой воротить, я и ворочу. Остальное — не моего ума дело.

— Что ж ты такой робкий-то? — Вышеслав усмехнулся. — Плесковские-то побойчее тебя будут! Вон Вольга Судиславич не робел, сам себе лебедушку отхватил!

— Я этому Судиславичу сам кое-что лишнее отхвачу, — с угрюмой решимостью пообещал Велем. — Где он есть-то?

— Да где-нибудь возле лебедушки и полетывает, сокол сизый! Он-то от нее ни на шаг — как приехали, так и вместе. Все приговаривает: дескать, она мне жена и ни род ее, никто другой не помешают! Вот парень-то вырос у свата Судислава Володиславича! На лету бьет!

— Попадись мне этот сокол сизый… — Велем оглянулся туда, где раньше стояла Дивляна, и с беспокойством заметил, что ее там уже нет. — Эй, мать! — гаркнул он, обращаясь к проходящей мимо Родочесте, и жрица аж подпрыгнула от неожиданности. — Где сестра моя Дивомила? Коли обряд окончился, проводи меня к ней, сделай милость!

— Пойдем, я сам, сам провожу! — с готовностью откликнулся Вышеслав. — Ступай со мной, сыне, я тебя доведу.

Следуя за ним, Велем скоро очутился перед избушками жриц. Здесь, как и везде на Перыньей горе и в окрестностях, было много людей, все хотели еще разочек глянуть на Деву Ильмеру. В избу Добролюты, где Огнедева отдыхала, никого больше не пускали, но затворить двери перед родным братом избранницы богов хозяйки не могли, и Велем, постучавшись, вошел, склонившись под низкой притолокой.

Дивляна с трудом добрела до избы, опираясь на руку Добролюты. После болезни она едва оправилась, и тем более утомил ее обряд на горе — длинная песнь, пляски и все переживания. Голова гудела, ноги подкашивались. Тиховея подала ей подкрепляющий отвар гусиной травки. Вольга, пришедший вместе с Дивляной, ободряюще сжал ей руку, потом обнял. Когда он смотрел на обряд, ему, как и всем, казалось, что перед ним богиня, но теперь, встречая взгляд ее усталых глаз, он видел лицо своей искорки, ее улыбку, ее золотистые кудряшки на висках — и сердце его таяло от нежности. Это была все та же юная, полная огня, задорная и живая девушка. Она изменилась — в ее глазах появилась глубина, словно мир, такой простой и понятный, раздвинулся и усложнился. А еще недоумение, будто она все никак не может охватить мысленным взором пределы своего нового мира. Да и неудивительно — ни одному из самых могучих волхвов это пока не удавалось.

И все же Вольга любил ее с такой силой, что сердцу, казалось, было тесно в груди, и он даже подумать не мог о том, чтобы когда-нибудь с ней расстаться. Если нужно подождать год или два, он подождет. Ожидание ничего не значит, лишь бы его солнце не скрылось за тучами.

Скрипнула дверь, еще кто-то вошел. Дивляна повернулась и ахнула — у порога стоял Велем и глядел на нее, набычившись, словно говоря: ну и что мне теперь с тобой делать? Она видела Велема во время обряда и знала, что он где-то тут, но от усталости это как-то выпало из ее мыслей. Такого сурового выражения у своего веселого и любящего брата Дивляна еще никогда не видела, и от страха она невольно спряталась за плечом Вольги. Гораздо легче было воображать будущий гнев родичей, чем увидеть его воочию!

Вольга проследил за ее взглядом и переменился в лице. Мигом приготовившись к чему угодно, он хотел оттолкнуть Дивляну, чтобы не помешала, но она, наоборот, в страхе прижалась к нему крепче, вцепилась в плечо и не отпускала. Велем, заметив между ними нечто вроде борьбы, кинулся вперед, схватил Дивляну за руку и попытался оторвать от Вольги. Тот же, видя, что невесту отнимают, напротив, обнял ее крепче, другой рукой норовя отпихнуть Велема.

Дивляна закричала, опасаясь, что ее сейчас разорвут или раздавят.

— Отпусти девку, гад! — выдохнул Велем. — Что теперь прикрываешься? Все равно достану!

— Я не прикрываюсь! — Вольга на миг отпустил Дивляну.

Велем тут же перекинул ее подальше, к себе за спину, почти к самой двери. Едва не упав от толчка, она ухватилась за дверной косяк, но устояла на ногах и снова бросилась к ним и вцепилась в Вольгу.

— Отойди, дура! — рявкнул Велем. — С тобой потом разговор будет. А вот с этим гадом подколодным я сейчас посчитаюсь. Что же ты делаешь, синец темнообразный? — Он со злобой глядел на Вольгу, еще тем более раздосадованный, что от него ничего такого не ожидал. — Не чаяли мы от тебя, Вольга, такой пакости! В доме тебя как брата принимали, за стол сажали, а ты девку украл! Весь род опозорил!

— Вы меня как брата принимали, а невесту мою тайком с другим сговорили! — Вольга расправил плечи и стоял, загораживая собой Дивляну и с твердой решимостью глядя на Велема.

— Да как тайком! На весь свет было объявлено. Всем родом, всей Ладогой решали! А ты поперек всех попер, чужую невесту умыкнул! Какая же она твоя? Кто тебе ее обещал?

— Поздно теперь говорить, она моя!

— Коза хромая в Плескове, та твоя! А дочь моего отца — наша! Не дури, Вольга! У меня тридцать человек, все равно не одолеешь! Отдай сестру — отпустим вас всех с миром, Волховом клянусь.

— Не отдам! — яростно отвечал Вольга, сжимая кулаки. Никакого оружия при нем не было, поскольку входить на священную гору с оружием никому не дозволялось. — Она моя! Моя жена! Ступай домой, Велем! Я вас от Игволода спас! Кабы я Одда не привел с его дружиной, вы все бы теперь в полоне были!

— От Игволода спас, а сам хуже всякого русина! От них хоть знаешь чего ждать! Мы тебя в дом пустили, а ты, будто волк, девку украл, все дело нам порушил! Или не знал, что ради всей Ладоги мы ее за Аскольда отдаем!

— Вам паволоки да шеляги нужны, а для меня она… важнее всего! — Вольга не хотел говорить о своей любви с обозленным Велемом. — Поезжай домой, Велько! Она теперь моя!

— Я его жена, я с ним останусь! — кричала Дивляна, прячась за плечо Вольги. — Уходи, Велем! И я теперь Огнедева, вы не можете мне приказывать!

— Мать с отцом разберутся, кто ты теперь! А ну, пошли!

Велем снова ухватил Дивляну за плечо и попытался вытащить из-за Вольги, а тот, одной рукой обняв девушку, другой стал отпихивать соперника. Дивляна опять завизжала. Тиховея и Девясила молча стояли у двери, не осмеливаясь вмешаться. Томилица заглянула, ахнула и выскочила вон, мелькнув светлой длинной косой. А те двое уже вовсю дрались, отбросив девушку прочь. В избе было довольно тесно, парни все время натыкались на стол, лавки, лари, печь, роняя утварь и разбрасывая Добролютины горшки, так что недосушенные травы летели во все стороны. Вольга, крепкий и сильный, был в свои лета отличным бойцом, но без оружия все же не мог быть достойным соперником более рослому и тяжелому Велему, который в последние годы почти всегда выходил победителем в схватках на Велесовых и Ладиных велика-днях. Уворачиваясь от него, Вольга споткнулся об угол ларя и стал падать. Иной бы при этом сломал себе шею, но Вольга, кое-чему наученный, перекатился, хотя встать не успел. Велем схватил его одной рукой за плечо, а другой за рубаху на боку и изо всей силы швырнул в стену. Ударившись спиной и затылком, Вольга рухнул на пол и остался лежать.

Дивляна все это время непрерывно кричала, но не знала, что делать. Когда Вольга упал и замер, она бросилась вперед и стала колотить брата по голове и по плечам выхваченным из ступки деревянным пестом, которым Добролюта растирала травы и коренья.

Велем одним движением вырвал пест из рук обезумевшей сестры, а та бросилась на колени возле неподвижно лежащего Вольги. Он не шевелился, глаза его были закрыты.

— Что же ты делаешь, чучело! — крикнула она, обхватив жениха за плечи, и подняла лицо к Велему. — Что ты наделал! Ты его убил, упырь болотный!

— Да не убил я никого! — тяжело дыша, ответил Велем. — Он-то как меня по голове приложил — не пожалел! И ты не пожалела! Глядела, как родного брата обухом по голове, и ничего, кумоха ты трясучая! Последнюю совесть потеряла! Перед чурами не стыдно?

— Я не смотрела! Я не видела даже, как тебя… Я не хотела!

— А чего ты хотела? — орал Велем, еще не остывший после драки, а главное, понявший, что в этом деле сестра против него. — Ты же говорила, что попрощаешься и вернешься! Обманула ты меня, а я, дурак, тебе поверил! Думал, украли тебя, силой держат, мучился… Тьфу! Давай собирайся! Домой поедем!

— Не поеду я с тобой! Я с ним останусь! Я буду его женой и за другого не пойду! Уходи, иди домой и всем скажи: я с Вольгой, а вы как хотите! И им всем скажи — у меня муж есть и ни в какой Киев я не поеду!

— Сама за себя все решила? Отцу вот скажешь, за кого ты пойдешь, а за кого нет! Да была бы у тебя голова на плечах, не кричала бы на весь свет, что и сама ума лишилась, и род опозорила! Тебя с киевским князем обручили, сваты подарки несут, а невесты нет! Хоть бы подумала, какую гадость всей Ладоге сделала, и отцу первому! Прямо не девка, а лихоимка-весенница! Видно, тебя в колыбели еще подменили, а мы и проморгали! Одевайся! — буркнул Велем, устав кричать и устыдившись своей несдержанности. Ему было больно и обидно, что сестра, которую он всегда любил и жалел, пошла на обман и воспользовалась его жалостью. Он еще не знал, что бывает такая любовь, когда все другие чувства и привязанности не значат ничего. — Одевайся! — прикрикнул он, видя, что Дивляна все так же сидит на полу, прижавшись щекой к Вольгиным кудрям. — Или в шкуру заверну и так повезу! Огнедева, вот блин горелый!

— Я все равно за другого не пойду, пусть хоть убьют меня! — твердила Дивляна, торопливо целуя Вольгу, у которого на лбу и бровях красовалось несколько кровоподтеков, и расправляя пальцами спутанные пряди. — Его одного всю жизнь любить буду.

Убежавшие еще в начале драки Девясила и Тиховея наконец вернулись, ведя за собой не только Добролюту, но и четырех ее сыновей, — разнимать драчунов, если понадобится. Но потасовка к приходу старшей жрицы уже кончилась, и осталось лишь поднять пострадавшего Вольгу с земляного пола и уложить на ту самую лавку, где раньше лежала Дивляна. Он был жив, только находился в забытье после сильного удара головой.

— Что это вы тут затеяли! — поскольку Вольга ее не мог слышать, Добролюта обращалась к одному Велему. Уперев руки в бока, с рогатым убором на голове, она выглядела торжественно и грозно, словно разгневанная богиня Макошь. — В святом месте, перед ликами богинь, да в великдень драку затеяли! Или ты, молодец, вежеству не учен?

— Прости, мать! — Велем поклонился жрице. — И вы, матушки, простите! Я святое место не обидел, крови не пролил ни капли. А что до этого, то и боги, и чуры видят: я в праве сестру мою из чужих рук вырвать и домой воротить. И вы, матери, в наше дело лучше не встревайте.

— Да кто же тебе запретит сестру к отцу-матери забрать? — Добролюта вздохнула. — Пока из рода не отпущена, ваша власть над нею. Только ведь теперь не о простой девице речь.

— Она и раньше простой не была. Она — из старшего рода, дочь Милорады, внучка Радогневы. Хоть и не старшая, а все же… Вот ведь каких дочерей моя мать родила! — со смешанным чувством досады и гордости воскликнул Велем. — Одна — Дева Альдога, вторая — Дева Ильмера! А у нас ведь еще Велеська есть! Из нее-то, младшей, третьей, что вырастет — и подумать боюсь!

— Да, наградили вас боги! И все же лучше бы тебе Деву Ильмеру от нас не забирать. Мы ее не обидим, жить будет в чести и довольстве, и убережем, если что.

— Прости, мать, но я уж видел, как ее тут уберегают — обменыш этот руки распускает, как хочет, и никто, пока я не пришел, ему ручонки не укоротил! — Велем с негодованием глянул на лежащего Вольгу, возле которого сидела плачущая от горя и обиды Дивляна. — Так что дома, в своем роду, оно надежнее будет. При ней пожитки были какие-нибудь?

— Было кое-что. — Добролюта кивнула на ларь, где была сложена сряда Тепляны.

— Пусть ей собраться помогут, сейчас поедем.

— Да куда вам ехать сейчас, сокол ты мой ясный! И вечер не за горами, и нельзя ее сейчас везти. Сестра твоя только вчера чуть к дедам не отправилась, нездорова она! Ты как хочешь, но больной я ее в дорогу не отпущу, будь ты ей хоть брат, хоть кто! Поправится — поезжайте. А пока обожди.

— Ну ладно. — Велем не стал спорить. — Только чтобы она с этим селезнем в одной избе не сидела.

— Но куда ж его нести? Он денька через три-четыре только вставать сможет.

— Тогда укажи, где нам пристать покуда.

— К нам можно, — подал голос старший из Добролютиных сыновей, Хотьша. — У нас просторно. Изба новая, большая.

Рубленую избу с сенями и печкой-каменкой он сам строил десять лет назад, перед женитьбой, с помощью отца и братьев, рассчитывая со временем рассадить по лавкам восемь-девять детей. Пока же имелось только трое, так что свободного места хватало.

— А дружину мою куда?

— А дружину братья по домам разберут. — Хотьша посмотрел на троих младших, и те закивали. Из них только самый младший, Добрила, с молодой женой жил при родителях, а двое других тоже выстроили себе отдельное жилье.

— Ну, ступайте. — Добролюта устало махнула рукой. — А за Судиславичем мы уж присмотрим, душа моя, не сомневайся.

Дивляна не хотела уходить от Вольги, но у нее больше не было сил сопротивляться. Поэтому, когда Велем взял ее за руку и поднял, она без возражений последовала за ним. Рядом со старшим братом она снова ощущала себя во власти рода, а для повторного мятежа чувствовала себя слишком слабой.

И в то же время было стыдно и недостойно выдать горе и слабость перед людьми, которые лишь сегодня в полдень назвали ее своей богиней. Дивляна помнила, что и Яромиле приходилось очень нелегко, но кто, глядя на нее, мог бы об этом догадаться? Впервые в жизни оказавшись на месте земной богини, Дивляна тем не менее отлично знала, как должна себя вести, — кровь старшего рода научила. Поэтому, выходя вслед за Велемом из избы, она смахнула со щек слезы, приняла горделивый вид и даже попыталась улыбнуться.

Снаружи перед избушками толпились словеничи, и народу было как на торгу — не протолкнуться. Впереди всех дожидался Вышеслав с сыновьями и еще кое-кем из родичей. Внутрь он предусмотрительно не заходил и никого из своих, кроме Добролюты, не пускал, хотя его очень занимало, чем же все кончится.

— Ну что? — Он шагнул к Добриле, который вышел первым. — Никого не убили?

— Нет, слава Перыни! Судиславича по голове приложили, без памяти лежит, но мать говорит, что вскорости очнется.

— Ну, слава богам! — согласился Вышеслав, скрывая некоторое разочарование. — А то ведь была бы беда какая — в святом месте, на Перыни…

Но тут из избы показался Велем, ведущий за руку Дивляну, и Вышеслав обернулся к ним. При виде этих двоих народ загудел. В окрестностях Словенска уже носились смутные слухи о похищении, и теперь люди стали понимать, как новоявленная Огнедева попала на Ильмерь. Повод для кровавого раздора между двумя такими знатными родами неминуемо привлек бы общее внимание, а дела Девы Ильмеры, разумеется, словеничи считали своими собственными заботами.

Правда, Велем не стремился вступать в беседу, а Дивляна и вовсе, сохраняя на лице неживую улыбку, в действительности никого не замечала. Обоих Вышеслав пригласил быть своими гостями и был несколько разочарован, узнав, что бойкие сестричи его опередили. Зато он выяснил, что Домагостичи уезжают назад, в Ладогу, не сейчас, а еще несколько дней пробудут у Хотьши Городишича, успопокоился и отстал, вытребовав только обещание вскоре навестить его.

В сопровождении братьев Городишичей Дивляна с братом ушли, народ потихоньку стал расходиться, на все лады обсуждая невиданные происшествия. Только что словеничи услышали древнюю песнь о похищении и возвращении Огнедевы, и вот сразу же после этого у них на глазах разыгралось земное продолжение божественного действа. Вольга, как ни мало он был похож на Ладу — Небесную Елень, пытался похитить Огнедеву, но был настигнут Велемом, изобразившим в этот раз Всебога-Рода, который и вернул себе власть над похищенным сокровищем. Но словеничи пока не понимали, имеют ли право вмешаться, чтобы не дать Домагостеву сыну лишить их едва обретенной Девы Ильмеры.

Придя в большую избу Хотьши, Дивляна тут же залезла на полати и отвернулась к стене. Весь остаток дня она проплакала, и у нее чуть было снова не началась лихорадка, но Хотынина жена Вояновна, обученная мудрой свекровью, заварила ей сон-травы, которая сразу и успокаивает, и усыпляет, и снимает жар, так что уже в сумерках Дивляна наконец заснула. Велем все это время старался не попадаться сестре на глаза, чтобы не расстраивать еще больше. Первый порыв негодования прошел, он сидел хмурый и неразговорчивый. Вернуть сестру домой было необходимо, но он жалел ее и гневался на Вольгу, который заварил всю эту кашу. В Плескове ему, что ли, невест мало? И надо было ездить в такую даль, дурить голову девке, за которой сваты приехали аж из полянской земли, с края света. И тут еще она оказывается Девой Ильмерой! С ума можно рехнуться, если начнешь думать, как все это разгребать! Велем хотел одного: поскорее очутиться вместе с сестрой дома, а там мать с отцом и прочими мудрыми родичами придумают, как теперь быть. Как обращаться с ней, он не знал: то ли утешать, то ли бранить и презирать негодяйку, опозорившую род своим неповиновением и чуть не сделавшую родного отца обманщиком, ославленным на весь свет!

Он даже почти обрадовался, когда за ним пришел Горислав, один из младших Вышеславовых сыновей, и пригласил к отцу. Горислав, парень лет семнадцати, был очень рослый, почти как Велем, но худощавый, с тонкими чертами лица и немного беспокойный в движениях. Он будто все время чего-то опасался, ожидая неведомых напастей, и постоянно оглядывался.

Гостя он привел к Вышеславовой связке изб, стоявшей почти в середине Словенска. Там жил сам Вышеслав с младшими детьми, а рядом стояли жилища его старшего женатого сына, младших братьев Родослава — отца жрицы Родочи — и Доброкрая, у которого пока никто из сыновей не был женат и не завел своего хозяйства. Избы стояли отдельно, зерновые ямы тоже у каждой семьи имелись свои, но скотный двор под навесом, окруженный плетнем, поставили общий. В эту пору он пустовал — скотина еще паслась на лугах, — но по его размерам было видно, что род Вышеславов владеет порядочным стадом, за которым смотрели младшие домочадцы и несколько челядинов, купленных или взятых за долги. В хлеву обитали свиньи, одна из которых лежала сейчас под стеной большой хозяйской избы.

Войдя, Велем поклонился хозяевам и их чурам, стоявшим на полочке в красном углу под вышитым «родовым полотенцем».[40] Встречал его сам Вышеслав с братом Доброкраем и тремя женщинами, женами братьев, — но где чьи, Велем не знал. Приветственный рог ему поднесла девушка, видимо хозяйская дочь, однако глянула на гостя при этом не слишком приветливо. Девушка была уже совсем взрослая — лет семнадцати, не особо красивая, немного угрюмого вида. Когда она заговорила, стало видно, что зубы у нее неровные, клыки налезают на соседей. Но все же не так уж она была плоха, и Велем удивился, почему Вышеслав до этаких лет не сбыл ее с рук. Богатая вышивка на одежде показывала, что она достаточно искусна в рукоделье, как и полагается взрослой девушке-невесте. По вороту, рукавам и подолу рубаха была обшита полосками желтого шелка с очень красивым золотисто-коричневым узором, а на шее девушки висело ожерелье из пары десятков пестрых стеклянных бус. Велем вспомнил, что точно такую же ткань полянин Белотур преподнес Милораде, а значит, это тоже его подарки.

Когда все приветствия были произнесены и гостю предложили сесть, девушка отошла и устроилась на дальнем краю лавки, среди двух других, помладше, видимо своих сестер. Вышеслав начал снова, уже подробно и обстоятельно, расспрашивать Велема о последних событиях в Ладоге, о сватовстве Белотура Гудимовича и бегстве Дивляны. Об этом Велему менее всего хотелось говорить, но поскольку Вышеслав все главное уже знал от Вольги, скрывать не было смысла. Остряна тоже слушала из своего угла. Брат Горислав по приказу отца чуть ли не силой приволок ее из повалуши, чтобы она подала гостю рог. Остряне страшно не нравилось то, что отец показывает ее всем подходящим женихам, а на Домагостева сына она злилась уже потому, что его сестра везде успевала первой, перехватывая у нее все, к чему она только могла стремиться! И Полянские сваты выбрали дочь Домагостя, и Вольга Судиславич влюбился в нее, и даже боги избрали Девой Ильмерой именно ее! Часть своей неприязни Остряна перенесла на Велема и потому подавала ему рог с пивом с таким лицом, будто там был гадючий яд. Однако, вопреки желанию Остряны, сын Домагостя ей понравился. Он не отличался красотой и потому не унижал ее своим соседством, но в то же время выглядел рослым, сильным, а его открытое и честное лицо невольно внушало доверие. К тому же Велем явно не радовался успехам своей сестры Дивомилы: ему не нравилось сватовство полян и тем более ее бегство с Вольгой. Рассуждал он, как зрелый человек, и по всему было видно, что ему давно пора распрощаться с короткой рубахой неженатого парня. Через некоторое время Остряна невольно подумала: а может, из них и вышла бы подходящая пара? Не вечно же ей украшать собой лавки в отцовской избе, сидеть, будто переспелая земляника, а такое родство даже привередливый и осмотрительный Вышеслав должен наконец найти подходящим! Скорее всего, именно это он и предложит: ведь в обмен на Деву Ильмеру словеничи должны будут дать ладожанам другую девушку. Так почему не ее, Остряну? И если Вышеславу именно такой замысел пришел в голову, то Остряна готова была его одобрить.

Не только строптивая дочь Вышеслава, но и более умудренные люди в это время вовсю обсуждали положение дел. На западном берегу Ильмеря располагалось не менее полутора десятков сел, и Словенск был среди них самым крупным. Ильмерцы выращивали просо, ячмень, полбу, бобы, горох, овес. Разводили свиней, лошадей и коров, охотились на бобра, лося, медведя, рысь, белку. В неурожайные годы выручало озеро и сам Волхов, дававший рыбу. Словенск, стоявший на ручье под названием Прость почти два века, вытянулся за это время на тысячу шагов в длину. Везде виднелись крыши полуземлянок, крытые дерном или соломой, навесы для скота. Сразу за избами начинались полоски огородов, перед каждой избой лежал на берегу челнок-долбленка, а то и несколько. Добытые меха словеничи возили продавать, чаще в ту же Ладогу, где их брали варяжские гости в обмен на другие товары, а уж те товары — в тяжелые годы — возили по реке Ловать дальше на юг, чтобы обменять на жито. Но в целом жили неплохо, и народу в Словенске обитало заметно больше, чем в Ладоге. Расположенный вдали от моря, защищенный волховскими порогами, он сам никогда не подвергался набегам, и жизнь тут была более спокойная, чем на самом краю Варяжского моря. Обосновавшиеся в прежние времена в Ладоге свей Словенск почти не трогали, только обложили данью, а для себя выстроили два городка неподалеку, на реке Варяжке, которая в их честь и получила свое имя. Один из городков теперь назывался Ярилина гора, в честь расположенного неподалеку святилища Ярилы, а второй прежние хозяева звали Хродлаугхейм, по имени ярла, который первым там обосновался. Выговорить это у словеничей, занявших обжитое место после изгнания варягов, не получалось, и они стали звать его Родолуг. Тамошняя старейшина была обязана Словенску данью, но платила ее неохотно и то и дело заводила разговоры, что-де Вышеслав никакой не князь и дань собирать права не имеет. Это была еще одна причина, по который Вышеславов род старался всячески укреплять свою власть и влияние. И теперь в их руки попало еще одно средство к этому.

На следующее утро словенская старейшина собралась к избам Вышеславовой связки. Ни в одном из помещений все не могли уместиться, поэтому многоголосый говор гудел под открытым небом. Отсюда хорошо были видны Перынь и восемь священных огней на ее валах, напоминавшие о том важном событии, что свершилось в эти дни. Сюда явились отцы семейств, некоторые привели с собой женатых сыновей. Вон Городиша, муж Добролюты, всех четверых своих дубов привел, с неудовольствием отметил Вышеслав при виде этих пятерых, которые и правда возвышались в толпе, будто небольшая дубовая роща. Род Томиловичей, из которых происходил Городиша, издавна не ладил с родом Потемовичей, и Добролюту когда-то отдали туда замуж, надеясь на примирение. Но ничего не вышло: новоявленные родичи по-прежнему все говорили поперек, да и сама Добролюта не переставала спорить с родным братом!

Всех волновало, что теперь будет с Девой Ильмерой. Не успели словеничи порадоваться ее обретению, как прошел слух, что брат намерен как можно скорее увезти ее назад к родителям! Лишиться Огнедевы, которую ждали так долго, было само по себе обидно и тревожно, и тем более обидно отпустить ее в Ладогу, с которой Словенск соперничал с самого изгнания руси, боролся за первое место среди словенских поселений и жаждал обратить себе на пользу все выгоды ее местоположения.

— Как быть-то, Вышеславе? — кричали со всех сторон. — Неужели отдадим ладожанам нашу Огнедеву?

— Не отдадим!

— Не для того она нам богами светлыми дадена, чтоб взять и отдать!

— Вот так не отдать! — передразнил Городиша. — А не за так ты, Медыня, стало быть, отдашь? Почем возьмешь — за две коровы? Или за четыре? Ведь не простая девка как-никак!

— А пусть-ка сама Ладога нам выкуп за нее дает! — нашелся Медыня, один из самых ловких словенских торговцев, чаще всех пускавшийся в опасное путешествие с товаром через Ильмерь и дальше вверх по Ловати. — Так по правде будет!

— Да опомнись! Благословением богов торговать хочешь! — напустились на него соседи. — Ни так не отдадим, ни за выкуп не отдадим! Боги ее к нам привели, она теперь наша!

— Да вы подумайте головами своими! — возражал Городиша. — У тебя, Войнята, на плечах-то что — голова или горшок, криво слепленный? Девка у отца-матери в Ладоге жила. Плесковский Судиславич ее украл. Бывает, случается. Да теперь брат родной их догнал. Девка краденая? Краденая. И коли мы родному брату ее забрать не позволим, выйдет, будто мы краденое нашли и не отдаем! А за такое что по правде полагается? Вышеня, ты все законы и поконы знаешь, объясни-ка, а то тут народ сомневается! Что, Молвята, двенадцать гривен за увод девки платить будем всей волостью или как?

— Да разве мы увели? — возмутился Молвята. — Судиславич увел, пусть Судислав плесковский и платит!

— Коли не мы увели, а у себя держим, то отдать надлежит! Какое же уважение к покону у племени словенского будет, если мы, старейшина ильмерская, хуже татей будем? Только попробуй этих дурней поддержать, Вышеня! — пригрозил Городиша. — Враз и Красеня, и Остряха такой вой поднимут — чурам на небе жарко станет!

При упоминании старейшин Ярилиной горы и Родолуга Вышеслав помрачнел еще больше. Конечно, эти двое будут счастливы обвинить его в неуважении к законам и, пожалуй, в воровстве! По всему выходило, что девушку нужно вернуть ее роду. Но как быть, если она — Дева Ильмера? Такого странного случая даже дед Еливец, самый древний обитатель Словенска, не мог припомнить. Правда, он уже совсем ничего не помнил, не знал по именам собственных правнуков и не различал, кто из них мальчик, а кто девочка, понятия не имел, что случилось вчера или на днях, зато во всех подробностях, шамкая беззубым ртом, мог описать горшок, который разбил однажды в шестилетнем возрасте. «Как живой его вижу!» — восхищался он причудами стариковской памяти. Но и в то время, когда старинушке Еливцу было шесть лет, ничего подобного на берегах Ильмеря не происходило, и мудрость предков не помогала. Надо было самим искать какой-то выход.

— Соберем мы, мужи словенские, посольство в Ладогу! — решил наконец Вышеслав. — Поедем с вами да сами с родичами Огнедевы потолкуем. Может, выкуп им предложим. — При этих словах Медяня досадливо скривился. — Может, обменяем на кого…

— Это на кого же? — подбоченясь, недоверчиво спросил Городиша.

— А у нас, что ли, девок мало?

— У тебя-то и верно, немало. Пока всех с рук сбудешь, все ноги стопчешь.

Четверо его сыновей при этих словах дружно грохнули хохотом, и многие засмеялись вместе с ними.

— Особенно когда с лица они… ничего себе! — добавил болван Воротило.

Согласившись с предложением Вышеслава, народ разошелся по своим избам. При Вышеславе остались только брат Доброкрай — второй, Родослав, еще не вернулся из Ладоги, куда уехал провожать полянина Белотура, — и старшие сыновья троих братьев.

— Есть тут замысел один, — негромко начал Вышеслав, убедившись, что за столом в полутемной избе сидят только самые близкие, доверенные люди (даже женщин разослали по разным делам). — Как нам и Деву Ильмеру у себя оставить, и в иных делах не прогадать…

Чего хочет в этом сложном деле он сам, Вышеслав давно уже понял. И отъезд Домагостевой дочери в Киев, и ее брак с Вольгой для него были одинаково невыгодны, поскольку в любом из этих случаев Ладога приобретала могучего и полезного союзника. То, что девушка вдруг оказалась Девой Ильмерой, было прекрасным случаем оставить ее у себя и тем самым получить заложницу от ладожской старейшины. Возможно, придется отдать взамен одну из своих — это не слишком приятно, но не страшно. Однако можно ведь сделать и еще лучше: не давая заложницы Ладоге, отослать одну из своих девушек в Киев. И в голове Вышеслава созрел хитроумный замысел, который позволял лишить соперников всех преимуществ и захватить их самому. Обстоятельства складывались в его пользу: к союзу с Плесковом Ладога и сама не стремилась, чем облегчала Вышеславу задачу. В душе он надеялся, что при встрече Велем и Вольга схватятся между собой и поединок их кончится смертью одного из них. Надежды не оправдались — богини-матери Ильмеря не позволили свершиться злому делу возле священного места. Но Вышеслав не отчаивался — по крайней мере, ничего еще не было решено.

— Вольга Судиславич — парень упрямый, — говорил он с намеком, переводя взгляд с одного ближайшего родича на другого. — Он просто так не отступится. Ему бы только на ноги подняться. Ну, пока сама Дева Ильмера не оправится, время у него есть. А как на ноги встанет, то снова за нею кинется. Надо ему чуть-чуть помочь. Родичи же мы. — Он оглянулся в сторону печи и женской половины, имея в виду Любозвану, через которую Потемовичи породнились с князем Судиславом. — А если что, то и вступимся… Вот ты, сыне, — он посмотрел на старшего сына, — вступишься, если шуря твоего того…

— Что — того?

— Убьют если! Что, что…

— Само собой, — согласился Прибыня. — А как иначе?

— Вот и молодец! — одобрил Вышеслав. — Теперь глядите. Домагостич сестру повезет домой. А Судиславич, допустим, их догонит. И ты, Прибыня, по родству тоже ему помогать будешь. И, скажем, так Перун решит, что Домагостич Судиславича убьет. Тот парень здоровый, а у этого в голове не совсем еще прояснилось. А после того ты, сыне, за шуря отомстишь. И останется нам только Деву Ильмеру под белы руки взять и назад в Перынь отвести.

— Это ты хочешь… обоих погубить? — ужаснулся Доброкрай.

— А я-то что? — Вышеслав прямо-таки обиделся. — Вольгу убьет Домагостич. Не справится сам — поможет кто-нибудь. Стрелу вынуть — и разбирай потом, чья была стрела. А за шуря мстить — законное дело. Даже и не убийство вовсе.

— Так ведь это — война с Ладогой!

— Да не очень-то ладожане разбегутся воевать, когда Домагостева дочь у нас будет. Помиримся. Свою девку им отдадим взамен. А другую — полянам. Чем Острянка хуже?

— Вот это правильно! — воскликнул Родославов сын Ходила. Он всю жизнь не ладил с двоюродной сестрой, и молодая жена его с ней постоянно бранилась. — Ну ее, пусть к полянам едет.

— Вот все и будет по-нашему, — подвел итог Вышеслав.

Его сын Прибыслав сидел с хмурым лицом. Это был очень похожий на отца молодой мужик: такой же рослый, крупный, но с ранних лет склонный к полноте. Его светлые волосы и борода тоже имели легкий рыжеватый оттенок и быстро становились жирными, из-за чего лежали тонкими слипшимися прядками. Крупное продолговатое лицо, высокий лоб с залысинами, брови прямые и почти постоянно сведенные к переносице, что придавало Прибыне вид легкого недоумения, а пухлые яркие губы — какую-то домашнюю мягкость.

Сейчас у него имелась настоящая причина хмурить брови. Все хорошо, но убийство Домагостева сына взять на себя придется ему. И хотя повод получается законный, едва ли ладожская старейшина это стерпит. Начнется долгий кровавый раздор, и одной из первых жертв, вероятно, станет он, Прибыня.

— А не страшно тебе, Вышеня, сына старшего, родного, под ножи подставлять? — Стрый Доброкрай, будто прочитав его мысли, глянул на брата. — Ведь Домагость со своим родом за сына мстить будет. И не соснам да березам, а нам, нашим с тобой сыновьям. Или тебе своих не жалко?

— Так за нами и Плесков будет, — напомнил Вышеслав. — У Судислава-то сын один, единственный! Или он за него мстить не станет? Да он за него Домагостя вовсе без сыновей оставить захочет! Домагость сам на коленях будет нас умолять, чтобы взяли его дочь в Перынь, только помирили бы с Плесковом! А мы подумаем, соглашаться или нет! А внуки мои, твои дети, сыне, в Плескове князьями сядут, потому как иных наследников у Судислава нет! Что? — Упершись руками в колени, он нагнулся вперед и пристальным взглядом окинул лица родичей. — За такое дело стоит попробовать? Или лучше за печью отсидеться, как бы чего не вышло? А, сыне? А вы что скажете, соколы?

— Ну… Надо попробовать, с чуровой помощью, — первым решился Прибыня, сообразив, что не только дети его, но и сам он в случае удачного исхода дела может стать плесковским князем, когда Судислав умрет.

Младшие братья не слишком уверенно, но все же поддержали его, не желая показаться трусами. Наконец и Доброкрай кивнул:

— Ох, Вышеня! В какое ж болото ты нас тянешь! Но ведь удачливый ты, хитрый бобер! Когда Плесков за нами, может, и взойдет.

— Так-то лучше! — Вышеслав, довольный, похлопал младшего брата по плечу. — Бояться волков — быть без грибов! Попомните мое слово: будем мы снова князьями словенскими!

Он не знал, что у его речей есть один слушатель, которого ему не удалось убедить. Пока Вышеслав созывал мужскую родню, Остряна тайком забралась на полати, забилась в дальний угол, прикрылась одеялом и оттуда подслушивала, о чем отец толкует с родичами. Ведь все их решения в первую голову касались ее! И хотя ее, как она и думала, отец собирался выдать замуж в Ладогу или даже в Киев, его замыслы она не одобрила. Он собирался убить Домагостева сына Велема! Того самого, что вчера приходил сюда, а сейчас сидит в избе у стрыйки Добролюты. Остряна кипела от возмущения. В кои-то веки для нее нашелся приличный жених: и собой хорош, но не слишком, и родом знатен, но не знатнее ее, и неглуп, и учтив, но не разливается соловьем и не растекается медом, как этот киевский Белотур, которого послушаешь, так водички попить хочется. И вот этого-то парня Вышеслав собирается убить ради того, чтобы насмерть рассорить Ладогу с Плесковом!

Когда родичи разошлись по делам, Остряна осторожно сползла с полатей, оправила одежду и косу, огляделась, раздумывая. Она не собиралась ждать, пока ее отец снова стравит плесковского княжича с Велемом и добьется гибели обоих. Нужно ему помешать. Но что она, девка, может сделать против собственного отца, старейшины?

Взгляд Остряны упал на печь, к которой сама она, как девушка незамужняя, не имела права приближаться. Любозвана Судиславна — вот кто ей нужен. Единственное существо в роду, которое способно встать на ее сторону ради любви к родному брату Вольге Судиславичу. Конечно, не ахти какой из нее помощник, но лучше, чем ничего. И ее-то Вольга послушается!

Остряна осторожно выглянула из сеней на двор, убедилась, что путь свободен, и метнулась к печи под навесом, где в летнее время готовили еду, — искать Любозвану.

Прежде чем начинать разговор, предусмотрительная Остряна увела невестку подальше от людей, на самую окраину поселения, на опушку березняка, где никто не мог их услышать. И правильно сделала. От ее новостей Любозвана пришла в такой ужас, что чуть не упала без памяти, и Остряна с досадой вспомнила, что Прибынина молодуха в тягости. Срок был еще небольшой, под расшитой оберегающими узорами завеской почти и не видно ничего, но какой теперь от молодухи толк? Однако где других помощников взять? Только Любозвана, чужая в роду Потемовичей, родная сестра назначенного в жертву парня, и согласится препятствовать делу, задуманному старейшиной и одобренному прочими мужами.

Старшая Вышенина сноха была красива: высокая, статная, на румяном лице сразу привлекающие внимание яркие глаза под почти прямыми, резко вытянутыми наружным концом вверх бровями, немного вздернутый нос. Вид Прибынина молодуха всегда имела здоровый и бодрый, и, когда в конце свадебного обряда подняли покрывало, все дружно ее одобрили. Поначалу старших слегка тревожило, что она не сразу понесла, но теперь Макошь благословила ее, и к солоновороту Прибыня ожидал первенца. О таких вещах вслух не говорят даже среди ближайших родичей, опасаясь порчи, и женский передник-завеска для того и служит, чтобы скрыть от дурного глаза будущее дитя, но так выходит, что и без разговоров все знают, у кого когда и как.

Нравом, однако, Любозвана уродилась не в удалого брата. Едва ли она решилась бы выступить против воли свекра-батюшки, если бы речь не шла о жизни Вольги. Но и теперь она дрожала и озиралась, будто они обе совершили невесть какое преступление, пока не сообразила, что ничего особенного ей делать не придется. Только сходить к брату и предупредить его о ловушке. Но и это казалось ей таким своеволием, что она смотрела на Остряну, вытаращив глаза.

— А ты-то как, девка, смеешь? — изумлялась Любозвана золовке, которая собиралась помешать собственному отцу делать то, что он считал нужным.

— А вот и смею! — со злостью на собственную вынужденную смелость отвечала Остряна. — Пять лет с красотой[41] хожу! — Она ткнула в свой венец из плотного багряного шелка, вышитый девичьими узорами. — Пять! Красота поувяла вся! Приданого столько наткала-нашила — на трех невест хватит! А все сижу, долги нитки вожу! Один нашелся хороший жених — и того батюшка любезный погубить хочет!

— А! — Любозване, как и всякой молодой женщине, сразу все стало понятно. Если речь идет о женихе, не диво, что девушка забывает о послушании. — Да он, Домагостич, никак понравился тебе! Лада-матушка! А я уж думала, тебе только сам Ярила и угодит!

— Пусть он лесовухам замшелым нравится! — ядовито отозвалась Остряна. — А только я сидеть не стану, дожидаясь, пока отец родной всех хороших женихов изведет!

Однако, судя по глазам Любозваны, та осталась при своем мнении. Но это же помогло ей справиться со страхом перед свекром и тревогой за брата, и она вполне бодро пообещала помочь. И то хорошо.

Больше всего Остряну удручала мысль о том, что она так мало знала. Ей был известен общий замысел отца, но она понятия не имела что, когда и как он собирается делать. Очевидно, немного времени еще есть: Вольга пока не оправился после удара по голове, больна и сама Огнедева, так что в ближайшие дни никто в путь не тронется. Но это же время Вышеслав использует для подготовки. Зная, что он намерен привлечь младшую родню, Остряна старалась не выпускать из виду Прибыню, Горяшку и сыновей своих стрыев, но это ведь не такое простое дело. Хотя сенокос закончился, работы меньше не стало: женщины весь день проводили на огородах, пропалывая гряды, и не за горами был зажин. Мужчины выезжали на волчью охоту, чтобы отвадить хищников от пасущихся стад, да к тому же приближался Перунов день. Уже выбрали бычка в жертву, и у мужчин были свои дела и обряды в ожидании велика-дня, к которым женщины и девушки ни под каким видом не допускались. Опасаясь, что среди ботвы и гусениц она пропустит самое важное, Остряна уже думала припереть к стене Горислава и расспросить. С ним ей было легче справиться: родившиеся от разных матерей, они были почти ровесниками, но Остряна в детстве росла быстрее и долго смотрела на братца Горяшу сверху вниз. Годам к пятнадцати-шестнадцати он ее догнал и перерос, но, оглядчивый и даже трусоватый, привык подчиняться более бойкой и решительной сестре и по-прежнему смотрел на нее снизу вверх. Но тут ей пришло в голову, что все необходимое она легко узнает через Вольгу. Ему-то Прибыня сам расскажет, как, где и когда они собираются «вызволять» его невесту!

А к Вольге она снарядила Любозвану. Та и сама каждый день ходила повидать брата, лежащего в избушке у подножия Перыни. Голова у него еще болела, но он уже вставал. Гораздо сильнее его удручали неудавшееся бегство и разлука с невестой. Дивляна находилась почти рядом, но увидеться им больше не позволяли. День и ночь два десятка ладожан охраняли избу Хотьши Городишича, где она жила, и имели строгий наказ от Велема не подпускать никого из плесковичей и на перестрел. Велему не терпелось ехать домой, но Дивляна еще хворала, и везти ее было нельзя. Добролюта поила ее настоем ивовой коры, помогающим от боли в горле, заваривала нивяник, шипину, солодку, но Огнедева, несмотря на все заботы, поправлялась медленно. Дух ее был так угнетен, что и выздоравливать не хотелось. Не раз Дивляне, пока она лежала во тьме избушки, отвернувшись к бревенчатой стене и натянув на голову стеганое летнее одеяло, в отчаянии приходила мысль, что лучше бы ей сейчас умереть. Если бы Волхов вдруг пошел назад и жрецы сказали, что сам Ящер требует к себе Деву Ильмеру, она без возражений и даже с радостью встала бы на ту белую доску, которая невестам Волхова служит порогом подводных палат Ящера. Если не к Вольге, то хоть к Ящеру! Лучше смерть, чем эта тоска, сердечная боль, безнадежность, черная пропасть, в которую превратилось ее будущее.

Как ей жить дальше, она не представляла. Время словно застыло: ничего не происходило, Хотьшины домочадцы весь день были на лугах и в огородах, только Вояновна прибегала раньше всех, чтобы приготовить еду, и то по большей части возилась у печи под летним навесом, общим для всей Городишиной связки. Дивляну целыми днями никто не тревожил, но она понимала, что это не навсегда. Когда у нее появилось время все обдумать и осознать, что она натворила, ее охватил такой ужас, что Дивляна невольно закрыла глаза, будто это могло помочь ей не видеть. Самое страшное, что только может приключиться с человеком в земной жизни — изгнание из рода, разрыв с родичами и чурами, потеря своего места в белом свете, — она навлекла на себя сама, по доброй воле. Она лишилась рода и опозорила его своим бегством — своим непокорством и своеволием, а еще тем, что заставила отца нарушить слово, данное полянам. И чем выше ее род, тем сильнее позор. А она осрамила всех: своих предков-Любошичей, ладожский старший род, своих предков-Словеничей, ильмерский старший род… Она потеряла все: поддержку и чуров, и тех, кто с детства окружал и любил ее. Если бы она умерла, родные хотя бы вспоминали ее с любовью, но она отторгла себя от них, и они постараются не произносить ее имени, думая о ней с негодованием и презрением…

Даже Велем изменился. Он целые дни проводил вместе с Городишиными сыновьями, помогал им заканчивать сенокос, ездил с ними на охоту, не только стремясь помочь гостеприимным хозяевам, но и не желая оставаться с сестрой. И вернувшись, он держался по-другому: строже, суше и холоднее. Он, ее родной брат, ее ближайший товарищ, защитник, помощник, хранитель ее детских и девичьих тайн, ее опора во всякой беде… Какими мелкими и смешными казались теперь ее прежние девичьи беды! Но Дивляна не винила его за это охлаждение. Изменилась она сама, стала чужой для него.

На самом деле Велем просто не знал, как ему теперь с ней быть. Он отчаянно злился на сестру за тревогу, трудности и позор, который она навлекла бы на род, если бы ее побег удался, но еще сильнее гневался на Вольгу, задурившего ей голову и сманившего на это дело! Он не мог взять в толк, как на такое могла решиться его сестра, его Дивляна, Искорка, как звала ее мать. У нее, конечно, всегда ветер в голове свистел, но она была своя, родная до последнего золотого волоска, и не получалось представить ее среди изгоев, волков, отторгнутых своим родом и родом человеческим. Среди тех, кто становится волками-оборотнями, уходит в звериный мир. И не меньше самой Дивляны он изводился мыслями о том часе, когда привезет ее домой и поставит перед родичами.

Взглянуть в глаза отцу и матери для Дивляны было так страшно, что однажды она сказала Добролюте, что хочет остаться здесь, в Перыни. Но старшая жрица покачала головой: даже Огнедеву она не имела права оставить у себя, пока род не отпустит и не благословит ее на служение богам. Ни у людей, ни у богов нет пристанища тому, кто отторг себя от родового дерева.

Но теперь, когда выяснилось, что в крови Дивляны дремала Огнедева и что на побег из дома на Ильмерь ее толкнула воля богов, родичи, наверное, ее отпустят — так утешала девушку Добролюта. Жрица даже собиралась сама поехать с ней в Ладогу, чтобы поговорить с Домагостем, а главное, с Милорадой и ее сестрой.

— Да, сами боги меня заставили бежать! — Ободренная этой мыслью, Дивляна даже вцепилась в руку Добролюты. — Ведь если бы иначе, если бы я своей волей, они бы меня отвергли и Огнедевой не избрали бы! И огонь бы Лелин не загорелся, будь я недостойна!

— А коли так, чего же тоскуешь?

— Я…

Дивляна отвела глаза. На уме у нее был Вольга. При мысли о воле богов разлука с ним не стала легче. А должна бы стать — если бы любовь была только средством привести ее на Ильмерь. Но вот она уже на Ильмере, Лелин огонь загорелся, и золотое ожерелье Огнедевы легло на ее грудь, — а мысль о Вольге по-прежнему отзывается болью в сердце, и слезы наполняют глаза. Если бы ее спрашивали, она бы не раздумывая променяла на счастье быть с ним и золотое ожерелье, и честь быть избранной, и все богатства и почести, которые ей могла предложить жизнь. Но никто Дивляну не спрашивал…

Добролюта вздыхала и осторожно убирала растрепавшиеся волосы с ее лба. У нее никогда не было дочери, и эту дочь она увидела в девушке, родственнице, которую боги сами привели к ней и отдали под ее защиту и наставление. Но будь Дивляна ее родной дочерью, что она сказала бы ей? Ведь что-то дало ей силу решиться на это — покинуть свой дом и своих чуров. Покорность своему роду — это важно, на этом держится устойчивость и сохранность человеческого мира. Но мир застывший, не растущий обречен на гниение и умирание — ведь неподвижным бывает только мертвое. А Добролюта знала, что именно это непокорство иной раз дает силу сделать шаг вперед. К добру этот шаг приведет или к худу — знают только боги, но это шаг прочь от неподвижности и разрушения. Однако пока совсем не ясно, чего же хочет судьба от дочери Домагостя.

— Чего же судьба моя хочет? — вдруг сказала сама Дивляна, и Добролюта вздрогнула — та будто услышала ее мысли. — То одно, то другое мне предрекается… а я мечусь, будто лист сухой на ветру…

— Эх, горлинка моя! — Добролюта вздохнула и сжала ее узкую белую руку своей загрубелой и загорелой рукой. — Я вот по се поры не поняла, чего моя судьба хотела, а мне ведь пятый десяток! Четверых сыновей вырастила да женила, помирать пора, а я все не ведаю, то ли сотворила, чего судьба моя хотела! Ты еще молодая да смелая — авось еще поймешь!

Глава 16

Приближался Перунов день, за которым следует жатва. В ожидании ее предстояли Зажинки — не столько настоящее начало уборки урожая, сколько обряд, привлекающий благословение богов на это самое важное в году дело. Прошло новолуние, в небе появился тоненький серпик молодого месяца — словно сами боги вручали жницам их орудие труда. Это было удачное предзнаменование: если жатва начинается на растущем месяце, то и урожай будет возрастать и получится богатым. В первый день после новолуния в Перыни собрались все женщины Словенска — выбирать зажинщицу. Насколько ловка, умела и удачлива начинающая жатву, зависит успех всего дела: тогда и работа спорится, и зерно не теряется, и жницы не ранят себя серпами и не слишком устают на поле. В прежние годы выбор нередко падал на Добролюту — она, мать четверых прекрасных сыновей, славилась как обладательница легкой руки, сильная и проворная жница. Но с годами она утратила необходимую ловкость, а главное, отдав старшей невестке женский пояс, отдала вместе с ним и свою плодовитость, из-за чего могла плохо повлиять на плодородие земли. Назначили другую жрицу, Родочесту Родославну — сильную и ловкую молодую женщину, благополучно родившую двоих детей.

Девушки к жатве не допускались, и даже Огнедева, выбравшаяся ради такого события на воздух, могла лишь издали вместе с другими любопытными наблюдать за подготовкой к обряду. Женщины все как одна надели лучшее, что имели: рубахи, отделанные красными полосами ткани и вышитые красными узорами, красные головные уборы с рогами и звенящими подвесками, нарядные поневы и завески, по числу узорных полос на которых можно было определить число детей у каждой. Полыхали они, как стая живых маков. Под песни, прославляющие Перынь, Перуна и Велеса, извлекли священный серп, который хранился в святилище и пускался в дело лишь несколько раз в году — на Зажинках и Дожинках и считался орудием самой Матери Урожая. Серп, завернутый в особый рушник, несли впереди шествия, направлявшегося на ближнее ржаное поле. За Мечеборой, держащей серп, следовала Добролюта с караваем хлеба и солью в деревянной солонке, украшенной громовыми и солнечными священными знаками. Близился вечер, дневная жара спала, и красное солнце, клонящееся к закату, придавало всему действию особую торжественность.

Подойдя к краю поля, Родоча поклонилась и произнесла:

Перынь-жнивушка, наша мати,

Дозволь жать-спожинати,

В закрома убирати,

С легкой руки стани куль муки!

И все женщины за ней, кланяясь, повторили заклинание:

С легкой руки стани куль муки!

Мечебора, развернув рушник, подала Родоче серп. Молодая жрица еще раз поклонилась ниве.

Как ты, матушка рожь,

Стояла — не устала,

Так бы и мне, и роду моему

Стоять, жать — не уставать!

Срезав первую горсть колосьев, Родоча возложила на их место каравай и соль — как приношение земле в обмен на подаренный урожай. Женщины пели славления матери-земле, пока она жала первую полосу и вязала первый сноп — Отец Урожая. Окончив работу в меркнущем свете дня, два последних пучка колосьев Родоча сложила крестом: запечатала поле, чтобы початую ниву не испортили злые силы. Потом серп обтерли и снова завернули в рушник, и женщины двинулись обратно.

Возле Перыни их уже ждали все прочие родичи, тоже одетые нарядно; мужчины держали кабанчика, предназначенного в жертву. Первый сноп возложили на жертвенник Перыни, обрызгали его кровью зарезанного кабанчика, потом тушу разделали и принялись жарить. Дивляну посадили на почетное место, и она немного развеселилась, видя вокруг радостные лица. Начинался сбор урожая — самое важное время в году, самое трудное и радостное. Она оглядывалась, выискивая глазами Вольгу, но заметить его ей так и не удалось. Она не знала, пришел ли он на праздник. Двоюродные и троюродные братья из Велемовой дружины плотно обступили ее, чтобы не дать ей хотя бы бросить взгляд на своего неудачливого жениха, не то что заговорить с ним.

Вольга и правда был на празднике: сам старейшина Вышеслав послал за ним Прибыню, а Любозвана старательно расчесала спутанные кудри любимого брата и приготовила ему выстиранную рубаху.

— Вон она, красавица наша! — приговаривал Прибыня, показывая Вольге на Дивляну, которую возле огня перед идолом Перыни было хорошо видно. И теперь она показалась Вольге побледневшей и грустной, но даже более красивой, чем раньше. — Огнедева! Благословение наше! И то сказать, не всякий раз в роду такая красавица сыщется! Истинно благословение богов на ней!

Вольга отворачивался: свояк будто нарочно растравлял ему сердце.

— А ты что же — забыть ее не можешь? — Прибыня вдруг наклонился к его уху.

— Забыть? — Вольга метнул на него мрачный взгляд. По лицу его было видно: забыть ее невозможно.

— Вижу я, парень, тебе без нее жизнь не мила, — продолжал Прибыня. — Ступай к бабам, жена! — бросил он Любозване, которая, чуя приближение важных событий, держалась возле них и все оправляла Вольге то рубаху, то пояс, то волосы. — У нас тут важный разговор, не для твоих ушей.

Любозвана покорно ушла, но не к бабам, яркой красной толпой обступившим жертвенник Перыни, а к белой стайке девушек. Остряна, зорко наблюдая за ними, все поняла по одному взгляду невестки и короткому кивку. То, чего они ждали уже несколько дней, начиналось…

— Слушай, родич, что скажу, — говорил тем временем При быня почти в ухо Вольге, незаметно оглядываясь, не слышит ли кто. — Я и сам не так давно парнем был неженатым, помню, как оно. Невесту ты себе выбрал такую, что лучше и не придумаешь. Вижу, тяжело тебе, да и ей не лучше, любит она тебя. Разлучить вас, а ее в чужую землю отправить — зачахнет от тоски, не вынесет, вот и не достанется никому, Кощею одному.

— Да ну тебя! — Вольга в досаде вырвал рукав, за который свояк его придерживал. — И так мне тошно, то ли убить кого хочется, то ли на первой осине повеситься. Чего ты мне душу травишь?

— Да не травлю! Помочь я тебе хочу! Ты же мне родич, и жена пристает: помоги да помоги! На то мы и породнились с вами, чтобы во всем быть заедино. Невеста тебе нужна хорошая, родом достойная, собой пригожая, истинная княгиня! Ни вам, ни нам урона чести не будет, если ты Домагостеву дочь в дом введешь. А полянам мой батюшка невесту даст не хуже, раз уж в Ладоге других нет! Вот и все довольны останутся. Смекаешь, к чему веду?

— К чему?

— Поможем мы тебе твою невесту в Плесков увезти!

— Что? — Вольга переменился в лице и подался к свояку, не веря услышанному.

— В ушах звенит — не разбираешь? — Прибыня усмехнулся. — Помогу тебе, как брату, невесту твою отбить назад и в Плесков увезти. Если не сробеешь…

— Я?!

— Да ладно, ладно! — Прибыня придержал Вольгу, готового немедленно бежать куда-то. — Шучу. Все тут ведают, каким ты орлом себя показал, когда варяги в Ладогу приходили. Домагостю за одно это тебе бы любую дочь отдать следовало, да с приданым, а он, вишь, нос от нашей родни воротит. Я вот что надумал. Дело-то простое. У Домагостича с братьями три десятка дружины, у тебя два, да я в Словенске пять десятков легко наберу. Как вздумает он домой ехать и сестру везти, мы с тобой и с парнями их на дороге дождемся, перехватим, девку отобьем и тебя по Шелони до Плескова проводим, чтобы уж никакой Встрешник дела не испортил. Ну а там, в Плескове, и меду чтоб поставил, и пива, и быка печеного… — Он выразительно ухмыльнулся. — Это само собой, и на свадьбе с парнями погуляем. Но и ты уж не забудь, что я тебе истинным братом был, если что!

— Да я… — не помня себя, Вольга обнял его так, что Прибыня охнул и стал отбиваться, опасаясь за целость своих ребер.

В желании свояка по-родственному помочь ему Вольга не видел ничего необычного, тем более что исчезновение невесты киевского князя, которую он мог бы заменить своей дочерью, для Вышеслава было весьма выгодно. Так что и своему роду Прибыня помог бы ничуть не меньше, чем Вольге.

Раскрасневшись от воодушевления и радостных надежд, Вольга рвался немедленно подойти в Дивляне — если не рассказать ей, что Прибыня решительно запретил ему делать, то хотя бы взглянуть на нее, уже с новой надеждой на скорое счастье. Но и этого свояк не советовал и вскоре сам увел Вольгу к себе в избу, обсудить предстоящее дело.

Всю ночь Вольга почти не спал, горел от нетерпения и изнывал в ожидании счастливого дня. Когда это случится, зависело только от Дивляны и ее выздоровления, потому что себя он чувствовал вполне здоровым для новой битвы. Ему пришло в голову, что Дивляна, вероятно, нарочно притворяется больной и тянет время, чтобы не возвращаться в Ладогу. Теперь же надо предупредить ее, чтобы, наоборот, постаралась ускорить отъезд. Они в Словенске уже почти две пятерицы, вот-вот Домагость, утомленный ожиданием, снарядит из Ладоги новую дружину, и тогда весь замысел рухнет.

Поэтому, когда утром к нему пришла Любозвана, он обрадовался сестре в три раза сильнее. Через нее он мог послать весть Дивляне. Пустят ли его сестру к ней, неизвестно, но через женщин она может подать какой-то знак! Тем более что Любозвана пришла не одна, а с Остряной, Вышеславовой дочерью.

— Послушай, Любашенька! — Вольга схватил сестру за руки и бросил на Остряну неуверенный взгляд, не зная, стоит ли говорить в ее присутствии, поскольку Прибыня наверняка собирался сохранить предстоящее дело в тайне от женщин своей семьи. — Ты можешь сходить Дивляну навестить?

— Сходить-то могу. — Любозвана тоже взглянула на Остряну. — Да будет ли толк?

— Будет, будет! Прибыня Вышеславич со мной говорил вчера…

— Вот видишь! — воскликнула Остряна, выразительно посмотрев на невестку. Молчать дальше у нее не хватило терпения, и она горячо продолжила: — А хочешь, скажу тебе, о чем он тебе говорил, а, Судиславич? Говорил, что помочь тебе хочет по-братски, по-родственному и ради родственной любви поможет тебе твою невесту вызволить от Велема Домагостича и в Плесков увезти. Так?

— Ты тоже знаешь?

— Я знаю! Я еще не то знаю! Я гораздо больше тебя знаю! Знаю, какую невесту тебе приготовили. Не Дивляну Домагостевну, а Марену саму тебе в суженые назначили!

— Ты о чем? — Вольга нахмурился.

— О том, — так же хмуро ответила Остряна. Ей не хотелось плохо говорить о своих родичах. — Никто тебе помогать невесту отбивать не собирается. Хотят… люди… совсем другого. Хотят, чтобы ты и Домагостич убили друг друга. Или он убил тебя, а за тебя уж родичи ему отомстят, с места не сходя! И что тогда будет, понимаешь?

— Да ты с ума сошла! Что ты несешь? — Вольга смотрел на нее во все глаза, и впрямь убежденный, что Вышеславова дочь повредилась рассудком. Он и раньше знал, что нрав у Остролады нелегкий и доброго слова от нее не дождешься — а отец спрашивал, не посватать ли ее? — но убийствами она еще никогда не грозила! — Что ты мне за басни сказываешь? Убили друг друга! Кто кого должен убить? Сон тебе, что ли, такой привиделся?

— Сон, сон! — Остряна закивала, многозначительно округлив свои большие серые глаза, — дескать, хочу успокоить дурачка. — Я знатная сновидица у нас, даже в Перынь просят меня идти служить, да не хочу… Так и привиделось мне, будто Прибыня нарочно тебя ведет Домагостича догонять, чтобы там он тебя в драке за невесту убил. А Домагостич не справится — помогут, стрелой с берега достанут, и разбирай потом, чья была стрела, — продолжала она, повторяя слова своего хитромудрого отца. — А как падешь ты на сыру землю, сокол сизокрылый, и как закатятся твои очи ясные, тут Прибыня с братьями за родича встанут стеной — зарубят Домагостича либо застрелят, как Перун даст. Огнедева у нас останется, потому как вся дружина ладожская там же поляжет, а то вон братец Горяша неженатый ходит. Зато Плесков с Ладогой воевать начнут и будут биться-ратиться, пока хоть где мужики живые останутся. И никого сильнее нас, словеничей, не останется потом, то ли не хорошо? Вот такой сон мне привиделся.

— Что она говорит? — Вольга встревоженно посмотрел на сестру. — Любаша! Что вы вдвоем затеяли?

— Мы вдвоем затеяли спасти головушку твою бедовую! — Любозвана вздохнула и боязливо оглянулась на дверь, не войдет ли кто. — А она правду говорит. Задумали погубить тебя… лихие люди.

— Да кто?

— Кто, кто… — Любозвана страдала, но не могла вслух обвинить в таких коварных замыслах собственного мужа и свекра. — Кто тебе предлагал невесту отбить?

— Кто? Да муж твой, сестра, Прибыслав Вышеславич!

— Ну, а что ж тогда спрашиваешь?

Уклончивые ответы, как ни странно, отчасти помогли делу: отчаявшись добиться толку, Вольга отвернулся от обеих «сновидиц», сел на лавку, сжал голову руками и начал думать. Прибыня хочет его убить… Вернее, устроить так, чтобы его убил Велем… А что, в этом-то ничего невозможного нет: Вольга и сам был готов убить того, кто вырвал из его рук любимую невесту, почти жену… Его искорку… Правда, его жажда убийства была из тех, о которых много говорят, но до дела никогда не доводят. Он еще помнил, как они с Велемом вместе бились против русинов Игволода Кабана, помнил, что сын Домагостя приходится Дивляне родным — и любимым — братом, и его смерти она, конечно, не обрадуется. Да и сам по себе Велем ему нравился: они были одного поля ягоды. Он даже начал, поразмыслив, где-то его понимать: укради кто-нибудь Любозвану, еще когда она не была замужем, Вольга сам бы этого удальца в дугу согнул! Любишь — сватай как положено, а из вора доброго родича не выйдет! Себя Вольга оправдывал тем, что Дивляну собирались отдать другому, а он сам без нее жить не может, да и она без него тоже!

Но теперь, если им придется драться за девушку дружина на дружину — что никак нельзя сравнить с глупой дракой в избе Добролюты, — вполне вероятно, что один из них погибнет. Правда, Вольга при этом собирался по возможности не причинять Велему большого вреда. И если он увезет-таки Дивляну без большого кровопролития, то рано или поздно Ладога и Плесков помирятся. А это Словенску невыгодно. Ему выгодна война между ними, Вольга знал об этом и потому не стремился искать поддержки у Вышеслава. Если бы не болезнь Дивляны и все, что за ней последовало, он бы предпочел, чтобы словенская старейшина вовсе ничего не знала. А война… Война будет, если погибнет хотя бы один из них. Сам Вольга погибать не собирался. Убивать Велема, учитывая последствия, ему хотелось еще меньше, поскольку он надеялся на примирение с родней будущей жены, пусть и не сразу. А вот Словенску это примирение совсем ни к чему… Значит, словеничам лучше, если примирение станет невозможным…

Если он, Вольга, убьет Велема, то ему словеничи ничего не сделают — с какой стати? Ведь Домагость им уже не родич, в его род опять свататься можно. А вот если Велем убьет Вольгу, то Прибыня получит право вмешаться и отомстить за шурина. Никто его не упрекнет, а в будущей войне Словенск выступит против Ладоги заодно с Плесковом, с могучим «старшим племенем» плесковских кривичей. А ведь Вышеслав спит и видит, как бы прибрать к рукам Ладогу, подчинить тамошнюю старейшину и объявить себя словенским князем. И он, Вольга, своим бегством с дочерью ладожского воеводы дает Вышеславу такую возможность.

Постепенно путаные намеки Любозваны и Остряны, при всей их нелепости, становились вполне правдоподобными.

Но как же… Дивляна? Вольга похолодел от ужаса, подумав, что в драке, да еще драке на реке, девушка может пострадать. Мало ли… стрела шальная или в воду упадет, а вылавливать будет всем недосуг… Нет! Вольга затряс головой. Даже ради будущего счастья с Дивляной он не может подвергнуть угрозе ее жизнь. О чем он раньше думал? Когда говорил с Прибыней… когда вообще решился на этот дурацкий побег! Голову, что ли, дома у батюшки забыл?

Вольга закрыл лицо руками и крепко потер глаза. У него словно прояснилось в голове, и он разом понял, что натворил и что еще собирался натворить. Слава богам, Перун дал случай сообразить вовремя, пока причиненное зло не стало непоправимым.

— Она знает что-нибудь об этом? — Он поднял глаза на Остряну и Любозвану, и даже в полутьме избушки было видно, как вдруг посмурнело его лицо. Он словно стал старше на несколько лет.

— Если знает, то не от нас, — ответила Остряна.

— Мы ничего ей не говорили, — добавила Любозвана.

— И не нужно ей ничего знать. — Вольга покачал головой. — Даже и не думать… А вдруг с ней что случится? Но что же теперь мне делать-то? Как я Прибыне скажу, что передумал? Он решит, что я заробел! А я сам бы хоть к волкам в пасть ради нее кинулся, я за нее боюсь!

— Поумнел, смотрю! — насмешливо одобрила Остряна. Вольга бросил на нее недовольный взгляд. — А братцу Прибыне ничего говорить не надо. Мы тут подумали…

Она посмотрела на Любозвану. В другой раз Вольга расхохотался бы при мысли, что девка с косой и беременная молодуха «подумали» о том, как предотвратить битву, смертоубийство и будущую войну между племенами, но теперь промолчал.

— Если он будет знать, что ты отказался с Домагостичем биться, то иное что-нибудь устроит, — продолжала Остряна. — Мы, Потемовичи, упрямые: уж если что задумали, то своего добьемся. Батюшка любит говорить: рада бы курица нейти, да за крыло волокут. Ты откажешься — без тебя обойдутся, а сделают по-своему. Лучше ты молчи, а сам ночью, до срока, бери свою дружину и гребите отсюда к себе на Шелонь. А там Домагостич уедет, не станут же они за вами обоими в разные стороны гнаться! Люди кругом не слепые, увидят, что ты на Ильмере, он на Волхове, а потом как-то взяли и подрались и оба головы сложили! Глядишь, и обойдется. А Домагостича я сама предупрежу.

Вольга посмотрел на нее с тайной благодарностью. Предупреждать об опасности Велема, в котором он по-прежнему видел разрушителя своего счастья, ему не хотелось, но и спокойно ждать, когда тому подстроят ловушку, тоже было противно и горько.

— Вы-то когда делать дело собрались? — спросила Остряна.

— После Перунова дня.

— Вот той ночью и уедешь. Все пьяные будут лежать, похмельные, а ты не пей и своим парням не давай — и лишнее время получите.

Вольга кивнул и опустил голову. Любозвана потянула золовку за рукав — она видела, что брат ее хочет остаться один. Уже дойдя до двери, она вдруг не выдержала, метнулась к нему и порывисто обняла его голову.

— Голубчик ты мой! — всхлипывая, Любозвана поцеловала брата в спутанные кудри. — Красавец ты наш! Уж потерпи как-нибудь! Лишь бы живым уйти, а невесту другую найдешь! Мало ли девок хороших! Только ты голову не подставляй свою, родненький мой, ведь один ты у отца! Один ты в роду сын! Случись с тобой что, кому Плесков достанется — изборским князьям? Деденьке проклятому? Не дай ты отцу, да и мне дожить до такого горя! Пожалей себя, Перынью-матушкой молю!

— Ладно, ладно тебе! — Вольга, кривясь от досады и боли, стал отпихивать от себя руки сестры, причитания которой только растравляли душу. Благодаря ее словам он острее осознал, на что решается и от чего отказывается, и это подтачивало его твердость. — Уйди, сестра. Иди себе.

Выпроводив их наконец, он вернулся на лавку, сел и снова обхватил голову руками. Все в нем кричало от боли при мысли, что своим бездействием он позволит увезти Дивляну и навсегда лишится ее. Даже призрачная надежда, что Прибыня искренне желает ему помочь и все получится, была ему дороже жизни. Своей жизни… Но не жизни Дивляны. Не жизни и судьбы рода, у которого он и правда был единственным прямым наследником. Ради будущего рода, будущих плесковских князей он хотел привести в дом такую жену, как Дивомила Домагостевна. Но сейчас под угрозой выживание рода, и предки не простят ему своеволия и легкомыслия. Он может любить или не любить своих невест, но судьба рода принадлежит не ему одному, и ею он не вправе распоряжаться. Думай он иначе, он был бы недостоин любви такой девушки, как Дивляна!

В Перунов день на священном холме с самого рассвета гремели кудесы: двенадцать мужчин, Перунова дружина, пришли туда спозаранку и стали призывать соплеменников почтить Отца Грома. Грохот, разносившийся по берегу и над водой, был слышен далеко; казалось, само божество проснулось в великдень и подает весть о своем присутствии. От этого звука внутри поселялась дрожь, делалось и жутко, и весело, как в сильную грозу. Каждый невольно поднимал голову и оглядывал небокрай, ожидая увидеть там темные тучи, в которых приходит к смертным сам Перун, сын Перыни. И священные костры, разложенные во рву, все восемь, были словно отражение небесного огня.

Рожь поспела, но сегодня никто не работал — иначе Перун за неуважение побьет градом готовый урожай, сожжет его молниями. А непогоды боялись: с утра было ясно, и едва солнце поднялось и высохла роса, как вскоре установилась томительная жара. Жарко было всю последнюю пятерицу, и по всем приметам ожидалась гроза. Этот день в редкий год обходился без грозы. Потому он и был посвящен Перуну, сыну Матери Сырой Земли, и именно сейчас его сила проявлялась во всей полноте — сила повелевать небесными громами, проливать на поля влагу, грозить молниями нечисти и неправде.

Перунов день — праздник мужской, когда зрелые мужчины приносят жертвы, состязаются в воинском искусстве, а молодые парни проходят обряды посвящения, после чего наступающей осенью получают право жениться. Поэтому для мужской половины словеничей этот день начался даже раньше, чем для женской. На заре все отправились купаться к Волхову — в последний раз, поскольку после Перунова дня купание прекращается: Перунов конь подкову в воду роняет, воду охлаждает. Потом оделись в новые рубахи, на которых нитями черно-синего, зеленого и коричневого цветов — цветов Перуна — были вышиты знаки небесного огня, стрел-молний, Мирового Дерева, знаки единения мужского и женского начал, называемые здесь «звезда Перыни». Женщины пока оставались дома — им не полагалось присутствовать во время принесения жертв, состязаний и посвящений. Они только по рассказам знали, что старший Перунов жрец — в Словенске это был старейшина Вышеслав — рассекает сердце принесенного в жертву быка, окропляет кровью собравшихся и добавляет эту кровь в братину с пивом, которая потом идет по кругу.

Единственная женщина, которая могла при этом присутствовать — Огнедева, воплощение Солнца, здесь считавшаяся дочерью Перуна. И впервые за семь десятков лет во время празднования Перунова дня в Перыни, главном и старейшем святилище ильмерских словеничей, Огнедева держала позолоченную братину, когда Вышеслав поднес к ней дымящееся, истекающее кровью бычье сердце и дал темной струе упасть в темную пенящуюся жидкость. Обрядовое пиво было сварено из ячменя нового урожая — из первого снопа, который словенские женщины несколько дней назад принесли в Перынь с поля.

Дивляна едва помнила себя, когда держала чашу. Ее опять нарядили в рубаху Огнедевы, возложили на грудь золотое ожерелье, а волосы распустили и тщательно расчесали, и теперь она как никогда напоминала деву-солнце, деву-молнию, пламенно-золотую, прекрасную, будто сошедшую на вершину священного холма прямо с сияющих летних небес. Старики вокруг неустанно стучали колотушками в кудесы, и от этого ритмичного стука душа словно отделялась от тела и становилась всезнающей, мудрой и невозмутимой, не имеющей ни чувств, ни желаний, ни надежд. На все свои прежние переживания Дивляна смотрела точно с неба и видела их где-то очень далеко внизу, маленькие и незначительные. Неужели именно так смотрят на землю боги? И она действительно ощущала себя богиней — не принадлежащей к человеческому роду, от которого сбежала, не имеющей на земле корней, которые сама оборвала своим бегством. Среди людей она была никто и ничто, но небесная Огнедева нуждалась в ней как в средстве воплощения, и только тут, на вершине холма, в кругу священных огней, для нее находилось место.

Зато здесь она была всесильна, и к ней шли за благословением могучие знатные мужи из старых родов, чтобы получить из ее рук чарку священного пива с кровью Перунова быка. Даже Велем, подходивший к ней среди посвященных, но еще не женатых парней, глянул на нее как-то по-особому. Он едва узнавал свою сестру в этой пламенеющей деве — лицо у нее стало какое-то отрешенное, глаза казались пронзительно голубыми, как небо, во взгляде были величие и гордость. У жертвенника Перыни стояла не та девушка, которую он по-братски любил с самого детства, и не та беглянка, опозорившая род своим своеволием. Она снова изменилась — стала какой-то совсем новой, гораздо более близкой к небесам, чем к земле. В эти мгновения Велем поверил, что воля богов толкнула ее на побег, потому что сила ее искала проявления, которого в родных местах, в Велесовых низовьях Волхова, обрести не могла.

Отче Перуне! Грому Владыче, Небесом Ратаю!

Пребуди вовеки с нами,

Во всяком во правом деле,

— провозглашал рядом Вышеслав, облаченный в нарядный убор Перунова жреца, с высоким посохом, на вершине которого было вырезано изображение Перуна с позолоченной головой, а под ним привязано множество серебряных бубенчиков, призывающих гром небесный.

Крепи нас во правде божеской стояти,

Землю-Мать защищати,

Веру предков хранити,

А всяку кривду избыти…

Изобилие красного цвета в нарядах, огонь на жертвеннике, мерцающие бликами железо оружия, золото и начищенная медь, запах свежей крови — все это окутывало Дивляну пламенным светом, отделяло от земли. Неумолчный стук кудесов казался ударами молота, которым сам бог грома кует ее душу, и, как железо в руках кузнеца очищается и приобретает чудесную силу, так и ее душа очищалась от всего лишнего, мелкого, ложного. Словно глаза ее открылись и приобрели божественную остроту — она окончательно поняла, что стезя Перунова доступна не только мужчинам-воинам, ибо идти по ней — значит исполнять долг перед родом и даже сверх того. Долг перед родом земным, перед родом небесным, родом Все-Вышним. Перун дает силу не свернуть с пути, не отвлечься на соблазны, не поддаться слабости. Тем, кто верен этому пути, он дает силу. Попавший на этот путь черпает силу прямо из Перуна и уже не сойдет с него, как зрячий не ступит с надежной тропы в гиблую топь. Эта тропа начиналась для нее здесь, на вершине священного холма, и уводила так далеко, что конец ее скрывался за небокраем. Но Дивляна ничего не боялась. Тропа ее судьбы — будто ладонь самого Перуна, и он поможет той, которая стала его дочерью.

Она точно знала, что к вечеру будет гроза. Она чувствовала, как за краем неба собирается Перунова мощь, сгущается, хочет пролиться на землю и тем повернуть Годовое Коло от лета к осени. И вместе со всеми она звала и приветствовала эту силу — одну из опор Лада Всемирья.

Ближе к вечеру, когда обряды посвящения закончились, на площадке святилища появились женщины. Расставили столы, стали раскладывать угощение: мясо жертвенного быка, дичь, добытую во время недавней Перуновой охоты, каши, пиво, медовуху и квас, курятину — особенно хорошо считалось подать в этот день красно-рыжих петухов. Женщины торопились и боязливо поглядывали в небо: оно уже потемнело, за небокраем отчетливо виднелись неумолимо приближающиеся тучи, и казалось, будто саму землю накрывает крышкой из тяжелого черного железа. В эту пору тут бывали страшные грозы с проливным дождем, и хотя на Перунов день такая гроза считалась добрым знамением (если не побьет градом готовые к жатве поля), хотелось основную часть пира завершить до того, как начнется дождь.

А молодежь разбежалась по лесам — искать Перунов цвет, который расцветает именно в эти грозовые вечера и ночи в конце лета.

— А куда идти надо? — опасливо спрашивали Остряну две младшие сестры, Богуша и Тишанка, или Тихомила, младшая дочь стрыя Родослава. Им было пятнадцать и четырнадцать лет, и обеим родители впервые разрешили явиться на игрища вечером Перунова дня. Обе страшно волновались, глядя на нарядных парней, которые именно сегодня старались показать свою стать и удаль во всей красе. Девчонки уже нашили по ларю приданого, и обе находились в той поре, когда женихи важнее всего на свете.

— Далеко, — отвечала Остряна, которая старательно выспросила у старой травницы, бабки Кореницы, все, что было известно о волшебном жар-цвете. — Так далеко, чтобы крик петуха никогда туда не доносился.

— А где это? Как узнать — сейчас петухи не кричат, — сказала Богуша.

— А просто подальше идти страшно, — подхватила Тишанка. — Того гляди, грозой накроет… и вообще страшно!

— Зачем петуха, когда у меня с собой две курицы мокрые! — нахмурилась Остряна. — Боитесь — не ходите, так и останетесь дуры дурами. А если Перунов цвет найдем, сможем и невидимы становиться, зверей, птиц и трав язык понимать, дождь вызывать или прекращать, болезни изгонять, и насылать тоже. От чужого злого глаза защищает, это само собой. Говорят даже, что можно самому в любого зверя превратиться, но это я не знаю… Зато уж точно сможем будущее во сне видеть, если только жар-цвет под изголовье положить. Тогда узнаешь, Тишанка, кто твой жених. А то зимой гадала три раза, и три раза другой получался.

— Родоча говорит, три раза замужем буду, — буркнула Тишана.

— Смеется над тобой Родоча! Теперь мы над ней посмеемся. А не хотите — не надо, я его весь себе возьму.

— Мы хотим, — ответила за обеих Богуша. — Но как узнать, где петуха не слышно?

— Я знаю. Пока вы спали, я на днях до зари в лес ушла и слушала. В ельнике при болоте не слышно — там, где в мелких елочках в прошлом году грибов много было. Ну, помните, где ручей перейти, где Горяшка третьим летом на лягушку зеленую чуть не наступил и от страха в ручей сорвался? Вот туда и пойдем. И от дома далеко, и не страшно.

На это сестры согласились.

— Искать будем большой черный куст папороть-травы, — разъясняла Остряна по дороге к нужному месту, пока три девушки торопливо шли через молодой сосняк, — там пахали лет двадцать назад, но потом забросили полностью истощенное поле, и оно успело порасти соснами. — В полночь, или как гром загремит, из него большая черная почка начнет на длинном стебле подниматься. Она то вверх пойдет, то начнет прыгать, будто живая. И говорит: то голоса, то шепот будет слышен, то смех. Потом она лопнет с треском, искры во все стороны рассыплет и гореть будет, как огонь, так что все вокруг осветит.

— Ой, матушка, жутко-то как!

— Да еще шепот! Я умру от страха. — Тишана остановилась на тропе. — Может, не пойдем?

— И впрямь вам лучше не ходить. — Остряна с сомнением оглядела спутниц, празднично разодетых, с лентами на тщательно причесанных светловолосых головах. По лицам было видно, что все их мысли возле праздничных костров Перыни, где нарядные парни похаживают, подбоченясь, красуясь новыми очельями, только что полученными, и кидают на девок задорные горделивые взгляды. — Дальше-то еще страшнее будет. Ведь жар-цвет, если за ним идти не умеючи, саму душу человека украсть может. Пока ждать будем, духи лесные и болотные нам мешать станут. Навьи разные соберутся… Да не дрожите вы, в Перунов-то день у них воли немного, они еще пуще боятся, сами под коряги забились! — утешила она сестер, которые при этом обещании попятились от нее по тропе. — Если кусту дар оставить, то он отдаст цветок. Лучше бы с самим Белым Стариком договориться, я хотела, да… не вышел он ко мне. А то бы сам жар-цвет передал, и человеку тогда никакой опасности нет.

— Ты ходила к Белому Старику? — Богуша вытаращила глаза. Белым Стариком на Ильмере называли старшего над всеми лешими.

— И ходила! А что же, сидеть, будто квашня у печи? Так и просидишь всю жизнь. Люди, вон… — Остряна вспомнила Домагостеву дочь, которую боги неизвестно за какие заслуги избрали Девой Ильмерой, и досадливо вздохнула. — Надо же делать что-нибудь. Боги ленивым да робким не помогают.

И снова вспомнила Домагостева сына Велема. Если она действительно хочет устроить свою судьбу, лень и робость надо засунуть в лесу под корягу и место забыть, Может, не без мысли о нем она решилась пойти поискать Перунов цвет. Если собираешься расстроить замыслы собственного отца, то лучше уж заручиться поддержкой могущественных высших сил.

Три девушки — Остряна впереди, Богуша и Тишана, держащиеся за руки и боязливо оглядывающиеся, позади — вышли из сосняка на луговину, где от пасшейся скотины остались во множестве подсыхающие навозные лепешки. По краю луга шла тропа, которую в одном месте пересекал ручей. Летом он часто пересыхал, а когда вода прибывала, через него перекидывали пару бревнышек. У края леса, где из него выбегала на луг тропа, лежал большой, почти с быка, гранитный валун. Камень словно отмечал границу между человеческим обжитым и лесным диким миром, и каждый, кто шел в лес или обратно, обычно оставлял ему маленькое приношение — кусочек хлеба, несколько грибов, горсть ягод, хвостик добытого зверя.

Остряна тоже не забыла угостить камень праздничным пирогом. Девушки двинулись по тропе и вскоре углубились в лес. В старом ельнике, где землю покрывали мох и рыжая старая хвоя, то и дело попадались пни обломанных бурей деревьев, окруженные зарослями брусники. Потом пошла полоса мелких елочек; в иные годы в этих местах бывает много белых грибов, черных груздей, моховиков, рыжиков и подберезовиков, торчащих на тонких ножках из пышного, влажного длинноволосого светло-зеленого мха. В воздухе висела влага — сказывалась близость ручья. Отважная Остряна первой повернула от опушки в чащу. Этот край леса часто посещался словеничами, идти можно было по знакомым тропкам, без боязни заблудиться. И все же девушкам было страшно: в этот грозовой вечер под черным, налитым гневом небом знакомый лес стал чужим — он повернулся другой стороной, изнанкой, где обитают духи, чуры, боги… Но именно здесь растет единственную ночь в году Перунов жар-цвет, с человеческой стороны искать его бесполезно. Младшие сестры уже жалели, что согласились на этот поход, а Остряна внимательно осматривалась, пытаясь угадать, какой из папоротниковых кустов сможет подарить ей то, за чем она пришла. Ей тоже было страшновато, но она старалась думать только о своей цели, а не об опасностях. Толку от сестер, которых она взяла с собой, чтобы было не так одиноко в вечернем лесу, никакого, но они оказались полезны в другом отношении: у них на глазах Остряна никак не могла отступить, выдать, что струсила, и ни с чем вернуться домой.

Вблизи ручья, на межах больших мшаников, переходящих потом в болото, папороть-травы хватало. Огромные густые кусты, пышные, развесистые, образовывали сплошные заросли, стояли вровень с мелкими елочками и доставали девушкам чуть ли не до груди — зеленые, похожие на хвосты каких-то таинственных зверей. Вспомнилось, как Родоча, когда еще была незамужней девушкой, а младшие сестры — глупыми девчонками, рассказывала во время вылазок сюда за грибами и брусникой, что папороть — это хвосты зеленых собак самого Белого Старика, которые живут, зарывшись в землю, а стоит ему свистнуть — они выскакивают, чтобы разорвать всякого, на кого он укажет. Смешно вспомнить, как долго они ей верили… А ведь знали, что никаких зеленых собак там нет, потому что братья часто выкапывали черные корешки этих травяных хвостов, похожие на наконечники стрел, и вешали себе на шею как обереги.

На глаза Остряне попался куст папоротника, растущий на небольшой полянке, не посередине, а ближе к краю, в котором было нечто особенное. «Вот он!» — сразу поняла она. Куст стоял отдельно от других и подходил для обряда. Остряна сбросила с плеч берестяной короб, в котором принесла из дома все нужное, и приступила к делу. Достав из ножен на поясе небольшой нож с рукоятью из лосиного рога (подарок братца Горяши, сам сделал, когда учился железо ковать, и это было первое его изделие, пригодное к делу), Остряна очертила лезвием на земле круг, так чтобы куст оказался в середине.

— Во имя Сварога, Перуна и Велеса! — одними губами, чтобы никто не слышал, бормотала она при этом. — Сохрани, Свароже, защити, Перуне, укрой, Велесе, внучку Велесову Остроладу, дочь Вышеславову, от духов нечистых, от навей черных, от лешего злого, от упыря лихого! Месяц ясный, стань мне в оберег! Звезды часты, станьте мне в оберег! Зори ясные, станьте мне в оберег…

Закончив, она позвала сестер:

— Сюда идите. — И показала им, где сесть. — Сидеть нужно с севера, чтобы тень не падала на куст. Иначе куст душу украдет.

— Да какая тень, и так темно. — Богуша поежилась, плотнее кутаясь в плащ из толстой шерсти, и покосилась на папоротник, который стал воплощением всех опасностей Той Стороны и покушался на их души.

— Ну, неважно! Здесь север, сюда и садись.

— Прямо на землю?

— А вы из дому лавку принесли?

— Ну, может…

— Сидите, не шевелитесь и глаз с куста не сводите. Если увидите духа или зверя какого, не смотрите туда и не бойтесь, в кругу никто не тронет. Пугать вас будут, бросаться, а вы не бойтесь — сила Перунова защитит.

— Ой, матушка! — Богуша чуть не плакала, ругая себя, что уступила, как всегда, старшей сестре, которая заманила их в пасть к лесным духам.

— А может, не будет духов, зато сон нападет неодолимый, это куст будет нас усыплять. Вы не поддавайтесь, щиплите друг дружку, сон и отойдет. Если что, я сама вас ущипну.

— А ты не заснешь?

— Еще чего!

По правде говоря, трудно было ожидать, что девушки заснут, разве что лесные духи уж очень постараются их усыпить. Приближалась буря: ветер усиливался, от черных туч в лесу стало еще темнее, вершины деревьев трещали и гнулись. Иногда под особенно сильным порывом ветра вершины елей так стремительно сгибались, что казалось, будто сейчас обломятся и рухнут, а березы, видные вдали, кланялись Стрибогу и Перуну всем длинным телом, чуть ли не подметая землю зелеными кудрями.

— А в Перыни сейчас пир горой, — бормотала Тишана. — Все мясо едят, пиво пьют, поют, пляшут да веселятся. А мы тут сидим в лесу, голодные, как дуры…

— Буянка небось от Межени не отходит, — ревниво вторила ей Богуша. — Дура лопоухая…

— Поздно теперь причитать, — ответила Остряна. — Меженя ваш никуда не денется, а жар-цвет только в такую ночь цветет. Когда круг начерчен, выйти из него нельзя до самого конца, иначе духи тебя схватят — и до Перыни не дойдешь. Не хочешь — не ходила бы, никто тебя за косу не волок.

Обе сестры разом вздохнули. Дома все это выглядело захватывающе любопытным, а попробуй посиди в лесу поздно вечером, под завывания бури, когда кажется, что вот-вот ближайшие деревья обрушатся прямо на голову. А тут еще где-то бродят духи! Девушки уже не хотели никакого жар-цвета, надеялись, что ничего не получится и что им не придется видеть леших или бороться с духом Перунова цвета, который захочет в обмен на волшебную силу забрать их собственные души! От страха, от вечерней прохлады, ощущавшейся в болотной влажности еще сильнее, две младшие стучали зубами. И даже голос Остряны звучал уже не так резко и уверенно, как обычно.

И вдруг Тишанка издала какой-то странный звук.

— Ты чего? — Богуша крепче сжала ее руку и повернулась, глядя сестре в лицо.

Но та не отвечала, ее остановившийся взгляд был устремлен куда-то в лес, в ту сторону, откуда они пришли. Богуша подняла глаза и вскрикнула, и одновременно с ней охнула Остряна. Вдали, за деревьями, мелькал огонек.

— Это жар-цвет расцвел! — с досадой воскликнула Остряна, пораженная мыслью, что выбрала не тот куст.

— Ду-у-хи, — еле выговорила Богуша, и у нее получилось что-то больше похожее на завывание, чем на человеческую речь.

— Сиди! — Заметив, что Богуша уже приподнялась, собираясь бежать, Остряна крепко схватила ее за другую руку и толкнула назад, на землю. — Из круга нельзя выходить!

— Но ду-ухи!

— Я круг заговором затворила, тут нас не достанут! А выйдешь — сразу съедят! Или ты по лесу думаешь от лешего убежать?

Сама Остряна, однако, поднялась, чтобы лучше видеть, и уже не могла сдержать дрожь от страха и возбуждения. Огонек двигался в их сторону. Он мигал, клонился, то пропадал ненадолго, то опять возникал. Может быть, жар-цвет, появившийся из другого куста, сам идет к ним и они смогут его схватить! Крепко сжимая в руке железный нож с лосиным рогом, как могучее оружие против любой нечисти, Остряна ждала, готовая ко всему.

Между деревьями мелькнула фигура — то ли черная, то ли белая, то ли медведь, то ли человек. Огонек шел рядом с ним, дрожа и пригибаясь на ветру. Впервые приметив эту фигуру в лесных зарослях, Остряна при всей ее храбрости невольно сделала шаг назад. Это леший… или медведь… или леший в обличье медведя… или оборотень… Она видела вполне человеческие руки и ноги, вроде белую рубашку, но еще видела темный мех на плечах и голову медведя с торчащими ушами. В груди что-то мучительно сжалось, по коже подирал мороз, рука, в которой она держала нож, онемела. А леший вдруг поднял руку, указал прямо на нее и закричал. Его полукрик-полувой был едва различим в завываниях ветра и шуме мятущихся ветвей, но тут же Остряна увидела и того, к кому он обращался — еще две такие же фигуры, вынырнувшие из ельника в десятке шагов пообок.

Этого Богуша и Тишана уже не могли вынести. Забыв обо всех предостережениях, вопя дурными голосами, они выскочили из заговоренного круга и метнулись назад, в темноту. И почти достигли своей цели — будто испугавшись их крика, двое младших леших отпрянули и на несколько мгновений пропали из поля зрения. Но тот, что держал жар-цвет, остался. Остряна старалась не поддаваться слепому ужасу и не выходить из обережного круга. Здесь не тронут…

А леший шел прямо к ней. Обернувшись, он призывно взмахнул рукой, крикнул что-то, и те двое снова показались из-за елок. Остряне померещилось в них нечто знакомое, но она была так потрясена, что не могла сообразить.

— Одна есть! — кричал старший леший, приблизившись к ней шагов на десять. — Вроде живая! А еще две где?

Конечно, живая! Лесная нечисть только и ищет, как бы поживиться теплым человеческим духом!

— Гром Перунов на тебя! — крикнула Остряна, выставив вперед руку с ножом. — Иди в болото глухое, на дерево сухое…

— Острянка! — Один из младших леших подошел к ней почти вплотную, и Остряна увидела, что это вылитый ее двоюродный брат Станяша, второй сын стрыя Доброкрая. — Ты чего сюда забралась? Не знаешь, что в такое время вся нечисть гуляет, от Перуна прячется?

— Да и без нечисти опасно: рухнет дерево — и поминай как звали, — сказал леший с медвежьей головой.

Его голос тоже показался Остряне знакомым. И тут она его узнала. Это был тот, мысли о ком и привели ее в лес — Велемысл Домагостич, с медвежьей шкурой на плечах. Да, она слышала, отец говорил, что Велему, как сыну знатного старого рода из земли Велеса, доверили честь представлять Подземного Хозяина в обрядовом поединке Перуна и Велеса. Рядом с ним стоял братец Станяша, а еще братец Добрила — оба тоже с волчьими шкурами на плечах, плодах своей удачной охоты в год посвящения. Они были в этих шкурах в Перыни и в них же пошли в лес, чтобы защититься от нечисти.

— С тобой кто был-то — Тишанка и Богуша? — спросил Станьша и затараторил, как всегда, поскольку говорить мог сколько угодно долго: — Добрила, вон, видел, как вы втроем в лес метнулись, мы к стрыйке Добруше, может, думаем, она послала, а она говорит: «Ой, ребята, идите за ними, а то не было бы беды!» Ни Прибыни, ни Горяшки не нашли, Хотьша пьяный уже, не найдешь никого, хорошо хоть Велем с нами пошел! А воет в лесу, ну все, думаю, сожрали лешие наших девок!

— Сестры-то где? — осведомился Добрила.

— Да мы думали, это вы — лешие, — произнесла наконец Остряна. Она еще не до конца верила, что перед ней собственные братья, — нечисть ведь какой угодно облик может принять, — но с каждым мгновением ее вера крепла. Вон у них и ножи на поясах, а пояса праздничные, с Перуновыми узорами, таких нечисть носить не может. — Убежали они со страху. Я им говорила: не выходите из круга. Дуры обе…

— Пойдем, поищем. — Добрила кивнул Станяше. — А то еще ноги поломают на бегу, не видно же ничего! Велем, дружище, проводишь Острянку домой?

— Провожу уж, — проворчал Велем. — Пойдем, что ли…

Оба брата скрылись в зарослях. Остряна настороженно смотрела на Велема. Теперь, когда они остались вдвоем в лесу, ей опять стало жутковато. Все-таки чужой человек… И эта его медвежья шкура… И вихрь все выл, с неба обрушивались порывы ветра, такие плотные, что, казалось, их можно резать ножом. Прогремел гром.

— Идем живее! — Велем поднял факел, пламя которого едва боролось, цепляясь за густую липкую смолу, с духами бури, пытавшимися его оторвать, смять и задушить своими невидимыми ладонями. — Сейчас дождем накроет, не успеем, пожалуй. И чего тебя в лес понесло в такую-то ночь!

— Стало быть, понадобилось.

— Лешего, что ли, вызывала?

— Да уж! Но не вышло мое дело — тебя вместо лешего вызвала! — Остряна фыркнула. Она не собиралась делиться своим замыслом, а обведенную вокруг куста черту нельзя было разглядеть в густой полутьме.

— А на кой тебе леший? — Велем ухмыльнулся. — Я взамен не подойду?

Его забавляла отвага Вышеславовой дочери, невесть зачем, ради какой-нибудь девичьей глупости залезшей в чащу на ночь глядя, да еще в грозу.

— Пойдем на луговину быстрее, а то рухнет тут что-нибудь!

Он взял Остряну за руку и потащил за собой. Факел наконец погас, не выдержав борьбы, и Велем выбросил его. Остряна в первый миг притихла, почувствовав свою руку в плену его жесткой и теплой руки. В этой руке были власть и сила, которые подчиняли себе без слов, одним своим присутствием, и строптивая, непокорная Остряна вдруг поняла, что ей это нравится и доставляет совершенно неожиданное удовольствие. Она почти успокоилась: возникло ощущение, что теперь и о дороге, и о леших, и обо всем прочем подумает кто-то другой, справится со всеми трудностями и защитит ее. Мелькнула мысль, что так можно идти всю жизнь: держась за его руку и прячась за спиной от порывов злобного ветра. И впервые в жизни она ощутила готовность кому-то подчиниться: не по обязанности и долгу, как отцу и старшим родичам, а по доброй воле. Потому что он этого достоин.

— А ты-то тоже какой смелый! — прокричала она, не слишком надеясь, что Велем услышит ее в шуме ветра и ветвей. — Сам-то в какую ночь в лес забрался! А если бы вместо меня лесовуху повстречал?

— Да есть в тебе что-то от лесовухи — глазищи вон какие! — Велем на мгновение оглянулся, Хотел еще сказать про зубы, но не стал: еще обидится. — Да я не из пугливых. Добрила попросил помочь поискать… У самого сестры, знаю, как бывает: им взбредет в голову глупость какая-нибудь, потом не расхлебаешь!

Сказал и замолчал: вспомнил, что и на Ильмерь попал из-за глупости своей самой непоседливой и самой любимой сестры, которой «взбрела в голову» великая любовь к Вольге плесковскому.

Остряна промолчала. Удивительно, но она в эти мгновения подумала о том же самом. А может, и ничего удивительного в этом нет, потому что ее дело было связано как раз с Дивляной.

Сейчас самое подходящее время. Другого может не быть. В Словенске она не могла выбрать случай с ним поговорить: ведь это сразу увидят десятки глаз, и потом, если вскроется, что замысел Вышеслава сорван чьими-то усилиями, сразу укажут на нее. Однажды она даже зашла к Хотьше с каким-то поручением от Добролюты к Вояновне, но там во дворе, где она увидела Велема, толкались Хотына с Твердятой, женщины возились возле летней печи под навесом, нянька-чудинка качала на коленях вопящего Хотьшиного первенца и пела ему песенку на своем языке, а в избе сидела сама Огнедева. Разве тут поговоришь? А в лесу их уж точно никто не услышит, даже лешие.

И все же она не сразу решилась. Велем, казалось, не обращал на нее особого внимания: попросили найти и проводить домой, он и вел ее, будто заблудшую козу на веревке. Да и страшно было останавливаться: деревья метались и гнулись совсем рядом, ветви хлестали по головам, гром гремел и раскатывался уже совсем близко. Велем умело выбирал путь, держась с наветренной стороны от больших деревьев, из-за чего им пришлось забраться в ольшаник. Плутать среди кочек, поросших сорным кустарником, было особенно трудно, и у Остряны мелькнула мысль о том, в какой ужас превратится ее нарядная рубаха. Однако еще больше ее беспокоило, как бы среди кочек не попасть в стоячую воду, не споткнуться о невидимую в сухой траве корягу, не сломать ногу, провалившись в яму.

Но вот наконец ольшаник остался позади. Они выбрались на луговину, немного дальше от того места, где начиналась лесная тропа и лежал священный камень. На открытом месте было уже не так страшно. Оба, не сговариваясь, остановились возле камня, чтобы перевести дух и немного отряхнуться от налипшего лесного сора. Отсюда было хорошо видно, что над Ярилиной Горой уже вовсю поливает дождь, синяя стена льющейся воды приближается, несомая тучами и ветром. А на западе, где садилось солнце, еще блестели его последние лучи — пелена туч там кончалась, будто отрезанная ножом.

— Постой! — Остряна, наконец решившись, взяла Велема за рукав. — Погоди!

— Устала? — Он обернулся. — Держись, скоро дома будешь. Из Перыни все разбежались уже, да угощение по домам разобрали. Твой батя — мужик не промах: лучшие куски, поди, уволок, так что голодной не останешься! — Он усмехнулся.

— Постой! — повторила Остряна, по-прежнему держа его за рукав, будто боялась, что он убежит и не станет слушать. — Послушай меня. Ты ведь когда домой в Ладогу собираешься — завтра?

— Завтра. И так загостились. Как бы батя мой не стал войско созывать, нас вызволять.

— Может, оно бы и не худо, — заметила Остряна, многозначительно глядя на него. — Иначе вы ведь не уедете.

— Что? — Велем слегка нахмурился. — Как это — не уедем?

— Да ведь есть люди… которые не хотят, чтобы вы уезжали.

— Что за люди?

Остряна выразительно смотрела на него. И Велем подумал: не мудрено, если словеничи не хотят лишиться своей Огнедевы, Вышеслав ему прямо об этом говорил. А эта дева — дочь Вышеслава. Очень может быть, что она что-то знает.

— Что такое? — Он взял ее за плечи, будто теперь сам боялся, что она убежит и не скажет.

Остряна глубоко вздохнула, снова пытаясь решить сложную задачу: намекнуть на опасность, не говоря дурного слова о своей родне.

— Вольга Судиславич твою сестру больше жизни любит, — начала она. — А он моим братьям шурь. Могут они ему по-родственному помочь невесту добыть? Могут. Но и ты парень не слабый. Если драка будет, можешь ты его убить? Очень даже просто. А тогда будет право у моих братьев тебе отомстить за него — будет, еще как. И что получится? Огнедева в Словенске останется, а плесковский князь Судила на Ладогу войной пойдет. И будете воевать, пока хоть там, хоть там по полтора мужика в живых останется. А Полянские сваты не от вас, а от нас невесту с собой увезут, потому что если останется на Волхове сила, то это наша сила будет, а не ваша.

— О чем это ты? Сама что ль придумала?

— Может, придумала. А может, и нет. Только ты дураком выйдешь, если у кого-нибудь спрашивать станешь. Не скажут тебе ничего.

Велем оставил ее и задумался. В том, что сказала Остряна, ничего невозможного не содержалось. Это было именно то развитие событий, которое ему нужно предотвратить, потому что Ладога не получит в этом случае ничего, кроме разорения, горя и гибели. Но если Вышеслав действительно задумал нечто подобное, то он не признается, и спрашивать бесполезно. Можно только попытаться уйти. Тайком. То есть что же — собственную сестру выкрасть у чужих людей?

— Ну и задачку ты мне задала… — Велем потеребил волосы на затылке, пытаясь скрыть, как сильно он в действительности удивлен.

— Но для этого им без Вольги Судиславича не обойтись, — добавила Остряна, зорко за ним следившая и пытавшаяся прочитать по лицу ход его мысли. — А Вольга на этот лов не пойдет.

— Не пойдет? — Велем поднял на нее глаза.

— Он не с ними, ты не думай, — пояснила Остряна, больше ради своей подруги Любозваны, чем ради самого Вольги. — Да и пошел бы он, зная, что ценой его головы… эти дела будут делаться? Без его головы и права на месть не будет, не взойдет ничего. Но он не пойдет. Он раньше уедет. Еще ночью.

— Куда?

— К себе в Плесков. Или ты тоже его крови хочешь?

— Мне к чему? Я ведь не комар. — Велем с досадой прихлопнул летучего кровососа у себя на шее. — Мне отцом было велено сестру воротить. За Вольгиной головой меня не посылали. Я сестру верну, и пусть отец с прочими родичами решают, как им за обиду с князя Судилы взыскивать.

— Значит, слушай. — Приободренная Остряна привычно взяла дело в свои руки. — Вольга уедет еще в полночь, как все напьются и завалятся спать. А вы не сильно-то на меды налегайте, чтобы утром подняться и не с больной головой. Встанете на заре, как рассветет, лодьи спустите. Будут вас уговаривать обождать — не поддавайтесь, чтобы они ничего другого придумать не успели. И я сама поеду провожать вас, помогу, если что.

— Это к чему? — недоверчиво хмыкнул Велем. — А то решат потом ваши старики, что теперь я у вас девку украл. Мне больше такой беды не надо.

— Я стрыйке Добролюте скажу, что сама хочу Огнедеву проводить, чтобы ей честь оказать. И сама Добролюта с вами поедет, чтобы с твоими родителями повидаться. Вот и я с ней. Кто же девку с бабой крадет? — Она усмехнулась, глядя на Велема будто с намеком: неужели меня и красть не стоит?

— Ну, в другой раз я бы без бабы обошелся, — ответил Велем. — Но тут дело такое… А тебе-то в этом какая корысть?

— Как Перун повелел: за правду против кривды биться! — прокричала Остряна в ответ. Порывы ветра и рев близкого леса мешали говорить, так что им приходилось стоять вплотную и почти орать друг другу в уши.

Где-то поблизости с оглушительным треском сломалась ель, стала падать, сшибая ветки деревьев. Она была достаточно далеко, чтобы их не задеть, но оба невольно вздрогнули, Велем безотчетно обнял Остряну, отодвинул и загородил собой. Прямо над головой полыхнула молния. Девушка хотела что-то сказать, но тут раздался еще более мощный громовой удар, так что оба пригнулись. Перун был здесь, был вокруг, небеса содрогались под его грозной тяжелой поступью, земля трепетала. Ветром несло тревожащий и радующий, возбуждающий запах грозы, дыхание Перуна.

— Только ты смотри, не выдай никому, что я с тобой говорила! — предупредила Остряна во весь голос, с трудом одолевая шум бури.

— Дурак я, что ли? — ответил Велем, по-прежнему прижимая ее к себе и даже прикрывая краем своей шкуры, будто это могло спасти от бешеных порывов ветра и первых холодных капель дождя.

Синей стены льющейся воды, вставшей от земли до неба, больше не было видно, потому что она уже находилась здесь. И ливень обрушился на них, разом смыв все прочие мысли, кроме одной: поскорее бежать домой, под крышу.

Глава 17

На следующий день, с самой зари, возле ладожских лодий царило заметное оживление. Словеничи еще спали, но Остряна явилась даже раньше, чем сам Велем. С собой она привела все ту же парочку — Богушу и Тишану. Обе зевали и поеживались от утренней прохлады. Вчерашнее приключение закончилось благополучно — кинувшись бегом через ельник, они быстро попали на знакомую тропу, которая выходила из брусничника и вела в Словенск, только с другого конца. Никакие лешие им больше не встретились, и Станята с Добрилой обнаружили девушек уже у подножия Перыни, где они с выпученными глазами рассказывали о пережитом страхе матерям и сестрам. Но у тех не было времени слушать, потому что синюю стену приближающегося ливня и здесь хорошо видели и торопились разобрать по домам подготовленное обрядовое угощение. Освятить его успели, а съесть можно и по семьям.

На угощение, а также пиво и медовуху, словеничи налегали основательно, выражая этим свое почтение Небесному Воину, поэтому сегодня на заре в Словенске стояла необычная для летнего дня тишина. Нынешний день отводился для отдыха от вчерашнего, а дальше ильмерцев ждали нивы, серпы и косы, которыми косят низкую рожь, жатва, вывоз снопов, сушка, молотьба… Сегодня был последний день отдыха перед длительными, тяжелыми, самыми важными трудами, обеспечивающими благополучие на весь год, до нового урожая.

Кроме трех девушек, провожать ладожан явилась Добролюта. Остряна заранее заручилась ее разрешением ехать, чтобы проводить Огнедеву и помогать в дороге самой жрице. Вышеслав об этом ничего не знал, но под покровительством Добролюты Остряна могла обойтись и без его разрешения. Ей-то встать в такую рань не составило никакого труда. И дело было не в том, что она привыкла подниматься до зари и идти к скотине. Всю ночь она спала одним глазом, боясь пропустить зарю, но это ее не удручало — жалко было тратить время на сон. Она явилась домой из леса мокрая насквозь, усталая и замерзшая, но такая довольная, будто и впрямь нашла жар-цвет и теперь все тайные силы земли и неба были в ее власти. При более близком знакомстве Велем, сын Домагостя, оправдал ее надежды, да и сам вроде стал смотреть на нее гораздо приветливее, чем раньше. И от этого на душе становилось так радостно, будто варяжский клад нашла — котел серебра. Теперь Остряна твердо верила, что все у нее получится, что Велем посватается к ней, скоро она уедет в Ладогу и будет там жить в знатном воеводском роду, а может, когда-нибудь и возглавит его. Она понимала, что грядущей осенью отец волей-неволей сбудет ее с рук, чтобы перезрелая девка не позорила род, но не хотела достаться абы кому, кто отцу под руку попадется. Свою судьбу она выбрала сама.

Никто не знал, что гости уезжают так рано. Вчера было условлено, что они тронутся в путь не ранее полудня, иначе, конечно, словеничи явились бы провожать Огнедеву. Но после разговора с Остряной Велем изменил решение и даже приготовил оправдание, что, дескать, во сне ему явился Волхов-батюшка и приказал отправляться как можно быстрее.

Ночью все прошло как надо. Вольга с плесковской дружиной поехал вдоль западного берега Ильмеря, в сторону устья Шелони, едва за полночь — сразу, как только смолк шум пира, народ угомонился, мужики перестали шататься в обнимку от избы к избе, распевая песни во славу Перуна, и храп, доносившийся из некоторых окошек, открытых ради свежего воздуха после грозы, начал состязаться с Перуновыми громами. Поскольку никакой ограды вытянутый вдоль реки поселок не имел, а лодьи лежали на берегу, помешать им ничто не могло. Сейчас, надо думать, они уже далеко. До Шелони еще не добрались, конечно, но никакая погоня их теперь и не достанет. А ждать Велем не собирался.

Пока дружина рассаживалась, Дивляна, завернувшись в плащ от утренней прохлады, стояла у воды. На ней снова была одежда Тепляны, в которой она убежала из дома, — ведь ничего другого у нее с собой не имелось, а все уборы Огнедевы она оставила здесь. Девушка оглядывала берег — длинная череда в беспорядке разбросанных изб, полоски огородов позади них, навесы для скота, летние печи, окруженные столами, где женщины готовят, чтобы в теплое время не разводить без нужды огня в жилой избе. Баньки, овины, челны на берегу, сохнущие сети… Все такое обыденное, ставшее привычным за эту пару пятериц, что она здесь провела. И все же это место ей никогда не забыть. Здесь она впервые в жизни увидела Вольгу, Судиславова сына — вот тут же, у воды. Домагость с родичами приехали на ту давнюю свадьбу первыми и вместе со словеничами встречали невесту, которую брат ее Волегость вывел из лодьи, закрытую почти до ног белым покрывалом. Нарядный и веселый, он сам смотрелся женихом, и у Дивляны, стоявшей рядом с матерью и Яромилой, при виде него вдруг какая-то теплая волна прошла в груди, сильно забилось сердце… Знала бы она тогда, к чему все это приведет, — лучше бы отвернулась и не смотрела!

Здесь она стала Огнедевой и здесь видела Вольгу в последний раз. И разлука с ним сейчас значила для нее гораздо больше, чем даже честь, дарованная ей богами. Эту честь Дивляна охотно променяла бы на счастье быть с ним — с тем, кто был в ее глазах единственным на свете настоящим мужчиной, за которым она пошла бы куда угодно, в глухие леса, в пустынь и дебрь. И пусть бы они жили там вдвоем всю жизнь, как первые люди на земле, пока не подрастут их дети и внуки, чтобы основать свой собственный род. Но боги, видно, не хотели этого…

— Пошли, Огнедева. — Приблизившийся к ней Велем кивнул на лодью. — Мать Добролюта с тобой поедет и эта… Остролада Вышеславна. Нечего стоять, пора в путь трогаться. Не жди, не придет… никто. Он уж целый переход поди вдоль Ильмеря отмахал.

— Я и не жду, — равнодушно ответила Дивляна и забралась в лодью.

Она почему-то знала, что Вольги уже нет в Словенске, — об этом ей сказало ощущение пустоты, разлитое в воздухе. Даже, кажется, холоднее стало, будто с ним ее мир покинул сам Ярила. Да уж… С Перунова дня, говорят, ночь длинна да вода холодна…

Ладожане уже взялись за весла, когда на берегу показались мужчины. Их было несколько: сам старейшина Вышеслав, неумытый, непричесанный, во вчерашней праздничной рубахе, помятой, забрызганной засохшей жертвенной кровью и залитой медовухой, торопясь, почти бежал от своей избы к лодьям, а за ним спешили его родичи. Прибыни, как сразу заметил Велем, среди них не было.

— Куда, куда… — задыхаясь, выговорил Вышеслав. — Вы куда… — Подбежав, он уцепился обеими руками за борт лодьи, будто хотел удержать. — В такую рань… Голубчики мои… Вы что же это?

— Сон я видел, — с непреклонной суровостью ответил Велем. — Привиделся мне сам Волхов-батюшка и велел в путь пускаться спозаранку, а не то грозил дороги не дать, если долго буду потягиваться. Вот мы и снарядились. Да и чего дожидаться-то? Спасибо тебе за приют, за хлеб, за честь и за ласку. — Велем вежливо поклонился, хотя поблагодарить за все явные благодеяния Вышеслава успел вчера. — Да долгий гость опротивеет, пора нам восвояси.

— Не пущу! — Вышеслав решительно тряхнул лохматой головой. У него был такой вид, будто он не вполне удовлетворил свою жажду гостеприимства и не желал расставаться с теми, на кого мог его излить. — В такую рань! И не поели ничего!

— Позже поедим — в полдень пристанем где-нибудь. Спасибо тебе, Вышеславе, заботишься о нас, будто отец родной.

Они еще немного поспорили, а потом Велем краем глаза заметил подошедшего Прибыню. Старший сын Вышеслава выглядел встревоженным, растерянным и недовольным. Оставив Велема, старейшина отвел сына в сторону, где принялся с ним шептаться. Велем обменялся быстрым взглядом с Остряной. После вчерашнего каждый невольно считал другого союзником — у них завелись общие тайны и общая цель, — хотя Велем сильно удивился бы, узнав, как много общего им приготовила Остряна в своих замыслах. Но сейчас они оба знали, о чем у отца с сыном идет речь. Ни Вольги, ни плесковичей Прибыня на месте не обнаружил, весь замысел рушился, и ранний отъезд Велема уже ничего не менял. Однако по мере выяснения обстоятельств негодование и изумление на лице старейшины сменялись новой решимостью. А потом он снова подошел к Велему.

— Не годится так, мы и не проводили вас, — заговорил он, будто только о том и тревожился, что недостаточно воздал честь гостям, как полагается гостеприимному хозяину.

Велем в душе восхитился, как быстро хитроумный Вышеслав взял себя в руки, одолел досаду и теперь пытается поправить дело. Но при этом Велем не упускал из виду рукоять собственного меча, помнил, где в лодье лежит его щит, и был готов в любое мгновение защитить себя и сестру силой оружия, если словеничи силой же попробуют их задержать.

Однако этого Вышеслав себе позволить не мог, ибо тогда вину за ссору переложить будет не на кого: спешный отъезд Вольги лишил их этой возможности. И он принял другое решение: если уж не удалось разрушить чужой союз, то нужно попробовать к нему присоединиться.

— Обожди еще чуток, не разгневается Волхов-батюшка, — сказал Вышеслав. — Я сам с вами поеду! Сам Огнедеву нашу провожу, сам и с отцом ее потолкую. И вас возьму! — Он заметил двух своих дочерей и племянницу, не подозревая, что они и так намеревались ехать с Огнедевой. — Уж коли честь, так честь, а нам, внукам Словеновым, для Огнедевы ничего не жалко! Три поколения ждали ее, и нас чуры проклянут, если мы оплошаем!

Поскольку Прибыня с братьями заранее снарядился в поход, то почти все было готово — только умыться да подпоясаться. И отъезд Велема с Дивляной почти не задержался, хотя обоз получился более внушительный, чем они ожидали. К двум ладожским лодьям прибавились три словенские. Но за время этих приготовлений возле воды собралась порядочная толпа. Слух о том, что уезжает не только Огнедева, но и старейшина Вышеслав, мгновенно разнесся по избам и поднял многих. Народ, помятый, едва успевший плеснуть в лицо водой, спросонья и с похмелья мало что понимающий, недовольно гудел. Поскольку Дивляна пробыла здесь довольно долго, люди привыкли к мысли, что здесь она и останется, возможно, вместе с братом, которому словенские кумушки уже вовсю подбирали подходящую невесту из здешних девиц.

— Куда увозят-то? Она наша теперь… Она с нами должна… Благословение… Не дадим… Не позволим! — выкрикивали в толпе. — Вышеславе, ты что это затеял? Куда Огнедеву везешь?

— Послушайте меня, мужи словенские! — Добролюта подняла руки, призывая к вниманию. Народ затих, прислушиваясь к речам старшей жрицы. Подняв ладони к небу, она стала точь-в-точь как фигурка Богини-Матери, которую женщины в течение многих веков вышивали среди заклинательных и обережных узоров. — Просила я совета у матушки Перыни, вопрошала, для чего через семь десятков лет нам Дева Ильмера дана, как нам и волю богов исполнить, и родовой закон не нарушить. И открыли мне боги истину о воле своей. Было время, когда Волхов да Ильмерь нас кормили, тогда и Девы Ильмеря только им, отцам нашим, служили. Теперь иные времена приходят. Не только в том теперь благословение наше, чтобы рыбы много было, чтобы не гневались Волхов да Ильмерь. Благословение и благополучие племени словенского издалека придут, и туда дорога нашей Девы Ильмеры лежит. Не для того она нам дана, чтобы сиднем на бережку сидеть, а чтобы путь новый нам проложить, туда, куда мы и не думали раньше. Обретение ее — только начало всему, только росток, что из земли выходит и в долгий рост пускается. И чтобы выполнила она предназначение свое, должны мы воле богов не противиться и ее отпустить, куда ей боги путь указали. И не только нам, но и всем словенам, верхним и нижним, она благо принесет. А кто дереву расти мешает, тот доброго плода не дождется. Потому благослови нас, Дева Ильмера, а мы тебя в добрый путь благословляем!

Народ молчал, не возражая, хотя сейчас еще мало кто понимал, что хотела сказать им старшая жрица.

— Вроде того, что незачем нашей богине рядом сидеть, чтобы помогать нам, — пояснил Городиша. — Бывает такое, что издали лучше поможешь, вот потому она и уходит от нас.

— Это само собой, — заметил Медыня. — Ежели и впрямь с Днепром торговлю наладим и до греков через полян доберемся, то за такое не только Деву Ильмеру отдать можно!

На него зашикали со всех сторон: людям трудно было понять, как можно отправить свою богиню в качестве выкупа торговых выгод, но все смутно ощущали, что все это — знаки грядущих перемен. Добро или худо принесут эти перемены, пока было неясно, но словеничи привыкли жить на берегу большой реки и знали, что река течет, не останавливаясь никогда, в том сама ее суть. Стоит без движения только болото, но чего в нем найдешь, кроме гибели?

Когда отъезжающие рассаживались по лодьям, Остряна с сестрами настояла на том, чтобы ехать вместе с Огнедевой. При этом она упрямо хмурила брови, давая понять, что добивается этого ради собственной чести, но успела тайком подмигнуть Велему, и он подмигнул ей в ответ. Остряна хотела держаться поближе к Дивляне и самому Велему, чтобы связать руки словеничам, если те попытаются во время пути причинить им какой-то вред. Ну, может быть, ей просто нравилось видеть его рядом, но об этом ему пока было знать необязательно. И Велему в голову не приходило ничего такого, однако на Вышеславову дочь он теперь стал посматривать не без удовольствия. Хоть она и не красавица, зато отважная и весьма толковая, а ум в женщинах он, видя перед глазами пример своей матери и бабки, очень ценил. Велем уже и не замечал ее некрасивых зубов и торчащих из-под тканки прядок светлых волос, похожих на перья.

Добившись своего, Остряна влезла в лодью такая довольная, будто это ее везли выдавать замуж за сказочного заморского князя. Ее замысел удался, но при этом она могла не бояться навлечь на себя отчий гнев. Видно, не напрасно она вчера ходила в лес искать жар-цвет. Невелика потеря, что огненная почка на черном стебле так и не показалась из облюбованного ею куста. Может, пойти в лес на ночь глядя было важнее, чем дожидаться этой самой почки? Может, именно за смелость боги и награждают удачей?

Обратный путь вниз по Волхову занимал обычно гораздо меньше времени, всего три дня, не считая порогов. Но в этот раз Велему со всеми спутниками пришлось провести в дороге вдвое больше. И Волхов-батюшка тут был ни при чем. Когда Велем только пускался в путь из Ладоги, он надеялся, что в случае успеха сможет так же незаметно вернуть беглянку в родительский дом и никто не узнает, что она вообще его покидала. Но его отсутствие продлилось слишком долго: уезжал он через две пятерицы после Купалы, а теперь уже и Перунов день миновал. Проплывая, они везде видели на полях согнутые спины жниц, а за ними девушек, вяжущих снопы… Остряна и обе ее сестры не скрывали радости по поводу того, что благодаря неожиданной поездке избежали одной из самых утомительных годовых работ.

Всю дорогу Велем был настороже, ожидая от Вышеслава и его сыновей каких-нибудь подвохов. Словенский старейшина ведь не из тех, кто легко сдается. Но его опасения не оправдались, и беда от присутствия Вышеслава была только одна: надежды на тайное возвращение Огнедевы рухнули, ибо с такими спутниками утаить ее было невозможно. Почти во всех городках по пути: в Хороборске и Вельсах, в Коньшине и Дубовике — Вышеслав делал остановку на целый день (или ночь), чтобы обстоятельно поведать местной старейшине повесть про обретение Огнедевы. Велем уговорил его только скрыть участие Вольги, и выходило, что средняя дочь Домагостя поехала из Ладоги в Словенск, повинуясь зову богов, которые повелели ей принести жертвы Ладе и Леле и там, в Перыни, явили свою волю. Получалось складно, а Вышеслав еще умел быть убедительным, и ему верили. Велем же был почти благодарен ему.

— А что ж ты в такую даль пустилась, если могла жертвы принести по пути на полудень, когда с Полянскими послами отправилась бы? Заодно и они бы по дороге жертвы тоже принесли, — заметила только однажды в Коньшине сноха тамошнего старейшины Гостимила. — Туда, обратно теперь ехать…

— То воля богов! — сурово пояснила Остряна вместо Дивляны и бросила на чересчур умную молодуху такой взгляд, будто та посмела спорить с волей Лели. — Повелят — поедешь.

— А еще потому, что когда она уже Огнедева, то цена такой невесты в десять раз больше! — добавила Богуша, которой очень нравилось сопровождать живую богиню. — А если бы ее сперва из рода отпустили, а потом только узнали, что в ней Огнедева, то разве получили бы то, чего она стоит?

Новости в изложении Вышеслава Мирославича производили такое впечатление, что старейшины всех городков немедленно собирались и присоединялись к обозу. Все хотели оказать честь избраннице богов, а пуще того — своими глазами увидеть, чем все кончится и какое решение примет Домагость насчет Полянского посольства, раз уж его вторая дочь оказалась Девой Ильмерой. На полпути их догнали Остробор и Красигнев, старейшины Варяжска и Родолуга. Остробор, кстати, Остряне приходился дедом по матери.

К исходу четвертой пятерицы после бегства дочери и отъезда сына Домагость сам почти собрался ехать следом. Слишком долгое отсутствие Велема тревожило: за такое время можно почти туда и обратно в Плесков съездить, но неужели сыну пришлось гнаться за похитителем так далеко? Утешала его только жена, которая каждый день гадала по-всякому, даже раскидывала северные руны, чему ее когда-то давно научила сестра отца, варяжка Олова. И боги подавали неплохие вести: дети вернутся невредимыми и даже привезут с собой нечто неожиданное. Руны обещали всем большие перемены, но скорее добрые, чем худые. Только это удерживало Домагостя от того, чтобы собрать новую дружину, и не из молодых парней, а из зрелых мужиков, и вести их вверх по Волхову — на Словенск, на Плесков? О Велеме многие в Ладоге тревожились, но не ведали всей меры грозящей беды. Тепляна по-прежнему сидела в повалуше, не показываясь наружу, и ладожане думали, что Милорада прячет там Дивляну, оберегая дочь от сглаза перед дальней дорогой и замужеством. Белотур каждый день передавал ей поклоны, утешаясь ежевечерними беседами с Яромилой и Святодарой. Никакого обмана он, казалось, не подозревал, но все настойчивее заводил речь об отъезде, и Милораде приходилось отговариваться тем, что-де боги не дают благоприятных знамений для столь дальней дороги сватов и невесты. А Домагость терзался: что будет, когда терпение Белотура истощится, а Дивляну так и не привезут? Не Тепляну же в самом деле с ними отпускать! «Поначалу не разберут под паволокой, а как разберут, поздно будет ворочаться!» — полушутливо пытался утешить его Доброня, но Домагость лишь досадливо махал рукой на такое утешенье.

И все же он не переставал надеяться, что Велем успеет вовремя и вернет Дивляну домой так же тайно, как она уехала. Но надежды эти рухнули, когда Короб, рыбак, однажды под вечер прибежал с вестью, что сверху приближается целый обоз.

Весть эта взбудоражила всю Ладогу. Обоз мог принадлежать торговым гостям из верхних земель, но почти первой, кого сам Домагость увидел в лодье с мыса, была его дочь Дивляна. Он только успел подосадовать: неужели Велем не догадался переждать и везти ее домой, когда стемнеет! — как вдруг увидел лицо Вышеслава, его длинные волосы и бороду цвета грязной соломы, и понял, что все обернулось сложнее, чем можно было надеяться. Однако деваться было некуда, да и не в привычках воеводы отступать, поэтому Домагость только крякнул от досады про себя, привычно поправил пояс и пошел с мыса вниз — встречать знатных гостей.

Что бы ни думали Домагость и Милорада по поводу бегства дочери, на которую вся Ладога возлагала такие надежды, что бы ни собирались сказать ей все эти долгие пятерицы, случай был неподходящий. Уехавшая в одиночестве, она вернулась в сопровождении не только дочерей Вышеслава словенского, но и его старшей сестры Добролюты, старшей жрицы Перыни. Добролюту и Домагость, ее троюродный брат, и Милорада прекрасно знали в лицо. Вольги или других плесковичей среди приехавших не оказалось — скорее всего, дело здесь не в том, что Вышеслав и Добролюта взялись примирить похитителя с семьей похищенной. Но в чем тогда?

— Великое благо послали боги вам, Домагость, твоему роду, да и всему нашему племени, внукам Словеновым! — начала Добролюта, когда все сошли на берег и поприветствовали хозяев. Домагость, Милорада и другие ладожские старейшины — Святобор, Путеня, Творинег — с трудом находили нужные учтивые слова, приветствуя разом знатнейших людей со всего Волхова, которых они никак не ждали к себе сейчас. В страду по гостям не ездят, с жатвой бы управиться, и только какие-то невероятные события могли вытащить из дому и с полей всех этих отцов больших родов.

— Великое благо дали нам боги, послав племени словенскому Деву Ильмеру, что семь десятков лет ждали наши отцы и деды, а вам честь оказали, избрав среднюю вашу дочь.

Хоть и не ожидавшие ничего такого, ладожские старейшины довольно быстро поняли, в чем дело, и свою беглую дочь Домагость и Милорада приветствовали с почтением и радостью, которых она никак не могла бы ожидать. Дивляна видела, что радость эта скорее показная, а искреннее разве что изумление, но была благодарна и за это. Глядя на то, какие почести ей воздают старейшины чуть ли не всего словенского племени, никто не подумал бы, насколько мало она, по ее собственному мнению, заслужила это. Решительно ничем не могла она перед ними оправдаться, кроме воли богов. Многое поняв за прошедшее время, Дивляна не посмела бы даже заикнуться о своей любви к Вольге. Более того, если бы ее сейчас спросили, она выразила бы желание поскорее отправиться к избранному старшими жениху, чтобы искупить вину перед родом, принести ему пользу и заслужить прощение. Поскольку она оскорбила свой род и поссорилась с ним, ей нет места на этом свете — и далекая полянская земля, почти Тот Свет в представлении словен, единственная ей и подходила. Ведь только пройдя через Тот Свет, можно начать жить заново. «Это только росток», — вспоминала она слова Добролюты, и это утешало ее. Только начало. И из всего этого еще вырастет могучее и прекрасное дерево.

И все же будущее без Вольги казалось ей безрадостным. Наверное, со временем она смирится с тем, что они не будут вместе, смирится не только внешне, но и сердцем. Вероятно, когда-нибудь она перестанет страдать — правда, сейчас ей в это не верилось, — но никогда она не забудет его и никогда никого не сумеет полюбить так же сильно. Пусть хоть двадцать лет пройдет — память о Вольге и любви к нему теперь ее богатство, сокровище, которое она понесет в душе, куда бы ей ни пришлось идти. И без этой любви она никогда не стала бы Огнедевой. Не способна быть богиней та, которая не умеет любить. Участь богов — это вечное стремление, погоня за своим предназначением, и всякий раз миг их наибольшего торжества и силы является переломом и началом пути вниз, в черную Бездну. На этом стоит Лад Всемирья. И если боги избрали ее, она должна делить с ними и их горести.

Конечно, ее тут же повели к белому камню, где Милорада с другими восемью ладожскими жрицами и Добролютой просила благословения у Матерей Земли для своей дочери, которая из презираемой беглянки вдруг превратилась в избранницу богов.

А первое, что привлекло внимание Дивляны и оживило ее чувства, было изменение среди жриц. Вот три белые девичьи фигуры перед идолом Лели. Но в середине — Оленица, а по бокам от нее стоят чудинка Ельма, увешанная костяными оберегами, и Веснавка, Веснояра, ее собственная сестра и лучшая подруга. Стоит с величественным и важным видом, будто так и надо, и на Дивляну посматривает горделиво: я, дескать, не хуже тебя! Но где же Яромила? Дивляна огляделась и действительно заметила в первых рядах сомкнувшейся вокруг тесной толпы лицо старшей сестры…

Но что это с ней? Ее волосы были разделены и заплетены в две косы, золотистыми змеями спускавшиеся по груди на вышитую завеску, какие носят только замужние женщины. И поверх рубахи на ней надета понева, давно приготовленная и ждавшая своего часа в ларе с приданым. При виде сестры, одетой в сряду молодухи, естественно было подумать, что она внезапно вышла замуж. Но где тогда повой и сорока, почему ее волосы открыты? Значит, она все же не замужем?

От изумления Дивляна даже забыла о своих собственных делах. Между тем в ее отсутствие Ладога пережила еще одно весьма значительное событие. Через три пятерицы после Купалы Милорада однажды послала за семью жрицами богинь и попросила их прийти в Ладино святилище. Сойдясь у белого камня, три старухи, Велерада с Сологой и две девушки застали там Милораду с ее старшей дочерью — теперь все девять служительниц Матерей Земли были в сборе. И все пришедшие сразу поняли, зачем их позвали. Яромила стояла возле срединного капа, изображавшего Мать Макошь. Ее рыжевато-золотистые волосы были распущены, что означало какой-то крутой перелом в жизни, переход с одной ступени на другую.

— Я более не Леля, — со спокойным удовлетворением объявила Яромила, поздоровавшись со всеми. — С Купальской ночи я понесла, и к Ладину велика-дню родится у меня сын — дитя купальских костров. Позвала я вас сюда, чтобы избрали вы из ладожских дочерей другую деву для служения Леле, на смену мне, а для меня попросили у Матерей Земли благословения и защиты.

Жрицы переглядывались. По привычке все бросали взгляды на Милораду, словно ожидали от нее мнения и совета, но она оставалась бесстрастной, предоставив им самим решать, как отнестись к этой новости.

— Сына Ярилы понесла, стало быть, наша Леля, Велесова сына, — изрекла наконец Вельямара. — Это добрая весть.

— А почем знаете, что сын будет? — с любопытством спросила Солога.

— Сон я видела в Купальскую ночь, — пояснила Яромила. Она сохраняла совершенно спокойный и уверенный вид, будто ничуть не сожалела о потере своего почетного положения. Она и в самом деле не сожалела. — Сами чуры поведали мне, что из Лели стану я Ладой и выведу их из мрака на свет, что подвластно старшей из Рожаниц, Небесной Елени, Солнцевой Матери. И сказали, что сын мой знатным витязем будет, хоть и не жил он на нашей земле прежде и умрет не на ней.

Дитя купальских костров — не такая уж редкость, каждый год в первый день весны эти дети появляются на свет — когда больше, когда меньше. Правда, обычно их матери успевают покрыть голову и войти в дом будущего отца как его жена, благословенная своим родом и принятая новым. Но когда этого не случается, такой ребенок обычно принимается как знак милости богов — если род не слишком беден и не считает бедой появление лишнего рта. Но дитя самой Лели, Девы Альдоги — это нечто большее. Дитя Огня и Воды, родившееся от слияния стихий в эту священную ночь, становилось добрым предзнаменованием для всей Ладоги. Волхов-батюшка, принимавший в свои объятия невесту-жертву, отпустил ее обратно к людям не одну, и это означало особую милость общего кормильца! Этот ребенок несет в себе благословение сразу после рождения и даже до него.

Здесь же, у белого камня, Милорада и жрицы Лады заплели волосы Яромилы в две косы, но оставили их непокрытыми, поскольку она не покидала свой род и не входила в чужой, одели ее в поневу и завеску, которые носят замужние женщины, чтобы скрывать от чужих глаз будущее дитя, а с помощью обережной вышивки защищать и наделять силами его и себя.

Новость быстро разлетелась по Ладоге и вызвала всеобщее оживление. Девицы, оказавшиеся в схожем положении, начали улыбаться даже несколько горделиво, а Белка, лишенная материнских наставлений и пригляда, только теперь и задумалась, а что это у нее того… не того… ну, «краски» все не приходят? Ба-а-тюшки-и-и… А молоденькие девушки, только взрослеющие, возликовали и того пуще: ведь предстоят выборы новой Лели, и эта честь могла выпасть любой девушке из хорошего рода. Срок настанет в начале новой весны, но, вероятно, право ездить на белом коне получит третья дочь Милорады, Велемила, которая по всем приметам, не укрывшимся от материнского глаза, как раз к тому времени должна созреть. Пока же освободившееся место заняла Веснояра, из внучек стрыя-деда Братомера, и что ей мешало мечтать о том, что за нею оно и останется?

Конечно, люди понимали, что Ярила Ярилой, но едва ли дело обошлось без участия обычного земного мужчины. И никто не сомневался, что имя его было Одд Свейнссон Халейг, или князь Хельги, как его тут иногда называли, путая имя и прозвище. Но этому, если женщины и шептались тайком между собой, большого значения не придавали. Заморский князь, знатный человек и отважный воин, как нельзя лучше подходил для того, чтобы стать земным отцом «сына Волхова». Все понимали, что с взрослой девой чуть раньше или чуть позже нечто подобное должно было случиться, и гораздо хуже было бы, если бы ладожская Леля оказалась бесплодной. Зато теперь ладожане вдвое сильнее радовались тому, что не отдали Яромилу Полянским сватам. А могли бы по неведению своими руками благословение богов за тридевять земель отправить!

Таким образом, в происшествии с Яромилой ничего особо удивительного не было, но поворот или, вернее, даже водоворот событий вокруг ее младшей сестры ладожан потряс. Ведь все были убеждены, что она сидит в повалуше родительского дома, ожидая отъезда к жениху, а тут вдруг ее привозят с Ильмеря! Люди терли себе глаза, не веря тому, что видели. К счастью, Вышеслав и Добролюта первыми рассказали всю повесть, а за это время и Милорада сообразила, как сохранить лицо.

— Получила знак богов моя дочь, — подтвердила она, наклоняя голову и надеясь, что богини простят ей эту ложь. К тому же без воли богов не обошлось, а то, что этим «знаком» оказался Вольга Судиславич, людям знать необязательно. — Простите, мужи ладожские, но сами ведаете: если человек за посвящением отправляется, чем меньше знают об этом, тем вернее дело пойдет.

— Это само собой. — Старейшины и жители согласно кивали. — От дурного глаза, от порчи, от всякого лиха… На весь свет зачем же трубить?

— Посвящение не игрище, там круги не водить!

— А ловко вы нас провели! — смеялся дед Путеня. — Когда же уехала она?

— А после сговора сразу, в ночь, — отвечала Милорада. Не стоило уточнять, что Дивляна уехала перед сговором, на котором вместо нее под невестиным покрывалом сидела Тепляна. Хотя бы этот маленький обман удалось скрыть, и слава Макоши!

Родители Дивляны беспокоились в душе, насколько во все это поверит Белотур. Но тот не выражал ни сомнений, ни неудовольствия. Ладога, Земля Велеса, казалась ему полной чудес, хранительницей древних тайн. Будучи из знатного рода, он понимал, что дети знатных родов, служащих богам, всегда проходят более сложные и загадочные посвящения, чем обычные люди. К тому же в итоге он получал гораздо более дорогостоящую невесту — живую богиню!

— Это не жизнь, это прямо кощуна получается! — восхищался Белотур. — Я как сам Ярила, что Солнцедеву, Денницу в жены брату добыл!

Можно было бы заметить, что ни сват, ни жених ради этого не сильно потрудились, но Милорада только улыбалась.

В разгар летней половины года в Ладоге насчитывалось немало варяжских торговых гостей, гостевые дома были полностью забиты, и множеству знатных словен пришлось разместиться по избам ладожан. Остробор, старейшина Ярилиной Горы, приехавший с сыном, внуком и парой челядинцев, нашел себе пристанище у вдовы Родоумихи. (Кстати сказать, ему там настолько понравилось, что он уехал восвояси на пятерицу позже остальных, а к осени и сама Снежица перебралась на Ярилину Гору). Вышеславу с его ближними выделили место во владениях самого Домагостя. Остряна с сестрами устроилась в повалуше, и хотя девушкам пришлось постелить на полу, недовольных не было.

Помня слова Добролюты о том, что Дева Ильмера будет приносить благо издалека, а также видя всеобщее желание отсылать свои товары на Днепр, Вышеслав почти не заговаривал о том, чтобы оставить Дивляну в Словенске. Теперь, когда она стала избранницей богов, Белотур менее прежнего был склонен взять вместо нее какую-нибудь другую невесту. Он не знал о том, что Домагость поначалу заколебался.

— Вот ведь девок мне жена родила! — говорил он, закрывшись в клети со Святобором, куда для совета они позвали еще только шуря Рановида и свояка Вологора. — Не девки, а одни богини! Дева Альдога, Дева Ильмера! Из Велеськи-то что вырастет — боюсь и подумать!

— Третья дочь, младшая, как в кощуне! — Святобор засмеялся. — За нею, видать, сам Ярила с небес на золотом коне спустится, дай подрасти только!

— Да не дают подрасти! — Домагость развел руками со смешанным чувством гордости и досады. — Не поверишь, со вчерашнего дня четверо ее сватали! Я говорю, она еще рубашек не пачкает, года четыре свадьбы дожидаться придется, все равно согласны! Хоть пять лет! Подождем, говорят, не сомневайся, ради такой чести!

— Это кто же?

— Остробор за внука сватал, Красигнев — за младшего сына, Вышеслав — за сына Горислава, видел, длинный парень, он его с собой привез. А Кружень из Вельсов и вовсе за себя! Я говорю, куда тебе, борода седеет, а девчонку-недоросточка сватаешь! А он перья распушил, крыльями хлопает — я орел, говорит! Тьфу! — Домагость махнул рукой. — Ну а Творята наш ее за братанича, Селинегова меньшого, еще с прошлого года просит. На пальцах подсчитывал мне — как раз седьмое колено у них, можно заново родниться. Ну да ладно, не об этом речь. Я о другом спросить совета хотел, друга мои и родичи. Насчет Дивлянки. Велеська-то когда еще вырастет, а с этой что-то прямо сейчас решать надо.

— Да ты ведь вроде все решил? — Святобор смотрел на него, щурясь из-под густых темных бровей.

— Когда решал, не знал, что в ней Дева Ильмера отыщется. А теперь ей цена совсем другая.

— Да и так давали немало.

— Поляне далеко, а Вышеня словенский близко. Сын мне рассказал, что Вышеня и его, и Судиславича погубить хотел, подстроить, будто они убили один другого, а нас с Плесковом стравить ради кровной мести. Девка подслушала, передала, у Судиславича ума хватило загодя уехать, а без него у Вышени не срослось, на себя он такое злое дело брать не стал. Он хоть и дурной, Вышеня-то…

— Но где-то в глубине души у него есть мозг, — докончил Вологор, и старейшины засмеялись этому не слишком складному, но верному выражению заморского уроженца.

— А теперь моя дочь — богиня, да не одного Словенска, а считай, всего словенского племени, — продолжал Домагость. — Мне бабка рассказывала, что такое Девы Ильмеры. Против нее никто не пойдет. Будет моя дочь в Перыни — о Вышеньке забыть сможем, не он нам, а мы ему грозить станем. Может, оно и лучше будет, чем полянам ее отсылать.

— А с полянами как же?

— Из твоих кого-нибудь подберем. Или Велеську пообещаем через три года послать.

— Едва ли оно так гладко выйдет. — Рановид покачал головой. — По-твоему, Вышенька только и мечтает, как бы тебе, отцу его Огнедевы, кланяться и дары возить?

— Не захочет, а придется.

— Боюсь, больше беспокойства нам от этого будет, а не чести. Да и у Вышеньки дочери есть. Вон, трех с собой привез — просто так, что ли, три пары рук от жатвы оторвал? Он себе на уме: сейчас ты передумаешь свою дочь полянам отдавать, а он свою подсунет.

— А давайте мы их посватаем себе, — предложил Вологор. — У нас сыновей взрослых довольно. И у меня, и у тебя, и у Святобора. А девки вроде собой ничего, рукодельницы.

— Тогда он взамен трех невест в Словенск попросит.

— Ой, ребята! — Святобор покачал головой, оглядывая лица бородатых, седеющих «ребят», с которыми они лет двадцать пять назад вот так же обсуждали девок, выбирая будущих жен. — Прав Ранята. Попади Дивляна в Перынь, будут у нас с Вышеней вечные раздоры, кто кому чего должен. Отошли-ка ты ее подальше, Доманя, и то меньше беспокойства будет. Полянам обещали — пусть на Днепр и едет.

— Если поедет, — с намеком заметил Ранята. — Опять-то не сбежит?

— Не сбежит, — хмуро отозвался Домагость, который стыдился своеволия дочери. — Не зря все-таки в Перынь съездила. Говорит, поняла…

Дивляна действительно в самый день приезда, когда старейшины в истобке еще обсуждали последние события, попросила Тепляну позвать к ней мать. Сейчас она была одна: Вышеславовых девушек Яромила увела к Святодаре, чтобы дать вернувшейся сестре возможность прийти в себя. Милорада откликнулась: ей тоже хотелось поговорить с беглой дочерью без лишних ушей.

— Ну что, добегалась? — спросила она, глядя на склоненную голову Дивляны, которая встала при ее появлении, но еще не собралась с духом взглянуть матери в лицо. — Так и знала, что простудишься в дороге! — сказала Милорада обыденно, как будто Дивляна ездила всего лишь в Дубовик навестить Доброчесту. — Чем лечили?

— Травами, как ты завариваешь, а еще кудесница Невею гнала.

— Не кашляешь уже?

— Нет вроде.

— Ну, Добролюта — баба мудрая, уж в этом на нее положиться можно. Да и в другом тоже, слава чурам… Она придумала, что ты за благословением в Словенск поехала?

— Вышеслав. Велем его уговорил про… про Вольгу не упоминать… — Дивляна еще ниже опустила голову и имя своего злополучного жениха почти прошептала. — Но, может, так оно и есть… Боги не выбрали бы меня Девой Ильмерой, если бы я была недостойна…

— А думаешь, что достойна?

— Тогда еще нет. — Дивляна не могла поднять взгляд, но ей нужно было высказаться. — Я поняла, что ты мне тогда говорила… В тот день, когда я узнала, что вы меня… за Аскольда… Не найдет своей судьбы тот, кто от судьбы рода оторвался. Я потому и заболела, что сбежала. Так и умерла бы в лесу. Добролюта меня подобрала и в Перынь отвезла. Там и поняла, чего от меня боги хотят. Пока не в роду — нигде мне места нет. А чтобы в роду быть, надо волю предков исполнять. Я исполню. — Она наконец посмотрела на мать. И ее глаза вдруг в полутьме повалуши показались Милораде необычайно светлыми, свет будто струился из них, и у нее дрогнуло сердце: сама жрица Макоши, она почуяла в дочери присутствие богини. — Не по принуждению и не из почтения даже. Хотя это тоже… Исполню, потому что боги и предки велят идти…

— Ну, благослови тебя Макошь! — Милорада обняла дочь и прижала к плечу ее голову. — Коли ты для рода, то и он за тебя, предки тебя не оставят. Я знаю, как сделать, чтобы и в чужой земле они тебя не потеряли. Может, и правду Добролюта говорит. Река течет, зерно прорастает…

Когда всеобщее возбуждение поутихло, Белотур стал прозрачно намекать, что пора бы уже и в дорогу. А то ведь осень не за горами, дожди пойдут, похолодает… Распутицы он не боялся — весь путь до среднего течения Днепра предстояло проделать по воде, не считая волоков, но, разумеется, в теплое время путешествовать приятнее, чем под осенним дождем. А путь предстоял дальний, до снега бы успеть. И Домагость занялся сборами. Провожать невесту к жениху должны ее родичи, и хотя дружина была почти готова, кому ее возглавить, пока оставалось неясным.

Об этом и шла речь между воеводой и его старшим сыном, когда Велем однажды утром явился в истобку. Встал он довольно рано, вышел умыться и во дворе повстречал Ложечку. Встретив его взгляд, она улыбнулась — не так чтобы радостно, скорее сдержанно, но приветливо — и поклонилась. Она носила воду, и Велем, которому девушка казалась слишком хрупкой для этой работы, немедленно кинулся ей помогать. За прошедшие три месяца она полностью оправилась и окрепла, на щеках появился румянец, но и теперь она выглядела на несколько лет моложе, чем была, а ее тонкие руки с маленькими кистями и узкими запястьями всякого навели бы на мысль, что натаскать воды для нее слишком тяжелая работа. Ложечка никогда не жаловалась и безропотно бралась за все, что ей поручали. Собственно говоря, пожаловаться она и не могла, потому что за эти месяцы обучилась лишь нескольким словам и была очень молчалива, но по ее лицу никогда нельзя было сказать, что она недовольна своей участью.

Увидев ее после поездки, Велем так обрадовался, что даже жарко стало. Захваченный этими делами, он не вспоминал о ней, но тут вдруг понял, что скучал по своей Ложечке, сам того не зная. Чем больше он смотрел на нее, тем больше верил, что эта девушка непростого рода. В ее осанке, в глазах, в каждом движении чувствовалась внутренняя сила, необычная для простой челядинки. При этом она была усердна и старательна, искусно шила и вышивала. И к тому же с каждым днем она становилась красивее — а может, Велему так казалось. При взгляде на нее он чувствовал восхищение и щемящую сердце нежность. Не раз уже он просил мать не нагружать Ложечку слишком тяжелой работой, но та сама бралась за дела, не дожидаясь приказов. А ему хотелось оберегать ее, сделать ее жизнь легче и приятнее, чтобы хоть когда-нибудь увидеть радостную улыбку на ее лице. И не раз уже он ловил себя на мысли, что не будь она рабыней, лучше жены ему бы не найти…

И чем дальше, тем больше эта мысль им овладевала. Сама Ложечка всем была хороша и нравилась Домагостю и Милораде; мешало только то, что в Ладоге ничего не знали о ее роде. Но ведь когда-нибудь, выучившись словенскому языку, девушка сама расскажет о себе. И если выяснится, что она все же недостаточно знатна, старшую жену можно взять другую. Тогда наконец он выйдет из круга неженатых парней и его перестанут попрекать короткой рубашкой.

Все еще думая о Ложечке, Велем вошел в истобку и увидел отца и Доброню, сидящих у стола и о чем-то увлеченно толкующих.

— А точно? — спрашивал отец, озабоченно хмуря брови.

— Да и мать подтвердила. — Доброня кивнул. — Я бы поехал… мне и самому белый свет посмотреть любопытно… Но она — в слезы, да я и сам думаю: как она с двумя-то управится одна?

— Ну, не одна она, не в лесу ведь живете…

— Хоть и не в лесу, а все же… Дивляна уедет, Тепляна, может, с нею, и кто у нас дома-то из женщин останется?

— Тепляна с ней не поедет — сватали ее вчера. Ты где был-то?

— За Нежату?

— А за кого ж еще?

— Ну, хоть и не уедет, а из дому уйдет. И кто останется? У Ярушки свой на руках будет, да и не работница она теперь. Мать, да Молчана, да Сойка с Сорокой — вот и все. И покацать будет некому. Лузика вон еще, — добавил он, увидев в это время вошедшего Велема и вспомнив, как тот принес в дом новую челядинку.

— А вы о чем? — осторожно осведомился Велем, видя, что они хоть и заметили его, но голосов не понизили.

— Да… радость у нас! — ответил Домагость, хотя по его лицу никто не сказал бы, что они обсуждают радостное событие. — Никаня в другой раз тяжелая. Плодовитая сноха у меня — одному едва успели имя наречь, у нее уж другой готов! Вот я и не знаю, как мне теперь Доброню в Киев посылать. Может, полгода проездит, а может, и целый год, тут уж не угадаешь, как все сложится, а жену с двумя ребятами не хочет надолго оставлять. И прав ведь: Дивляна уедет, Тепляну просватали у нас, Яромиле в тот же срок своего качать. Вот и выходит, что помогать ей будет некому. Кому Дивляну везти, и не знаю. Гребня, что ли? Тебя бы послать, да неженатому парню уважения не будет. Вот был бы… Ты-то когда женишься? — Домагость окинул взглядом стоявшего перед ним парня, словно прикидывал, достаточно ли тот вырос.

— Да я и женился бы, — ответил Велем, вспомнив, о чем только что думал. Похоже, сама судьба подталкивает его сделать этот шаг. — Если позволишь, батюшка. А то задразнили меня уже короткой рубашкой. Даже Вышеня, и тот…

— К кому же свататься будем? — Доброня расплылся в довольной улыбке. Мысль о женитьбе младшего брата порадовала его сама по себе, а если благодаря этому он спокойно останется дома, он готов был бежать к родичам будущей невестки хоть сейчас.

— Да… Далеко ходить не надо… — Велем смущенно ухмыльнулся. — Невеста всем хороша… И собой красива, и нрава покладистого. Правда, не знаю, хочет ли идти за меня… — Он еще раз ухмыльнулся, потому что не мог представить пленницу, которая откажется стать женой и хозяйкой в доме, тем более у того, кто не только купил ее, но и спас от смерти. — Да и как тебе, батя, понравится… Ты ведь едва ли там думал сноху найти, где я…

— А ты-то из дому не побежишь? — с усмешкой начал Домагость, но в это время дверь снова открылась, и на пороге появились Вышеслав и его брат Родослав.

— Здоровья хозяевам, веселья дому! — заговорили оба, приветствуя хозяев и чуров, разместившихся на полочке в красном углу. — К тебе мы, Домагость Витонежич, и к роду твоему с делом неотложным, — продолжал Родослав, когда оба уселись. — Шли мы бережком, видели диво дивное. Сидит сокол на колышке, соколица — на другой сторонушке, меж собой речь ведут. Соколица говорит: не летай ты, сокол молодой, не летай высоко и далеко, да не маши крыльём широко, еще много мужей на Волхове, еще больше парней молодых. А нету середь них такого молодца, как Горислав Вышеславич! Он на горе ясна сокола убил, под горой куницу задавил, а на заводи — утушку, да на песочке — лебедушку. Теперь ищет красну девицу…

Домагость, поначалу слушавший настороженно, улыбнулся, поняв, что словенские старейшины пришли вести речь о сватовстве, чтобы женить Горислава на какой-нибудь из ближайших родственниц Дивляны, раз уж сама она отправляется в Киев. В Витонеговом роду взрослые невесты имелись у Хотонега и у стрыя-деда Братомера. Сошлись на том, что пойдут сейчас к ним и выяснят, какую из дочерей родители хотели бы первой отдать. Витошку послали предупредить, чтобы хозяева готовились к встрече, а Велем, пользуясь случаем, вышел во двор поискать Ложечку.

Девушку он нашел в клети, где она просеивала муку, — Милорада собиралась сегодня ставить новый хлеб. Завидев Велема, Ложечка улыбнулась, но работы не прервала. А он остановился в нерешительности: как с ней объясниться? Будь на ее месте другая девушка, он не растерялся бы. По-варяжски Велем говорил свободно, по-чудски — с запинками, но вполне внятно. Беда в том, что Ложечка не знала ни словенского, ни варяжского, ни чудского. А тот язык, на котором она изредка пела по вечерам, был непонятен совершенно.

— Послушай. — Велем все же подошел и взял ее маленькую руку, испачканную мукой. Ложечка перестала работать и повернулась к нему, видя, что он хочет сказать что-то важное. Взгляд ее карих глаз, почти черных в полутьме клети, куда свет падал только через открытую дверь, был напряженным и немного тревожным. — Я хочу, чтобы ты была моей женой. — Велем со значением сжал ее руку и приложил к своему сердцу. Ложечка с возрастающим беспокойством проследила за движением своей руки в его ладони. — Ты, — другой рукой Велем показал на нее, а затем обвел клеть и все ее содержимое, — будешь хозяйкой. Хозяйкой, — повторил он и похлопал по поясу, где обычно у варяжских женщин висят ключи, знак законной жены и госпожи дома. — Со мной. — Он показал на себя и потом обнял ее, не зная, как еще выразить свою мысль.

Ложечка, до того стоявшая неподвижно, зашевелилась, пытаясь освободиться. Она уперлась руками в грудь Велема, такая маленькая и хрупкая рядом со здоровенным сильным парнем, покачала головой, и в глазах ее появился страх. Увидев это, Велем выпустил ее:

— Да ты не бойся! Ты женой моей будешь, хозяйкой в доме!

Глядя ему в глаза и видя в них доброту и сочувствие, девушка немного успокоилась. Неизвестно, вполне ли она поняла Велема, но уяснила, что он предлагает ей более тесные отношения, чем были у них до того. Теперь она не знала, каким образом дать ему вразумительный ответ. Она сложила перед собой ладони одна к одной, устремив на лицо парня заклинающий взгляд, подняла их и раскрыла, будто обращалась к божеству. Она обвела руками пространство над собой, словно обрисовала небо, прижала обе руки к сердцу и склонила голову. Потом вынула из-под рубашки тот бронзовый крестик, который сам Велем ей подарил и которому она так обрадовалась, и горячо поцеловала знак своей веры. А затем снова сложила ладони и посмотрела на Велема с сожалением, даже как будто с извинением и решительно покачала головой.

Видимо, девушка оказалась более способной к объяснению без слов, потому что Велем сразу все понял. Он даже вспомнил, что до того, как попасть в руки викингов, Ложечка посвятила себя тамошнему богу. Но и теперь она не хочет изменять своим обетам, даже будучи заброшенной так далеко от тех мест, где она их приносила.

Велем вздохнул. Ему было жаль лишиться надежды на такую хорошую жену, но он подумал и о другом: хозяйка дома — старшая жрица для своих домочадцев, и как же будет жить дом, где мать служит совсем чужому богу? Это невозможно. И если Ложечка не хочет забывать своего бога и служить здешним, то она и не может быть здесь никем иным, кроме как челядинкой. Между ними пропасть, и незнание языка здесь далеко не главное препятствие. Их души взрастили разные боги…

— Ну, что же… — Он развел руками. — Знать, не судьба.

Повернувшись, Велем вышел из полутемной клети на солнечный свет. Ложечка медленно вернулась к прерванной работе. Она взялась за решето, несколько раз осторожно встряхнула им… потом быстро поднесла руку к лицу, смахнула что-то со щеки, торопливо перекрестилась, быстро и почти беззвучно шепча что-то на своем, никому не понятном языке…

Выйдя на свет, Велем увидел перед домом стайку девушек и среди них дочерей Вышеслава — Остряну с двумя младшими сестрами. Они не случайно здесь оказались. Видя, что все заняты другим, Остряна сама постаралась подтолкнуть события в нужном направлении. Еще вчера, беседуя с Добролютой о том и о сём, она заметила:

— Видала, матушка, сколько в Витонеговом роду девок хороших? Одна другой краше. А теперь, когда сестра их — Огнедева и княгиня полянская, всех разберут, даже самых маленьких сговорят. А мы опять останемся, все счастье провороним. Да и братцу Горяше сколько же можно неженатым ходить? У меня сердце за него болит, он ведь совсем уже молодец.

— Да я уж думала, — вздохнула Добролюта. — Не досталась нам Огнедева, надо из ее сестер кого-то сватать. В Витонеговом роду все девки из рода Доброчесты, ее крови. Как знать, не родится ли от какой-то из них новая Огнедева? Так пусть не в Ладоге родится, а у нас, на Ильмере, откуда корень рода нашего идет.

— Ох, как ты красно говоришь, матушка! — Остряна в восхищении всплеснула руками, тем более что это важное соображение ей, озабоченной более всего устройством собственной судьбы, не приходило в голову. — Что же отцу не скажешь поскорее?

— Скажу. Угадать бы еще, в которой невесте будущие Огнедевы живут, — улыбнулась Добролюта.

— Неважно, матушка! — Остряна в возбуждении расширила глаза. — Та, которая на Ильмере будет жить, в той и пробудится кровь Доброчесты! Вон, Дивляна сколько лет жила, не думала даже ни о чем, а как попала к нам — ну, ты сама знаешь!

— Да ведь не отдадут нам Витонегову внучку просто так. Другую невесту взамен потребуют. У них, Витонежичей, еще есть парни неженатые. Вон, хотя бы старший Домагостев, что к нам ездил, Велем. Ведь за двадцать уже парню, во всем вроде справный, а все не подберет ему отец…

— Ну так почему бы и не дать им невесту? Я бы, матушка… — Остряна со смущенным видом затеребила кончик косы, для убедительности подражая Тишанке, хотя и в самом деле волновалась. — Я бы и сама… я отцу-то не смею сказать, не мое дело — себя сватать, а тебе скажу, ты мне все равно как мать…

— Да уж, и тебе пора давно бы ветку на дереве выбрать, сесть да гнездо вить, детушек водить, — согласилась Добролюта. Она видела, что племянница ведет с ней беседу, вооруженная некой тайной мыслью, и догадывалась, что мысль эта — та самая, которая неизменно делает девиц на выданье храбрыми и изобретательными. — Поговорю с братом. Коли уж мы все здесь, надо что-то решать. Ты вот что: сходи-ка к деду своему Остробору Гордятичу, позови сюда, посоветуемся с ним.

В тот же вечер Добролюта поделилась с Вышеславом, а тот немедленно принялся обсуждать это с Родославом, Прибыней и своим тестем Остробором, уже не сомневаясь, что сам об этом все время думал и что сестра лишь напомнила ему о том, о чем он раньше с ней говорил. В общем, выход лежал на поверхности, и неудивительно, если о нем подумали все сразу.

Когда поутру Вышеслав с братом отправился к Домагостю, Остряна выждала самую малость и повела сестер «погулять по бережку». Выдать свою причастность к происходящему, она не могла, но и сидеть, выжидая в неизвестности, было невыносимым.

Увидев вышедшего из клети Велема, Остряна почувствовала, как у нее дрогнуло сердце. Она ничего не могла с этим поделать; становилось неловко, любое приходящее на ум слово казалось глупым, а руки сами собой принимались теребить кончик косы, как у тринадцатилетней дурехи. И чем дальше, тем больше. Сейчас он уже стал в ее глазах красавцем или, во всяком случае, достаточно привлекательным, а черты его открытого лица, в которых видны ум, твердость, честность и доброжелательность, были лучше любой красоты, и даже следы оспинок у него на лбу для нее сияли, будто звезды из кощуны.

— Здоровы будьте, красавицы! — Велем улыбнулся им, но Остряна видела, что он перед этим думал о другом и ему пришлось сделать усилие, чтобы взять себя в руки. — Как во поле стоят три березоньки, так у наших дверей да три девушки, три ясны зореньки!

Благуша и Тишанка засмущались, захихикали, переглянувшись и склонив головы, при этом бросали на Велема весьма красноречивые взгляды. Хоть парень и казался обеим слишком старым — ему бы полагалось жениться уже года три назад, — однако он был так статен и хорош, а главное, оживлен и весел, что его внимание доставляло им удовольствие, и они в смущении дергали друг дружку за вышитые рукава, по-лебединому изогнув шеи.

Остряна, глядя на двух молоденьких дурочек, улыбнулась и почувствовала себя увереннее. К тому же в глазах Велема, когда он перевел взгляд на нее, было нечто большее: понимание и усмешка, будто именно с ней ему хотелось поделиться чем-то особенным, что недоступно ее сестрам.

— И ты будь здоров, ясный сокол! — как старшая, за всех ответила Остряна. — Перед людьми, как огонь, горишь, речь заведешь — будто жемчуг рассыпаешь!

— Еще было бы кому жемчуга собирать! — Велем вспомнил свою неудавшуюся беседу с Ложечкой. — Просто так, девушки, гуляете или дело у вас какое?

— Дело. — Остряна многозначительно наклонила голову. — Хотим песни петь свадебные, вот и ждем, прикажут ли.

— А! — Велем вспомнил, с чем Вышеслав и Родослав пришли к отцу. — Видно, кому-то из сестер моих судьба с вами жить. Не обидите невестку?

— Зачем же обижать? У нас твою сестру не обидят, а может, и у вас в роду кто-то из наших будет…

— Может, и так, — согласился Велем, знавший, что при заключении союза равных родов невестами обмениваются.

В это время из дверей дома вышли отцы: Домагость с обоими сватами и подоспевший к ним Рановид. Все направлялись к Братомеровой связке — оттуда как раз прибежал мальчишка доложить, что все готово и гостей ждут. Выходя, Домагость заметил Велема рядом со старшей Вышеславовой дочерью и улыбнулся. Видать, о ней-то парень и говорил, когда намекал, что присмотрел невесту, но не знает, насколько ей обрадуется отец. Домагость вспомнил, что с этой девой Велем познакомился еще в Словенске и что именно она предупредила его о черных замыслах Вышеслава. И Домагость, задержавшись, окинул девушку пристальным взглядом. Уже взрослая, но еще вроде не перестарок; собой ничего, хотя бывают и покрасивее, но с лица воду не пить. Девка, видно, умная, и Велем ей приглянулся, иначе не стала бы вмешиваться. Она — родная дочь Вышеслава, мать ее — Остроборовна, хорошего рода. Пожалуй, другой искать и не надо…

И когда Бериволод Братомерович выразил готовность отдать за Горислава свою старшую дочь Веснояру, Домагость намекнул:

— И у тебя, Вышеславе, серая утушка есть для нашего сокола. Что за подарок без отдарка — меняем нашу утушку на вашу, две свадьбы разом справим. Сына моего Велемысла ты знаешь, и мы твою дочь знаем — о чем раздумывать?

— По рукам! — отозвался Вышеслав, и сам знавший, что какую-то из дочерей отдать придется, и очень довольный, что Домагость просил невесту для своего собственного отпрыска, старшего и единственного сына от Милорады, который значительно превосходит знатностью рода его других сыновей, тех, что от чудинки.

Таким образом, пока Велем и Остряна говорили о сущих пустяках, отцы обручили их и договорились почти обо всем, что касается приданого обеих невест, будущего наследства их детей и даже отчасти торговых дел, которые становились возможны благодаря всем заключаемым бракам. Поэтому от Бериволода все вышли в самом радостном расположении духа, а вуй Рановид, завидев сестрича, тут же запел веселую песню про два ясных месяца и две красных зорюшки, восходящих над Волховом.

— Сладилось твое дело, сыне! — Домагость радостно махнул рукой Велему, все еще стоявшему рядом с Остряной. — Получишь свою лебедь белую, зорьку ясную! Пусть мать полотенца готовит — сей же вечер и обручим вас, а там и свадьба, как пиво подоспеет!

Велем остолбенел. Остряна закрыла лицо руками, ликуя, не веря своему долгожданному счастью и благодаря чуров, но в то же время стараясь, чтобы ее волнение приняли за обычное смущение обрученной девушки. Велем в изумлении смотрел на отца: он-то думал все это время, как половчее сдать назад, намекнуть, что замыслы его расстроились, и по возможности избежать насмешек. Но взгляды, которыми Домагость и Вышеслав с родичами соединяли его с Остряной, были достаточно выразительны и красноречивы. И он сообразил. Ничего не зная о его влечении к Ложечке, Домагость подумал, что сын говорит о дочери Вышеслава! И все уже решено…

— Спасибо тебе, батюшка, за любовь и заботу! — Не скрывая облегчения, Велем низко поклонился. — И вам, родичи любезные, и тебе, Вышеслав Мирославич!

Никто не узнает, что он хотел жениться на собственной робе, но был отвергнут. Ему досталась самая знатная невеста, ровня. А когда его взгляд на мгновение встретился с сияющим взглядом Остряны, которая тут же в смущении опустила глаза, у него потеплело на сердце. Как ни быстр был ее взгляд, он сказал Велему все то, что девушка старательно скрывала от людей. Он понял, почему, собственно, она вмешалась в это дело и не дала своему отцу погубить их с Вольгой. Его восхищал ее ум, благодаря которому она, не подавая вида, одолела усилия старших мужчин, все повернула по-своему, не проявляя ни малейшего своеволия и ни на шаг не выходя из пределов родового закона. И теперь, когда ее глаза сияли, щеки разрумянились, губы горели и все лицо будто светилось от счастья, Остряна вдруг показалась ему такой красивой, что он, не смущаясь собравшейся толпы, отвел руки своей невесты от лица и поцеловал ее под одобрительные возгласы ладожан и смех отцов. Эта дева любила его, а если их брак еще принесет большую пользу роду и честь ему самому, то остается только поблагодарить чуров и добрую богиню Ладу.

Глава 18

Обе свадьбы справляли вместе, на Медовый день. Для свадеб это время необычное, но дольше ждать было нельзя — послам князя Аскольда давно полагалось трогаться восвояси, — и люди шутили, что женитьба в Медовый день обещает молодым медовую жизнь.

Из-за свадеб посольству пришлось еще задержаться, но Белотур не возражал, а даже радовался отсрочке по такой приятной причине. Соперничество между знатными словенскими родами весьма беспокоило его, поскольку их внутренние раздоры могли ослабить словеничей и лишить полян всех выгод от этого родства. А то еще и вынудили бы их помогать ладожским родичам, в то время как полянам хватало своих врагов. Теперь же, когда ильмерские и ладожские словене обменялись невестами и обетами родственной дружбы, Белотур готовился ехать домой с легким сердцем и каждый вечер свадебных пиров радовал собравшихся пением под гусли.

Наконец настал избранный день — четверг, день Перуна, благоприятный для начала дороги. Дивляну свели вниз и поставили в истобке перед печью. Принесли последнюю кудель с ее прялки, и девушка дрожащей рукой бросила ее в огонь, прощаясь с домом и своей девичьей жизнью. Домагость разломил над головой дочери хлеб, одну половину положил в печь — в жертву предкам, а вторую отдал дочери — как благословение в дорогу. В хлеб полагалось класть серебряный арабский шеляг или колечко и смотреть, в какой половине он окажется: если в жертвенной, значит, благословение предков остается в доме, а если в невестиной, значит, она увозит его с собой. Но уже давно народ придумал класть по колечку или монетке в обе половины хлеба, чтобы добро и дома осталось, и невесте от добра досталось.

Прижимая к груди свою половинку хлеба, завернутую в вышитое полотенце, Дивляна шла во двор, а вокруг нее плакали и причитали женщины всего рода, включая и новую молодуху Остроладу Вышеславну. С отдаваемой невестой прощались, как с умершей, и это было недалеко от истины: ведь почти для всех, кого покидала девушка, она все равно что умирала. Может быть, братья когда-нибудь навестят ее в Киеве, а мать, сестры и подруги никогда больше с ней не увидятся.

Все так, как было у сестры Доброчесты, как будет когда-нибудь у Велеськи… Этот хлеб с колечком внутри, янтарный оберег от сглаза в дороге и льняное семя, которым пересыпаны вещи в ларях с приданым — опять же против нечисти… Слезы текли по лицу Дивляны, и она утирала их новым, красиво вышитым платком. Сердце нестерпимо болело. Вроде бы она уже один раз прощалась с этим домом и родичами, убегала, не оглядываясь и ни о чем не жалея, — почему же сейчас так тяжело, что ноги не идут? Тогда рядом с ней был Вольга, а кроме него никто ей не был нужен. Из Плескова она могла бы каждый год приезжать в гости, видеть всех родичей, а теперь она никогда больше не увидит их и только по рассказам торговых гостей будет знать, на ком женится Витошка, за кого отдадут Велеську, какие дети еще родятся у Доброни и Никани… И если кто-то из родичей умрет, она получит весть об этом, может быть, только через года два-три, с очередным торговым обозом…

О Вольге она старалась не думать. Но против воли возникали мысли о том, что вот так же ее могли бы провожать к нему и тогда она знала бы, что совсем рядом ее ждут утешение и счастье. Теперь же впереди была темная, холодная неизвестность.

Ее сердце с кровью отрывалось от того, с чем она прощалась, но то, что ждало впереди, нисколько ее не манило и не радовало.

Перед домом старший сват подхватил ее на руки и понес. Дивляне полагалось сопротивляться, кричать и вырываться, но она не смела этого делать — довольно она уже билась в силках своей судьбы, но та оказалась сильнее. Рослый Белотур нес ее легко, без усилий, и неожиданно это показалось ей приятным — успокаивала мысль, что она отныне в надежных руках и от нее самой больше ничего не требуется.

— Легенькая ты какая! — шепнул он ей в покрывало. — Так бы и понес до Киева!

И только когда он бережно посадил Дивляну в лодью, она запоздало осознала, что никогда больше не почувствует под ногами родную ладожскую землю.

На берегу Волхова от всей Ладоги принесли в жертву быка и коня — Волховскому Ящеру, чтобы дал легкую дорогу по воде. И внушительный обоз тронулся вверх по священной реке словенского племени. Здесь были пять больших лодей Белотура, везшие его дружину и припасы, три лодьи с дружиной Велема, провожавшего сестру к будущему мужу, лодьи словеничей — в одной из них уезжала с молодым мужем Веснояра — и других старейшин из волховских городков, возвращавшихся домой.

По мере движения обоз постепенно укорачивался. В Словенске, куда прибыли на шестой день, Дивляна простилась с Веснавкой. Растревоженные переменами в судьбе, подруги горько плакали, обнимаясь на прощание, но жалели уже больше о прошлом, чем о настоящем. Обе они изменились, а дружба их озорного и привольного девичества осталась позади. Другие девчонки следующей весной будут бегать русалками по купальской роще и плескаться в Див-озере. Глядя в круглое лицо Веснавки, непривычное под богатым красным убором молодухи, с покрасневшим и распухшим от слез носом, Дивляна понимала, что больше не увидит ее, ту, которую помнила, сколько себя, но плакала скорее о себе — той, которой тоже никогда не будет. Веснавка казалась ей счастливой, ведь ее увезли всего-навсего в Словенск, до дома рукой подать — три дня вниз по реке, разве это дорога?

Простилась она и с Добролютой, с которой сблизилась за это время, почти как со второй матерью. Ведь не так давно только Добролюта была единственным близким ей человеком на свете, выхаживала, понимала, утешала, защищала, давала уверенность, что она не одна. На Любозвану Дивляна старалась не смотреть, чтобы не возвращаться мыслями к Вольге и не рвать и без того изнемогающее сердце.

В Словенске остановились всего на два дня, а потом поплыли дальше на полудень вдоль западного берега Ильмеря. От обоза осталось всего восемь лодей: пять киевских и три ладожские. Из словеничей их теперь сопровождал один Медыня, взятый как проводник: он не раз ездил с товарами на Ловать и хорошо знал дорогу. А без проводника в протоках ее устья, как говорили бывалые люди, будешь блуждать, пока не угодишь прямиком на Ту Сторону, в гости к Ящеру.

Погода испортилась, похолодало, и Дивляна сидела в лодье, от ветра загороженная со всех сторон щитами и закутанная в три толстых плаща. Помня о том, что совсем недавно она тяжело болела, Велем отчаянно боялся, как бы ее не продуло снова — как же везти больную девушку в такой далекий и неведомый путь? Ветер поднимал на озере волны, лодьи болтало, людей окатывало брызгами.

На третье утро пути по озеру, когда недалеко уже было устье Ловати, с передней лодьи вдруг закричали. Порывы ветра заглушали слова, но Велем на всякий случай приказал людям приготовиться. А потом и сам разглядел причину тревоги. Им навстречу по озеру шла целая вереница лодей — шесть или семь, и в каждой сидели вооруженные мужчины. Пока не удавалось разглядеть, варяги это или нет, но Белотур и Велем одновременно повернули свои лодьи к берегу. А высадившись, немедленно стали готовиться к бою. Встречные тоже пристали и тоже поспешно выбрались на берег, выстраиваясь в боевой порядок.

— Да это плесковские! — вдруг охнул Велем, вглядевшись. — Воевода Рощень сам! Глянь, Стояня, это ведь он? Вон, мужик в рыжей бороде, в шлеме варяжском?

— Точно, Рощень! — подхватил Сокол. — И отрока вон того я знаю, Мушатой зовут.

При этих известиях Дивляна вздрогнула и невольно переменилась в лице. Несмотря на ветер и холод, ей стало жарко. Она уже привыкла к мысли, что Вольга уехал и смирился с потерей невесты, а его отец, князь Судислав, не захотел ссориться со словеничами. Но вот он здесь! Направляется в Ладогу! И судя по тому, что с собой князь взял большую дружину, ехал он вовсе не с подарками к чужой свадьбе. Но что теперь будет? Дивляна затрепетала; мелькнула мысль, что все еще может измениться… Но как? Белотур и Велем, конечно, не отдадут ее плесковскому князю, и если он будет настаивать, произойдет сражение… И ни той, ни другой стороне она не могла желать победы или поражения, ведь воеводы с обеих сторон были близки и дороги ее сердцу. Теперь она лучше бы умерла, чем стала причиной для новой схватки между Велемом и Вольгой.

— Верно, что плесковские? — К Велему, за рукав которого в тревоге цеплялась Дивляна, подошел Белотур. Он уже успел натянуть кольчугу, рядом отрок держал его шлем восточной работы, а другой отрок — щит, и во всем этом веселый киевский посол выглядел истинным воином — сразу стали бросаться в глаза его высокий рост и крепкое сложение. Двигался он в боевом снаряжении легко и привычно, что говорило о немалом опыте. Вид у него был несколько озабоченный, но не испуганный — сражение было для него вполне привычной неприятностью, но не поводом волноваться. — Не бойся, зорька ясная! — Увидев побледневшее лицо Дивляны, он улыбнулся ей широко и открыто, как и всегда: — Не тревожься, не отдадим мы тебя злому ворогу! Чего хотят-то? — обратился он к Велему. — За невестой, думаешь, пришли?

— Оно самое. — Велем кивнул, поправляя варяжский шлем. — Вольга упрямый, как гора каменная, а отец его горд. Я и думал, что не смолчат они, не проглотят такую обиду. И отец знает. Ну, коли нам они повстречались, нам с ними и разбираться. Пойду, поговорю.

— И я с тобой!

— И я! — тихо, но твердо подхватила Дивляна.

— Ты-то… — начал Велем, но замолчал.

Девушке нечего делать в переговорах перед возможной битвой, но в лице сестры он увидел нечто необычное — отрешенность и вместе с тем уверенность, внутренний свет, словно поднимающий ее над всем земным. Что-то подобное он уже видел… когда она стояла на вышитом полотне перед жертвенником, с золотым ожерельем на груди, а племя словеничей воздавало ей почести, как своей богине. Сейчас не было ни вышитого полотна, ни золотого ожерелья — на ней была простая свита из толстой шерсти, крашенная мареновым корнем и обшитая тонкими полосками желто-золотистого шелка. Дивляна куталась в плащ от ветра, который трепал ее рыжие волосы, задувал тонкие прядки в глаза, и она отводила их рукой, чтобы не мешали смотреть, — девичью тканку девушка уже не носила, а женского убора ей еще не полагалось. И все же божественное сияние оставалось с ней, и ее сходство с Яромилой показалось Велему заметным, как никогда раньше.

Со стороны озера шли дождевые тучи, синевато-серая стена придвигалась все ближе. Порывы ветра несли запах влаги, тревожили, заставляли невольно думать об укрытии. Велем, Белотур, Дивляна и десяток воинов двинулись вдоль берега, туда, где высадились плесковичи и где сквозь кусты угадывалось движение.

Выйдя из-за развесистых ив, ладожане увидели плесковичей уже совсем близко, в паре десятков шагов. Здесь тоже были два воеводы со своими людьми. И, глянув туда, Дивляна невольно ахнула — в одном из воевод она узнала самого князя Судислава. Второй, рыжебородый, был знаменитый воевода Рощень, много раз одерживавший победы над варяжскими находниками.

— Князь Судила! — Велем узнал его в тот же миг. — Сам приехал. Вольги-то не видишь? — Он обернулся к сестре, но она, побледнев еще сильнее, покачала головой. Ей казалось, появись сейчас перед ней Вольга — сердце не выдержит и разорвется.

— Понятное дело! — заметил Гребень, тоже в шлеме, непривычно чужой и суровый. — Их же двое в роду, а князь Судила не дурак, чтобы обоих в одну битву вести. Оба полягут — Плесков изборским князьям достанется. Видно, Вольгу дома оставил.

Сблизившись шагов на десять, ладожане и плесковичи остановились, выжидательно разглядывая друг друга. Князь Судислав был далеко не молод. Его первая семья со взрослыми сыновьями и двумя маленькими внуками погибла лет двадцать пять назад во время варяжской войны, когда захваченный врагами Плесков сгорел вместе с последними защитниками. После этого он взял молодую жену, от которой и родились Вольга и Любозвана. Самому ему перевалило за шестьдесят. Это был высокий худощавый мужчина, сам из варягов по матери, что сказывалось в его продолговатом лице с высоким и широким лбом; впалые щеки, резко очерченные, обтянутые кожей скулы, густые косматые брови, пристальный взгляд глубоко посаженных глаз придавали ему суровый и непримиримый вид. Сын и дочь его оба уродились в свою красавицу мать и с отцом не имели никакого сходства. На грудь, затянутую кольчугой, спускалась длинная узкая борода; прежде светловолосый, теперь князь Судила совсем поседел.

Взгляд, которым он окинул Велема, Белотура и Дивляну, стоявшую между ними, сразу сказал им, что ради этой встречи он и явился сюда и ничуть не удивлен, обнаружив этих троих вместе.

— Здоров ли ты, Судислав Володиславич? — Велем, видя перед собой человека старше годами и более высокого рода, поклонился первым. Двое других поклонились тоже: Белотур — с достоинством, а Дивляна — с тайным чувство вины. — Не на лов ли ты собрался с дружиной? Что же за дичь думаешь бить?

— Здравствуй и ты, Велемысл Домагостич, — ответил князь Судила. — И добрые люди, что с тобой. Собрался на лов я, это ты верно сказал. Добыть думаю белу лебедушку, что сын мой подстрелил, да лихие люди отняли.

— Не в своих угодьях сын твой охотился, — ответил Белотур, и теперь на его лице не было привычной улыбки. — У другого ловца хотел он добычу перенять, что за лебедь белую честно выкуп дал. За такие дела кровью платят, а твой сын невредим ушел. За то ему и благодарить бы богов, чуров и род Домагостев, что по старой дружбе ему обиду простить хотел. А ты, муж годами старый и летами умудренный, из своей же вины новую вражду раздуваешь.

— Сына моего обиду не спущу, хоть и стар я! — с гневом ответил князь Судила. В молодости такой же пылкий и упрямый, как Вольга, с годами он научился сдерживаться, но сердце его кипело. — Лучше в битве паду и к дедам отправлюсь с честью, чем допущу, чтобы род мой обидами позорили!

— Хоть бы о роде своем порадел, Судиславе! — добавил Велем. — Двое вас всего с Вольгой осталось — падете оба, и что с Плесковом станет? Кому достанется? Дочери твоей детям — так их и нет покуда!

— Лучше роду погибнуть, да честь сохранить, чем в позоре жить! Ты, Велеме, женился, я вижу? — Князь Судила окинул взглядом более длинную рубашку собеседника и молоденькую бородку, которую тот теперь получил право отпустить. — Может, и детей родил? Нет еще?

— От молодой жены после свадьбы через пятерицу уехал. А жена моя — Вышеславна, Остроборова внучка. Так что мы родней крепки, угроз не побоимся.

— А совести своей не боитесь? — Князь Судила пронзил его острым взглядом. — Буду с тобой говорить, с тебя и ответ спрашивать, коли ты зрелый муж и род тебе доверил сестру замуж везти. Зачем вы, Витонежичи, у моего сына жену отобрали? Любит он вашу девку, а она его, сговорились меж собой, увез он ее домой, чтобы свадьбу справить и жить по чести, как еще с дедовых времен обычай идет. А вы что делаете? Как разбойник, налетел ты на них, сына ранил, невесту отнял, а теперь вон везешь ее за тридевять земель как ни в чем не бывало!

— Что ты такое говоришь, князь Судислав? — сдерживая досаду, отозвался Велем. Все это он уже слышал от самого Вольги, но надеялся, что его седобородый отец все-таки нажил побольше ума. — Род наш разве отпускал ее за твоего сына? Разве хлеб отец над ней ломал, с чурами разлучая? Или вы вено платили? Не было такого! Вольга ее умыкнул, как робу, как кобылицу какую-нибудь, а она ведь не роба, она — дочь старшего рода ладожского, и всему нашему роду это бесчестье!

— А нам, скажешь, не бесчестье? Мой сын хотел ее сватать. Он вам с русью биться помогал, и только чуры ведают, где вы все были бы с дочерями вашими, если бы он князя Одда с дружиной не привел. Времени нам не хватило немного, чтобы посвататься. Сам я хотел ехать к вам сына сватать, честь оказать, потому как после плесковского рода ваш любшанский род — первый на землях Велесовых. Вы подмогу нашу приняли, а как до расплаты дело дошло — другого жениха нашли. Или он лучше нас? — князь Судила с неприязнью глянул на Белотура. — Или собой краше, или родом выше? Или выкуп дает богаче?

— Не мое дело — рассуждать, какой жених лучше. Отец решил, родичи согласились, а мое дело — исполнять.

— По всей земле о нас молва пойдет — плесковских-де князей обманули, в дураках оставили. Я, покуда жив, с молвой такой не смирюсь. Ты, Домагостич, с дружиной пришел, и я с дружиной. Хочешь биться — будем биться. А хочешь — помиримся, невесту я заберу, а тебя отпущу с честью и еще выкуп в Ладогу пришлю. И будем снова жить, как раньше жили.

— Битвы мы не побоимся, — ответил Велем, твердо глядя в суровое лицо старика. — Кому победа достанется, то Перуну решать. Но и будет твой верх, отец обиду не проглотит, и быть между словенами и кривичами войне. Про дочь твою единственную подумай, что сейчас в Словенске живет. А погибнете оба — Дедобор Гордеславич изборский в Плескове князем сядет. Не лучше ли нам миром дело решить?

— Миром? Каким миром?

— Достойным нас и дружбы нашей. Вы нам помогли русь одолеть — мы вас отблагодарим честно, в долгах жить не приучены. Хочешь за сына дочь нашего рода — получишь. Я не от себя говорю — отец мой так решил и с родичами всеми утвердил. Есть ведь у меня меньшая сестра, Велемила Домагостевна. Пока она девочка-недоросточек, на другой год только в пору войдет. Поезжай в Ладогу, сватайся, отказа не встретишь. А через четыре года присылайте за невестой.

Князь Судила не сразу ответил. Суровое его лицо смягчилось: он увидел, что ладожский воевода готов оказать ему ту честь, которой он заслуживает, взамен отнятой невесты предлагая дочь того же рода, ничем ей не уступающую. Но все же, прежде чем ответить, он перевел взгляд на Дивляну. Он понимал, что хоть для рода разницы между Дивомилой и Велемилой почти нет, для Вольги она есть, причем очень большая. Он знал, что Вольга стремился не просто к дочери старшего ладожского рода, а только к той, которая была для него единственной на свете. А счастье последнего сына было дорого старику.

Тучи придвинулись вплотную, на лица людей упали первые капли. Воины, прислушиваясь к разговору вождей, бросали беглые взгляды на небо — вот-вот всех накроет дождем, а здесь рядом даже укрыться негде, только пустой берег, трава да ивняк. Сам князь Судила провел рукой по лицу, стирая со щек холодные слезы неба.

— А ты что скажешь, дева? — мягко и с оттенком грусти обратился он к Дивляне, и суровый воин вдруг уступил место усталому пожилому человеку, который напрягает все остатки сил, чтобы уберечь род от бесчестья и добиться хоть немного счастья если не для себя, то хотя бы для потомков. — Ведь сама Лада вас соединила, на одно полотенце поставила. Неужели забыла ты его?

— Не забыла и никогда не забуду, — ответила Дивляна, глядя прямо ему в глаза. Видя перед собой отца Вольги, самого близкого ему человека, того, кто мог бы и ей стать вторым отцом, она от волнения и душевной боли не чувствовала земли под ногами, его размеренный «окающий» кривичский выговор разрывал ей сердце. — Но не выпала мне судьба свое гнездо вить и о своем счастье заботиться. Хотела я того, нет ли — боги меня избрали и своей волей мой путь направляют. И сколько силы мне дают, столько и обратно требуют. Вот, смотри.

Дивляна повернулась к озеру, с которого надвигались дождевые тучи, и подняла руки. То чувство, которое она испытала, стоя на вышитом полотне перед жертвенником, снова наполнило ее: само небо было сейчас с ней, вращалось вокруг нее и наполняло силой, пламенем, текущим по жилам. Она ощущала, как эта сила изливается из ладоней поднятых рук, покалывает пальцы, но источник ее находился не в ней, а где-то далеко, высоко в небе. Она была лишь дверью, через которую эта сила изливалась в мир. Но если суметь открыть эту дверь, то можно сделать то, о чем и не помыслит обычный человек.

Дивляна даже ничего не сказала — просто сделала движение, будто раздвинула тучи в стороны и поместила по бокам от себя.

Потом она опустила руки. Все затихли и молча ждали, слушая шум дождя. Дождь густой сетью рябил поверхность серых волн на озере, потом застучал по листве ивняка на берегу. Оглядываясь, люди видели, что сильный дождь идет везде вокруг них, стены льющейся воды сомкнулись, оставив свободным пространство в несколько десятков шагов — там, где они стояли. Даже оставленные возле лодей дружины прикрывают головы щитами, а здесь, хоть воздух и полон влаги, с неба не падает ни капли.

— Эта сила теперь дана мне, — негромко произнесла Дивляна, и ее голос казался неотделимой частью дождя, будто это говорили сама земля, озеро, мокрая роща поодаль. — Но взамен у меня отнято многое. Часть меня теперь живет в Сварге. У меня есть желания, но я могу следовать им только тогда, когда они сливаются с волей богов. Прости, князь Судислав. Боги и чуры хотят, чтобы я ушла на полудень. Я не знаю, чего они потребуют от меня, но сойти со своего пути — значит погибнуть.

— А не хочешь ли, князь Судислав, мою сестру посватать за сына? — неожиданно нарушил молчание Белотур. — И у нас есть сестра-дева, только в пору вошла. Будь и ты с нами в родстве, и тогда все мы не только честь сохраним, но и великое благо приобретем. Что скажешь?

— За честь спасибо. — Князь Судила кивнул. — И тебе, и отцу твоему спасибо, Домагостич. Уж коли бела лебедь наша богами избрана, у них на пути я не встану. А где невесту брать, пусть сын мой сам решает. По мне обе хороши, никого обидеть не хочу. Да время терпит.

В итоге договорились, что обе дружины едут вместе до городка под названием Взвад, который лежал возле устья Ловати, впадавшей в Ильмерь с юга, и там приносят совместные жертвы богам в знак примирения и отказа от взаимных обид. Старейшины Взвада были удивлены нежданным явлением множества столь знатных гостей, и, хотя возвращения Полянского посольства они ожидали уже некоторое время, весьма обрадовались этой чести, а также возможности получить новости из первых рук. В местном святилище были принесены жертвы, и дружины еще два дня пировали. После того князь Судила тронулся восвояси, на Шелонь, а ладожанам и полянам лежал отсюда путь вверх по Ловати.

Дивляна в утро отъезда вышла одна к берегу Ильмеря и долго стояла, глядя на широкий водный простор, снова поголубевший, когда в небе разошлись тучи. Мир опять стал таким, каким она привыкла его видеть: ослепительная белизна облаков на ясном небе, которое отражается в светло-синей глади озера, а по сторонам сияет такая же яркая зелень листвы. Что-то не пускало ее отсюда, держало на берегу, будто ее сердце лежало где-то глубоко на дне Ильмерь-озера, и она не могла от него уйти. Так оно, в сущности, и было: став Девой Ильмерой, она сделалась хранительницей духа этого озера — сердца словенских земель. Само озеро не отпускало ее, она не могла избавиться от мыслей о девушках, носивших ожерелье Огнедевы до нее, — тех, кого призвал Ящер, которые ушли к нему с белой дубовой доски, облаченные в наряд невесты, и теперь водят круги по берегам в светлые весенние ночи… Они, ее сестры, звали ее, просили: не уезжай! Не покидай нас! Ей вспоминалась Яромила, и сейчас Дивляна чувствовала боль от разлуки с нею гораздо сильнее, чем во время их последнего прощания в Ладоге. Сделавшись Огнедевой, она гораздо лучше поняла, как жила ее сестра все эти годы, и в последние дни они сблизились сильнее, чем прежде: теперь их объединяло нечто большее, чем даже общая кровь. Яромила, бывшая Дева Альдога, а ныне — будущая Лада, оставалась дома, там, где родилась и где предстояло родиться ее ребенку, сыну купальских костров. Или дочери — новой ладожской Леле. И только ей, Дивляне, предстояло унести кровь старшего рода в далекий неведомый край, чтобы там древнее дерево дало молодые побеги на новой для него почве.

«Искорка моя» — так когда-то называла ее мать. С нежностью вспоминая о ней, Дивляна сейчас ощущала себя искрой небесного пламени, летящей в черную бездну, — но не для того, чтобы погаснуть и пропасть, а чтобы возжечь новое пламя, родящееся из слияния двух начал. Ведь и сама Огнедева то возносится ввысь, то снова скрывается во тьме… Просто ей, Дивомиле, дочери Милорады, первой выпала судьба описать в этом вечном движении более широкий круг, чем доставалось прежним дочерям Ильмеря.

— Отпусти меня, — шепнула Дивляна, наклоняясь к прозрачным волнам, трепещущим на песке и в пестрых камнях.

Она закрыла глаза и всей душой уловила, как ширь озера, песок на пологом берегу, камни, волны и ивы по сторонам — белое тело, тонкие кости, золотые косы прежних дев — ответили ей: «Прощай!»

Она осторожно погрузила кончики пальцев в холодную воду, словно желая попрощаться. Среди беловато-серых и рыжеватых камешков, обкатанных волной, вдруг мелькнуло что-то яркое, сине-голубое. Протянув руку как можно дальше, Дивляна вытащила странный камешек. На ее ладони оказалась мокрая бусина — большая, круглая, синяя, с голубыми отметинами, окруженными белой полоской. Такие бусы в Ладоге назывались «глазками» и считались не только красивым и богатым украшением, но и верным средством от порчи и дурного глаза. Когда-то в самой Ладоге жили мастера-стеклоделы, изготовлявшие такие бусины. При их помощи торговали с чудью и варягами, их подносили в дар… ими украшали невест Волхова и Ильмеря…

Откуда-то издалека донесся крик. Дивляна обернулась: брат Колога, наверное посланный Велемом искать ее, призывно махал рукой — дескать, дружины готовы, лодьи спущены, тебя только и ждем. Дивляна в последний раз поклонилась Ильмерю и пошла на зов. В кулаке она крепко сжимала «глазок» — прощальный дар и благословение богов родной земли.

Пояснительный словарь

Аксамит — дорогая ткань, затканная пряденой золотной нитью.

Алтабас — (от тюрк, «золотая ткань») — дорогая ткань, затканная волоченой золотной нитью.

Альдейгья — скандинавское название Ладоги.

Басни — рассказы недостоверного содержания, что-то вроде сказок.

Баяльник (баяльница) — так назывался предводитель стаи девушек или парней, обычно выбирался человек с хорошо подвешенным языком («баяльник» от слова «баять») и в его обязанности входило руководить посиделками, обрядами с участием своей группы.

Белокрылка — болотное растение, мучнистые корни которого после особой обработки использовались вместо муки.

Белый Князь Волков — мифологический персонаж, оборотень в виде белого волка, повелитель всех волков. Воплощение Ярилы.

Березень — апрель.

Блазень — призрак.

Божий суд — древнее судебное установление. В случае спора между мужчинами средством божьего суда считался поединок, женщина имела право выставить вместо себя бойца. Другой способ заключался в том, что обвиняемый должен был пронести в руке каленое железо, и если ожоги были не очень сильными и заживали быстро, он считался оправданным. Существовало также несколько других способов.

Бонд — мелкий землевладелец, лично свободный.

Борг — крепость.

Борть — искусственное дупло в лесу для диких пчел, устроенное с целью сбора меда. Бортник — сборщик дикого меда.

Бояре — знатные и богатые люди, племенная знать, могла быть как родовой, так и служилой.

Братанич — племянник, сын брата.

Братина — чаша, использовавшаяся на пирах, из которой пили все по очереди.

Бретланд — Британия.

Бронь — кольчуга.

Булгары — тюркоязычный народ, родственный хазарам, в раннем средневековье проживал на Волге.

Бьёрко — (латинизированный вариант названия — Бирка) — известное торговое место (вик) в центральной Швеции, в районе нынешнего Стокгольма.

Бьярмия — часто упоминаемая в сагах страна, населенная, судя по всему, какими-то угро-финскими племенами, какая-то из частей Финляндии, Карелии или даже область племени пермь.

Валаборг — здесь так называется поселение, известное в литературе как «городище на Сяси», и оно же, скорее всего, является упоминаемым в скандинавских сагах Алаборгом. Учитывая то, что ближайшая к нему речка называется Валя, поселение могло получить название Вальск или Вал-город, а по-скандинавски — Валаборг, из чего и получилось со временем Алаборг. Поселение существовало примерно с конца V по X век, после чего было заброшено.

Валгалла — небесный чертог Одина, где собираются павшие воины.

Валькирии — воинственные небесные девы, подчиненные Одину. Один шлет их во все сражения, они избирают тех, кто должен пасть, и решают исход сражения. Из сказаний известно, что валькирии могли быть дочерями земных конунгов и вступать в брак со смертными. В поздней традиции считаются девами-воительницами, но первоначально валькирия — скорее дух-проводник между миром живых и миром мертвых.

Варяги — варяги русских летописей — однозначно скандинавы, это убедительно доказывают и археология, и лингвистика.

Варяжское море — древнерусское название Балтийского моря.

Веверица — белка, беличья шкурка, служившая мелкой денежной единицей.

Велес — один из главных славянских богов. Образ его сложен и неоднозначен. Автор склонен думать, что это древнейший в человеческом сознании образ Бога Того Света, Бога мертвых, выросший из первобытного культа умерших предков. А поскольку в глубокой древности страна мертвых ассоциировалась в первую очередь с лесом (иначе — с водой, и она тоже связана с Велесом), то и Велес в первую очередь — Лесной Хозяин. В этом образе со временем проявились разные черты, сделавшие его покровителем многих связанных друг с другом вещей, понятий и областей деятельности: охоты и лесных зверей, скотоводства и домашнего скота, богатства, земледелия и урожая, мира мертвых, предков, колдовства, мудрости, песен, музыки, путешествий, торговли. В этом проявилась неоднозначность древнего сознания вообще, которое каждый предмет «разворачивало» сразу в нескольких плоскостях.

Велик-день — праздник.

Вёлунд — герой скандинавского сказания, чудесный кузнец-полубог. Видимо, в образе его отразился древний «культурный герой», отец наук и ремесел, своеобразный древнегерманский Прометей. Но есть и другие мнения о его мифологической природе. В частности, образ считается родственным Велесу, о чем говорит и созвучие имен.

Вёльва — прорицательница из рода великанов. В первой песне «Старшей Эдды», названной «Прорицанием вёльвы», рассказывается о создании и будущем конце мира, о котором вёльва поведала Одину.

Вёльсунги — род древних вождей и героев, известный по скандинавскому эпосу.

Венды — скандинавское название славян (в основном западных).

Вено — выкуп за невесту в пользу ее родных. Верхница — верхняя рубашка.

Вестманланд — историческая область Швеции, расположенная на запад от озера Меларен.

Весь — 1) деревня; 2) название одного из финноязычных племен на севере Руси, предки нынешних вепсов.

Вешние Деды — то же, что и Навья Седмица (см.).

Видок — свидетель.

Вик — торговое место, первоначально неукрепленное. Находились, как правило, на стыках племенных территорий, вблизи важнейших торговых магистралей, занимали площадь гораздо большую, чем обычные города. Населены были представителями разных народов, торговцами и ремесленниками, причем в период торговых сезонов численность населения увеличивалась вдвое. К числу виков относились Хедебю (Хейдабьюр) в Дании, Бирка (Бьёрко) в Швеции, Дорестад во Фризии и другие. Многие относят к викам и поселение в Старой Ладоге (начиная с середины X века).

Викинг — участник торговых или военных походов. Слово имело скорее ругательный смысл и романтический ореол приобрело позднее. Также этим словом обозначался и сам поход.

Вилы — мифологические существа в виде красивых девушек с длинными волосами. Связаны с растительностью, водой, человеческой судьбой.

Вира — выкуп за тяжкое преступление, в частности, за убийство. Заменяла собой кровную месть. Также вирой назывался штраф в пользу князя за уголовные преступления.

Вой — непрофессиональные ратники, ополчение.

Волжский путь — древний торговый путь из Скандинавии на Волгу и дальше на арабский Восток, начал функционировать самое позднее с V века, активно использовался скандинавами еще в то время, когда более поздний днепровский путь «из варяг в греки» еще не был освоен.

Волокуша — бесколесное приспособление для перевозки грузов, короб на полозьях.

Волость — область, объединенная общим вечем.

Волхв — служитель языческих богов, человек, способный общаться с миром духов, шаман. Женская форма — волхва.

Восточное море — скандинавское название Балтийского моря.

Восточные страны — скандинавское название земель по пути на Восток, начиная от Прибалтики, и в том числе Русь.

Восточный путь — так скандинавы называли путь на Восток, проходивший в значительной степени по русским рекам.

Всеведов день — осеннее равноденствие.

Встрешник — ветровой злой дух, встреча с которым очень опасна.

Вуй — дядя по матери.

Гарды — Страна Городов, скандинавское название Древней Руси (в основном северной ее части).

Голядь — голядью русских летописей называлось племя балтского происхождения, жившее на реке Протве еще в X веке. Назывались ли так же прочие балты, жившие в предыдущих тысячелетиях на притоках Оки и Днепра, — неизвестно, но вполне могли, поскольку само название голяди (галинды, галиндяне) означает «живущие на окраине». То есть они тогда воспринимались как восточный край расселения балтских племен, каковым и являлись. Ближайшие родственники голяди — латгалы, современные латыши. В некоторых местах, в частности, в Смоленской области, остатки балтских племен дожили, не теряя национального своеобразия, до X века.

Городище — место, на котором раньше находился город (то есть укрепленное поселение).

Готланд — остров недалеко от побережья Швеции, через который с древнейших времен пролегали оживленные торговые маршруты.

Гривна — 1) шейное украшение, обычно из драгоценных металлов. Могло служить признаком знатного происхождения или высокого положения человека, а также иногда вручалось князьями воеводам в качестве своеобразного ордена за большие подвиги, вроде изгнания печенежских орд от городов. 2) денежная единица (мера веса драгоценных металлов).

Грудень — ноябрь.

Гульбище — деревянная крытая галерея, идущая вдоль стены здания.

Дажьбог — бог тепла и белого света.

Дивинец — высокий холм, сопка, с которой открывается широкий вид на округу, от слова «дивиться», то есть глядеть. Собственно, имеется в виду так называемая Олегова могила, в которой действительно есть погребение норманнского вождя, но более раннего времени, скорее всего V века.

Дожинки — праздник, посвященный окончанию жатвы, примерно 6–7 августа, но в разных местностях, в зависимости от местного климата, срок мог меняться. Также называется Спожинки, Госпожинки и так далее.

Докончание — договор.

Домовина — гроб, обычно выдолбленный из цельной колоды.

Древляне (дерева) — одно из восточнославянских племен, живших по берегам Тетерева и Ирпени, притоков Днепра.

Жальник — кладбище.

Живин день — 10 мая.

Жито — зерно. В разных местностях житом называли разные виды зерновых, наиболее важные для данного района.

Жолтень — октябрь.

Жрец — здесь жрецом называется специалист по проведению обрядов и принесению жертв.

Забороло — верхняя часть крепостной стены.

Забыть-река — река забвения, разделяющая Явь и Навь. Она же, вероятно, известна как река Смородина.

Завеска — часть костюма замужней женщины, нечто вроде передника с рукавами. Оформлялась обережной вышивкой, в которой отражалось общественное положение женщины и родовая принадлежность.

Займище — жилье в лесу.

Закрытие Сварги — осеннее равноденствие.

Запона — застежка.

Зарод — зарождение, оплодотворение.

Затмение Богов — конец света в скандинавской мифологии.

Заушницы — в науке называемые височными кольцами — металлические украшения в виде колец, носимые на висках по обе стороны головы. Считаются этноопределяющим признаком славян; делались из серебра, меди, бронзы, других сплавов, могли вплетаться в волосы (девушками), крепиться к головному убору (женщинами) или даже вставляться в ухо в качестве серьги. В более поздние времена форма височных колец различалась в разных районах и служила признаком племенной принадлежности.

Змей Летучий — персонаж славянского фольклора, змей-оборотень, способный приносить или отгонять дождевые тучи. Благодаря своей связи с дождем считается положительным персонажем, но также склонен вступать в связь с одинокими женщинами или тоскующими девушками, для которых эта связь опасна, приводит к болезни или даже к смерти.

Ивар Широкие Объятия (Ивар Видфаме) — эпический конунг, которому приписывается владение землями не только в Дании и Швеции, но и Восточной Англии, землями саксов и «Восточными странами». В числе прочего — факт, что при его содействии пресекся род Инглингов, древнейших шведских конунгов.

Изборск — древнейший (с начала V века) город, племенной центр псковских кривичей.

Ирий — славянский рай.

Исподка — нижняя рубашка.

Истобка — теплое помещение, то же, что позднее изба.

Йоль — праздник зимнего солнцеворота. В современной Скандинавии этим словом обозначают Рождество.

Каган — титул верховного правителя у некоторых тюркоязычных народов, в том числе у хазар, у которых его позаимствовали правители Русского каганата.

Кап — идол, изображение божества, деревянное или каменное.

Карьяльские заливы — Финский залив. Причем скандинавы считали его частью и Неву, и Ладожское озеро, так что Ладога, по их представлениям, стояла почти на берегу Балтийского моря.

Касоги, или косоги — племя или, скорее, племенное объединение хазарского происхождения, проживавшее на Северном Кавказе и на Кубани около X–XV вв. нашей эры. Вероятно, предки адыгов.

Кёнугард (Кенунгагард) — скандинавское название Киева.

Кий — жезл, символ власти князей.

Кика — головной убор замужней женщины, скрывающий волосы, то же, что кичка.

Кикимора — дух умерших предков, живущий под полом или под печью. Болотной называется по недоразумению.

Кичка — высокий головной убор замужней женщины. «Рогатые» кички можно наблюдать в музеях, и хотя образцы принадлежат XX или даже XX веку, у меня нет сомнений, что этот тип головного убора мог зародиться только в древнейшую языческую эпоху, когда уподобление корове-кормилице для женщины считалось красивым и почетным. Возможно, это даже следы тотемистических представлений.

Клеть — помещение нижнего этажа, жилое или служащее кладовкой. Могло быть построено отдельно.

Кличане — загонщики на охоте.

Ключник — заведующий хозяйством у знатного и богатого человека. Должность считалась рабской.

Кметь — воин в дружине. Происходит от латинского слова «комит», то есть спутник, но это очень старое заимствование. Использовалось в основном в южной Руси.

Кожух — верхняя теплая одежда с рукавами, шилась из овчины или другого меха.

Козары (хазары) — народ тюркского происхождения.

Козария, Козарский каганат (Хазария, Хазарский каганат) — (650–969) созданное козарами одно из крупнейших государств Восточной Европы. Контролировало территории Северного Кавказа, Нижнего и Среднего Поволжья, северной части Крыма, степи и лесостепи Восточной Европы вплоть до Днепра.

Кологод — годовой круг.

Колядки — иначе Коляда — праздники нового года. Возможно, старое латинское заимствование (от календ) или славянское (от «коло»).

Конунг — князь, племенной и военный вождь, власть которого могла быть наследственной.

Кормилец — воспитатель мальчика в княжеской или знатной семье. Выбирался из дружины; ребенок поступал к нему в обучение в возрасте семи лет, и, как правило, кормилец сохранял свое влияние на подросшего наследника на всю оставшуюся жизнь.

Корочун — праздник нового года, то же, что Коляда.

Корсунь — Херсон (Херсонес), древняя греческая колония в Причерноморье.

Кощей — повелитель мертвых, ипостась Велеса.

Кощное — подземное царство мертвых.

Кощуна — песнь мифологического содержания.

Кощунник — волхв, исполняющий песни мифологического содержания.

Кравчий — разливающий напитки на пиру.

Крада — погребальный костер. В первоначальном смысле — куча дров.

Красная Горка — последний день Навьей Седмицы, когда население всей округи съезжалось на гулянья, игрища и хороводы молодежи, происходил выбор невест. Также есть поверье, что Красная Горка — единственный день в году, когда молодые люди имеют право объявить о своем желании вступить в брак независимо от воли родителей.

Кресень — июнь.

Кривичи — крупное племенное объединение восточных славян, состоявшее из трех ветвей: смоленские кривичи, псковские и полоцкие.

Крикса — ночное страшилище, которое беспокоит детей.

Крошни — приспособление в виде рамы с лямками, служащее для переноски грузов на спине.

Кудес — бубен. Отсюда «кудесник» — волхв, вызывающий духов с помощью бубна, то же, что шаман.

Кумоха — лихорадка.

Купала — крупнейший в году летний праздник всех славян, солнцестояние, самый длинный день, примерно 21–22 июня. В древности отличался эротическим характером игрищ, позже стал днем, посвященным защите от разнообразной нечисти. Знаменовал точку наивысшего расцвета всех производящих сил природы и одновременно перелом, после которого все эти силы идут на спад. Упоминаемый иногда Купала как персонаж — олицетворение праздника, но едва ли самостоятельное божество.

Лада — богиня весеннего расцвета природы, покровительница любви и брака. Ладин великдень — весеннее равноденствие.

Лельник — девичий праздник в честь богини Лели, отмечался 22 апреля, перед первым выгоном скота.

Леля — дочь богини Лады, олицетворение весны.

Лес Праведный — сложный персонаж, соединивший в себе черты лешего и воплощения умерших предков, чьи души теперь живут в деревьях леса, благожелательный по отношению к людям и способный научить разным премудростям.

Листопад — октябрь.

Лов — охота.

Локоть — древняя мера длины, 54,7 см. Большой локоть равен длине руки от плеча, то есть чуть больше метра.

Макошь — главное женское божество славян, богиня земного плодородия, урожая, покровительница женской судьбы и всех женских работ.

Мара — ведьма, душащая спящих. Видимо, персонаж общий в скандинавском и в славянском фольклоре.

Марена (Мара) — богиня смерти, владычица земного мира зимой.

Марка — мера веса, обычно для драгоценных металлов, около 215 граммов.

Матица — бревно, служащее основанием для потолка и всего верха жилища.

Медведина — медвежья шкура.

Медвежий день — весеннее равноденствие 25 марта, славянское начало весны. Ему принадлежал праздничный комплект, позднее перенесенный на Масленицу.

Медовый день — 1 августа, освящение меда нового сбора.

Мер-гора — (иначе Мировая Гора), одно из первотворений наряду с Алатырь-камнем и Мировым Деревом.

Миклагард — скандинавское название Константинополя, «Великий город».

Морской конунг — предводитель морской дружины, не имеющий никаких земельных владений и прав на власть за пределами своего корабля. Промышляли морским разбоем и за доблесть считали то, что «никогда не спят под закопченной крышей».

Мыто — проездные и торговые пошлины.

Навь — нижний из трех миров, царство мертвых и темных духов.

Навьи — враждебные духи чужих мертвецов.

Навья Седмица — то же, что и Вешние Деды — поминальная неделя с 1 по 7 мая. В это время души предков приходят навестить своих потомков, живущих в Яви.

Науз — ремешок или шнурок с узлами, завязанными определенным образом, древнейшее магическое средство.

Небесная Елень — иначе Небесная Олениха (либо Лосиха) — древнейшее божество, известное еще первобытным охотничьим племенам. Небесная Олениха рождает всех детенышей охотничьих зверей. В преданиях их две — мать и дочь. Из них же вышли, вероятно, образы славянских Рожаниц. В русском фольклоре сохранились предания и обычаи, связанные с образами двух небесных олених, а также в русской вышивке известен образ рогатой небесной богини.

Невея — лихорадка, дух, приносящий болезни. Нево-озеро — старинное название Ладожского озера. Норег — старинное название Норвегии.

Норны — женские божества, определяющие судьбы. Три главные норны живут у священного источника, их имена Урд, Верданди и Скульд.

Ньёрд — один из богов Древней Скандинавии, хозяин моря и морских промыслов.

Обезы — абхазцы.

Оберег — 1) талисман, предмет, обладающий охраняющим действием; 2) оберегающий заговор.

Оборы — завязки, шнуры, которыми крепилась на ноге обувь и онучи.

Обчина — помещение в селе для общественных собраний и совместных праздников.

Овин — помещение для сушки снопов.

Огнедева — богиня, олицетворение солнца.

Один — верховный бог скандинавов. Считался покровителем воинов и правителей. Образ, родственный Велесу.

Олкога — скандинавское название Волги.

Онучи — полосы ткани, которыми обматывалась нога под обувь.

Отопок — старая сношенная обувь, негодная к починке.

Отрок — слово, включавшее широкий спектр значений младшего, неполноправного члена коллектива: подросток, парень, младший в дружине, слуга.

Очелье — девичий головной убор, венец из ткани на твердой основе или просто лента.

Павечерница — посиделки, вечерние собрания женщин в зимний период для совместного занятия шитьем, прядением и прочими подобными работами.

Паволоки — тонкие шелковые ткани византийского производства.

Перевар — напиток из пива и меда.

Перун — практически самое известное славянское божество, многие считают Перуна верховным богом. Традиционно считается богом грозы и войны, покровителем мужчин, воинов и князей. Также имеет отношение к плодородию, поскольку является источником дождя, необходимого для урожая и благополучия.

Плесков — древнее название Пскова.

Повой — женский головной убор, скрывавший волосы, нижний, поверх которого еще надевалась украшенная кичка (кика, сорока и так далее).

Подол — неукрепленная часть древнего Киева, располагалась на берегу Днепра, у подножия Киевских гор.

Поляне — одно из древних восточнославянских племен, обитавшее на Днепре. Стало ядром формирования древнерусского государства.

Понева — набедренная женская одежда вроде юбки, но из трех несшитых кусков ткани, крепившихся к поясу (в самом архаичном варианте). Носилась половозрелыми девушками и замужними женщинами. В позднейшие времена в некоторых областях понева носилась только замужними, но это связано, видимо, с тем, что в ранние периоды половое созревание девушки и замужество практически совпадали.

Поршни — простейший вид обуви, состоящий из куска кожи, который с помощью ремешков стягивается вокруг ступни.

Послух — свидетель при заключении договора.

Правь — высший мир богов.

Праздник Дис — праздник начала лета у скандинавов, отмечался в конце апреля.

Прясло — забор из жердей.

Пятерица — пятидневная неделя. Есть мнение, что пятеридами время считали женщины.

Рагнар Кожаные Штаны (Рагнар Лодброк) — один из наиболее славных героев Древней Скандинавии, потомок легендарных королей, живший, по разным оценкам, во второй половине V–X веке. Историческое лицо, чья биография, видимо, вобрала в себя много посторонних эпизодов. Был знаменит настолько, что предание приписывало ему чисто фольклорные сюжеты и даже посчитало его достойным якобы жениться на дочери самого Сигурда Убийцы Дракона (что служит отличным примером того, насколько можно полагаться на достоверность преданий о знаменитостях древних веков).

Радимичи — одно из славянских племен, проживавшее в основном по Сожу с притоками.

Ревун — сентябрь.

Роба — рабыня, пленница.

Рогатина — копье с перекрестьем ниже клинка, которое мешало зверю достать охотника.

Родоница (Радоница) — весенний праздник поминания умерших.

«Роздых» — принятая у скандинавов мера расстояния по суше, то есть путь, который можно пройти без отдыха, около 5 километров.

Рожаницы — женские божества. Их две, видимо, первоначально Рожаницами считали небесных лосих, мать и дочь. Впоследствии к Рожаницам относили или Макошь и Ладу, или Ладу и Лелю. В их честь справлялся праздник после сбора урожая — 8 или 9 сентября.

Русалки — духи воды. Есть мнение, что корень «рус» имеет отношение к понятию воды.

Русальная неделя — неделя перед Купалой, когда русалки наиболее опасны.

Русь — по мнению некоторых исследователей, русью первоначально назывались дружины, собираемые на побережье Средней Швеции для заморских военных походов, чему есть подтверждения в источниках. В дальнейшем (после походов Олега) название прижилось сначала для обозначения скандинавских дружин, а потом и земли, на которой власть принадлежала вождям этих дружин.

Рушник — полотенце.

Самит — упругая шелковая ткань византийского происхождения, вышитая золотом.

Сварга — небесная страна богов.

Сварог — верховное славянское божество, отец богов и создатель мира, давший людям металлы и ремесла, хозяин верхнего неба, где хранятся запасы воды для дождя и живут души предков; покровитель брака.

Свеаланд — Земля Свеев. Первоначально обозначало племенную территорию возле озера Меларен (Лауг), потом стало служить обозначением для всей державы, Швеции, включавшей в себя и другие племена.

Свей — племя, обитавшее в центральной Швеции и послужившее основой ее государственного образования.

Свинеческ — древнейшее городище при впадении в Днепр реки Свинки (Свинца), в дальнейшем вокруг него формировался комплекс поселений и погребений, называемый в науке Гнездово, иначе — первоначальный Смоленск. Начальная дата формирования Гнездова спорна, разброс от середины X до середины X века.

Свита — верхняя одежда.

Северные страны — общее название всех скандинавских стран.

Северный путь — Норвегия.

Северный язык — иначе древнесеверный, древнеисландский, иногда еще назывался датским, хотя на нем говорили по всей Скандинавии. В те времена отличий в языке шведов, норвежцев и датчан еще практически не было и они понимали друг друга без труда.

Северская земля (севера) — территория племени северян, одного из славянских племен, жившего между левобережьем Днепра и низовьями Дона. Вероятно, возникло из названия саварских племен, от иранского корня со значением «черный».

Седмица — неделя.

Середина Лета — один из важнейших годовых праздников, отмечался около дня летнего солнцестояния. Сохранился в скандинавских странах до сих пор и называется «Мидсоммар», то есть «середина лета». Отмечается зажиганием костров и народным весельем.

Серкланд — дословно Страна Рубашек, она же Страна Сарацин, обобщенное название мусульманских земель, куда скандинавы ездили за красивыми дорогими тканями.

Серпень — август.

Синец — злой дух, живущий в грозовых облаках.

Словен — легендарный прародитель племени ильменских (новгородских) словен.

Словенск — здесь Словенском (местоположение которого точно неизвестно, хотя есть много разных версий) называется открытое поселение на ручье Прость, возле озера Ильмень, существовавшее примерно с V века.

Словене (словены) — одно из восточнославянских племен, жившее возле озера Ильмень и по Волхову. По мнению исследователей, специализирующихся на изучении севера Руси, словены ильменские не составляли отдельного племени, а образовались из переселенческих групп разного происхождения, поэтому и называются словенами, то есть «славянами» вообще. Поскольку слово «славяне» по происхождению позднее и книжное, термин «словене» в тексте относится ко всем славянам, независимо от племенной принадлежности.

Смерды — обозначение простого, подвластного князьям населения. Есть мнение, что так называли представителей иных племен и народов, оказавшихся под властью славян.

Смоляне — предположительно существовавшее одно из малых племен, проживавшее на верхнем Днепре и давшее название Смоленску.

Снека — скандинавский корабль, не самый крупный, преимущественно торгового назначения.

Солонь — богиня солнца. Солнце, как и другие светила и небесные явления, в народной культуре могут представать персонажами как мужского, так и женского пола; по мнению А. Н. Афанасьева, древнерусские книжные формы «слъньце» и «сълъньце» образованы при помощи суффикса уменьшительно-ласкательной формы «-це», а если его отбросить, то получим первообразные женские формы «слънь» и «сълънь», то есть «слонь» и «солонь». Эти же формы сохранились в словах «посолонь», «противусолонь», «солоноворот».

Сорок (сорочок) — набор на шубу из сорока шкурок, сам по себе мог служить крупной денежной единицей. Существовала так же единица «полсорочка».

Сорока — головной убор замужних женщин, скрывающий волосы и нарядно украшенный. Название получил, вероятно, оттого, что в его отделке использовались сорочьи перья, что уводит нас в самую глубину древних тотемистических представлений.

Сродье — родня, круг кровных родственников.

Сряда — наряд, костюм как комплект предметов.

Старший род — понятие из этнографии, обозначавшее потомков первопоселенцев какой-либо местности. Считался носителем особых прав на данную территорию.

Стеган — легкий защитный доспех в виде рубашки из нескольких слоев ткани, иногда с набивкой из пакли.

Страва — поминальный пир.

Страна Фризов — Фрисландия, земля древнего германского племени фризов, населявшего низинные районы современной Голландии и Северо-Западной Германии.

Стрибог — бог ветров. Стрибогов день — 14 июля.

Стрый — дядя по отцу.

Стрыйка — тетя по отцу. Слово более позднего образования, чем стрый, но тоже реальное.

Суденицы — богини судьбы, небесные пряхи, по разным представлениям их две или три.

Сулица — короткое копье.

Тинг — собрание свободных людей для решения общественных вопросов.

Тканка — девичий головной убор.

Толмач — переводчик.

Тор — скандинавский бог грома, известный своими боевыми качествами.

Торсхаммер — иначе «молот Тора», амулет в виде молоточка.

Травень — май.

Требы — жертвы богам.

Тропа Возврата — мистический путь духовных исканий, уводящий к Источнику Жизни за пределами жизни и смерти. Понятие из культа Марены и Велеса.

Убрус — головной убор замужних женщин, длинный кусок полотна, обернутый вокруг головы и скрывающий волосы.

Ужище — канат.

Умбон — металлическая бляха в середине щита. Нужна была для того, чтобы клинок, пробивая щит, не поранил руку, его держащую.

Уппланд — историческая область в средней Швеции.

Фюльгъя — иначе дух-двойник — сверхъестественное существо, которое является человеку незадолго до смерти. Обычно принимает облик женщины, но может предстать и в виде животного.

Фюльки — исторические (племенные) области Норвегии, до середины X века имевшие своих конунгов.

Хёвдинг — знатный человек, предводитель племенной знати.

Хейдабьюр — иначе Хедебю, знаменитое торговое место (вик) на территории нынешней Дании.

Хеймдалль — один из скандинавских богов, родоначальник человеческих сословий.

Хирдман — воин из высшего слоя дружины.

Хулдра — мелкая нечисть вроде лесовицы. Может прикидываться красивой девушкой, только с хвостом.

Царьград — русское название Константинополя.

Черевьи — башмаки, сшитые из кожи, обычно с брюха (черева), отсюда и название.

Чудь — общее обозначение древних финноязычных племен, живших на севере и северо-востоке Руси.

Чуры — духи предков (обычно отдаленных).

Шелковые страны — общее название мусульманских стран, служивших источником шелковых тканей.

Шеляг — так звучало на русской почве скандинавское название серебряной монеты — «скиллинг». Сама эта монета — арабский дирхем, примерно 2,7 г серебра.

Штевень — передняя или задняя поднятая оконечность корабля. Шурь — иначе шурин, брат жены.

Эйрир — мера веса драгоценных металлов, одна восьмая часть марки, то есть около 27 граммов. Судя по тому, что профессиональный наемный воин получал в год эйрир серебра, в то время это были большие деньги (скажем, зерном, купленным на один эйрир, человек мог питаться в течение двух лет). Связано это с высокой покупательной способностью привозного серебра по сравнению с сельхозпродукцией.

Юда — злой дух из угро-финских преданий.

Юл-река — булгарское название Волги («река пути»).

Ютулы — горные великаны норвежского фольклора.

Явь — мир людей.

Янтарная страна — Западная Прибалтика.

Ярила — один из главных славянских богов, бог производящих сил природы в период ее весенне-летнего расцвета. В христианский период его образ слился с образом святого Георгия.

Ярила Вешний — первый из годовых праздников в честь Ярилы, отмечался в период весеннего равноденствия, отображает приход Ярилы в Явь, пробуждение природы.

Ярила Сильный — 4 или 5 июня, праздник, отображающий расцвет сил Весеннего Бога.

Ярл — в скандинавских странах — военачальник, наместник, назначенный конунгом.

Ясы — древнерусское название аланов, ираноязычного племени сарматского происхождения. С века нашей эры жили в Приазовье и Предкавказье. Часть аланов участвовала в Великом переселении народов. Входили в состав Хазарского каганата. В конце X века образовали государство в центральной части Северного Кавказа, распавшееся в ходе монгольских завоеваний X в. Кавказские аланы — предки осетин.

Примечания

1

Лодьи (ладьи) — здесь и далее используется устаревшее написание. (Примеч. ред.)

2

Олкога — скандинавское название Волги, возможно, они считали ее и Оку за одно. (Здесь и далее прим. авт., если не указано иное.)

3

Поскольку название озера Ильмень происходит от угро-финского «ильмари», что значит «небесное», первоначальная форма славянского названия, вероятно, была Ильмерь.

4

Русь — морские дружины из Средней Швеции, промышлявшие разбоем; варяги — мирные торговцы скандинавского происхождения.

5

Славянский заговорник (извод волхва Велеслава), также и далее почти все обрядовые и заговорные стихи.

6

Семь-восемь метров. «Большой локоть» — 53 см.

7

Почем чулочки, человече?

8

Пятерица — древняя пятидневная неделя, которых в году насчитывалось 72–73.

9

Земляная изба — землянка.

10

Поставная клеть — сооружение на высоком толстом столбе, чтобы не забрались звери.

11

Черная Птица — одно из многочисленных прозвищ богини Марены.

12

Косяк ткани — отрез.

13

Йотунланд — Страна Великанов.

14

То есть валькириям.

15

Обояльник — обманщик.

16

Вещий Словник: Славления Родных Богов, волхв Велеслав, община «Родолюбие», 2005.

17

Эрин — Ирландия.

18

«Старшая Эдда», Прорицание провидицы, пер. С. Свириденко.

19

Вещий Словник.

20

Корсь и семигола — племена куршей и земгалов, обитавших в западной Прибалтике, хорошо известный объект викингских походов.

21

Полукол — полугодье.

22

Здесь и далее обрядовые тексты даны по «Вещему Словнику», кроме некоторых народных песен.

23

Зелие — трава, отсюда зелейница — травница.

24

Связка изб — несколько стоящих поблизости строений, обычно принадлежащих родственникам.

25

Ведогон — «тонкое тело», дух, покидающий человека во время сна.

26

Нарочитые мужи — знать.

27

Древнескандинавское слово dyr «зверь», вероятно, прозвище, вполне могло быть воспринято словенами как имя Дир.

28

Сырть, иначе рыбец — пресноводная рыба семейства карповых. (Примеч. ред.)

29

Узорочье — общее название ювелирных изделий.

30

Примак — муж, перешедший на жительство в дом жены.

31

Мальчик из знатной семьи получал меч в двенадцать лет и с этого времени считался взрослым.

32

Ладу (лелю) плясать — название весенних обрядовых танцев с припевом «ладо» или «лели».

33

Юды — злые духи чудских верований. Отсюда, вероятно, русское «чудо-юдо».

34

Юды — злые духи чудских верований. Отсюда, вероятно, русское «чудо-юдо».

35

Словеничи — здесь — потомки легендарного Словена и жители Словенска.

36

Елень — самка оленя, олениха. Небесная Олениха (Лосиха) — древнейшее, известное, вероятно, еще первобытным охотничьим племенам божество, богиня, рождающая всех зверей. Обычно Небесных Лосих бывает две, мать и дочь. Образ сохранился в русских легендах, в летописях и в народной вышивке.

37

Древний способ вязания при помощи иглы, когда расходуется вдетая в нее нить.

38

Гостисто — много.

39

Из «Славянского заговорника» (извод волхва Велеслава).

40

Полотенце, на котором особыми знаками вышито родословное древо и оберегающие заклинания.

41

Красота — одно из названий девичьего головного убора, символа воли.

Content

Елизавета Дворецкая
Огнедева

Предисловие

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Пояснительный словарь

Примечания