Вера Копейко

Доверься, он твой

Пролог

— А я все-таки понял, что самое главное в жизни, — услышала Катерина голос дяди Миши, бабушкиного брата. Он был довольный и слегка удивленный.

Следом за бабушкой дядя Миша вошел в круглую беседку. Катерина затаилась и смотрела на плотную вязь из лиан жимолости-каприфоли. Затканная желтыми лохматыми цветами, она жужжала так громко, что Катерина поморщилась — эти шмели мешают подслушивать. Толстопузые летуны в черно-желтых камзолах с утра до вечера перебирали лапками внутри цветков, а потом, отяжеленные пыльцой, с трудом выныривали.

В этот час Катерина поливала целое поле астр. Они не просто любимые цветы, а символ рода Соломиных-Улановских-Веселовых. Астры были всегда и везде — в саду, в вазах, на фотографиях. Синие, белые, фиолетовые, бордовые, простые и махровые. «Обманные цветы», называла их бабушка, но в ее голосе все слышали особенную любовь. Обманные, потому что могут заморочить голову. Цветут осенью, а посмотришь на них и подумаешь, что весна. Вот и ошибешься в чувствах, вздыхала она.

— Так что ты говоришь? — услышала Катерина голос бабушки, а следом — тонкий звон чашек. Она расставляла их — каждый день они с братом пьют чай вдвоем в это время. — Повтори, я не расслышала.

— Я сказал, что наконец-то понял, что главное в жизни человека. А ты как думаешь, Варя?

Катерина усмирила шелест тонких струй лейки, ей тоже не вредно послушать.

— Ну… Уж не знаю, — начала бабушка. — Так много всего важного, если оглянуться… Если оглядеться… — Бабушка волновалась, Катерина слышала по голосу.

— Ладно, я тебе скажу. — Голос дяди Миши был такой задорный. Катерина нетерпеливо потерла голень о голень — комары кусались жадно, как положено в предвечерний час.

— Говори же, говори, — подгоняла бабушка.

— Найти свое дело и своего человека, — коротко сообщил дядя Миша.

Катерина подождала немного — это все?

— Так просто, — добавил он и умолк. Он как будто дал понять Катерине, что больше ничего не скажет.

Она разочарованно покачала лейкой, струйки ожили и снова упали на цветы.

— Просто, да не просто, — услышала она голос бабушки.

Разве? Катерина удивилась. Все люди что-то делают, с кем-то живут.

— Да, конечно, — согласился дядя Миша, — но…

Катерина решительно наклонила лейку, теперь по листьям и бутонам астр ударяли длинные частые струи. Скоро они зацветут, и снова у забора будут останавливаться и шептать:

— На-адо же… Вы только посмотрите…

Многие помнят, что этот участок земли никто не хотел брать. Бабушка рассказывала, как дядя Миша походил по нему, потоптался, покрутился, будто что-то искал. Потом объявил: «Хорошее место. Сильное». На самом деле, говорила она, любое семя только коснется земли, как начинает прорастать. И всем, кто живет здесь, кто приходит к ним, приезжает в гости, хорошо, уютно и весело в их саду.

Из лейки больше ничего не текло, Катерина вернулась к большой бочке, в которой грелась на солнце вода для полива. Набрала и пошла дальше по цветочному полю.

Она закончила поливать и продолжала думать о том, что услышала. Значит, свое дело… своего человека… найти? А кто может стать ее человеком? Потом, когда придет время?

Она пыталась себе представить. На кого похож? На соседа он может быть похож?

Катерина представила мужчину, который каждое утро выходит из дома в трусах в цветочках до колен, машет руками, потом фыркает, поливаясь холодной водой из ведра. Не годится. Скучно.

Может, кто-то из одноклассников? Она увидела толпу плохо пахнущих мальчишек, с прыщами на лбу под черной лестницей в школе.

Тоже нет.

А как насчет дворовых знакомых? Она покрутила головой.

Тогда… может быть, ее человек будет похож на дядю Мишу? Не на сегодняшнего, а на того, каким он был в юности. Она много раз рассматривала его фотографии в альбоме — высокий, широкоплечий, с круглым улыбающимся лицом. Да, ее человек может быть таким.

Но она забыла про отца. А он — как?

Катерина нахмурилась, представляя его, но получалось плохо. Ее отец умер, когда она еще не успела его узнать. На фотографиях он в ушанке до самых глаз, в унтах, в малахае. Отец ездил в экспедиции на Север, в Сибирь, он был биологом. Мама рассказывала мало, она сама почти ничего не знала — быстрый роман, быстрый брак, говорила она.

Вообще-то с ней Катерина говорила редко, так же и видела ее. Она жила с бабушкой и дядей Мишей. Мать летала в экспедиции, она этнограф, писала научные статьи, сидела в библиотеке. Часто уезжала читать лекции в разные города. Иногда залетала на дачу, привозила сосиски. Дядя Миша разводил огонь в очаге, который сложил из кирпичей недалеко от беседки. Они жарили их, нанизав на шампуры, угли подмигивали красными огоньками…

Могла ли Катерина подумать тогда, что через много лет, когда уже не будет ни дяди Миши, ни бабушки, ни привычной уютной жизни на даче, его слова станут формулой собственной жизни?

Но случилось именно так.

1

Катерина сидела в кабине "бычка", смотрела в окно и улыбалась. Водитель — здоровенный мужик в синем форменном комбинезоне — искоса поглядывал на нее. Чему радуется?

На самом деле, посмотреть со стороны, глупее не придумаешь. Воскресенье, встала ни свет ни заря, поехала в гипермаркет на кольцевой дороге, чтобы не нарываться на тележечное ДТП, а катить по аллеям магазина медленно, рассматривать все без толкотни, трогать, выбирать.

Все так и было. Но потом, когда Катерина, загрузив покупками багажник своей зеленой "козявки", села за руль и вставила ключ в замок зажигания, сигнализация завыла. Она давила на брелок что было сил, но электронный вопль становился только громче. А мотор был мертвый.

На машину оглядывались. Угоняют? На угонщицу Катерина не походила, да и машина не из тех, на которую зарятся. Подумаешь, микроскопический "матиз", да еще с номером трехлетней давности.

А делать-то что?

Что-что! Отключить аккумулятор, вот что.

Катерина выскочила из машины с разводным ключом в руке — он всегда лежал в кармане чехла на кресле, открыла капот и сняла клеммы. Сирена унялась. Удивительно, но и сердце — тоже. Как будто его тревожил вой, а не сам факт, который обещал большие приключения.

Катерина села в машину, увидела через стекло, что небо, еще минуту назад голубое и чистое, потемнело и затянулось облаками. Наверняка принесли в себе снег и собирались вывалить его людям на голову.

Катерина почувствовала, что ее пробирает дрожь. Она вынула перчатки из кармана куртки и надела. Сжала кулаки, постучала друг о друга. Но тепла не почувствовала. Хуже того, стало ясно, что машина остывает быстрее, чем она думала. В общем, единственный выход — закрыть ее "вручную", пойти в теплый магазин. А там — думать.

Она толкнула дверцу, резко повернулась в кресле и поставила ноги на асфальт. Тревога дернулась внутри с новой силой — так бывает, когда осознаешь неизбежность чего-то неприятного, с чем придется справиться.

Вышла из машины. Ключ тонко звякал о металл, когда она поворачивала его в замке, но Катерина не обращала внимания на его недовольство. Ничего, ничего, сейчас войдет в огромный магазин, а там, в тепле, до чего-то додумается.

В тепле и комфорте возникают не только мысли, но и желания. Они подтолкнули Катерину к стойке с горячей пиццей. От нее веяло чем-то давно забытым — беззаботностью, отпуском, покоем, солнцем… Катерина остановилась, вспомнила горьковато-соленый вкус маслин, заметив темные кусочки на круглом поле, залитом расплавленным белым, как средиземноморский песок, сыром. На этом поле угадывалась тонкая стружка розовой ветчины, сероватые овалы шампиньонов.

— Здравствуйте, — услышала она юный голос. — Вам какой кусочек?

Она перевела взгляд с пиццы на молодого человека, увидела бейджик с именем.

— Вот этот, пожалуйста… — Помолчала и добавила: — Саша.

Никогда прежде Катерина не обращалась по имени к продавцам, хотя всегда читала имя. Имя сокращает расстояние между людьми, а ей это зачем? "А сейчас зачем?" — думала она, наблюдая, как он водит круглым ножом-колесиком, выделяя сегмент для нее.

Катерина взяла тарелку, направилась с пиццей к столу.

"Так зачем?" — переспросила себя. Понятно — чтобы не чувствовать себя совсем одинокой в своем внезапном несчастье.

Она взглянула на кусок пиццы, полученный от человека по имени Саша. Молодого, сильного, с лицом, обученном улыбке. Желудок жадно заурчал — перед поездкой сюда ему досталась только кружка кофе. А что еще она могла предложить, если довела холодильник до голодного обморока?

Пицца была только что вынута из печки, сыр тянулся за вилкой, как… Как автомобиль на буксире. Не на жесткой сцепке, а на гибкой.

Катерина усмехнулась. Что ж, главная мысль всегда вытеснит все побочные. Но буксир ее "матизу" не поможет. Сигнализация заблокировала все, что можно.

Она отпилила зубчиками пластмассового ножа кусочек, наколола на хлипкую вилочку, медленно поднесла ко рту.

Эвакуатор — вот что нужно. Он вот так же, как вилочка, поднимет машину на борт.

Катерина ела пиццу, все больше убеждаясь в том, что без эвакуатора не обойтись. Отодвинув тарелку, на которой остался темнеть кусочек тонко наструганного шампиньона, она положила на колени черный рюкзачок, вынула бумажник. Порылась в нем, нашла карточку с телефоном эвакуатора. Она досталась ей случайно, с год назад. Катерина шла из гаража домой, а на пустыре стоял желтый автомобиль с платформой. Яркий, солнечный, а рядом водитель в таком же комбинезоне — глаз не отвести.

— Телефон дадите? — неожиданно для себя спросила она молодого человека.

Он протянул ей карточку, помахал рукой, прощаясь, и сказал:

— До встречи.

— Что ж, — пробормотала она, набирая номер, — вот и встретимся. Здравствуйте, — сказала она, услышав мужской голос. — Мне нужна ваша помощь.

Она закрыла крышку телефона. За ней приедут через час пятнадцать.

Итак, у нее есть целый час и пятнадцать минут для совершенно забытого занятия. Оно называется ничего-не-делать. С чего же начать?

Катерина сидела за столом, не решаясь встать. Может быть, пойти по залам, набитым вещами, предметами, праздными людьми?

Огляделась. За столиками сидели умиротворенные пары, семьи с детьми, возле них полные покупок тележки — в выходной запасаются на неделю. Она и сама так делает. Но прежде в голову не приходило рассматривать себе подобных. Взгляд на полку, в тележку, в кошелек. Покупки — в багажник, дорога домой. А там — все в холодильник, в шкаф и снова за дело. Компьютер, буквы, строчки…

Катерина наконец встала из-за стола, нацепила рюкзачок на одно плечо и пошла. Ей попадались бутики, полные джинсов, сумок, нижнего белья, курток, книг, подарков, собачьего и кошачьего корма и даже зоомагазин, в витрине которого здоровенный ярко одетый попугай впился клювом в скорлупу бразильского ореха. Она смотрела на все это как человек, долго-долго живший в другом мире.

Заходила, что-то трогала, рассматривала ценники, выходила, снова заходила, снова трогала. Продавщицы кидались к ней: не надо ли помочь? Но Катерина качала головой. Нет, ей ничего не надо.

Непривычное занятие увлекло настолько, что звонок в кармане куртки вогнал ее в дрожь. Не сразу осознав, что это голос ее мобильного телефона, Катерина наконец нащупала его на боку, вынула и поднесла к уху. Водитель эвакуатора просил встретить перед въездом на стоянку. Катерина быстро вышла на улицу.

В эвакуаторе сидел не тот, кто завлек ее солнечным сиянием комбинезона и машины на пустыре год назад, а огромный мужчина в комбинезоне цвета штормящего моря. Она усмехнулась. Этот запросто поднимет ее зеленый "матиз". Он донесет его на руках до платформы, прицепленной к "бычку". Катерина помахала ему. Внезапно ей стало так спокойно, как не было давно.

— Туда! — Она указала на ряд, в котором стояла ее машина.

Посеревшее небо внезапно раскрылось и высыпало снежные хлопья размером с овсяные. Сегодня, вспомнила Катерина, она их не купила — надоели. Она выдернула из-под куртки шарф, надела на голову, не отводя глаз от своей "козявки", покорно заползающей на платформу эвакуатора. Ее тащил не могучий шофер, а канат лебедки.

Все происходило несуетно и так красиво, что глаз не отвести. Она и не отводила, пока не вздрогнула от мужского голоса. Человек подкатил тележку, полную еды, почти ей под колени. Она отскочила. А он спросил:

— У вас проблемы? Вижу, вижу… Эх, куда вы без мужчин? — Засмеялся, не без удовольствия. Потом, словно спохватившись, добавил, стараясь говорить сочувственно: — Проблемы, да?

Катерина отодвинулась, догадавшись, что загородила ему дорогу к его машине.

— Да, — сказала она, — проблемы. — И отошла. Он проехал, больше не взглянув на нее.

Крупный снег облепил лицо, она поглубже надвинула шарф на лоб. Поймав свое отражение в большом боковом зеркале эвакуатора, оценила себя: настоящая телятница из старого кино. Водитель дернул ручку кабины и указал ей — садись. Она кивнула и забралась внутрь.

Наконец обездвиженный "матиз" замер на платформе, а хозяин "бычка" сел в кабину.

— Поехали, — объявил он.

Катерина в боковое зеркало поймала тупой взгляд фар своего зеленого авто, которое оседлало "бычка", но не рассердилась на него. Они выехали на кольцевую дорогу, туча растворилась, вовсю светило солнце. Катерина чувствовала себя странно. Как будто долго-долго бежала, а теперь наконец передала эстафетную палочку кому-то другому и расслабилась.

Она никогда не занималась легкой атлетикой. Это мать рассказывала, как в университете участвовала в эстафете. Ей показалось, что сейчас она чувствует то же самое, что мать в последнем забеге.

"Я отдала палочку и упала. Но испытала не боль, а облегчение…"

Катерина, можно сказать, тоже упала. На жесткое сиденье чужого грузовика, покрытое вытертым гобеленом. Но теперь она может отдышаться. Глядя на шоссе, Катерина пожалела, что в середине воскресного дня нет пробок. Если бы они были, то она долго-долго ехала бы вот так, пассажиром. Ни о чем не заботясь.

С высокого сиденья ей видно дальнее поле, зелень которого побелил неурочный снег, за ним — берег водохранилища, на котором колебались две крошечные лодки. Ей нет никакого дела до серой "Волги", которая, себя не помня, лезет под "бычок" — это с ее-то маневренностью кирзового сапога, как говорит гаражный сторож, профессор всяческих дорог и бездорожья. Не ее забота и монстр с бетонными плитами в кузове, припавший к обочине, мигая всеми фонарями. Не ей его объезжать.

Как здорово — не отвечать за себя хотя бы несколько минут!

"Устала, да?" — насмешливо спросила себя Катерина. И снова поймала на себе взгляд водителя. Хочет спросить? Или услышать? Скорее всего услышать — привычные дамские причитания. Не дождется.

Но если признаться самой себе, то в последнее время все идет не так. Как будто жизнь застряла на двадцать втором января. Это число, как уверяет ученый-англичанин, самый худший день года для всего человечества. Он вычислил его по собственной формуле. Подумав, Катерина согласилась с ним: на самом деле тоскливый день. Он приходит после долгих-долгих праздников, которые нарушают привычный ритм жизни, срывают планы. В этот день всегда плохая погода. Возникает тревожное чувство — надо что-то менять, но сил нет.

Может быть, Катерина не сразу согласилась бы принять это число как худшее, но именно двадцать второго января она разбила первую кружку из двух.

Она помнит, как стояла над тем, что недавно было изящным фарфоровым телом. В руке остался вопросительный знак — ручка от кружки, расписанная мелкими красными розочками.

Такие же розочки она видела на осколках белого фарфора, когда опустила глаза и посмотрела на кухонный пол. Надо же — вдребезги. В точности как жизнь с мужем, который подарил две одинаковые кружки перед свадьбой. Она так полюбила их, что, даже расставшись с ним, не разлюбила кружки. Не позволила себе соединять чувства к ним с чувствами к дарителю.

А вчера разбила вторую. Она стояла над ней так же, как двадцать второго января. И так же за окном падал снег, хотя ему не положено это делать в апреле.

Но вчера, выметая осколки, испытывала другое чувство: что-то закончилось, она от чего-то освободилась. Не значит ли это, что образовалась не пустота, а место, на котором возникнет что-то новое?

Водитель приоткрыл окно, Катерина уловила в воздухе можжевеловый запах, хотя, казалось бы, откуда ему взяться на дороге. Потом увидела картонную отдушку — она качалась от ветра над передним стеклом. Катерина скосила глаза и снова столкнулась с глазами "матиза". Помыть не мешает — и фары, и корпус. Помоет. Скоро.

Собственное спокойствие, не напускное, не по внутреннему приказу, а неподдельное, настоящее, нравилось и удивляло. Как приятно — не отвечать за себя! А так не похоже на нее — взять и доверить свои проблемы чужому человеку. Самой сидеть рядом, смотреть по сторонам, дать мыслям расслабленно перетекать от одного к другому. Без тревоги, утомившей ее. Совершенно ясно, что разбитые кружки, внезапный каприз машины — результат постоянной неутихающей тревоги. Что ж, ничего удивительного. Она давно жила как на автопилоте.

Зеленые ворота стоянки возникли слишком быстро. Она поморщилась от неудовольствия. Двадцать минут — и конец пути. Снова сама себе хозяйка.

Катерина вышла из кабины. Могучий мужчина спустил "матиз" на асфальт, в одно движение вкатил в металлический бокс. Она расплатилась с ним, дала на чай, заметно озадачив щедростью.

"Бычок" уехал. Катерина, закрывая двери гаража, привычно подумала, что пора покрасить стены. Перекрыть другим цветом, например, оранжевым, этот темно-белый. Но, повесив замок на двери, тотчас забыла о своем желании.

Возле будки сторожа потягивался Филимон. Отряхнув мохнатую морду, насупился и посмотрел на Катерину из-под зеленоватых бровей.

— Филимон, какой ты весенний. — Катерина наклонилась к нему. — Откуда такой цвет, а?

Она любила этого пса больше всех за независимый характер. Он тоже выделял ее из толпы. Она знала, что дело не в сахарных косточках, которые приносила ему, не они были причиной, а родство душ.

Катерина перебирала его пыльную шерсть, ворошила, гладила, а рука чувствовала, как уходит напряжение из его тела. Почти так же, как уходило из ее тела, когда она переложила заботу о машине на другого человека.

— Пока, — сказала она Филимону и вышла за ворота.

Порыв ветра со снегом заставил снова натянуть на голову шарф. Он был желтый, с белыми мелкими ромашками по полю. Катерина поежилась на открытом всем ветрам пустыре. Пронизывающий ветер леденил тело.

Вот оно, то самое место, где она получила телефон эвакуатора. Она улыбнулась. Полезное место.

Быстро дошла до своего подъезда, взлетела на лифте на восьмой этаж, открыла дверь ключом, вошла.

Взгляд уперся в коричневый шкаф, на душе потеплело. Она дернула молнию куртки, сбросила шарф, не сводя глаз со шкафа. Какой он все-таки красивый. Его покупал еще дядя Миша, брат бабушки, сразу после войны. Теперь его с радостью схватили бы антиквары. Да кто им продаст!

А… почему на него она устремила взгляд, который мог бы соперничать с взглядом хищника?

Она повесила куртку и шарф на плечики в прихожей. Сбросила кроссовки, сунула ноги в домашние тапочки. Шагнула в комнату, к шкафу. Все просто. Сейчас она выберет то, что наденет завтра.

Катерина открыла дверцы шкафа и оглядела. Все, что она видела, нравилось. Она не держала вещи, которые чем-то раздражали. И без них в жизни хватает неприятностей. Она покупала немного вещей, только те, в которых узнавала свои. Она давно выбрала для себя магазин, и в нем одевалась. Ходить по магазинам — может быть, для кого-то лекарство, но не для нее. Она переняла у дяди Миши его принцип — мало, да мило.

Для Катерины есть только одно лекарство — то, которым она занимается. Вот-вот его признают официально. Может быть, потому она так расслабилась в "бычке", что ее жизнь скоро переменится. Она тренировалась: каково это — освободиться от напряжения, довериться другому…

Усмехнулась, провела рукой по волосам. Вчера подстриглась, попросила покороче, чтобы полгода не думать о прическе. С прямыми плечами, на которых теперь не болтались волосы, Катерина походила на мальчика с египетской фрески.

Она пристально осмотрела вещи на вешалках. Свободно, не то что в шкафу у матери. Мать говорила, что всякий раз, покупая не то, за чем пошла, она чувствует, как молодеет.

— Трезвость, моя дорогая, показатель возраста более явный, чем помятость лица. — Она смеялась, глядя в лицо дочери, на котором возникало сомнение. — Да-да, спонтанность поступков — бесспорный признак молодости. — Что ж, в таком случае она, Катерина, древняя старушка, не важно, что ей нет тридцати.

Она тронула подол черной юбки из тонкой шерсти. Потом вынула ее из шкафа, покрутила перед собой. Обыкновенная, но линии — глаз не оторвешь. Приложила к себе: единственный недостаток — широковата в поясе. Но это наследственное. Мать рассказывала, что прабабушка носила корсет, а результат в роду остается надолго. От корсета фигура становится похожа на песочные часы — ребра поднимаются выше, талия становится уже. На самом деле им с матерью кое-что досталось от прошлого — фигура, похожая на песочные часы. Без корсетов женская фигура оплывает и если напоминает часы, то не песочные, а напольные, ровные сверху донизу.

К юбке она наденет пиджак. Этот. Катерина, не отпуская от себя юбку, тронула зеленовато-серый рукав. Когда она купила его, мать фыркнула:

— Во времена моей молодости такую ткань уже носили. Называлась "кружевница".

Катерине это название напоминало лишь об американской мелодраме. Старый фильм "Кружевница" привозила к ним на дачу Светлана Полякова, коллега не по работе, но по теме.

Под пиджак она наденет бледно-зеленый топик. Ну а туфли — черные лодочки.

Катерина быстро повесила юбку в шкаф, захлопнула дверцу, повернула ключ, чтобы ослабший от времени замок не раскрылся сам собой. Привычно обласкала взглядом дерево, инкрустированное темным орехом.

Скрестив руки на груди, прошла к окну. Как там — все еще снег? Внизу был привычный двор, но сейчас она видела не его, а другой. Тот, который остался на Кадашевской набережной, на который смотрели их окна в трехэтажном кирпичном доме. В нем дали квартиру дяде Мише после войны. Отдельную, что означало высокую оценку его геологических заслуг. Да еще с телефоном. Мать рассказывала, как все бегали к ним звонить. Не отказывали никому. Во дворе стояла школа, в которой Катерина начала учиться.

Завтра она снова окажется на Кадашевской набережной. Только в другом доме. Может быть, еще и поэтому ее влекло к Вадиму? Как к земляку? На самом деле они вышли из одного пространства, в котором Третьяковка, старинная церковь, Водоотводный канал… Если идти дальше, по набережной, дойдешь до "стрелки". Мать рассказывала, как дядя Миша отвел ее туда, в секцию гребли. Мать махала веслами довольно лихо.

Новую квартиру на Юго-Западе, куда их переселили, дядя Миша не любил.

— Аномалии, конечно, здесь нет. Но называть это местом силы тоже нельзя, — говорил он.

Эти слова для непосвященных мало что значили, но для тех, кто знал, о чем он говорит, — настоящий приговор.

Дядя Миша всю жизнь составлял карту аномальных и сакральных зон, или, как их еще называют, мест силы. Его карта по сей день лежит в планшете, который сладковато пахнет старой кожей. С ним он обошел пешком Урал и Сибирь. Катерина давно собиралась открыть ее, рассмотреть ее как следует. Но нет свободной минуты.

Бывая в квартире Вадима, из окон она видела краешек своего школьного двора, теперь там гимназия, престижная, если судить по ухоженному газону и машинам, на которых привозят детей по утрам. Она видела это не однажды. Катерина улыбнулась.

Трехэтажный дом, который был и остается домом ее детства, после их переезда превратился в офисное здание. У подъезда, где в прежние времена она ставила велосипед, прислоняя его к углу сарая, теперь парковались "лексусы", "мерседесы", "вольво". Это им теперь светят кремлевские маковки.

Из окна Вадимова кабинета видна Болотная площадь со скульптурами ужасов. Катерина заметила, что он держит штору в этой комнате задернутой. Не спросила почему — и так ясно. Разве приятно смотреть на железных уродцев?

Так что же, спросила она себя, завтра она сдастся наконец полноценному воскресенью? Настоящему выходному?

Ну да, если наступит завтра, — откуда-то из глубины возникло название еще одного старого фильма. Тоже американского и тоже дачного. Он точно так и назывался — "Если наступит завтра". Тоже от коллеги по теме — Светланы.

Катерина поморщилась: не понравилось, что именно это название выплыло из неведомых глубин. Она попыталась присыпать его чем-то… Но не вышло. Более того, имя "Светлана" сейчас неприятно зацепило ее. Она снова почувствовала тревогу, от которой, казалось, она уже освободилась.

"Да куда денется это завтра?" — одернула она себя. Оно наступит, обязательно, ее завтра.

2

"Она ведет себя как девочка", — усмехнулся Вадим. Он стоял на эскалаторе, спускаясь в метро, разглядывал тех, кто поднимался навстречу. Даже юная вострушка с хвостом на затылке, которая сверкнула глазами в его сторону, кажется намного старше ее. Как смотрит… Не потому, что увидела в нем подходящий объект, она отрабатывает прием. Как борцы на ковре или боксеры на ринге. Катерина наверняка ничего такого не делала. Никогда.

Хвостатая девчонка укатила вверх, из земных глубин поднимались другие соотечественники. Сосредоточенные, хмурые лица теток, давно забывших про блеск в глазах, если он не от ярости. На них Катерина не похожа и никогда не будет.

Она всегда будет похожа только на себя, и она ему нравится такая. Хотя, если честно, он устал. Ну сколько можно отказываться? Он предлагает ей себя! Насовсем! Разве это не самый разумный, не самый заманчивый вариант, который взрослый мужчина предлагает взрослой женщине? Он чего-то не понимает? Почему Катерина Веселова не кидается ему на шею с воплем благодарности? Не кричит: "Возьми, возьми мои проблемы вместе со мной! Мои заботы станут твоими!" А она только морщится и отвечает: "У каждого своя ноша. Когда донесу, тогда поговорим".

Почему он хочет соединиться с ней? Не только же потому, что она будет в его постели каждую ночь. Дело в другом — он нашел в ней что-то, чего не хочет потерять. У него уже была жена, были женщины. Расставался с ними и не мог понять почему.

Вадим уже готов был согласиться, что расхожая мысль, будто мужчина непривязчив по своей сути, справедлива. Он легко приходит и легко уходит, получив то, к чему стремился. Но, встретив Катерину, отверг эту мысль. Все-таки в подобной точке зрения больше биологии, чем человека. Он ведь не хочет, чтобы Катерина ушла? Напротив, ему необходимо, чтобы осталась, и даже переложила на него свои проблемы. Ему это нужно для ощущения собственной силы. Более того, у него возник физический страх потерять ее.

Эти мысли Вадим никогда не обратил бы в слова и, уж конечно, не произнес бы при Катерине. Но мысли тем и хороши, что их не читают другие.

Впрочем, Катерину тоже можно понять, продолжал он рассуждать сам с собой. Она не слишком откровенна, но ему ясно: муж сбежал, когда ее мать заболела и брат, еще мальчик, остался у нее на руках.

Вадим ехал на Таганку, где в недлинном переулке прикорнул на несколько веков небольшой особнячок. На нем нет вывески, но владелец называет его "клуб-не-для-всех".

По субботам там собираются любители настоящих сигар. Вадим отправился туда своим ходом, чтобы позволить себе получить удовольствие еще и от кубинского рома. Дмитрий Сергеевич Микульцев, хозяин клуба, сказал, что приплыла новая партия. Она требует пристального внимания.

Вообще-то он не из круга Дмитрия Сергеевича, да и по возрасту неблизок. Между ними десятилетия, а такая разница предполагает, что младший смотрит в рот старшему, ловит каждое слово и молчит. Вадим привык смотреть в рот только рыбкам, которые подплывают к окошку батискафа и делают вид, будто собираются попробовать на вкус обшивку.

Вадим не раз спрашивал себя: для чего Дмитрию Сергеевичу их знакомство? Оно произошло в то время, когда о подобных клубах мало кто думал. Для большинства понятие "клуб" сводилось к представлению об "очаге культуры" из прошлого — с лекциями и кино. Он-то знал, что бывают другие — ему повезло, — сразу после географического факультета попал на экспедиционный корабль и отправился в кругосветку. Почти год пробыл в морях, ступал на разные берега. А когда приплыл — удивился: "Где это я?" Клетчатые сумки, палатки, прилавки, скатки ковров, туго перевязанные льняными бечевками и обмотанные широким коричневым иностранным скотчем — для прочности. Рекламные листовки, пыль, грязь… Москва походила на сайгонский рынок. Он гулял по нему и даже купил там перочинный бронзовый нож.

Вадим вошел в вагон. Окинул взглядом сидящих, потом стоящих. Какие… незнакомые люди, удивился он. Давно не катался в подземке. Притиснулся к стене вагона, снова огляделся. А ведь среди них почти нет москвичей, догадался он. Приезжие, уставшие, озабоченные. Он тоже ловил на себе взгляды: что за птица?

"Птица" была одета в серый, в тонкую полоску, костюм, поверх — черное пальто чуть ниже колен, из-под серого шелкового шарфа выглядывал узел полосатого красно-белого галстука. Черные ботинки, с печалью заметил Вадим, бросив взгляд на скругленные носки, утратили блеск, наведенный дома. Но даже без него они явно раздражали разномастные кроссовки.

Накануне он подстригся, короткий ежик с серебристым отливом мастер точно вымерил — девять миллиметров.

Надо было взять такси, мелькнула мысль, но Вадим отмахнулся от нее. Дмитрий Сергеевич говорил с ним каким-то особенным голосом. Просил приехать вовремя, потому что готов сказать ему нечто важное. А если опоздает, загадочно добавил он, то всяко может быть. Перегорит — передумает. Лучше из клуба он вернется домой на такси, решил Вадим.

С Дмитрием Сергеевичем он встретился после экспедиции на Кубу, где он изучал поверхность морского дна. Искал признаки, которые указывали бы на причины и на время возникновения тайфунов и цунами. А когда пришло время уезжать в Москву, сотрудник посольства попросил положить в багаж две коробки сигар. Вадим не знал, что можно провозить только двадцать шесть штук, а в коробке — двадцать восемь. Он уложил их вместе с оборудованием. А когда отдал посылку Микульцеву, тот предложил заходить в его клуб в любое время.

Вадим пробовал курить в седьмом классе, но организм воспротивился, не пошло. На Кубе его угостили не просто отличной сигарой, а умением получать удовольствие от процесса. Позднее Дмитрий Сергеевич предложил соединить сигарокурение с глотком настоящего кубинского рома.

Теперь, попадая в страны, где делают сигары, Вадим привозил клубу подарок, отчего, как он думал, его членство, которое ему нравилось, становилось более надежным.

Но, как многие ошибаются в причине и следствии, Вадим тоже был весьма далек от истины.

От метро он шел быстро, стрелки уличных часов торопили. Дмитрий Сергеевич таков — опоздай он, и на самом деле ничего не расскажет. Несмотря на уличный шум, Вадим отметил, что стук каблуков его черных ботинок стал чаще.

Наверняка сигарный учитель хочет удивить чем-то новым.

В прошлую командировку на Кубу Вадим побывал в самом известном табачном уголке — Вуэльто Абахо, о котором ему рассказывал Дмитрий Сергеевич. Ему показали, как происходит ферментация табачных листьев, как отбирают начинку для сигары. Как скручивают сигару и вживляют ленточку в ее гладкое тело. Никто не знает, почему именно это место самое лучшее на земле для табачного листа, но оно непревзойденное на самом деле.

Вадим пришел минута в минуту. Невидимые руки, протянутые из темноты тяжелых портьер, подхватили его пальто и тотчас исчезли.

— Вы успели. — Дмитрий Сергеевич тихо засмеялся, появляясь из боковой двери. — А я-то втайне надеялся, что опоздаете. Тогда все мое останется при мне. Э-эх! — вздохнул он нарочито шумно. — Что ж, сам наобещал. Значит, должен, — пробормотал он. — Пойдемте.

Вадим удивился: Дмитрий Сергеевич устремился не в кабинет, где они приватно курили сигары, а совсем в другую комнату. Неужели сегодня он хочет курить в большой компании?

Но он не спрашивал, а шел за ним. Ботинки ступали бесшумно, как будто не они только что отщелкивали дробь — асфальт на улице не по-весеннему сух, не по-московски чист. В особняке пол глух к ударам: всюду ковры и лохматые шкуры.

Внезапно Дмитрий Сергеевич обернулся, остановился. Вадим едва не налетел на него. Темные глаза хозяина смотрели в упор. В который раз он удивился их блеску — не по возрасту. Как будто внутри этого человека постоянно что-то горело, поддерживая высокий градус жизни. У стариков нет таких глаз, а этот человек по годам — "сильно подживший". Это странное определение он услышал от сына приятеля, подростка. Похоже, он составил его из двух — "поживший" и "подгоревший".

Дмитрий Сергеевич не двигался.

— Знаете, Вадим, с помощью чего легче всего управлять другими? — Вадим молчал. — С помощью чувства вины. — Он рассмеялся, отвернулся и пошел дальше.

Вадим ступал следом, Дмитрий Сергеевич ввел его в крошечную комнату.

— Какая маленькая! — не удержался Вадим. — И круглая. Не больше батискафа…

— Что ж, — хозяин засмеялся, — взгляд на мир каждого из нас — следствие опыта. А по мне — отличное место для тайных переговоров. — Он подмигнул. — Похожее я видел в старинной венецианской крепости, на Средиземном море. Там в давние времена рыцари, не опасаясь чужих ушей, обсуждали, какого купца и в каком месте удобнее перехватить с мешком золота. В общем-то благодаря им зародились банки, вы это знаете, верно?

Вадим кивнул. А что оставалось делать купцам, кроме как возить с собой не золото, а только бумажку про то, что оно есть? Чтобы в чужом городе по ней получить столько, сколько можно…

Вадим обшарил глазами комнату. В ней как будто нет окон. Но воздух свеж, чист, наверняка в средневековой крепости он был похуже. Поморщился, словно ощутил ничем не облагороженные запахи — лошадей, людей, свечей… Толщина этих стен, конечно, не сравнится со стенами крепости, но для Москвы такой особняк — тоже крепость. И эту крепость в центре Дмитрий Сергеевич взял!

— Вы слышали о ресторанах в темноте? — спросил хозяин. — В Европе они давно, но и в Москве уже есть.

— Я был в таком ресторане, — признался Вадим. — В Праге.

— Как вам тамошний ужин? — поинтересовался Дмитрий Сергеевич.

— Забавно. Честно сказать, удовольствие от еды получить трудно. — Дмитрий Сергеевич засмеялся, кивая. — Хочется все тащить в рот руками. — Вадим оглядывал пальцы, которые сами собой согнулись, стали похожи на садовые грабли. — Иначе пронесешь мимо рта. Но смотря за чем идти в такой ресторан, — добавил он осторожно, понимая, что Микульцев спрашивает не просто так.

— За темнотой, — сказал хозяин. — Знаете ли, довериться другому человеку в темноте гораздо проще, чем при свете. Вы так не думаете?

Вадим молчал, Дмитрий Сергеевич тоже.

— Темноту многие недооценивают. — Хозяин смотрел на него, сложив руки на груди. — Согласитесь ли вы, но темнота не скрывает человека, а открывает его. Да, тело спрятано, но душа — нет. Стоит выйти на свет, вы уже в полной амуниции.

— Вы хотите что-то оставить в темноте? — тихо спросил Вадим, чувствуя, как его начинает трясти от нетерпения. Так было, когда он впервые погружался в темноту Тихого океана в батискафе.

Дмитрий Сергеевич повернулся к нему.

— И вы тоже, — тихо сказал он.

— Я? — удивился Вадим.

— И вы тоже, — настойчиво повторил Дмитрий Сергеевич. Он улыбнулся, глаза его стали теплыми. — Располагайтесь. — Он указал на кресло.

Вадим сел, его телу стало удобно: и сиденье, и спинка услужливо предложили себя.

— Сегодня мы угостимся сигарой робюсто. Мы выкурим ее за пятьдесят минут, — сказал Дмитрий Сергеевич. — Осмотрите ее, пока мы не ушли в темноту. — Вадим услышал улыбку в голосе. — Она короткая и толстая. Но диаметр приличный, а это значит, получим удовольствие сполна и сэкономим время.

Вадим взял сигару, поднес к лицу, уловил аромат, почти ощутил маслянистый вкус. Легонько помял между пальцами.

— Перед вами ром, созданный для этой сигары. Они как идеальная любовная пара. — Дмитрий Сергеевич рассмеялся. — Ром и Сигара. Заметьте, оба слова с большой буквы. — Микульцев вздохнул. — Кое-кто разбавляет ром водой. Тогда это уже… не та пара. — Он поморщился. — А уж если положить в ром лед, то самый настоящий свальный грех. — Он рассмеялся. — Полное безобразие. Во рту — анестезия, никакого вкуса.

Вадим тоже смеялся, но не спускал глаз с Дмитрия Сергеевича. У этого человека что-то на уме. Особенное. Как долго он будет подводить его к разговору — разогревать?

— А теперь останемся в темноте, — услышал Вадим, и свет погас.

Темнота ударила по глазам, высекая искры. Вадим не знал, кто нажал кнопку выключателя, или сработало реле на слово, или за портьерой притаился человек. Но совершенно точно, Дмитрий Сергеевич не прикасался ни к чему — только взмахнул рукой, в которой держал незажженную сигару.

— Вы пробовали разжигать сигару от горящего рома? Нет? Сейчас…

Вадим не увидел, отчего вспыхнул ром в бокале. Он смотрел на пламя. Горячий воздух дрожал в слабом свете, он чувствовал тепло на своем лице.

— Пахнет Карибами, не находите? — Он услышал тихий голос Микульцева.

Вадим кивнул, потом вспомнил, что его не видно в темноте, и ответил:

— Нахожу. Пахнет.

— Так помогите же им соединиться — ром пылает, он жаждет ее, — приказывал Дмитрий Сергеевич. — Дайте ему тело прекрасной Сигары…

Вадим улыбнулся. Такая фраза при свете подошла бы актеру бродячего театра. Но в темноте на самом деле все иначе.

Ром погас, два огонька остались наедине. Казалось, это они будут беседовать.

Спина Вадима напряглась, потом по нервам от позвоночника побежала команда по всему телу: осторожно…

— Итак, я буду говорить о чувстве вины. Оно управляет человеком с такой силой, о которой он сам не подозревает. — Дмитрий Сергеевич вздохнул. — Думаете, почему я к вам так проникся? — тихо спросил он. — Вы человек не моего круга. Вас смущало знакомство со мной, верно? Но вы ныряли в мой мир из любопытства. Как в батискафе — в океан, в котором водится полно разных рыб. Любопытство исследователя. — Он усмехнулся. — Но вас интересует и другое тоже — вы-то мне зачем? Да, однажды вы привезли мне с Кубы то, что вам передали для меня. Но мало ли кто из нас кому-то что-то привозит? Все мы служим оказией друг для друга, правда, не всегда знаем, что везем. — Он говорил тихо, не спеша, затягиваясь, выпуская дым. — Вы исследователь по натуре, потому терпеливы. Вас раззадоривал мой интерес к вам. Вы совершенно правильно поступали, выжидая. — Он хрипло рассмеялся. — Вы знаете, что если хочешь получить ответ, ты его всегда получишь. Но нужно терпение. Верно?

— Да, — отозвался Вадим.

— Я долго созревал, Вадим Андреевич. Проверял себя. Теперь готов сказать: я виноват перед вами.

Вадим почувствовал, как закололо спину. Напряглись мышцы на плечах. Он услышал смех — странный, сдавленный.

— Вы привезли мне сигарные коробки, помните? — Микульцев перешел на полушепот.

— Помню. — Вадим усмехнулся. Потом быстро добавил: — Должен сказать, я не знал, чем рискую.

— А теперь знаете? — еще быстрее спросил Дмитрий Сергеевич.

— Догадываюсь, — хмыкнул Вадим.

Что-то в голосе Вадима подсказало Микульцеву — нет, не догадывается, и он с долей ехидства, которому темнота придала особенный, ядовитый, оттенок, бросил:

— Да неужели?

— В коробках было по двадцать восемь сигар, — торопился Вадим. — Разрешено вывозить только двадцать шесть. Вы меня подставили. У меня, тогдашнего стажера, могли быть неприятности.

— О-ох, дорогой вы мой! — взревел Дмитрий Сергеевич. — Если бы вы знали, как я вас подставил на самом деле! У вас могли быть неприятности на всю жизнь!

Вадим обмяк, но усилием воли вернул мышцам прежнюю форму. "Каков снаружи, таков изнутри", — вспомнил он старый борцовский принцип. Микульцев здорово придумал — признаться в темноте, когда нельзя вытянуть руку и…

— Вы привезли мне мой первоначальный капитал, — услышал он тихий голос хозяина клуба.

— Вот как? — не повышая голоса, спросил Вадим.

— Да. Я понимал, что делаю. Но я был уверен, что вы не попадетесь. Я не ошибся.

Вадим молча затянулся, маслянистый вкус сигары умягчал небо. Он поднял бокал, глотнул ром. Спрашивать, что было в коробках? Зачем? Там было то, что принесло этому человеку деньги. Большие. Это ясно. Разбираться с теми, кто просил его положить в багаж с оборудованием посылку, столько лет спустя? Выходит, все эти годы Дмитрий Сергеевич зрел? Но почему?

Он не спросил, он понимал, что Дмитрий Сергеевич пригласил его в темноту не для диалога, а для монолога.

— Неожиданно, верно? — услышал он голос. — Я сам не знаю, почему не смог отделаться от чувства вины. Я боролся с собой. Но не выдержал. Издержки воспитания, это от матери. Она умерла, когда отец оставил ее… Я тогда понял, почему мужчины в возрасте меняют жен на молодых. Они боятся умереть в одиночку. Что ж, как говорят, мужик до сорока лет — парень. До ста лет — жених, слышали?

Вадим покачал головой, но снова напомнил себе, что он в темноте. Подал голос:

— В моем роду такой мудрости не знали.

— Вы из ученых, я знаю.

— Мой прадед был биологом, дед тоже, — сказал Вадим. — Мы два века живем в Замоскворечье.

— Сейчас там дорого поселиться, — заметил Дмитрий Сергеевич. — Заманчивое место. Но я не о том. Мы говорили о новых браках. Когда жена молодая, есть шанс, что она закроет тебе глаза на смертном одре.

"Какая глубокая мысль", — с раздражением подумал Вадим.

— Неглубокая, но мысль, — услышал он и удивился. — Мужчиной в этом случае движет не любовь, а страх. Я бы не хотел, чтобы моя дочь когда-нибудь попалась на этом, перепутала любовь и страх. Я бы объяснил ей разницу.

— У вас есть дочь?

— Да, от одной из моих жен, правда, бывших. Это ее родственник попросил вас отвезти посылку для меня.

— Посольский работник, — напомнил Вадим.

— Так, мелкий служащий. Но у меня есть и сын. Я все оставлю ему. Как говорили мои предки, пусть лучше будет один богатый, чем шесть пролетариев. — Он засмеялся. — Я не хочу делить на всех, чтобы они распылили то, что у меня есть. А дочь получила деньги на образование, я ее выучил и дал деньги на свой маленький бизнес.

— Интересно, — подал голос Вадим.

— Но и это я сделал из чувства вины.

— Вот как?

— Вины перед деньгами. — Микульцев засмеялся. — Если они попадут в бестолковые руки, то пропадут.

Вадим молчал.

— Вам нравится ход моих мыслей? — тихо спросил Дмитрий Сергеевич.

— Любопытно, — коротко ответил Вадим.

— Я говорю вам об этом, потому что вы все-таки наш человек.

— То есть? — спросил Вадим с любопытством.

— Мы оба выросли не на гидропонике, — фыркнул Микульцев. — Так говорил мудрый дядюшка моей самой любимой женщины. Давно, правда.

Вадим засмеялся.

— Что вы имеете в виду?

— Пробовали помидоры, выращенные на камнях и воде? Красивые снаружи, похожие на помидоры. Только внутри почти никакой плоти и никакого вкуса во рту. А те, которые выросли на земле, под солнцем, настоящие. Вы знаете своих предков, я тоже.

Вадим не ответил.

Сигары отгорели одновременно у Микульцева и у Вадима.

— Ну вот, ровно сорок девять минут и пятьдесят шесть секунд. — Дмитрий Сергеевич смотрел на светящийся циферблат часов. — Надеюсь, было интересно. А мне — большое облегчение. Да, похвастаюсь, я взял в лизинг три самолета. На выгодных условиях. Знаете, что такое лизинг?

— Слышал, — ответил Вадим.

— Лизинг бывает разный, мой — самый удачный, — хвастался Дмитрий Сергеевич. — Авансовый платеж — двадцать процентов от цены самолетов. Срок выплаты — десять лет. Я нашел и самолеты, и даже менеджера вывез из-за границы. Я рассказываю об этом, чтобы вы, Вадим, знали: если что-то нужно — без смущения. Мне будет только приятно.

Свет зажегся. Они молча смотрели друг на друга. Потом Дмитрий Сергеевич протянул руку. Вадим, секунду помедлив, подал свою.

— Знаете, Вадим, я сделал странный вывод, успех — это начало конца. И чтобы конец этот не наступил слишком скоро, поскольку успех преследовал меня еще до рождения, я пробую себя на разных полях. Прошу вас в любое время на любое поле. Надеюсь, вы поняли, что все искренне. И еще — возьмите вот это. Давайте вашу руку.

Вадим протянул. На ладонь лег крошечный веер. Он был украшен золотыми птицами.

— Интарсия, — сказал Микульцев. — Золотые нити вбиты в дамасскую сталь. Веер — мой знак. А эта вещица не просто игрушка.

Вадим рассматривал то, что дал ему Микульцев.

— Это мобильный телефон, специальный. По моему дизайну и заказу. Я даю их тем, кому я необходим, — говорил он, внимательно наблюдая за Вадимом.

Вадим усмехнулся и подумал: "А не тем ли, кто вам необходим, Дмитрий Сергеевич?" Но оставил эту мысль при себе.

— Здесь заложен только один номер, мой. Вы отыщете меня всюду, когда только я могу стать вашим спасителем. Понимаете?

Вадим улыбнулся:

— Я тронут.

Вадим вышел из клуба, ему не хотелось идти в метро. Может быть, потому что в вагонах слишком густое чувство вины? А чтобы признаться в ней, мало у кого хватит духу?

Частник на "десятке" остановился перед ним, едва Вадим поднял руку. Он сел в машину, назвал адрес и закрыл глаза. Почувствовал, что голова слегка кружится. От табака и от рома? Или от разговора в темноте? А Дмитрий Сергеевич прав: ты выходишь из темноты другим.

Микульцев вернулся в комнату, сел в кресло и вынул из кармана мобильный телефон.

— Это я, — сказал он. — Все идет как надо.

В ответ он услышал смех.

3

— Нет-нет-нет-нет… — бормотала Катерина. В сознание вошли слова Светланы Поляковой, коллеги по теме. Но их смысл она не хотела принять. — Нет-нет-нет…

Катерина смотрела на белый телефонный аппарат, словно видела в нем причину несчастья. А она-то ждала счастья. Скорых перемен.

— Нет-нет-нет, — наконец услышала свой голос. Торопливую, похожую на азбуку Морзе дробь коротких слов. Эту азбуку непонятно для чего изучал брат Федор, когда был мальчишкой.

Или стучат ее зубы, отбивая дробь? Неужели началось — то же, что у матери? Генетика? Ей уже казалось, что на нее с особенным сочувствием смотрел самый первый, московский, доктор, который поставил матери диагноз "болезнь Альцгеймера". Профессор Назаров не смотрел на нее так, но он свой.

"Да какая, к черту, генетика?!" — возмутилась она собственной слабостью. А что такое страх, если не слабость? Ни у кого в роду Соломиных-Улановских-Веселовых, уверяла мать, не замечено такой болезни.

Но Катерина знала то, чего не знала даже мать. К роду Соломиных принадлежал только дядя Миша, а бабушка Варвара, которая считалась его родной сестрой, не была ею вовсе. Осиротевшую в младенчестве, ее приняли к себе родители дяди Миши. Это семейная тайна, которую он открыл ей перед самой смертью. Ей, а не ее матери Ксении, потому что она всегда жила, как он говорил, на отлете.

— Я должен был унести это в могилу, Катерина, как и свою настоящую любовь. — Они сидели тогда на даче, не включая свет. Только огонь за дверцей освещал жестянку, прибитую перед печкой, — страховка от искры или уголька. Она заметила, что в темноте люди чаще становятся откровенными.

К тому времени бабушки уже не было, дядя Миша не находил себе места без нее, он почти забросил карту, на которую наносил точки, обозначающие зоны. Аномальные — красным, сакральные — зеленым.

— Но мне хочется, чтобы ты знала.

В тот вечер Катерина узнала, что дядя Миша любил ее бабушку Варвару всегда, причем не как сестру.

А если в роду бабушки Варвары кто-то болел? Катерина поморщилась, казалось, желудок завязывается узлом. Она открыла рот, глубоко вдохнула. Она понимала — не надо глотать воздух, она доведет себя до нервной икоты. Но на миг стало легче. И следом явилась утешающая мысль: бабушка дожила до глубокой старости без всяких признаков болезни Альцгеймера. О том, чем болели в роду отца, она никогда не узнает, не у кого. А ее мать, считает доктор Назаров, заполучила болезнь по другой причине.

Но матери лучше, гораздо лучше. Значит, другим больным тоже. В Доме на Каме, где сейчас живет ее мать, совершенно точно. Она ездила туда две недели назад. Выходит, в подмосковной лечебнице старичкам и старушкам стало хуже по какой-то другой причине?

Катерина обхватила себя руками. Пальцы впились в ребра. Она на самом деле похудела. "Таешь на глазах", — вздыхал Вадим. Она улыбнулась.

Вспомнив о Вадиме, почувствовала, как напряжение отпустило. Так что же? Поехать в лечебницу? Самой посмотреть, узнать, почему больные не хотят ее лекарство?

Она не кинулась в прихожую, она медленно пошла.

Поехать. На чем, интересно? Ее "матиз" сам прикатил на "бычке". Поймать такси? Но она все деньги отдала за эвакуатор.

Катерина села на галошницу. А кто ее пустит в лечебницу без пропуска? Сегодня выходной. Она представила охранника в черном с головы до пят. Она разработчик лекарства, одного из тех, что горстями засыпают в себя больные. Для него она никто.

Катерина встала, вернулась в комнату. Дрожь прошла, мысли не плясали. Но… если Светлана сказала правду, то матери тоже хуже?

Сердце медленно сползало вниз. Если сейчас не сесть на диван, оно выкатится на пол.

Какой бы нелепой ни была эта мысль, она заставила Катерину опуститься на диван. Почувствовав под собой твердую почву, она больше не думала о глупо ведущем себя сердце. Снова включился разум, который подсказывал: "Ты видела мать недавно. Ей лучше, она полна энергии, даже желаний". Катерина помнила ее совершенно ясный взгляд и абсолютно разумную речь в прошлый раз.

— Я рада, что ты привезла мне ноутбук. Здешнее заведение создано для этнографа. Я не просто живу, я работаю.

Если матери стало хуже, доктор Верхотин позвонил бы немедленно. А может, звонил, когда она с глупым счастливым лицом каталась на "бычке"?

Катерина быстро встала, посмотрела на стол с телефоном. Сейчас она спросит у доктора Верхотина, что происходит у них.

Ноги в пушистых домашних тапочках остановились возле коричневого шкафа. Она с недоумением смотрела на инкрустацию карельской березой, словно видела ее в первый раз. Как будто все, что произошло до звонка, провалилось куда-то. Или стерлось, как ненужный, отработанный файл в компьютере.

Катерина стояла возле шкафа, пытаясь вспомнить что-то важное, но чужой голос в ушах с дурной новостью перебивал мысли.

Она всматривалась в ключ, торчащий из дверцы, заметила краешек зеленоватой ткани. Протянула руку, потрогала. Да это же ткань пиджака… Ах да, спохватилась Катерина, она лазила в шкаф, выбирала, в чем пойти к Вадиму.

Рука безвольно опустилась вдоль тела. Никуда она не пойдет.

Катерина быстро подошла к столу, уверенно сняла трубку. Она позвонит ему прямо сейчас, потому что все преходяще в ее жизни, кроме главного. Катерина быстро набрала номер. Не здороваясь, будто они расстались только что, бросила:

— Вадим, я не…

— Понял. Жаль, — прервал он ее. — На когда перенесем?

Его голос показался чужим, торопливым. Может, она утомила его и он рад от нее отвязаться?

— Не знаю, — ответила она.

Катерина положила трубку на аппарат, убрала руку, вместо того чтобы нажать на рычаг и набрать номер лечебницы.

Тревога, мучившая в последнее время, вернулась. Она мешала дышать, заставляла зевать, ей не хватало воздуха. Катерина знала, что скажет доктор, если она пожалуется. Гипервентиляционный синдром. Но для чего ей доктор? И без него все ясно. Теперь она знает о медицине столько, сколько не всякий выпускник мединститута. Не важно, что она окончила химический факультет МГУ. Между прочим, собиралась заниматься совсем другими соединениями, но… Да какая разница, чего хочет человек и о чем мечтает?! У нее достаточно причин для невроза — больная мать, младший брат, развод, работа… А теперь еще Вадим. Полная корзинка. До самого верха.

Пожалуй, только сегодня, в кабине эвакуатора, в котором она катилась с какой-то щенячьей радостью, Катерина снова поверила, что может нормально дышать. Но видимо, это иллюзия. Реальность — вот она: сломанная машина в гараже, голос в трубке, сообщивший о провале работы.

Катерина подняла голову, увидела свое отражение в зеркале буфета. Он под стать шкафу, его тоже купил дядя Миша еще для квартиры на Кадашевской набережной.

Сердце подпрыгнуло к горлу, дыхание перехватило. А может быть, ее жизнь и жизнь всей семьи закончилась там? Где было место силы, как говорил дядя Миша, а здесь его нет? И все они обессилели?

Наверняка, с печалью подумала Катерина, глядя на себя в зеркало. Посмотреть на ее лицо — в нем что — сила? Лоб нахмурен, глаза тусклые, уголки рта опущены. Воплощенная печаль. Если бы она с таким лицом ехала в "бычке", водитель не кидал бы на нее удивленные взгляды.

Катерина отвернулась от зеркала. Она нажимала и нажимала кнопки на аппарате, черные на белом.

"Доктор, только не говорите, что матери хуже…"

Катерина снова набрала номер. Наконец-то.

— Василия Кирилловича нету, — сообщил женский голос.

— А когда будет? — вздрогнув, спросила Катерина.

— Поздно будет. Он повез всех в кукольный театр.

— К-куда? — Катерина подумала, что у нее слуховые галлюцинации от напряжения.

— Да в район. Куклы приехали. Вот он и повез.

— Простите, а вы кто? — Во рту стало так сухо, что слова царапали небо.

— Я-то? Из монастыря я.

— Вы сестра, верно? Я звоню из Москвы. Моя мать у вас… там…

— А-а, Ксения? Она тоже поехала. Скачет как молоденькая. Радуется, что вы ей ноты привезли.

— Ноты? — удивилась Катерина. Но мать не умеет играть по нотам. Ноты… Но-у-ты… Господи, какая глупая! Да не ноты это. Ноутбук. "Здесь такой интернационал! — всплыл в памяти ее голос. — Я делаю для себя заметки".

— Спасибо! Спасибо, милая вы моя…

Значит, больные в порядке, если они все в кукольном театре? А на подмосковных больных подействовало что-то другое. Не ее препарат. Слава Богу.

Завтра… Что она должна сделать завтра? Главное — машина. Она ей нужна рано утром в понедельник.

Она позвонит своему гаражному мастеру.

Что еще? Пока он будет чинить машину, она…

Нет-нет, больше ничего.

4

— У Василисы интересный голос. — Ксения Демьяновна подошла к доктору Верхотину в фойе сельского клуба. — Низкий, сильный. — Она улыбнулась. — Такими голосами хорошо руководить… мужчинами, например.

Василий Кириллович рассмеялся:

— Потому-то мой брат не сильно удивился, когда его дочь решила стать актрисой театра кукол. Она со дня рождения руководила всеми вокруг.

— Понимаю, — кивнула Ксения Демьяновна. — Ваша племянница захотела усовершенствовать свое мастерство. Вы сами видели, какую роль она играла. Точнее, скрывалась за фигурой куклы. Как она играла царицу!

Верхотин улыбался.

— Кто умеет дергать за веревочку, далеко пойдет, — улыбнулась и Ксения Демьяновна.

Она знала, о чем говорит. Разве не этим она сама сейчас занималась?

Они продолжили бы говорить, но коллеги по Дому на Каме кинулись к доктору Верхотину.

— Спасибо, доктор! Это такое удовольствие…

— А когда еще?…

— Ваша племянница похожа на вас как две капли воды! — Льстивый голос бывшей соседки Ксении Демьяновны перекрыл остальные. — Я буду ее лепить обнаженной!

— Уж не собираетесь ли вы в таком случае попросить позировать доктора Верхотина? — тихим насмешливым голосом заметила Ксения Демьяновна, оттесняя ее.

Все, кто слышал, рассмеялись. Ксения Демьяновна терпеть не могла эту особу. Может быть, потому, что ее вариант болезни Альцгеймера пугал. Беспомощность физическая, соединенная с пустословием, повергала в ужас.

Вернувшись в Дом на Каме, все разошлись по комнатам. Ксения Демьяновна поднялась к себе в мансарду. Прошлым летом доктор Верхотин согласился отдать Улановской-Веселовой отдельную комнату. Она нужна была ей не только для душевного покоя, но еще по одной причине. То, что задумала Ксения, требовало уединения.

Она была довольна собой. Две недели назад приезжала Катерина, она заметила, что дочь переменилась. Значит, она хороший кукловод.

Надев теплую пижаму в розовую клеточку, она легла, выключила лампу. Да, она все делает правильно. И продолжит делать.

Она пыталась заснуть, но перед глазами то возникали куклы на сцене, то в полудреме — Катерина. Наконец она поняла, что все равно не заснет, поэтому позволила себе вспомнить то, что проделала в конце прошлого лета. И что, на ее взгляд, уже принесло свой результат. Она видела это по лицу Катерины в ее последний приезд.

Прежде, когда Катерина приезжала к ней, Ксения Демьяновна начинала чувствовать то, чего не испытывала прежде. Она долго не могла найти точные слова.

"Неужели это чувство вины?" — однажды спросила она себя. Но внутренний протест, взметнувшийся из самых глубин, не позволил додумать до конца. С какой стати? Разве она в чем-то виновата! Она заболела, не кто-нибудь. Это ее жизнь нарушилась, это она…

Но чем дольше жила Ксения Демьяновна в Доме на Каме, рядом с такими же больными, анализируя возможные причины своей болезни, все отчетливее понимала: она виновата перед Катериной.

Она не собиралась ворошить прошлое, перетряхивать все, что прожито. Главное — осознать, что происходит сейчас.

Лежа в постели, гуляя по саду, принимая порошки, привозимые дочерью, она неотступно думала о Катерине. Не нравилось то, что видела. Бледное лицо с плотно сжатыми бескровными губами. В глазах блеск, но не тот, что красит женщину. У нее глаза, как у загнанного животного, она видела оленей с такими глазами, в Якутии.

— Мама, как ты себя чувствуешь? — спрашивала Катерина.

На самом деле, думала Ксения, ей следует спросить дочь об этом, причем давным-давно. Когда она взвалила на нее брата Федю…

— Гораздо лучше, — отвечала Ксения Демьяновна, не отрываясь от Катерины. Она видела, что блеск в серых глазах становился ярче. От удовлетворения — ее труды не напрасны.

Мать спросила Катерину:

— Кто-то еще занимается лекарством от моей болезни?

Внимательно смотрела в лицо дочери. До чего густо оно присыпано заботами! Так в прежние времена присыпали лица пудрой. Каким-нибудь "Лебяжьим пухом". Она помнила, как пудрилась бабушка, давно, очень давно. Ксения понимала: эти заботы не личные, не сердечные. Таких у Катерины нет, потому что они в ее возрасте придают тонус, даже коже. Не важно, какие они, простые или сложные. Работу гормонов не остановить.

— Кое-кто занимается, — попыталась уклониться от ответа Катерина.

— Я никого не знаю? — Мать решила зайти с другой стороны, переключить внимание на себя.

— Ты? — с некоторым удивлением переспросила Катерина. А Ксения Демьяновна порадовалась за себя: что ж, пока не утратила форму. Видимо, сенильная бляшка не выросла на том участке мозга, с насмешкой подумала она, который отвечает за профессиональные навыки. — Как ни странно, да, — ответила Катерина и по-новому взглянула на мать. — Светлана Полякова. Может, помнишь, она приезжала к нам на дачу? Редкий случай — ты тоже была там. — Дочь усмехнулась.

Этот фыркающий звук отозвался в виске Ксении Демьяновны, его заломило. Да, она не часто заворачивала на дачу — такое совпадение.

Мать наблюдала, как оживает лицо Катерины. Она давно поняла то, что недоступно многим, если не большинству родителей взрослых детей. Они обижаются — сыновья и дочери редко говорят с ними о чем-то. Но о чем? Общих тем почти нет. Так найдите, и они тотчас отзовутся. Визит вежливости превратится в осмысленную встречу двух взрослых людей.

— Конечно, помню, — сказала Ксения Демьяновна. — Но я думала, она чистой воды химик-аналитик. Она работала в каком-то традиционном НИИ.

— Все правильно. — Было видно, как охотно говорит Катерина, значит, думала об этом, отметила Ксения Демьяновна.

— С какой стати она занялась препаратом от болезни Альцгеймера? Какие-то знакомые…

— Случайно! — В голосе Катерины она уловила досаду и что-то еще.

Неужели отчаяние? Ксении Демьяновне это не нравилось. Когда это чувство врывается в твое дело, результат его под угрозой. Отчаяние — сигнал, что мозги, даже чистые, без сенильных бляшек, с совершенно здоровыми нервными окончаниями, усмехнулась она про себя, дают сбой.

— Расскажи, — попросила мать.

— У них в институте синтезировали целую группу препаратов. Одно соединение, с которым работала и Светлана, подхватили медики. — Катерина поморщилась. — Я думаю, они увидели в нем сходство с американским такрином. Ты знаешь это лекарство. — Теперь поморщилась мать. — Все говорят, — сказала Катерина, взглянув на лицо матери, — что оно не слишком безобидно. Надвигалась международная конференция в Стокгольме. Там собирались со всего мира те, кто занимается болезнью Альцгеймера. Нашим надо было что-то привезти. Молодая красивая Светлана Полякова поехала и доложила, как надо.

— Понимаю, — кивнула мать. — Хорошо знаю, как бывает. — Она выпрямила спину. — Что дальше?

— А дальше Светлана со своим руководителем… продолжают химичить. — Катерина услышала слово, вылетевшее само собой, засмеялась.

— Но она тебе не конкурент, — заметила мать.

— В общем-то нет. Но я заметила ее интерес… — Катерина помолчала. — А может, мне просто мерещится от переутомления.

— Ты увидела что-то конкретное? — В голосе Ксении Демьяновны слышалась тревога.

— Так, кое-что. — Дочь пожала плечами.

— Говори, — потребовала мать.

— К нам слишком часто приходит ее лаборантка.

— Она что-то хочет? О чем-то спрашивает?

— Если спрашивает, то не меня.

— Твоих сотрудников, — поняла Ксения Демьяновна. — На твоем месте я бы насторожилась. Поговори с профессором Назаровым.

— Сказать ему, что у меня тоже начались глюки? — Катерина рассмеялась.

— Думаю, никаких… глюков. — Мать произнесла это слово впервые. Поморщилась. — От самого слова во рту так же кисло, как от слова "клюква", — призналась она.

— Правда? Не замечала. — Катерина с интересом посмотрела на мать.

Мать продолжала:

— Когда напряжение слишком велико, повышается градус… догадливости. Это слово верно по сути. В таком сжатом состоянии ты видишь то, чего не заметишь в обычном. Помнишь, дядя Миша носился со своими зонами — аномальными, сакральными? Он говорил, что все дело в электромагнитных полях Земли.

— Ага, а если себя считать подобием Земли, то…

— Ты смеешься, Катерина. Но сходство есть. Не смотри на меня так, сейчас я в норме. Твое лекарство работает.

— Правда! — Катерина подскочила радостно, по-детски.

— Оно не только мои мозги приводит в порядок. Коллеги по Дому скажут тебе то же самое. Ты молодец, Катерина. И знаешь, почему еще?

— Почему?

— Я вспомнила про дядю Мишу, и тут же на ум пришла его формула.

— "Найти свое дело и своего человека"? Ты про нее? — спросила Катерина. — Я думала, мама, что тебе смешно было его слушать.

— Может, было. Но потом я поняла, как он прав. — Она молчала, чувствуя на себе взгляд дочери. Катерина хотела задать вопрос, но не решалась. Ксения Демьяновна предполагала о чем. Не о деле, всем ясно, профессор Улановская при своем успешном деле. О человеке. Катерина наверняка хочет знать, не был ли якутский взрыв последней попыткой найти своего человека.

Ксения Демьяновна не собиралась обсуждать свою жизнь.

— Ты нашла свое дело, Катерина. Осталось найти своего человека…

Потом, снова прокручивая тот разговор, Ксения Демьяновна уловила то, что упустила тогда. А ведь Катерина вздрогнула при слове "человека".

Ксения Демьяновна вот так же ворочалась в постели после отъезда Катерины прошлым летом. Она не спала до утра, о котором возвестили петушиные крики, ленивое взбрехивание собак.

Выходит, думала она, Катерину все-таки тревожит, что не нашла своего человека. Она пыталась назначить им Игоря. Что ж, может быть, он сыграл бы эту роль, если бы не семейный слом.

Ксения Демьяновна слушала, как с рассветом менялись звуки. В деревне, потом под окном. Гремели фляги — привезли с фермы молоко. Потом запахло хлебом — пекли булочки к завтраку. А когда совсем рассвело, Ксения поняла, что должна сделать.

Не-ет, у нее с мозгами все в полном порядке, даже, может быть, в гораздо большем, чем у тех, кто считает себя абсолютно здоровым. Сенильные бляшки, говорите, доктор? Это они тормозят разум? Может, и тормозят, у кого ума мало.

А если это так, не пора ли кое-кого потревожить? У кого с умом тоже все в порядке? А уж в сообразительности, хитрости, ловкости равных поискать и не скоро найдешь. Кроме нее, конечно.

Ксения Демьяновна улыбнулась, вспоминая о прошлом лете. Конечно, решение пришло не спонтанно, не в тот момент, когда она спустила ноги с кровати, взяла мобильник из тумбочки и вышла из Дома. Она обдумала все, до мелочей. Построила точный план, чтобы ее Вечный Друг ничего не упустил.

И он, похоже, все делает так, как надо.

Они давно не говорили, но, услышав ее голос, он не удивился.

— Привет, Вечный Друг.

— А я только что собирался набрать твой номер, — услышала Ксения Демьяновна. Усмехнулась. Черт лукавый. — Да не ухмыляйся, не надо.

— Я улыбаюсь. От удовольствия, — сказала она.

— Да неужели! — воскликнул он. — А вообще-то так и должна — сиять от радости. Что заброшенный тобой Вечный Друг все еще жив.

— Я на самом деле рада, — сказала Ксения Демьяновна. — Ты не мог не заметить, что я появляюсь всегда вовремя. Когда нужна тебе.

— Сама не знаешь, как вовремя и как нужна. — Он вздохнул. Голос то рокотал, то снижался до шепота, хотя слов сказано немного. Он всегда умел играть интонацией.

— Знаю, — отозвалась она.

— Ты помнишь, какая дата приближается? — спросил он. — Роковой рубеж, если говорить точно.

— Да, — сказала она. — Восемнадцать.

— Как мы поступим? — спросил он. По дыханию, точнее, по тому, что его не было слышно, она догадалась: насторожился.

— Как поступим? — повторила она.

— Кстати, ты где сейчас? — перебил он ее.

— Для данного события это не важно, — ответила Ксения, поигрывая чехлом от мобильника. На нем, как всегда, болтался крошечный веер. Вещица, которую можно принять за брелок. На самом деле это был мобильник для немедленной связи с Вечным Другом. Однажды он настоял, чтобы она взяла его.

— Ладно, — сказал он. — Главное, ты сама догадалась мне позвонить. Обнадеживает.

— Вообще-то я звоню тебе по другой причине. То есть в какой-то мере и по этой. Но главное — не она.

— Говори. Я сделаю все, ты знаешь.

— Нужен муж, — сказала Ксения Демьяновна ровным голосом.

— Давно готов, — быстро ответил он.

— Ты не годишься, — рассмеялась она.

— До сих пор? — Нарочито шумный вздох.

— Я не гожусь. И никогда не годилась на роль жены. По крайней мере твоей, мой Вечный Друг. Но если серьезно, ты можешь меня выслушать?

— А ты как думаешь?

— Думаю, — сказала она.

— Мы можем встретиться?

— Нет, — ответила она.

— Ладно. Говори, какой нужен.

Она рассмеялась, но иначе. Облегченно.

— Надежный. Верный. Понимающий и любящий.

— Гм… — ответил он односложно.

— Да есть, есть такие, — с несвойственной ей горячностью настаивала Ксения Демьяновна.

Они говорили недолго: она давно научилась формулировать мысли, а он — понимать ее с полуслова.

— А еще что? — спросил он.

— Думаешь, этого мало?

— При твоем размахе — сущий мизер. Говори, что еще.

— Тогда… Нужен успех.

— Неслабо, — фыркнул он.

— Да нет, — сказала она. — Успех подготовлен, его нужно об-ра-мить. — Она засмеялась.

— Принято. Мне нравится, как ты говоришь. Ты не изменилась.

"А вот тут ты ошибаешься, мой Вечный Друг, — вздохнула Ксения, опуская аппарат в карман пижамы. — Изменилась, да еще как". Дело не в болезни, которая вытолкала ее из Москвы сюда, на берег еще робкой Камы — к самым истокам, а в том, что произошло в ее мозгах.

Да, в мозгах, даже не в голове, а именно в них. Кто бы мог подумать, что женщина во цвете лет, профессор-этнограф Ксения Демьяновна Улановская-Веселова, получит диагноз, который ставят ветхой старушонке! Душа не соглашалась. Неужели, думала Ксения, ее прегрешения так необъятны, что наказание за них столь сурово? А если на самом деле причина в том, что она виновата, тогда она должна искупить свою вину. Она знает, перед кем. Сначала перед Катериной.

Сейчас, мысленно вернувшись в прошлое лето, она испытывала что-то похожее на гордость за себя. Она кое-что сделала и была довольна собой. Предстояло довести до конца весь план. Кстати, исполнитель очень увлекся.

Она посмотрела на часы. Скоро полночь. Если все так, как она думает, то Катерине должны вот-вот позвонить — вчера, сегодня, завтра. А она позвонит ли сюда, встревоженная? Она поморщилась. Лишняя тревога, да… Но иначе не закрутятся колеса машины, которая примчит дочь к успеху. К нему теперь пешком не ходят, жизни не хватит. Времена Ломоносова прошли.

Наконец Ксения Демьяновна заснула.

Утром, у дверей в столовую, ее окликнула сестра Мария:

— Ксения, звонила дочь.

— Когда? — быстро спросила она.

— Когда вы поехали к куклам. Я сказала, что с тобой все хорошо.

Ксения кивнула:

— Благодарю, сестра.

5

Катерина сидела на диване, нажимала на кнопки пульта. На экране телевизора прыгала чужая жизнь. Люди, события, не имеющие к ней никакого отношения. Как и само занятие. Но в компьютер она не могла смотреть, опасаясь, что в тревоге нажмет не то и ей станет еще хуже.

Она пыталась отвлечься, успокоить себя. Конечно, если доктор Верхотин повез всю компанию в кукольный театр, то все не так плохо, в сотый раз твердила она себе.

Скорее бы прошла ночь, торопила она время. Вот если бы поехала к Вадиму, то она бы пролетела в один миг.

"Куда?" — ахнула Катерина. Эта мысль прилетела с экрана, не иначе, где в страстных объятиях душили друг друга двое.

С какой стати ей ехать к Вадиму! Свои проблемы каждый решает сам, разве не это ее главный принцип с некоторых пор?

Чтобы избавиться от глупых мыслей, Катерина выключила телевизор и решила лечь спать. Может, выпить от бессонницы? У матери что-то было, думала она, направляясь в кухню. Капли Морозова. Катерина выпила и легла.

Но сна ни в одном глазу. С непривычки или из осторожности налила мало, или они на нее не действовали.

Она видела перед собой доктора Верхотина — большеголового мужчину с седым ежиком, который по цвету сливался с корой старых берез. Эти березы в компании с елками и соснами окружали усадьбу, в центре которой высится и ширится деревянный дом.

Доктор Верхотин, он же хозяин Дома на Каме, куда она отвезла мать, прежде работал в областной больнице, в отделении неврологии. Наблюдая страдающих болезнью Альцгеймера, их родных — несчастных людей, беспомощных перед этой, казалось бы, беспричинной болезнью, он решился изменить свою жизнь и их — тоже.

Катерина заметила, что деревенские родовые дома наследники все чаще используют для дела. Если, конечно, нет необходимости оставлять выросшим детям квартиру в городе, а самим уезжать в дедов дом, тем самым освобождая поле жизни для нового поколения.

В деревенских домах устраивают охотничьи и рыболовные базы, приюты для сборщиков ягод и грибов. Но доктор Верхотин удивил всех окрест: устроил лечебницу, которая по своей сути община для больных. Он не сам придумал этот вариант.

— Западные и американские доктора раньше нас поняли, что такие, как ваша матушка, нуждаются в общении с себе подобными. Им необходима компания своих людей.

Катерина кивала. Она и сама додумалась до этого, наблюдая за матерью. Не только додумалась, но и дочиталась. Она изучила работы по медицине и психологии, желая понять, что такое болезнь Альцгеймера на самом деле.

Доктор Верхотин привел дом в полный порядок, но при этом не потревожил ни один калиновый куст. За многие десятилетия кусты так сильно разрослись, что когда они в цвету, дома не видно, все белым-бело. А осенью красным-красно от ягод.

На севере дома строят иначе, чем в центральной полосе. Здесь под одной крышей и жилые комнаты, и сарай, и хлев, и сеновал. Только баня за пределами, на самом берегу реки. Чтобы окунуться после парилки.

Когда появились первые "поселенцы", физически вполне крепкие люди, Верхотин купил двух свиней, кур, уток, двух коз и одного козла. Обитатели дома ухаживали за ними, кормили, выгуливали. Животные стали для них осязаемой частицей нормальной жизни.

Родственники больных платили за содержание в этом доме. Катерине доктор предложил расплачиваться по-другому — привозить лекарства. Она еще только искала свой препарат, поэтому привозила другие, причем не только для матери. Она покупала их дешевле, чем они обошлись бы доктору. А потом Катерина привезла свой препарат, на пробу.

Когда Катерина впервые увидела белый сад и горьковато-кислый аромат, казалось, заполнил все поры тела, ей захотелось с головой зарыться в кусты, спрятаться, не смотреть на тех, кто сидел в беседке. Так больно, так сладко на душе. Доктор говорил, усмехаясь, что горечь ягод спасает от девяноста девяти болезней. Но болезнь его подопечных — сотая.

В прошлом году, тоже в июне, Катерина с матерью сидели в саду, и мать, в который раз, рассказывала о том, что случилось в ту ночь… в том месте… с тем человеком… От которого мать родила брата Федора.

— Это было как землетрясение, — шептала мать.

Похоже на правду, соглашалась Катерина. Болезнь матери — не результат ли той ночи? Тектонический сдвиг в мозгах, который произошел по неизвестной причине, считала Катерина, усилили беременность и поздние роды. Мать родила Федора в сорок два года.

Но чем больше Катерина думала о первоначальной причине болезни, тем чаще думала: не попала ли мать в аномальную зону с тем мужчиной?

Она нашла это место на карте дяди Миши — судя по всему, место неземного счастья матери. А в таких местах, как она знала от дяди Миши, действуют мощные электромагнитные поля. Они, утверждал доктор Альцгеймер еще в начале прошлого века, могут подтолкнуть к гибели нейроны головного мозга.

Ее лекарство не должно допустить развала в голове матери и таких больных, как она. Что она называет развалом? Необратимый процесс, когда уменьшается объем мозга, атрофируются извилины коры, изменяется белое вещество полушарий. Мудрый доктор Альцгеймер предупреждал, что если не лечить в самом начале, то происходит самое страшное для больного и окружающих — разрушение психики. Ее препарат должен задержать развитие болезни.

Доктор Верхотин обрадовал в прошлый раз:

— Ваша матушка, похоже, почти готова вернуться в прежний мир.

Слова доктора, если честно, испугали ее. Катерина привыкла к своему образу жизни, сжилась с тревогой за мать, которая в какой-то мере даже утихла, переложенная на доктора. А если мать вернется, то днем и ночью она будет искать у нее признаки нездоровья. Даже в самых простых словах, на которые не обратила бы внимания до болезни. Иногда ей становилось страшно за себя: она что же, не хочет, чтобы мать вошла в норму? Катерина не отвечала себе на этот вопрос, она гнала его.

Казалось бы, что особенного сказала мать, когда они сидели под калиной?

— Посмотри, — сказала Ксения Демьяновна, указывая на гроздья. — Раскуси калину, ты увидишь, что у косточек форма идеального сердца. Поэтому калину назначили символом супружеского счастья.

Если бы это сказал кто-то другой — ничего особенного. Но… Куда девать свою настороженность и подозрительность?

Она искала в себе то, что могло бы убедить: мать рассуждает здраво. Нашла: мать рассуждает здраво, потому что ее препарат работает.

Но если так, то ее препарат не может дать сбой!

Лежа без сна, Катерина осматривала дом, комнату матери. Снова увидела доктора Верхотина с его насмешливой улыбкой. Как ей повезло, что она узнала о нем!

6

Вадим разглядывал миниатюрную копию испанского веера. Как он хорош! Кто подумает, что это не произведение прикладного искусства, а утилитарная вещь — способ быстрой связи с Микульцевым?

"Как это странно!" — усмехнулся он. Трудно поверить, что чувство давней вины Дмитрия Сергеевича всему причина. Он давно уже не тот доверчивый парнишка, только что вышедший из университетского сообщества, который подвернулся под руку Микульцеву.

Морские глубины с тех пор он познал, изучил. Если говорить без ложной скромности, то много раз нырял и в человеческие глубины. В них многое удивляло, многое поражало. Но и радовало тоже.

Он подкинул веер, невысоко, поймал и стиснул в руке.

Почему мобильник в виде веера? Потому что он — Микульцев, вот почему. Иногда, казалось Вадиму, из-под маски немолодого Микульцева выскакивает как черт из табакерки мальчишка. Живет в нем и не взрослеет. Придумывает что-то, а взрослый Микульцев осуществляет. Фантазирует, а взрослый Микульцев воплощает в реальность. Придумывает рискованный трюк, а взрослый Микульцев исполняет. Но по своей опытности знает, какой толщины батут бросить под себя на всякий случай.

— Знаешь, как говорили мои далекие венесуэльские предки? Да-да, у меня есть и такие, — однажды сказал ему Дмитрий Сергеевич. — На самом деле человек движется к мудрости, а не к старости. Только не все замечают это. В своих льяносах — так называется там то, что в Африке саванной, — пояснил он на всякий случай, — мои деды осенью собирали в стада диких лошадей, коров, быков. Чтобы клеймить своим клеймом. Скажите, Вадим Андреевич, сколько надо мудрости — направить животных так, чтобы они оказались в твоих коралях? Главное, — Микульцев щурился, — создать коридор, по которому к тебе придет то, что надо. Тут без мудрости никак. Это вам говорю я, старый жулик. — Ему нравилось называть себя так. Мальчишка снова вылез наружу.

Чистая правда, чтобы направить кого-то к себе, нужно создать коридор, по которому он придет, не промахнется, согласился Вадим. Разве не так поступил Микульцев с ним много лет назад?

То, что он испытал после того, что открыл ему Дмитрий Сергеевич за сигарой в темной комнате, он не назвал бы отложенным страхом. Страха нет, но досада — определенно. Впрочем, испугаться есть чему. Как повернулась бы его жизнь, если бы на таможне открыли коробки? Едва ли они были с кубинскими сигарами.

Вадим задержал дыхание, ожидая реакции собственного тела. Но по спине не побежали мурашки, хотя лопатки приготовились дернуться, чтобы сбросить их.

Значит, страха нет. Это точно, он узнал бы это чувство. Потому что испытывал его, спускаясь в океан. При всяком погружении есть доля вероятности не вернуться.

Снова покрутил веер. Он стал теплым. Интересно, подумал Вадим, сколько таких вееров заставило Дмитрия Сергеевича раздарить чувство вины?

Он усмехнулся. На самом деле чувство вины недостаточно точно оценено в обиходе, если оно способно мучить даже таких людей, как Микульцев.

А у него самого как? Оно руководило им когда-нибудь?

Вадим все еще был в костюме и галстуке. Пора переодеться, подумал он, выловив взглядом джинсы, которые расслабились в кресле. Он в спешке "усадил" их туда.

А это удобно — жить одному. Никакого стороннего глаза. Жена гоняла его, как щенка, который, играя, разбрасывал вещи по всей квартире. Он отбивался, поначалу успешно — помогала пылкость желаний.

Потом устал, его одолевала скука — наблюдать изо дня в день, как она расставляет и раскладывает все по местам. Вадим привык относиться к порядку иначе — определить главное для себя и подчинить ему все остальное. Для него таким главным делом были экспедиции. А все, что между ними, — пауза.

— Ты снова не убрал свои вещи… — ворчала она, собирая по всей квартире носки, брюки, тапки…

Было время, когда хватало поцелуя, чтобы унять ее раздражение. Но скоро Вадим понял, насколько откровенно они не совпадают в главном. Он торопился в море.

Если честно признаться, возвращаясь домой, всякий раз надеялся найти не ее, а записку. Ему хватило бы двух слов: "Прощай. Ухожу".

То, что она чужой человек, Вадиму стало ясно довольно скоро. Она работала процедурной сестрой в больнице — Вадим попал в инфекционное отделение: его укусил клещ в подмосковном лесу. Никакого энцефалита не нашли, но в больнице продержали. Причиной их романа, как он понимает теперь, стали безделье, молодость, весна… Он сделал ей предложение, а после выписки они приехали в эту квартиру вместе.

Может быть, именно чувство вины не позволило ему сбежать из брака в первый год. Но он сбежал — из дома, в экспедицию. А потом в другую.

Много раз ему хотелось сказать жене правду. А сколько раз Дмитрий Сергеевич собирался сказать правду ему? Он заманивал его в клуб, угощал сигарами, готовясь к признанию?

Вадим поднес к глазам крошечный веер, всмотрелся в райских птиц. Что они, эти птицы, для хозяина клуба? Обещание рая за праведные поступки? Или стремление обрести нечто, чего еще нет у него, но хочется? А может, унестись куда-то от надоевшей реальности?

Не угадать ему.

Вспомнив о бывшей жене, Вадим удивился — а ведь то, что он проделал, тоже было в угоду чувству вины. Его жена, понял он, из тех женщин, которые твердо верят: если не складывается жизнь с мужем — ищи соперницу. Объяснить ей, что они по своей сути чужие навсегда, не получится.

Поэтому, чтобы обойтись без скандалов, Вадим решил: "Хочешь соперницу? Получи". Ночами, полагая, что он спит, жена тихо вставала и шла к столику, на котором он оставлял свой мобильник.

"Я надела сегодня твой подарок. Все просто рухнули. Золото потрясающее".

"Хочу быть финансово независимой, мой любимый. Поэтому твое предложение мне не подходит".

"Я знаю, как сделать тебя финансово независимой".

Эти послания он отправлял себе с рабочего мобильника.

— С меня хватит. Я ухожу, — сказала ему однажды утром жена. Ее глаза горели. — Вы все идиоты. Вы, мужики, думаете, что бабы без мозгов и никогда ничего не узнают!

Он пожал плечами:

— Это твое решение.

— Да, мое!

Глядя на нее, он вспомнил, как знакомый антрополог уверял, будто женщины произошли от добрых и спокойных макак, а мужчины — от шумных и злобных бабуинов. Кто ему поверил бы сейчас? Его жена фурией металась по квартире, швыряла вещи в чемодан на колесах, с которым приехала к нему. Она колотила посуду, приговаривая:

— Вот тебе! Пей чай со своей финансово независимой сучкой!

Вадим видел шторм в океане, попадал в него и остался жив. Останется и после этого, не сомневался он. Живой, свободный.

Никогда больше он не совершит опрометчивого шага вроде этого, обещал он себе. Как мудро он поступил: не согласился завести ребенка. Она хотела, требовала. Но Вадим понимал, что с этой женщиной он не останется. Надо признать, думал он, что соединение двоих из разной социальной среды чаще всего грозит разводом. Опыт жизни, манера жизни, выбор того, что должно стать главным, — все заложено до рождения. У него будут дети, обязательно, но с равной ему женщиной.

Когда жена успокоилась, Вадим сказал:

— Я уезжаю в экспедицию. У тебя есть время переехать без хлопот.

Вадим ушел в море с легким сердцем, на этот раз он мечтал о том дне, когда вернется. Откроет дверь квартиры — и там не будет ни-ко-го!

В конце прошлого лета, когда он возвращался в Москву, его попросили взять с собой рыбок для зоопарка. Вот эти рыбки познакомили его с Катериной Веселовой.

Вадим чувствовал, как всякий раз напрягаются мышцы на спине, когда он думал, что мог отказаться, не взять их. Это значит, он никогда бы не увидел Катерину.

Но он взял. Рыбки ехали в пластиковом контейнере. В него, как объяснили Вадиму, положено немного цеолита, чтобы удалить аммиак, который выделяют рыбы во время перевозки. Для их безопасности. Две трети воды — из того же аквариума, в котором они жили, и одна треть — свежей. Во время полета, наставляли его, можно снять крышку и впустить свежий воздух.

Вадиму было непросто убедить служащих аэропорта Гаваны, чтобы его впустили в самолет с таким количеством воды, по правилам разрешено сто пятьдесят миллилитров на пассажира, не больше. Но сообразительность выручила.

— Посмотрите, сколько здесь особей? Посчитайте этих пассажиров. Поделите на их число количество воды. То-то же. — Все смеялись. — Меньше, чем положено…

Вадим дернул узел галстука, освобождая шею. Снял через голову, бросил на диван. Следом полетела рубашка, от которой пахло сигарным ароматом. Наконец он вылез из костюма, надел джинсы, футболку, вышел на балкон. Кремлевские башни сияли, автомобили гудели так же густо, как днем. Внезапная печаль сдавила горло. Как жаль, что насчет завтра Катерина сказала "нет".

А потом ударил церковный колокол, Вадим вздрогнул и выпрямил спину. Ему захотелось ощутить каждый позвонок.

Он стоял и считал удары. Двенадцать.

Коридор, говорил Микульцев? Надо создать коридор, чтобы тот, кто нужен тебе, вошел через него? Интересная мысль…

7

Катерина открыла глаза, пытаясь понять, где она. Капли, похоже, подействовали, она спала. Но вкус во рту, тяжесть в висках — нет, этот продукт не для нее.

Она поморщилась. Сегодня воскресенье, догадалась наконец. Значит, должна починить машину. Вчера все-таки позвонила своему механику.

Зазвонил телефон, она взглянула на часы. Семь утра. Кто это? Вадим? Доктор Верхотин?

Она выскочила из постели, схватила трубку.

— Привет. — Катерина узнала голос механика. — Мне приснилось, — в своей привычной манере начал механик Толя, — что тебе надо взять второй брелок сигнализации и лететь, в чем бы ты сейчас ни была, ко мне. — Он сделал паузу. Но, не дождавшись специфической женской, как он это называл, реакции, уже серьезно закончил: — Приходи в гараж. Я уже здесь. Сдается мне, все дело в брелочке.

Катерина вскочила, быстро оделась. Если бы на самом деле так! Она вынула из тумбочки второй брелок, с красной точкой на боку, который, как ей объясняли в автосервисе, главнее первого.

Механик Толя прохаживался возле ее бокса, за ним вышагивал Филимон, но пес хитрый и срезал углы. Хвост-мочалка создавал иллюзию солидной точности повторения.

— Привет всем, — поздоровалась Катерина. Громыхнув ключами и навесным замком, открыла гараж.

— Давай брелок, — скомандовал Толя. — Оба, оба давай. Садись за руль.

Машина отозвалась на главный брелок тотчас, будто не она каталась на эвакуаторе-"бычке" за большие деньги.

— Вот чертовка, — проворчала Катерина.

— Про кого это мы? — ухмыльнулся Толя в светлые усы. Потом погладил такую же светлую бородку и сказал: — Могла бы догадаться, ученая мышь.

— Это я — мышь? — Катерина уронила руки на колени и упала на спинку кресла.

— Все бабы за рулем — ученые мыши, — упрямо повторил он.

Филимон гавкнул.

— Поддерживает мужское мнение, слышишь? Вас научили рулить, вот вы крутитесь у нас под носом. А думать за вас всю ночь мы должны.

— Ага, не ученые, но природно одаренные коты, — фыркнула Катерина. — Можно подумать, ты ночь не спал.

— Не спал. Ну как можно, думал я, чтобы машина ни с того ни с сего завыла? Воют от чего? От тоски.

— О чем же она тосковала? — Довольная Катерина подчинилась его манере и охотно кидалась словами.

— О мужской руке, вот о чем, — фыркнул Толя.

Филимон тоже фыркнул.

— Ну, Филька, ты просто оборотень, — рассердилась Катерина. — Только без погон. Со мной наедине такой милый, а при нем просто… обезьяна какая-то.

— За обезьяну ответишь, — предупредил Толя. — Наличными.

— Сколько? — спросила Катерина с готовностью.

— Филе на молочко, — бросил он, ухмыльнувшись.

— А я думала, на пиво, — фыркнула Катерина, передразнивая обоих.

Толя пожал плечами:

— Можно и на пиво. Он поделится… — кивнул на Филю.

— А если серьезно, — Катерина вышла из машины, тронула его за рукав, — ты мне так помог… Представляешь, я бы сейчас потащила эту "козявку" снова верхом на "бычке" в сервис.

— Кать, да ничего не надо. — Толя улыбнулся. — Помочь тебе, сама знаешь, всегда приятно.

Она покачала головой, вынула бумажник из кармана куртки.

— Возьми. Мне тоже приятно.

— Ладно. — Он засунул бумажку в карман. — Ты бы покаталась сегодня. Если что не так — звони. Прилечу на крыльях.

— Спасибо.

Катерина выехала из гаража, сама не зная, куда поедет, но повернула в сторону Центра. Она давно заметила, что за рулем отключается от всех мыслей. Только дорога и машина.

Она слушала привычный ровный гул двигателя, он перекрывал все звуки обыденной жизни. Внезапно увидела серую скалу кинотеатра "Ударник". Что ж, автопилот в голове знает свое дело.

С тех пор как они переселились на Юго-Запад, Катерина приезжала в Замоскворечье погулять. Чаще — когда надо взбодриться. Точно так же поступал дядя Миша, самый главный человек в их нестандартной семье.

Из большой семьи Соломиных к началу тридцатых годов прошлого века осталось двое — старший Михаил и младшая сестра Варвара, бабушка Катерины. Дядя Миша говорил, что время пронеслось над Соломиными как эпидемия.

Он выучился геологии в Праге еще до революции, работал в Боливии, вернулся в Россию тридцатилетним мужчиной, профессиональным геологом, ценителем сигар и рома. Сестра Варя, как потом поняла Катерина, служила главной причиной возвращения в страну, которая стала такой не похожей на ту, из которой он уехал.

Теперь-то она знала, что дядя Миша всегда любил Варю совсем по-другому, но верность семейной тайне не оставляла никакой надежды. Его родители взяли девочку-сироту младенцем, когда ему исполнилось одиннадцать лет.

Он влюбился в нее со всей страстью. Так влюбляются во что-то запретное, недоступное. А потом случилось то, что можно объяснить лишь наказанием свыше за греховные мысли, как рассказывал он Катерине перед своим уходом.

Выстрел в боливийском болоте навсегда лишил Михаила возможности желать женщину. Причину странной дуэли не могли понять оба противника, когда рассеялся пороховой дым, а доктор перевязывал рану. Все видимые поводы казались слишком мелкими для ссоры.

Позднее старый боливиец-геолог объяснил: место, где с ними произошло несчастье, люди знают и обходят стороной. Попадая туда, человек утрачивает власть над собой.

Подобных мест на Земле немало, их называют аномальными зонами. С тех пор Соломин многое узнал о таких зонах и о противоположных им по свойствам — сакральных, местах силы. Они тоже есть всюду на Земле.

— Искусство жизни состоит в том, — говорил он Катерине, — чтобы пройти по местам силы и не вступить в аномальную зону.

Этот была вторая формула жизни дяди Миши. Она запомнила и ее тоже.

Когда Михаил Александрович вернулся в Россию, он обнаружил, что сестра Варя вышла замуж за молодого человека, Демьяна Улановского. Михаил помнил мальчика с соседнего хутора. Его отец был кузнецом, и сын тоже. Варя показала брату виртуозно выкованный букет, в котором он узнал их семейные цветы — астры. Мать Михаила всегда говорила, что эти цветы для того и придуманы, чтобы заморочить голову. Что ж, знал молодой Демьян, чем покорить Варино сердце.

Но Михаил приехал из Москвы к сестре на хутор под Могилевом не просто в гости. От сведущих людей он узнал, что готовы списки зажиточных семей — их должны вот-вот отправить в Кемеровскую область. Он понимал: лучше стать добровольными переселенцами в Сибирь, чем оказаться высланными туда же.

Он увез сестру Варю с мужем в Якутию, где ему самому предстояло искать каменный уголь.

Соломин топтал сапогами тайгу, помнил о зонах печали и искал зоны радости. Местные люди рассказывали о "долинах смерти", о "ведьминых болотах". Их боялись, ими пугали. Уже тогда Михаил Александрович начал составлять свою карту. Он часто бывал у сестры, убеждая себя, что любить ее душу — это не грех.

Демьян Улановский погиб в первый год войны. Михаилу в самом начале войны предложили отправиться в эвакуацию в Среднюю Азию, но он попросил снова послать его в Якутию. Он был уверен, что в тайге скрыты еще более мощные залежи каменного угля, чем уже найденные. До конца войны он жил в Якутии, помогая и поддерживая овдовевшую сестру Варю, чувствовал себя главой семьи.

После войны ему предложили работу без утомительных экспедиций. Он согласился. Поселился в доме в Замоскворечье, ему понравился район со старыми уютными домами в стиле русского барокко. Квартира показалась слишком большой для одного. Он звал сестру переехать к нему, но она попросила о другом. Двое старших сыновей хотели стать моряками. Михаил Александрович хлопотал, мальчики отправились учиться во Владивосток. Дочь Ксения училась в школе, собиралась стать этнографом.

— Твоя матушка была своенравная особа, мягко говоря, — морщился Михаил Александрович. — Мы с Варюшей думали, что она и замуж-то никогда не выйдет. Отроковицей твердила: "Буду как дядя Миша — он ничем и никем не связан. Женат на своей геологии". "Но этнография — женского рода, — говорил я Ксении. — За нее нельзя выйти замуж".

А потом сестра Варвара привезла Ксению в Москву. Теперь они жили втроем в квартире Михаила Александровича.

Мать Катерины, Ксения, окончила исторический факультет, на практику полетела в Якутию. Она знала якутский язык, обычаи народа; ее дипломная работа, восхищались на кафедре, почти готовая диссертация. Ксения поступила в аспирантуру. Все шло так, как она хотела.

Ксении было за тридцать, когда она снова поехала в Якутию. Михаил Александрович дал ей копию своей карты, предупредил, чтобы она, разъезжая по таежным селениям, сверялась с ней. Побывать в аномальной зоне опасно — не знаешь, чем отзовется и когда.

В той поездке Ксения познакомилась с Павлом Веселовым, биологом из Новосибирска. Роман получился космический — это слово стало обиходным в то время. Заехав за вещами в Москву, Ксения улетела в Новосибирск. Там родилась Катерина. А через два года Павел, после еще одной экспедиции в Якутию, умер. От странной болезни.

Михаил Александрович рассказывал, что когда Ксения вышла замуж, он не мог поверить.

— Знаешь, Катерина, я потом понял: если бы Павел не был сиротой, она бы не вышла замуж. Догадываешься почему? — Катерина молчала. — Она ни с кем не могла бы ужиться, кроме себя. Эгоцентричная от рождения. Причем делала все, чтобы оставаться такой, какая есть.

Ксения с маленькой Катериной вернулись в Замоскворечье, к Михаилу Александровичу. Ему исполнилось семьдесят семь лет, но он еще был крепкий. Накануне их приезда он отказался от должности консультанта в геотресте, поселился на даче. И много думал.

Мать рассказывала, что однажды он позвал ее к себе в комнату, раскрыл карту. Они вместе прошлись по ней.

— Похоже, — сказал он, — твой недолгий муж побывал в аномальной зоне.

К этому времени у Михаила Александровича уже оформилась идея — почему именно это место стало патогенным. Ему не терпелось проверить. Посмотреть со стороны — староват для экспедиций. Но он знал, что поедет.

Михаил Александрович поехал в Якутию, обнаружил не только то, что эта зона на самом деле аномальная. Он понял, по какому признаку можно найти обширные пласты каменного угля.

Катерина помнит, как вся семья праздновала успех.

— Понимаете ли, — говорил он, дирижируя самому себе геологическим журналом, в котором опубликовал свое открытие, — внутри пластов возникает подземный пожар. Он может стать причиной появления "мертвой зоны". Сейчас объясню. При горении угольного пласта на большой глубине выделяется углекислый газ. Он невидимый, без запаха, человек, не чувствуя его, вдыхает и умирает.

Соломину дали в геотресте премию, на которую он сделал новые ворота для дачи. Чтобы отметить событие, позвали соседей — семейство молодого коллеги Михаила Александровича по тресту, Виктора Николаевича Зацепина.

Коллега-геолог восхищался проницательностью Соломина, охотно рассказывал о своих экспедициях. Он хотел взглянуть на карту, но Михаил Александрович уклончиво отшучивался — не готова для обнародования.

Мать Катерины в то время готовилась к защите докторской диссертации. После смерти мужа она вообще не смотрела на мужчин, а только работала, работала, работала…

А потом слетала в Якутию, через положенный срок родился Федор.

Бабушка умерла внезапно, осенью. Упала на даче, среди астр. Обширный инфаркт. После ее смерти дядя Миша прожил два года. В сезон, когда цвели астры, он слег в больницу. Букеты из сада стояли на тумбочке, всегда свежие. Но таких букетов сменилось всего-то шесть. Он ушел тихо, спокойно…

Катерина помнит, как они с матерью посмотрели друг на друга, узнав о его смерти. Будто впервые увидели по-настоящему.

— Ну вот, — сказала мать. — Что у нас дальше? — Пристально оглядела дочь. — У нас дальше теперь все по-другому.

Катерина кивнула. Но никто из них не мог предположить, насколько по-другому.

Катерина училась на химическом факультете МГУ. Она водила Федора в школу и забирала домой. Когда однокурсники звали ее в кафе или ночной клуб, она говорила:

— У меня ребенок.

К новости относились по-разному. Она замечала горящие взгляды и, напротив, немедленно гаснувшие. Ей было смешно.

Жизнь матери не слишком изменилась. Она так же летала в экспедиции, сидела в библиотеках, читала лекции в разных городах. Денег, которые она зарабатывала, вполне хватало.

Но когда Катерина училась на третьем курсе, с матерью что-то случилось. В кресле без движения сидела погасшая, с пустым лицом, немолодая, если не сказать старая, женщина. Мать ничего не хотела, она смотрела в одну точку, но не говорила, что видит там. Не читала, никому не звонила. Казалось, она с трудом узнавала Катерину и Федора.

Если что-то произносила, то от ее слов у Катерины бежали мурашки по телу.

— Посмотри, там олени… — Мать поднимала слабую руку и указывала на книжный шкаф.

— Мама, это моржовый клык. Ты сама привезла его из Якутска. Помнишь, тебе подарили? На нем вырезаны и олени тоже.

Она старалась говорить как можно спокойнее, как с ребенком.

Наконец Ольга Петровна, любимая подруга бабушки, сказала, что по всем признакам у матери болезнь Альцгеймера. Что удивительно, добавляла она, поскольку это болезнь глубоких стариков.

Временами, когда матери становилось лучше, она шутила, что гордится компанией, в которую попала, — американский президент Рейган болел такой болезнью.

Но чем больше о болезни Альцгеймера узнавала Катерина, тем страшнее становилось. От нее нет лекарств, врачи во всем мире ищут, но мало что нашли.

Бывали дни, когда мать возвращалась из своей странной жизни в обычную. В один из таких дней она попросила Катерину дать ей карту Михаила Александровича, в которой он отмечал зоны счастья и несчастья.

Ксения Демьяновна долго рассматривала ее, а потом сказала:

— Гм… я побывала в "деревне счастья". Похоже, там время бежит быстрее. Значит, на самом деле мне сейчас гораздо больше лет. Ничего удивительного, что болезнь настигла меня. Ты знаешь, сколько мне лет на самом деле? — Катерине стало не по себе от вопроса, но она подняла глаза на мать, стараясь скрыть ужас, охвативший ее. — Я думаю, где-то под девяносто.

Катерина кивнула. И решила, что пора поговорить с Алексеем Ивановичем Назаровым, давним другом дяди Миши.

Он положил Ксению в клинику, сам провел обследование.

— Я должен тебе объяснить, — сказал он, — что происходит в голове твоей матушки. При болезни Альцгеймера в структуре головного мозга происходят изменения. Появляются сенильные бляшки. Это маленькие участки окрашенного в темный цвет вещества, которые частично являются разрушенными нервными окончаниями. Печально, но это так, — добавил профессор. — Кроме того, в нервной ткани возникают мелкие полости, что свидетельствует о дегенерации клеток.

Он смотрел на Катерину, ожидая увидеть что? Страх, ужас? Но он увидел озабоченность.

— Все это выявлено под микроскопом. Не у нее, нет. — Он покачал головой. — Образец ткани мозга можно взять у пациента только после смерти. Не пугайся, от этой болезни быстро не умирают. Шведы, по-моему, сумели сделать снимок у живого больного, но это очень дорогая процедура. Такая установка есть только у них, и только опытная. Но они подтвердили то, что мы знаем: все несчастья происходят от недостатка ацетилхолина в головном мозге, — объяснил Алексей Иванович.

— Вы согласны, Алексей Иванович, что причиной может быть недостаточное количество ацетилхолина в головном мозге? — спросила она.

Профессор быстро посмотрел на нее.

— Ты уже знаешь об этом? — Его лицо покрылось тысячью морщин, они были всюду: на лбу, на щеках, под глазами.

Катерине показалось, что они даже на мочках ушей. Но морщины нисколько не портили его. Напротив, придавали лицу мягкую подвижность.

— Значит, ты читала и о такрине?

— Читала, — сказала Катерина. — Этот препарат повышает доступность ацетилхолина для ткани мозга. Наступает временное облегчение. Больной становится более активным, живым. Не впадает в детство, интересуется окружающим миром, а не только физиологическими отправлениями.

Он расхохотался:

— У тебя прекрасная память, Катерина. Ты слово в слово цитируешь мою статью.

Она кивнула:

— Да, я читала все, что смогла найти.

— Я хочу, чтобы ты сосредоточилась на препарате, который годился бы для профилактики болезни. Главное — сохранить основную массу нейронов головного мозга.

— Стало быть, наша задача — найти препарат, который повысит доступность ацетилхолина для ткани мозга, — сказала Катерина. — Я готова работать у вас.

— Прекрасно, ты химик, почти с дипломом. Прошу! — Он указал ей на стол в лаборатории. — Если найдешь лекарство от этой болезни, мир будет носить тебя на руках! — Он засмеялся. — Как носил тебя когда-то наш Миша…

Катерина перевелась на вечернее отделение и работала в Центре у Назарова. Довольно скоро обратила внимание на вещество под названием "галантамин", которое можно получить из некоторых растений, а не только синтезировать из неорганических веществ…

Но почему она думает об этом сейчас? За рулем, одернула она себя. Понятно, какое место, такие мысли. Но если она, не давая себя отчета, приехала в прежние места, она прогуляется по ним. "Наберется сил у места силы", — всплыл в голове каламбур, сочиненный дядей Мишей.

Катерина повернула на набережную.

Все менялось в этом районе с такой быстротой, что она встревожилась: а стоит ли их дом на прежнем месте?

Стоит, облегченно вздохнула. Но тут же глаза сами собой обратились поверх его крыши: а другой дом… стоит?

Но почему он-то исчезнет? Он моложе ее дома, из него не собираются делать конторы. Там, наверное, спит бестревожным сном Вадим. Квадратные часы на столбе показывали без двадцати девять.

Катерина знала, где поставить машину. Вадим показал, когда она приехала к нему в первый раз. Она вкатилась в глубь дворов, втиснулась между серым тентовым УАЗом и "десяткой".

Нажимая на брелок, Катерина ощутила напряжение в пальцах. Сработает? Но брелок с красной точкой на боку вел себя по-джентльменски.

"Ты что же, — укорила она себя, — на самом деле собираешься увидеть Вадима?" Потом вспомнила его вчерашний голос и поморщилась. "Не понравился голос, да?" — с противной интонацией спросила себя. Но кто знает, где застал его звонок?

Это несложное умозаключение неожиданно подняло настроение. С ним-то она и направилась к своему старому дому.

Никого нигде, даже кошки не шныряют, тоже досматривают воскресные сны. Вот школа, в которой училась четыре года. А вот дом, в котором они жили на последнем, третьем, этаже. Это даже хорошо, что сейчас там конторы, а не другие жильцы. Было бы обидно…

Обидно? Но почему? Квартира, которую дали им на улице Островитянова, теперь стоит огромных денег. Столько у них никогда не было и вряд ли будет. Но место… Место не то. Хорошо бы когда-нибудь вернуться сюда.

Катерина вышла к Водоотводному каналу, мужик в бушлате стоял с удочкой и чего-то ждал, неотрывно глядя на воду.

Катерина прошла мимо новых стеклянных фасадов, увидела свое отражение — сине-белая черточка. Она была в джинсах и белой куртке с синими отворотами. Налетел ветер, Катерина надвинула капюшон на голову, отражение стало похоже на гусеницу. Из которой вылупится бабочка?

Бабочка… Гм… баба уже вылупилась, усмехнулась она.

Ветер с канала подул с такой силой, что она свернула во двор дома. И увидела, что стоит возле дома Вадима.

Она попятилась, свернула за угол, вышла в Лаврушинский переулок. Теремки Третьяковки умягчали взгляд, успокаивали. Никого — только она и тройка местных псов, прижавшихся рыжими пыльными спинами друг к другу.

Она шла дальше, из двора во двор, вспоминая места детских игр… Но… что это? Она снова стоит перед старым кирпичным домом?

Она почувствовала, как кровь прилила к лицу. "Как это называется — говоришь себе "нет", а сама? Что делаешь сама?"

— Поднимайся, — услышала она голос и вздрогнула.

Она быстро подняла голову. На балконе стоял Вадим.

— Ты… мне? — задала она нелепый вопрос.

— А ты думала, вон тому гуляке? — насмешливо спросил он.

Катерина оглянулась. Толстый рыжий кот сидел на пеньке и вылизывал всклокоченную шерсть.

— Сейчас, — сказала она.

8

— Привет, — сказала она, выйдя из лифта.

Вадим стоял в дверном проеме и смотрел на нее.

— Привет, входи.

Она втянула воздух, как будто хотела уловить какой-то новый или чужой запах. Она явилась неожиданно, а он так коротко и сухо говорил с ней по телефону в прошлый раз. Но потом укорила себя: если бы что-то… не важно что, он не окликнул бы ее с балкона.

— Ты так рано проснулся? — спросила она. — В воскресенье…

— А ты еще раньше, — сказал он.

— Почему ты…

— Если бы мы спали вместе, то мы бы еще не проснулись, — сказал он.

Вадим шагнул к ней, снял с нее куртку, обнял и прижал ее голову к себе.

— Пойдем, постель еще теплая, — пробормотал он ей в ухо.

Она почувствовала слабость в ногах, а через секунду они уже болтались в воздухе.

В спальне с задернутыми шторами было темно. Они молча раздели друг друга и…

Она закрыла глаза, чтобы стало совсем темно. Жар, жажда, утоление того и другого — и вот глаза снова открыты.

— Я знал, что ты приедешь, — сказал он.

— Я сама не знала, — улыбнулась она.

— Это я тебя поманил, и что-то в тебе услышало. — Он гладил ее по бедрам, по животу. — Ты такая нежная…

— Вадим, у тебя есть что-нибудь поесть? — спросила она.

Его рука замерла на ее животе. Потом тихо похлопала.

— Там совсем пусто, да?

Катерина не могла вспомнить, когда ела в последний раз.

— Знаешь что, — сказал он, — а давай проведем этот день как добропорядочная супружеская пара.

— А ты знаешь как? — с долей ехидства спросила Катерина.

— Но мы уже кое-что сделали, разве нет? — Он привстал на локте и смотрел на нее.

— Ты про это? — Она похлопала рукой по краю кровати. — Хорошо. А дальше?

— А дальше я принесу тебе в постель кофе.

Он быстро встал, накинул халат и пошел в кухню.

Катерина лежала, раскинув руки. Она смотрела в потолок и улыбалась. Игорь никогда не приносил ей в постель кофе. Он подавал ей однажды горячее молоко с содой, когда она болела ангиной.

Она слышала гул кофемолки, щелчок вскипевшего электрического чайника. И запах…

— Прошу, мадам. — Он подал ей чашку кофе на подносе.

— Ух ты! — не удержалась она.

Они пили кофе, сидя на кровати, не спеша, болтая о пустяках.

— А теперь, — сказал он, — мы должны подумать про воскресный обед.

— Можно подумать, что у тебя холодильник ломится от продуктов. — Она недоверчиво посмотрела на Вадима.

— Именно потому, что не ломится, мы оседлаем мой "дефендер" и прокатимся.

— Но хоть что-то у тебя есть? — допытывалась она.

— Есть. Молодая картошка.

— Отлично! — Катерина вскочила. — Сейчас я ее почищу, а когда вернемся — сварим. Чур, я первая в душ!

— Разумеется, тебя отнести или сама дойдешь?

— Да ну тебя.

Она прошлепала босиком в душ. Когда горячие струи ударили по коже, она удивила себя. Запела. Она внезапно умолкла, пытаясь вспомнить, когда она пела в последний раз. Может, классе в пятом. "Астры-ы-ы осенние… Астры волшебные…" Романс, который пел дядя Миша.

Она надела халат Вадима, прошла на кухню. Сетка с картошкой лежала в мойке. Она разрезала ее ножницами и посмотрела на клубни.

— Ну как? — спросил Вадим. — Годится?

Она взялась за бумажный хвостик, на котором были все выходные данные картошки.

— Теперь я поняла, — сказала она серьезным голосом, — если хочешь кусочек Земли обетованной, купи пакет молодой израильской картошки. Смотри: страна-производитель — Израиль. — Катерина повернулась к нему от мойки, продолжая тереть жесткой щеткой клубни. Они становились розовые, умытые. Комочки земли, упавшие на металлический поддон, таяли под натиском теплой воды из крана.

— Мне сказали, что она молодая и…

— …и красивая, — подхватила Катерина. — Но это правда, теперь. Картошка молодая и красивая, она нигде еще не созрела, только в этой земле… Смотри, какая жирная. Дядя Миша сказал бы, что можно отыскать в ней…

Вадим смотрел на Катерину и чувствовал, что губы не могут удержаться от улыбки. Ему что, на самом деле повезло? Как здорово, что бывший муж оказался слишком прост и даже "слаб на голову", как говорили в его московском дворе, когда он был подростком, что не сумел оценить и удержать такую женщину! А он сам сможет?

Тревожная мысль уколола, как иголка кактуса, он задел его случайно, когда отодвигал портьеру на окне. И обрадовался, когда она в ответ на его непроизвольный вскрик подскочила к нему.

— Сейчас выну. — Она взяла иголку и занесла над его пальцем. Да не она ли вынимала занозы у него сто лет назад? И двести? Ее холодные пальцы обжигали руку. Капля крови выступила на месте укола.

— Ого, какой ты кровяной, — фыркнула она. — Ты можешь быть донором.

— Твоим — в любое время, — пробормотал он, не сводя глаз с ее руки. Он увидел белые пятнышки на ногтях, редкие, он знал, что они что-то означают. Но что именно — нет. Она знает наверняка, он спросит. Потом. Никакого лака, никаких устрашающих наращенных когтей. Никогда в жизни женщина с такими ногтями-когтями не привлекла бы его.

— Ну вот, все. Сейчас прижгу йодом.

— Ох!

— Боишься? Все равно прижгу. Я не хочу… я не хочу потерять раненого…

Катерина принесла пузырек с йодом и смазала ранку.

— Тогда и его тоже. — Он кивнул. Она проследила взглядом за ним, но не поняла.

— Кого — его? — Она свела брови.

— Кактус. Я тоже уколол его. Сила действия равна силе противодействия. Закон физики. Ты же училась в школе.

— Более того, я окончила школу с "золотом".

— Тем более. А если он заразится от меня чем-то?

— Ха-ха-ха! Защитник природы…

— Всякой природы, — кивнул он.

— Ты не опасен для кактуса. — Она завинтила пробку пузырька.

— А для тебя? — Он придвинулся к ней.

— Для меня? — переспросила она, не отступая. — Уже нет.

— Почему "уже"?

— Потому что я… потому что… потому что я тебя уже обеззаразила. Йодом.

Она засмеялась, увернулась от его протянутых рук и вышла из комнаты.

Он скрестил руки на груди и смотрел на кактус в горшке. Может, снова уколоться? Уколоть всю ладонь. Тогда Катерина будет вынимать все занозы.

Кроме одной, поспешил он предупредить себя. Той, которой стала для него сама. В его руке, в его теле, в его мозгу, в его сердце, в его душе. Занозой всюду и везде…

— Вадим! — позвала она его. — Есть одно дело… Я жду тебя!

— Всегда готов, — сказал он и быстро пошел на зов.

— Если я полью салат оливковым маслом, ты как?

— Так же, как ты, — сказал он.

— А если я добавлю немного винного уксуса и лимонного сока?

— Вкусно. — Он почувствовал, как во рту стало остро и кисловато.

Она спрашивала, получала ответ и делала то, о чем спрашивала.

— А если я добавлю корицы?

— Охотно соглашусь, — кивнул он.

— Она для тебя не опасна? — слегка повернула голову Катерина и искоса взглянула на него.

— Опасна? Почему?

— Не знаешь. Тогда все в порядке.

— Ты про что?

— Так, чепуха. Застревает в голове разный мусор.

— А разве ты засовываешь ее в мусорное ведро?

— Иногда.

— Не поверю. Ты как химик не можешь быть такой неразборчивой.

— Я гуляю по Интернету, по разным сайтам. А там столько всего…

— Согласен. Так что про корицу?

— Это афродизиак. Слышал? Возбуждает…

— Ты во-от о чем! Тогда ты вся из корицы. — Он протянул к ней руки.

— Не сейчас! — Она отскочила от него. — Лучше открой вино…

Сегодня, как домовитая супружеская пара, они, встретившись утром, оседлав его "дефендер", поехали по магазинам. Они сошлись во вкусах и обрадовались. Они устремились туда, где магазинный город, где забываешь обо всем, кроме того, что видишь. В одном магазине был испанский день. Они выбрали испанское сухое красное вино, испанскую ветчину, зелень, сладости. Только молодой картошки из этой страны не привезли, извинились продавцы. Сейчас они будут обедать почти по-испански.

А еще они, развеселившись в море людей и вещей, сделали то, чему сейчас удивлялись оба: завели семейную дисконтную карту в одном большом магазине. Прозорливые составители вопросника удивили Вадима и Катерину одним пунктом с двумя ответами на выбор: "мы женаты", "мы живем вместе". Они подчеркнули второй вариант и удивленно посмотрели друг на друга.

— Но третьего не дано, — насмешливо заметил Вадим.

Молодой человек подал им общую карту, по которой они вместе или порознь могут покупать здесь со скидкой все, что им захочется, а потом подарил по крошечной шоколадке — поощрительный сувенир.

— И это все? — нахмурившись, спросила Катерина. — За такие откровения?

Менеджер посмотрел на ее лицо, увидел блестящие глаза, в которых была откровенная радость. Взял журнал из стопки и сказал:

— Это вам. Журнал о Швеции.

— А ты нахаленок! — хохотал Вадим.

— Я давно хочу в Швецию. Поедем когда-нибудь?

— Согласен. Я тоже там не был.

— У них в Швеции есть такой магазин. А у нас карта. Погуляем, да?

— Ага, наедимся фрикаделек с брусничным вареньем…

А потом они приехали к нему и вот теперь готовили обед.

Все было так, как задумали.

9

С Вадимом она познакомилась прошлым летом. Виноват в этом брат Федор.

В тот вечер он приехал к ней в Центр без звонка. Ввалился в лабораторию здоровенный парень с черными торчащими волосами, которые вызывали у женщин одно желание: потрогать. Проверить — сильно колются или нет.

— Якутские волосы, — объясняла мать, когда он был маленьким.

Еще от отца у Федора глаза домиком, как он говорил сам, и круглое лицо. Но сами глаза материнские, синие, ее прямой нос и цвет лица тоже. Эклектичная внешность, говорила Ольга Петровна, но Федор — настоящий красавец.

— Дитя любви, дитя страсти, — смеялась она. — Несочетаемое по канонам красоты дает эффект красоты. Я это знаю по растениям. Возьмем, например…

Ольга Петровна ныряла в свою стихию, плескалась в ней, как моржиха в бассейне зоопарка. Только не в бассейне с водой, а доверху заполненном цветами.

Но все остальное якутское было скрыто для стороннего глаза, открыто только материнскому. Дело в том, что Ксения Демьяновна Улановская-Веселова была не просто этнографом, но очень чутким и тонким. Наблюдения за Федором, как она уверяла всех, а следом за ней — рецензенты, помогли написать большую работу по этнопсихологии малых народов Сибири. Говорили, что ничего более удачного по этому вопросу пока не написано.

Вспоминая об этом, Катерина чувствовала, как что-то в матери ее настораживало. Может быть, ее манера, такая же, как у нее, прикусить верхнюю губу, когда хочется что-то скрыть?

— Катер… — начал брат, усевшись в крутящееся кресло. Она насторожилась еще больше. Когда Федор называет ее так, значит, хочет о чем-то попросить, но боится, что сестра откажет.

— Говори, — разрешила она.

— Ну скажу. — Он откинул голову, сощурился, отчего глаза стали не шире синей ниточки-мулине, которой в детстве Катерина вышивала анютины глазки, подражая бабушке, любившей вышивать по канве.

— Ты встретишь одного человека в Шереметьево? — быстро спросил он. Потом нагнулся к ней, ласково тронул за локоть.

Катерина резко отдернула руку.

— Оставь эти нежности для своих девочек, — фыркнула она. — Ты соображаешь, о чем просишь? У меня нет минуты, чтобы лишний раз вздохнуть. — Она хватила ртом воздух, лицо побледнело. — Неслабо — в Шереметьево!

— Ты же не даешь мне доверенность на машину, — бросил Федор, впечатавшись в спинку черного рабочего кресла, которое отозвалось и повернулось на восьмую часть оборота.

Катерина смотрела на него в упор. Брат похож на длинноногого комара, такие на даче летают ближе к осени. Размеры пугают, но насекомое совершенно безобидно.

Она вздохнула, сложила руки на груди.

— Вот на все это, — она кивнула в его сторону, — надеть мой "матиз"? — Катерина расхохоталась. — Если бы ты просил у меня "крайслер", я бы подумала…

— И попрошу.

— Да ну! — Она расцепила руки и так громко всплеснула ими, что Федор отпрянул. Кресло повернулось еще на восьмую долю. Теперь брат сидел почти в профиль к сестре, ему пришлось повернуть голову, чтобы видеть ее лицо.

— Когда же, по-твоему, у меня будет такой лимузин? — Катерина наклонила голову набок, чтобы заглянуть ему в глаза. Он резко дернулся в кресле, подался к ней и отчетливо произнес:

— Ско-оро. Как только пропишут твое лекарство.

— "Пропишут"? — повторила Катерина слово, которое никогда не сочеталось с ее препаратом. Но в нем что-то было, довольно точное. А что, без прописки нет ни человека, ни лекарства.

— Ну, зарегистрируют, — уточнил брат. — Ты получишь все премии мира и купишь…

— Если я буду гонять за твоими приятелями в Шереметьево, дорогой мой братец, то не дождешься.

— Приятелями? — Федор вскинул брови. Они были неожиданного русого цвета. Как у матери. — Скажешь тоже. — Он вздохнул. — В общем, Катерина, если ты не поедешь… — Он махнул рукой и не договорил.

— Бери такси и сам поезжай. Денег дам, но с возвратом, — предупредила Катерина.

— За деньгами я бы к тебе не пришел.

— Уже хорошо, — фыркнула она.

— Понимаешь, я должен подготовить аквариум для карантинных рыбок, а я не успел.

— Ага, кофеи распивал со своей подругой.

— Зеленые чаи, — ухмыльнулся Федор, улыбаясь во весь рот.

— Не важно, — бросила она. — Что, так серьезно? — с беспокойством спросила она. На самом деле, если Федора уволят из зоопарка, что с ним делать до армии? — Ладно, говори. Когда, кого, с чем.

— Понимаешь, вообще-то эти рыбки не для самого зоопарка, — мялся Федор.

— А для кого?

— Ну сначала они посидят на карантине у нас…

— Ага, левые рыбки для кого-то?

— Ну… В общем, Катер, мне позвонили, попросили. Ну да, мои клиенты. Обещали заплатить. Мне, сама знаешь, нужны деньги на голландца…

Она усмехнулась. Про голландскую рыбью особь она слышала сто раз.

— Ладно, не вникаю, — сказала она. — Это твои дела. — Она откинулась на спинку кресла и потянулась. — Съезжу, так и быть. Откуда везут?

— Из Венесуэлы. Но мужик летит из Гаваны, это Куба.

Она усмехнулась:

— Слышали.

Она заметила, как меняется лицо Федора, расслабляется, расправляется, когда он произносит заморские названия. Странно, Федор — наполовину якут, но страсть к морям и дальним странам откуда? Если вспомнить все рассуждения матери о национальном характере, который всегда пробьется сквозь любую толщу, то следовало задуматься: а что в нем от якута? Черные волосы — вовсе не показатель. Как и круглое лицо, которое у Федора не плоское. А темперамент? Он может взвиться из-за пустяка и качаться на люстре.

Но что бы ни было причиной, такое лицо брата, как сейчас, ей нравилось. Оно светилось. Ей надоело видеть его хмуро сведенные брови в последнее время. Катерина слишком хорошо знала Федора, чтобы догадаться: его что-то мучит.

Она собиралась поговорить с ним, но не было сил и времени.

Люди, которые живут вместе много лет, чувствуют друг друга без слов. Катерина не ошибалась: Федор хотел сказать ей о карте дяди Миши, которую показал соседу. Но всякий раз, не желая ссоры, а она неминуемо произойдет, потому что он нарушил запрет не Катерины, а самого дяди Миши, он молчал. Говорил себе: "Да что такого? Показал и показал". Хотя жадность во взгляде Виктора Николаевича насторожила.

— Итак, — сказала Катерина, — номер рейса, время прилета…

Федор быстро ответил на все вопросы и кинулся в двери. Готовить аквариум.

Брат еще в школе начал зарабатывать мытьем аквариумов. Его научили в зоопарке, куда устроили знакомые. Клиентов Федор находил по объявлению. Потом появились постоянные, которые платили каждый месяц, а он чистил, менял воду, потом, все больше узнавая о биологии рыб, стал получать заказы более серьезные.

Катерина помимо своей воли знала почти все, что знал Федор. Стоило ему что-то выяснить о любимом предмете, он тотчас сообщал ей. Не важно, что она делала в этот момент — мыла посуду или сидела за компьютером. Он с ходу начинал:

— Думаешь, когда люди начали держать рыбок в аквариуме? В древности, на Востоке. Самыми первыми стали золотые рыбки, цветные карпы кои. А потом…

— Да знаю-знаю, — отмахивалась сестра. Но Федор не мог остановиться.

— Ты послушай, что я тебе скажу. Про это не все знают.

— А мне обязательно, да? — Она морщилась. — Мне эти новые знания уже некуда кла-асть, — стонала она. Но видимо, для подростка поделиться тем, что узнал, так же важно, как для мужчины, по-настоящему взрослого, что-то оставить при себе, не рассказывать, чтобы не волновать женщину. Об этом Катерине еще только предстояло узнать и оценить. А сейчас…

— По канонам древней восточной мудрости, — не унимался Федор, — в твой дом придет удача, если у тебя живут золотые рыбки. А еще — деньги…

— Ага, это значит, самое настоящее счастье, — усмехалась она, глядя в блестящие глаза брата. — Это все? — Она уже приготовилась снова уставиться в экран компьютера, но услышала:

— Да что ты! Как это все? А если рыбка погибнет, тебе известно, что это означает и что надо делать?

— Ох! — стонала Катерина. — Говори скорее, мне некогда!

— Это означает, — спокойно продолжал Федор, — что все гадости и неприятности, которые угрожали хозяину, она забрала с собой. Поэтому ее надо мысленно поблагодарить, а вместо нее выпустить в аквариум новую.

— Интересный поворот, — искренне удивилась Катерина. — Не знала. — Голова Федора гордо дернулась вверх.

Самолет должен прилететь в девять вечера, но Катерина решила проверить по Интернету, нет ли задержки рейса. Гавана не ближний свет.

Она похвалила себя за предусмотрительность: рейс задерживается. Что тоже хорошо — можно поехать домой и переодеться. Во что-то летнее. Глядя на загорелое лицо Федора, на его зеленую, цвета летней травы футболку, кроссовки на босу ногу, которые торчали из-под летних холщовых брюк, она подумала, что появляться ночью в аэропорту в дневном строгом костюме не слишком к месту. К тому же не сидеть же ей до часу ночи в лаборатории.

Катерина поехала домой. Она испытывала странное возбуждение. Не беспокойство, а ожидание чего-то. Перемен?

Может быть, думала она, стоя под душем.

А в чем она встретит перемены? Она вышла из ванной, запах цветущей поляны от геля для душа выплыл вместе с ней. Он кружил голову, отвлекая от повседневного. Она открыла шкаф, оглядела вещи. Что ж, в эту душную летнюю ночь она наденет зеленоватые брючки-капри и желтый топ. А каков вырез! Почти декольте.

Катерина усмехнулась. В самый раз, ответила она самой себе.

Езда в темноте всегда успокаивала Катерину. Нервное стадо разномастных машин, которое днем напирает сбоку, сзади, несется с ревом навстречу, уже в своем стойле. А те, что еще нет, почти невидимы — только россыпь угольев впереди и россыпь янтаря катится навстречу.

Федор дал ей табличку с одним крупным словом — "Zоопарк". Причем первая буква "Z" латинская. Войдя в зал прилета, Катерина повесила ее себе на грудь. Какой-то мужчина, пробегая мимо, замер перед ней и громким шепотом произнес:

— Не верю.

— Это вы про что? — удивилась Катерина.

— Про то, что вы — зоопарк. Если там все такие красотки, я буду ходить каждый день.

— Разоритесь на билетах, — бросила Катерина, невероятно удивив себя. Что с ней? Неужели виновата ее нынешняя одежда?

Она оглядела себя — зеленые капри, желтый топ, коричневые плетеные сандалии… Она пожала плечами, чувствуя, как ее охватывает возбуждение. Словно толпа, окружающая ее, оттесняет ее от привычного, обыденного. Вовлекает в свой круг, втаскивает в себя, обещая что-то такое, о чем она не думала. Помимо воли Катерина чувствовала, что сейчас ожидает не только встречи с незнакомым человеком, который везет рыбок, но чего-то еще, большего. Может быть, ему тоже захочется в зоопарк? Только он не найдет ее там.

Она улыбнулась. Как давно не думала о том, как выглядит. Никто не говорил ей об этом, а на намеки и взгляды она не обращала внимания. Зачем? Ее больше интересовало, хорошо ли накачаны колеса "матиза", сколько стоит бензин на колонке. Потому что все то, что она собой представляет, передвигается в пространстве на нем. Ей важно не то, какая она, а иное — успеет ли всюду, чтобы сделать то, что должна.

Катерина всматривалась в толпу, катившую за собой чемоданы на колесах, толкавшую тележки с коробками, сумками. Ей казалось, она узнает нужного человека сразу, по вещам. "По ведру с рыбками, что ли?" — только успела она подумать, как услышала:

— Здравствуйте. Зоопарк.

— Здравствуйте. — Катерина почувствовала, как кровь хлынула к лицу.

— Никогда не поверю, что вас зовут Зоопарк. — Мужчина с бронзовым лицом улыбался. Голос был низкий. Серые глаза смотрели пристально. Она заметила в них что-то похожее на удивление.

Катерина почувствовала, как ее сердце, отпущенное на свободу, покатилось вниз. Она испугалась: а если он увидит, как оно трепещет на мраморном полу? Подумает, что ее сердце — у его ног?

Да что случилось с ней в эти секунды? Неужели, глядя на публику — приезжающую, отъезжающую, — она заразилась другим настроением? Игриво-расслабленным?

— Я весь ваш. — Мужчина кивнул на вещи в тележке.

— Поехали, — сказала она.

— Ночью кто-то есть в зоопарке? — спросил он, толкая тележку перед собой.

— Все на месте, — улыбнулась она. — И тигры, и львы, и волки.

Он засмеялся:

— Ну да, конечно, глупый вопрос.

— Да нет, ничего глупого. Ваших рыбок ждут. Аквариум готов. Я думаю, — добавила она. — Уже.

— Рыбки не мои — меня попросили довезти их и сдать, — заметил он. — Попутный груз.

— Понятно. Я сегодня обогнала фургон, у него на стекле табличка: "Пустой". На вас тоже было написано? — Слова вылетали сами собой.

Мужчина рассмеялся:

— Напротив, я убеждал всех, что заполнен до краев. Но просили так, что я не смог отказать.

Катерина засмеялась:

— Прямо как меня.

— Но… разве вы не от рыбок? — осторожно спросил он.

— Опосредованно, — поморщилась она. — Я не работаю в зоопарке.

Мужчина остановился.

— Но могу ли я доверить вам эти сокровища? — Он свел брови. — Простите, я даже не знаю, как вас зовут.

— Катерина, — сказала она.

— Вадим, — представился он. — Может быть, вы хотите завладеть рыбками, которых нет в России! А я… Ох, неужели снова попался на крючок хорошенькой женщине? Не-ет, ваши верительные грамоты, Катерина, или я не отдам рыбок.

— Гм… — Она сощурилась, как будто его глаза, устремленные на нее, нестерпимо сильно блестели. — Значит, не поедете со мной в город? — Она пожала плечами. Его взгляд тотчас переместился на грудь. Магия глубокого декольте? Сама виновата, знала, какой вырез у топа, но надела. Взгляд Вадима был слишком горячий, ее щеки снова покрывались краской.

— В город поеду, но рыбок не отдам! — Вадим смотрел в упор. Лицо, загоревшее под чужим солнцем, выражало неподдельное восхищение. Она не могла ошибиться.

— Послушайте, а вы не договорились с моим братом оттянуть время? Приехать в зоопарк как можно позднее? — уточнила она, заметив по его лицу, что он не понимает, продолжила: — Мой брат попросил меня встретить вас. Он проболтался со своей подружкой и не подготовил аквариум. Может, он вам позвонил, попросил оттянуть время? — Она наклонила голову на плечо и посмотрела ему в глаза.

— Мне жаль, я не знаком с ним. Но если бы он попросил, я бы помог.

— Вы помогаете всем, если вас просят? — насмешливо поинтересовалась Катерина.

— Как и вы, — ответил он ей в тон.

— Как и я! Откуда вы знаете?

— Но вы приехали сюда среди ночи, вместо того чтобы спать… — он на миг запнулся, — нежно обнимая…

— Ага, подушку, — бросила она.

— Вот как? — Он тронул ее за руку. Его рука была горячая, она отдернула свою.

— Поехали, — сказала она. — Ваши рыбки мне не нужны. Я не ем такую раскрашенную мелочь. — Она скривила губы. — Но вы напомнили мне, что уже глубокая ночь. А мне утром на работу.

— Понятно. Без меня вы не знали бы, что сейчас ночь. Там, откуда я прилетел, все еще день. Я человек дня, верно? — Он захихикал, как вредный мальчишка.

— Не берите на себя слишком много, — проворчала она.

Вадим не расслышал последнюю фразу и переспросил.

— Так, ерунда. — Катерина отмахнулась. — Не обращайте внимания.

В машине они молчали. Она искоса поглядывала на пассажира, который никак не мог пристроить длинные ноги. Конечно, ее машина для изящных женщин или для хрупких юго-восточных мужчин. Вадим не относился ни к одной из этих категорий.

Взглянув на приборную панель, Катерина поморщилась:

— Черт, так спешила, что не заправилась. Придется рулить к колонке.

— Понял, — ответил Вадим. — Вы в полной безопасности со мной.

— Без вас тоже, — бросила она, выходя из машины.

Странные эти мужчины: будто весь мир их, а ты в нем нежный, беспомощный гость. Он думает, что она впервые заправляется ночью? Ничего страшного: просто надо знать, где можно, где нельзя. Электрошокер всегда в машине, а в кармане газовый баллончик. Не помешает свисток на шее вместо медальона с кудрями любимого, который только что постригся наголо, усмехнулась она. Так что все при ней.

Катерина вставила пистолет в горловину бензобака и пошла платить.

Вернулась, увидела, что пассажир вышел из машины, разминается. Конечно, просидеть в самолете столько часов не всем в радость. А потом в позе саранчи на картофельном поле — в ее зеленом авто. Она бы на его месте села и сразу заснула. Или нет?

Катерина улыбнулась. Заснула бы, если бы он ничуть не заинтересовал ее. Может, и он потому не спит? "Ага, ты его заинтересовала!" Он о рыбках волнуется — бесценный груз.

Вадим обошел машину и сказал:

— Я сейчас.

Она кивнула. Наверное, много выпил минералки на борту.

Катерина села в машину, отогнала ее к бордюру. Вадим вышел из дверей стекляшки, которая в темноте казалась хрустальной шкатулкой. У нее в детстве была похожая, музыкальная. Дядя Миша привез из Германии. Когда пряники из нее съели, а это произошло быстро, Катерина насыпала туда орехи, потом, когда кончились орехи, леденцы. Ее разбил Федор, случайно, и тогда Катерина, уже вступившая в права воспитательницы, в первый раз отхлестала его полотенцем.

Наконец Вадим вышел из хрустальной шкатулки, Катерина заметила бумажный пакет, который он прижимал к груди.

Да что он мог купить? Кроме бензина, она никогда ничего не покупала в таких местах.

— Угощайтесь, — протянул он ей, усевшись рядом.

Катерина заглянула и отшатнулась.

— Вы… неженаты, — объявила она.

— Как вы догадались? — Вадим открыл рот, потом закрыл, но брови на место не вернулись. Они так и замерли, взметнувшись.

— По ним. — Она ткнула пальцем в бумажный пакет, захихикала. Услышав себя, удивилась: неужели ее голос? Как странно она ведет себя. Какое ей дело — женат он или нет? Могла подумать все, что угодно. Но говори-ить… Она не успела устыдить себя по-настоящему. Потому что Вадим спросил:

— А… почему все-таки?

— Потому что ни одна нормальная женщина не позволит мужу покупать пироги на заправке. — Она пожала плечами, наблюдая за ним. Она как будто хотела проверить — посмотрит он снова на грудь или нет.

Посмотрел, она засмеялась. Это инстинкт? Только что он был потрясен ее проницательным замечанием, и нате вам!

— Да чем они плохи? — допытывался он, а взгляд не отрывался от ее груди. Наконец перевел его на пакет. — Вот, смотрите! — Он выдернул пирожок с такой же силой, как выдергивают морковку из пересохшей грядки. — С капустой!

Катерина, не сводя с него глаз, медленно потянулась к пакету.

— Теплые, — сказала она, когда пальцы коснулись испеченного теста, еще не утратившего дыхания.

— Их вынули из печки у меня на глазах! — с жаром защищался он. — Но вы угадали… Да, вы правы. Моя бывшая жена никогда не ела пирожки. Нигде. Сама тоже не пекла.

Угадала. Потому что ей внезапно до боли в висках захотелось, чтобы он оказался… свободен. Его жена не ела пирожки на заправке? Тогда она их будет есть. Вместе с ним.

— А правда, у вас есть вкус, — хвалила она. — Тесто прекрасное, дрожжевое. И начинка — м-м-м… Теперь я тоже буду здесь тормозить, — пообещала она.

Он наклонился к ней и тихо сказал:

— Понял. Значит, вас можно здесь подкараулить.

Она засмеялась, но ничего не сказала. Пакет опустел, Вадим вышел из машины, выбросил в мусорный бак. С хрустом потянулся, перед тем как сесть рядом с ней.

— Может, повторим? Могу принести.

— В другой раз, — неопределенно ответила Катерина, поворачивая ключ зажигания.

"А если бы он предложил что-то другое?" — вдруг пришло в голову. Может быть, у ее матери тоже все началось… незатейливо — если не с пирожков, то с оленины или осетрины? Там, в Якутии?

Катерина много раз думала: какой силы было внезапное чувство, которое не просто изменило, а перевернуло жизнь матери, а заодно ее. Если честно, она хотела бы это испытать. Когда-нибудь.

Почему не сейчас? Если он положит руки на ее руки, которыми она держит руль… Машина дернулась. "Перестань", — предупредила она себя. Ясно, что будет, — авария. Причем не только автомобильная. Крах не только ее жизни, а сразу нескольких… Нет, еще не время для перемен. Их не должно быть, не важно, с какой силой влечет ее к незнакомцу. Большому, светловолосому, свободному. Она чувствовала его ненапряженность, как всегда ощущала постоянную напряженность бывшего мужа Игоря. После него у Катерины не было мужчин. Что-то останавливало ее, удерживало ответить на призыв, который слышала всем телом. Но она заставляла собственное тело молчать, делать вид, что она ничего не замечает. Зачем?

Незачем слышать зов и теперь, твердила она себе. Просто сейчас тот особенный час жаркой летней ночи, когда становятся сильнее не только запахи цветов, вообще все запахи, раскрываются поры, и готовы раскрыться не только поры…

Она почувствовала, как пламя медленно спускается от сердца ниже, ниже, она перевела этот огонь на педали. Машина полетела вперед так, как не летала никогда прежде. Что ж, давно известно, насмешливо сказала она себе, когда воспламеняются желания, разум отступает.

Катерина поймала на себе быстрый взгляд Вадима и сбавила скорость.

Она отвезла его в зоопарк, он отдал рыбок Федору. А после предложила отвезти его домой.

— Но вы устали, — дежурно воспротивился он. Но тут же согласился. — Я живу на Кадашевской.

— Где?! — ахнула она. Так вот почему она прониклась к нему таким… таким… чувством, наконец нашла она слово. Сейчас оно звучало нейтрально.

— У вас что-то связано с этим местом? — тихо спросил он. Серые глаза замерли на ее губах. Они дергались, будто Катерина хотела засмеяться, но запрещала себе.

— Я жила там. Окончила начальную школу, которая стояла у нас во дворе.

— Вот как? Я тоже там учился. Номер…

Он произнес номер, она засмеялась.

— Но я учился раньше вас, — предупредил он ее.

Она везла его, они молчали. Ну вот, обманывала себя Катерина, все дело в том, что они из одной школы, из одного микрорайона. И ни в чем ином.

Катерина высадила его перед домом.

— Может быть… — начал он, — вам лучше переночевать у меня? — Заметив, как она вспыхнула, он поспешил добавить: — У меня две комнаты. Вам ничто не грозит. Я беспокоюсь, как вы поедете среди ночи. Вы сказали, что вас переселили на Юго-Запад?

— Все в порядке. — Она остановила его, подняв руку. — Не в первый раз. Машину поставлю у подъезда. — Она взглянула на часы. — Вообще-то уже скоро вставать. Я должна быть на работе в восемь.

Вадим улыбнулся, ей понравилось как.

— Мне жаль, что я доставил вам столько хлопот.

— Ничего страшного. Я понимаю, мы оба только курьеры. — Она усмехнулась.

— Да. Значит, у нас есть что-то общее, — заметил он. — Если вы не против, я бы хотел обсудить с вами и это тоже. Вот мой телефон. — Он протянул ей визитную карточку.

— Спасибо, — сказала она, не глядя положила в карман капри. — Я сейчас. — Она потянулась к ящику для перчаток. Вынула визитницу, еще дяди Мишину. Серебряную. — Вот моя.

— Замечательно. — Он улыбнулся.

— Спокойной ночи, — сказала она ему.

Он кивнул. Ей показалось, он хотел протянуть ей руку, но передумал.

Все это случилось прошлым летом, в самом конце жаркого августа.

Ей было так же жарко, как внезапно стало сейчас, когда она вспоминала о той ночи. Первой невинной ночи.

С тех пор Катерина много раз приезжала сюда. Осенью, зимой. Этой весной. Всякий раз он хотел получить от нее ответ, который она не решалась дать ему. До сих пор не решалась.

Потому что ответ, который хотел услышать он, не входил в план, который она выстроила в своей голове.

10

Катерина приехала от Вадима ближе к вечеру. Он предлагал ей остаться, но она отказалась — не хотела нарушать его планы. Они у него были, она знала, он мог отложить их, но зачем? Что изменится, если она проведет с ним лишние часы? Она все равно знает, как поступит.

— Мне пора, — сказала она. — Я должна кое-что обдумать.

— Не кое-что, — поправил он ее. — А то, о чем мы говорили… — Он обнял ее, она прижалась к его груди, чувствуя, как жесткие волосы щекочут лоб. Засмеялась.

— Ничего смешного, — предупредил он. — Все очень серьезно.

— Как скажешь, — ответила она сдавленным голосом.

— Удивительно покладистая, — пробормотал Вадим, прижимаясь губами к ее затылку, на котором почти не осталось волос. — К чему бы это? — выдохнул он, отстраняясь. — Даже страшно. — Вадим картинно поежился.

— Трудно поверить, что ты чего-то боишься, — заметила она, глядя на него снизу вверх.

— Никогда больше и ничего больше, — засмеялся он.

— Что-то случилось… особенное? — Катерина заметила блеск в его глазах. Он хотел о чем-то рассказать и колебался? А глаза говорили: "Спроси, ну спроси же!" — Что-то новое в твоей жизни? Или кто-то? — Она добавила последний вопрос таким многозначительно-женским тоном, что он рассмеялся.

— Никаких подозрительных мыслей, Катерина. Но на самом деле мне кое-что… дали.

— Дали? Подарили? — уточнила она.

— Да нет, именно дали.

— Что это? — По его голосу она догадалась, что это волнует его. — Покажи.

— Сейчас, — сказал Вадим и отошел к книжной полке. Он взял с нее что-то, зажал в руке, вернулся. — Вот. — Он раскрыл руку.

Катерина увидела крошечный веер. Он лежал на ладони и едва ли занимал треть ее.

— Подвеска, — определила она. — Тебе кто-то дал подвеску? Зачем? Почему? Ты хочешь мне подарить ее? Но я не ношу ничего такого…

— Подвеска? — удивился Вадим. — Никогда бы не подумал.

— Ты шутишь? — спросила Катерина. — Смотри, вот сюда продевают цепочку. — Она потыкала пальцем в едва заметное отверстие. — Не-ет, здесь нет ни ушка, ни дырочки. Что ты будешь делать с этим веером?

— Пользоваться, — сказал он.

— Обмахиваться! — Она растопырила пальцы и помахала рукой. — Но что это?

— Бесценная вещь. Аналог золотой рыбки. Исполняет желания в момент, — улыбался он.

— Смеешься. Я тоже кое-что слышала о рыбках. Но вещица симпатичная. Я побежала, Вадим.

Он хотел что-то сказать, но Катерина встала на цыпочки и поцеловала его в щеку. Она была не слишком высокая — метр шестьдесят с кепкой, как говорил о ней брат. Никто не ожидал, что Федор вытянется вверх, как баскетболист. Но он ухитрился.

Катерина шла от дома Вадима к машине и чувствовала на себе взгляд. Вадим следил за ней с балкона, она, не оборачиваясь, помахала рукой.

Подойдя к "матизу", вынула брелок, на секунду сердце сжалось — сработает? Сработал. Значит, механик прав. Но все равно придется искать фирму, которая занимается сигнализацией. Потом. Слава Богу, потом.

Катерина ехала домой и думала о Вадиме, хотя правильнее было бы думать не о нем, а о том, что случилось в подмосковной лечебнице.

Вот этим опасны всякие увлечения не по теме, корила она себя. Все большее пространство в ее мыслях отвоевывает этот человек. Но разве сейчас для этого подходящее время? Пример матери чего стоит!

Но почему-то, вспомнив о матери, Катерина направила мысли не по наезженному пути: вспышка страсти, болезнь, крах всего и всех. Она подумала о том, чем всю жизнь занималась Ксения Демьяновна Улановская-Веселова. Рассказывая, как влияет на характер человека смесь кровей, говорила:

— Но это не про нас с тобой. Мы с одной кровью, в нашем роду, кроме русских, никого. Но что это значит? Мы произносим европейские слова и совершаем азиатские поступки.

Катерина улыбнулась. Ксения Демьяновна тому пример. Федор — наглядное подтверждение.

Катерина однажды спросила ее — а не хотела ли мать с помощью Федора во всех тонкостях изучить якутский характер? Она сама повторяла много раз, что если хочешь понять человека другой национальности, проживи с ним не меньше пяти лет.

А в Вадиме есть еще какая-то кровь, кроме до боли знакомой? Она не знала. Но даже если бы она была, то она бы не возмутилась сроком — пять лет. Пожалуй, готова на более долгий. Чтобы узнать его.

Катерина поставила машину в гараж. Огляделась — ни механика, ни Филимона, никого нигде. Ветер гнал пыль между рядами металлических боксов.

Закрыв ворота, Катерина направилась домой. Но похоже, все еще была не здесь.

— Скажи мне честно, — вспомнила она вопрос Вадима. — Ты когда-нибудь доверяла какому-нибудь мужчине по-настоящему?

Ее удивил вопрос. Но ответ нашла быстро:

— Да. Доверяла.

— Кто же этот удачливый мужчина? — Вадим сощурился.

— Его звали Михаил… — нарочно тянула она. — Михаил Александрович. — Заметив, как от секунды к секунде серые глаза становятся уже, а взгляд подозрительнее, поспешила добавить: — Мой двоюродный дедушка.

Глаза Вадима не просто раскрылись, они стали круглые. Раскрылся и рот, Вадим расхохотался. В его смехе она услышала… что? Неужели радость?

— Расскажи скорее, что должно быть в мужчине, который способен вызвать у тебя, такой осторожной, такой… — Вадим хотел найти еще одно слово, более точное, но не нашел и почти повторился: — такой недоверчивой, доверие?

— Что должно быть? — переспросила она. Подумала. — Он должен быть просто настоящий мужчина. — Улыбнулась, смахнула редкую челку со лба. Но она тут же вернулась на место. Он протянул руку и убрал ее. Она послушалась. — Самое странное: дядя Миша не был мужчиной в том смысле, в котором это слово понимают сегодня в первую очередь.

— Ты имеешь в виду… — Он усмехнулся. — Он не менял женщин через день?

Катерина поморщилась, покачала головой. Вадим наблюдал за ней, не желая пропустить ни одно движение.

— Я имею в виду, — продолжала Катерина, — то, что он никогда не был женат.

— Вот как! — не удержался он. — Не значит ли это… — Вадим не договорил, она перебила его, осеклась:

— Извини, я тебя перебила.

— Ничего, продолжай. — Он махнул рукой. — Если есть мысль, она не потеряется.

Катерина кивнула.

— С ним кое-что случилось, в молодости. После чего он не мог иметь семью. — Катерина не хотела рассказывать Вадиму подробности. — Но ты спросил, доверяла ли я кому-то из мужчин. Да, ему я доверяла.

— Понятно, — вздохнул он. — А посвежее никого не вспомнишь?

— Нет, — сказала она так искренне, что он рассмеялся. — Времени не было. Доверишься — время потеряешь. Не только доверяясь, но и после этого. Восстанавливая разрушенное хозяйство. — Заметив удивление на его лице, объяснила: — Душевное хозяйство.

— Ты бережешь себя, — заметил он, усмехнувшись.

Катерина быстро вскинула голову:

— Я должна. Потому что нужна не только себе. Ты знаешь — мать, брат. Я стою между ними, а они держатся за мои руки. Мать — за правую, брат — за левую. — Она поморщилась. — Но ты имел в виду что-то свое, когда спрашивал о доверии? — Она смотрела на Вадима выжидающе.

— Конечно. Я имел в виду… Я хотел узнать…

— Ага, — перебила она его, — ты хотел узнать, известно ли мне вообще, что такое доверие женщины к мужчине? Входит ли это понятие… в круг моих… возможностей?

Он хмыкнул:

— Примерно.

— Да, входит. — Она порозовела. — Я знаю, что такое доверять мужчине. В нашей семье — я имею в виду семью в широком смысле: бабушка, мать, я — всегда доверяли мужчинам. — Она сощурилась, словно всматривалась в прошлое своих предшественниц, желая убедиться, что не приукрашивает. — Никто из них не ошибся. — "Даже мать, родив Федю и тем самым изумив всех", — подумала Катерина, но не сказала.

— Значит, ты тоже не ошиблась? — допытывался он. — Если нет, то почему говоришь, что доверяла только двоюродному дедушке?

— Гм… — подала она голос. — Понимаю, ты о моем бывшем муже. — Она вздохнула. — Тогда я не думала о доверии к нему. Я тешила себя самоуверенностью.

Он молчал, обдумывая то, что услышал. Она видела, что Вадим ждет объяснений. Самой себе она давно объяснила. Все просто: ее не могут не любить, ее не могут обмануть. Потому что все вокруг любят ее и никто никогда не обманывал. А если человек хочет быть рядом с ней, то и он такой же.

Кто знает, если бы не заболела мать, а Федор не оказался на ее попечении, может быть, жизнь с Игорем сложилась бы иначе. Но до какого-то трудного момента, одернула она себя.

Конечно, не отягощенные заботами о больных, малых и сирых, как цветисто отшучивался дядя Миша от вопросов неблизких людей, почему он не женился, они были бы с Игорем другими. Больные, малые и сирые — это они, женщины, оказавшиеся на попечении души и сердца Михаила Александровича.

— А ты можешь повторить на бис, — ухмыльнулся Вадим, — свой успех?

Катерина недоуменно подняла светлые брови. Они подчеркнули белизну и чистоту лба. Ей досталась кожа от матери — с годами она не покрывалась морщинами, потому что, как говорила Ксения Демьяновна, ее отпущено в обрез.

— А что именно? — нахмурилась она, недовольная тем, что не поняла вопрос.

— Сюжет из прошлого, — продолжал он, наблюдая, как на лице отражается то, что происходит в голове.

— Какой из них? — Она отказывалась угадывать. — Скажи яснее. — Она перевела взгляд на ворот рубашки в мелкую клеточку. В расстегнутом треугольнике колосились пшеничные волоски. Он такой лохматый. У Игоря, что удивляло ее, почти не было волос на груди.

Катерина заметила, что пуговичка на груди наполовину расстегнулась, встала на ребро. Ее толкали изнутри пружинистые завитки. По контуру бежали буковки — породистая рубашка, отметила она. Наконец посмотрела в серые глаза.

— Повторить доверие к мужчине. Как к дяде Мише, — тихо сказал он. — По-моему, у нас с ним много общего. Разве нет? — Он вздернул подбородок, словно предлагая ей лучше рассмотреть его и увидеть сходство.

На самом деле оно есть. Даже в пристрастии к очень качественным вещам.

— Ты на самом деле чем-то похож на него, — пробормотала она. — Даже куришь сигары, как он. — Катерина покачала головой. — Кроме него, я никого не знаю, кто их курит. Знаешь, после его смерти я даже подходила к сигарным отделам в больших магазинах.

— Проверяла, есть ли знакомые сорта? — спросил Вадим.

— Нет. — Она улыбнулась. — Ты не догадаешься. — Она засмеялась.

— Сама хотела попробовать? Сейчас модные дамы тоже курят сигары.

— Я не модная дама. — Она покачала головой. — Дело в другом. Я смотрела на мужчин, которые покупают сигары. Я хотела понять, какие они. Похожи на дядю Мишу или нет.

— Ну и как? — быстро спросил Вадим.

Она покачала головой:

— И сигары тоже нет. Совсем не такие.

— Почему?

— Потому что он курил привезенные специально для него. А в магазинах продают те, которые для всех. Он сам был человек не для всех. — Она вздохнула и сложила руки на груди. — А это значит, кто курит сигары для всех, — не мои мужчины.

Вадим покрутил головой:

— Ничего себе логика. Должен сказать, Катерина Веселова, ты самоуверенная до крайности.

Она пожала плечами:

— Такой продукт.

— Что ж, есть еще один факт, подтверждающий мое сходство с твоим двоюродным дедушкой: я курю только специально привезенные сигары.

— Значит… я не увидела бы тебя возле витрины? — Катерина постаралась сложить губы в самую печальную улыбку.

— Нет.

— Понятно. Но есть твое главное отличие от дяди Миши, — тихо сказала она, пряча улыбку.

— Говори. Устраним! — воскликнул Вадим.

Катерина откашлялась и посмотрела в окно. За ним было солнце. Она засмеялась:

— Ох, не надо! Я не приму такую жертву.

— Но я готов… Я… — Он вдруг осекся и расхохотался. — Если ты о том, что он не мог жениться по каким-то физическим причинам…

— Именно. — Она нарочито шумно вздохнула. — Опрометчиво давать обещания навскидку. Впрочем, таков путь обычного мужчины: "Пообещаю все, пока добиваюсь". Да?

— Не-ет, вот этого я не стану обещать. Я хочу от тебя того… того, чего, уверен, твой двоюродный дедушка хотел бы тоже от какой-то женщины, но судьба распорядилась иначе.

Катерина кивнула:

— Я думаю, он устроил свою судьбу наперекор ей.

— Женщине?

— Своей судьбе, — сказала Катерина. — Он рассказал мне перед смертью, что на самом деле моя бабушка не была его родной сестрой. Он это знал и любил ее всегда. Но семейную тайну в прежние времена хранили не так, как сейчас.

Катерина сказала это и умолкла. Она снова увидела глаза дяди Миши, с такой бледной радужкой, цвета зимнего облака после того, как оно просыпало снег на землю. Он положил руки поверх клетчатого черно-красного пледа и посмотрел вверх. "Если там… — по его глазам она догадалась, что он имеет в виду под "там", — есть что-нибудь, я признаюсь ей. Я должен был сохранить тайну до смерти. А после — нет". Он засмеялся так радостно, что у Катерины сдавило сердце.

Она повернула голову и посмотрела на Вадима.

— Значит, он жил подле сестры как брат? — спросил он.

— Да, тем более что дуэль, на которой его так неудачно ранили, позволила ему делать это без лишних мук. Мук тела.

— А бабушка не догадывалась, что он ей не брат? — спросил Вадим.

По его голосу она почувствовала, что он думает не о том. Она догадывалась, о чем именно. Ей хотелось раскинуть руки и обнять его, сказать, что ей хочется быть с ним. Очень хочется. И даже отдать ему на откуп все свои проблемы. Но, осадила она себя, он сам не знает, о чем просит. Никто, кроме нее, не справится с ними.

Катерина вздохнула и ответила на его вопрос:

— Нет, бабушка ни о чем не догадывалась. Более того, она была уверена, что все братья на свете похожи на дядю Мишу. — Она усмехнулась. — Она сказала мне, когда родился Федор, что теперь у меня есть брат и она за меня спокойна…

Катерина подошла к дому. Да, она узнала, что такое быть сестрой малолетнего брата при больной матери. Но бабушка об этом не узнала.

Войдя в подъезд, открыла почтовый ящик, на руки выпала кучка мусора, как называла она разномастные рекламные листки. Она опустила их в рядом стоящую картонную коробку, к таким же.

Поднялась на восьмой этаж, вошла в квартиру и, не раздеваясь, только сбросив туфли, включила компьютер. Чтобы он загрузился, пока она переоденется в домашние джинсы и футболку. К завтрашнему утру ей нужно подготовить кое-что.

Но в голове сидело другое, точнее, другой. Вадим. Чем больше Катерина думала о нем, тем яснее понимала: он на самом деле похож на дядю Мишу. Она видела не внешнее сходство, не совпадение вкусов двух мужчин, а что-то более важное и глубокое.

То, до чего она додумалась, но не рискнула бы произнести вслух. Слишком выспренне и несовременно прозвучало бы: "У него есть сердце". Но именно такими словами бабушка говорила о дяде Мише. Катерина смеялась: "Да не бывает людей без сердца!" А бабушка стояла на своем: "Бывает сердце без человека, оно так же толкает кровь. Его можно шунтировать, как дяди Мишино сердце, но оно все равно другое…"

"Я буду охранять тебя… — вспоминала она шепот Вадима. — Доверься мне, твои заботы станут моими… Я хочу быть с тобой всегда. Каждую секунду".

Но опыт замужества, а также наблюдения за окружающими утверждали обратное: "Хочешь быть со мной — отбрось все свои заботы. Возьми на себя только мои". Вот позиция мужчины, заполучившего себе жену.

Допустим, Вадим готов взять на себя ее проблемы, думала она, усаживаясь в рабочее кресло. Но кто сказал, что он решит их как надо? Есть в этом мире то, что должна сделать только она, упорствовала Катерина. А для этого ей нужно свободно распоряжаться собой и своим временем.

К тому же Вадим видит ее не такой, какая она на самом деле. Она давно взрослее самой себя, намного старше. Может быть, внешне это не заметно, но она-то знает. Она устала от жизни, чтобы тратить силы еще на одну ошибку. Значит, все нужно оставить так, как есть.

А когда она закончит работу над лекарством, когда устроится Федор, все определится с матерью, время унесет с собой усталость. И вот тогда, может быть, рискнет — доверится ему.

Катерина усмехнулась, откинулась на спинку кресла. Глядя на светящийся экран компьютера, поморщилась. Но сколько же лет ей тогда будет?

Она встала из-за стола, вышла на балкон и почувствовала запах табака. Ей захотелось курить — вот это новость! Она курила, когда училась в университете, недолго. Так, забава для девчонок, свободных от надзора родителей. Но болезнь матери быстро перевела ее в категорию взрослых. Игры с курением закончились.

"А сейчас? Снова захотелось поиграть?" — насмешливо спросила себя. Нет, это другая игра — сделай, как он, и ты будешь рядом…

11

С самого утра Катерина караулила профессора Назарова. Обычно он появлялся в Центре на несколько часов в день и исчезал так же внезапно, как возникал. Его даже называли Бестелесный. Высокий, поджарый, он удивлял подвижностью. Раньше таких сравнивали со ртутью. Но теперь это слово обрело пугающий оттенок, а профессор Назаров никого не пугал. Скорее, восхищал. Но и его тоже можно остановить, задержать и удержать только с помощью особых приемов и приспособлений.

Катерина Веселова едва ли смогла бы сама заловить его в свои руководители. Но таким особенным "приспособлением" явился Михаил Александрович. Точнее, память о прежней дружбе.

Дяди Миши уже не было в живых, когда Алексей Иванович Назаров предложил себя Катерине в руководители.

Сегодня Катерина удивлялась самой себе. Куда девалась тревога, которая, казалось, должна была смешать ее с пылью? Она запомнила эту фразу дяди Миши. Он много раз бывал там, где все сметают на своем пути пыльные бури. Они засыпают человека так, что он умирает от удушья. Все поры забиты — и конец.

Но после встречи с Вадимом, которая состоялась помимо ее воли, она чувствовала себя иначе. А может быть, его слово "доверься" не пустой звук? Стоит не просто прислушаться к этому слову, а вникнуть в глубину его смысла? Не расхожего, а того, который вкладывает в него Вадим Журавлев?

А может быть, она уже доверилась, незаметно для себя? Если бы не было Вадима, то все воскресенье она и просидела бы дома, обливалась слезами от ужаса после звонка из подмосковной лечебницы. И сегодня с бледным лицом и красными глазами упала бы на грудь профессору Назарову.

В самом конце рабочего дня Катерина наконец толкнула дверь кабинета профессора. Алексей Иванович улыбнулся, кивнул на стул рядом с собой.

— Что слышно?

Катерина рассказала.

— Вот как? Я был в лечебнице. На днях, — сказал он, быстро повернувшись к ней на стуле. — Никто ни от чего не отказывался. — Пожал плечами, костлявость которых не оставляла сомнения даже под летним льняным пиджаком.

— Но мне сказали, что это произошло внезапно, — повторила Катерина. — Больные отказались от препарата ни с того ни с сего.

Профессор махнул рукой. Катерина заметила россыпь старческих веснушек на бледной коже, сердце сжалось. Скоро он оставит лабораторию, Центр. Ей надо успеть закончить работу при нем.

— Может, кто-то из новеньких воду мутит. — Профессор приподнял плечи, потом медленно опустил их. Она заметила, что плечи пиджака шире его собственных. — Все утрясется, Катерина. Запомни, наши дела идут как надо. — В слове "наши", а не "твои", она услышала обещание защиты. — Надеюсь, ты сразу позвонила на Каму?

— Да, — сказала она. — У них все нормально. Представляете, доктор Верхотин повез всех в кукольный театр. — Засмеялась. — Если бы что-то было не так…

— Да-да, — кивал Назаров, уже не глядя на Катерину, а в бумаги. — Этих тоже надо бы в кукольный. — Теперь он взглянул на нее. — Что ж, Катерина, радуйся. Весь Монблан бумаг готов. Не успеешь лето красное пропеть, милая стрекоза, как получишь подтверждение: ты — главный автор лекарства, допущенного к лечению болезни Альцгеймера. Да, ты не единственный автор — куда без научного руководителя. — Он сощурился, будто собирался уловить что-то особенное в ее лице. Не уловил. — Но главный и первый. А это значит, что до конца дней можешь не волноваться и прожигать жизнь…

— Ага, за компьютером, — неожиданно для себя шмыгнула носом Катерина, чувствуя, как напряжение отпускает.

— Я серьезно. Ты лучше меня знаешь, сколько наших соотечественников живет в обнимку с детищем доктора Альцгеймера.

— У нас таких больных — полтора миллиона, в США — четыре, — быстро ответила Катерина, как на экзамене.

Профессор Назаров громко крякнул.

— Знаешь, почему такой разрыв? — спросил он. Потом, по привычке из прежней жизни, наклонился к ней и, понизив голос, добавил: — У них калькуляторы не врут.

Она засмеялась вместе с ним.

Это правда. В их Центре, который занимается физиологически активными веществами, все наизусть знают цифру — двенадцать миллионов человек в мире страдают от болезни Альцгеймера. Год от года их становится больше, а причины весьма расплывчаты. Обвиняют старение общества, наследственность, курение, алкоголь, стрессы. Кто-то видит зло в плохой питьевой воде, в которой находят все больше алюминия. Этот металл считают спичкой, которой достаточно, чтобы болезнь разгорелась. А в последнее время все чаще говорят, что причина кроется в том, что рожают немолодые женщины, это они подталкивают к развитию болезнь.

Изучая материалы международных конференций, Катерина давно заметила, что болезнь Альцгеймера все чаще рассматривают в разных странах не как медицинскую проблему, а финансово-экономическую. Потому что на содержание больных приходится тратить все больше денег.

Поэтому во всех научных центрах мира ищут лекарства от болезни, которую доктор Альцгеймер открыл еще в 1895 году. Но поскольку причины неясны до сих пор, как и механизм запуска, то главное, к чему стремятся во всем мире, — создать препарат, который поможет повысить жизнестойкость нейронов мозга, на несколько лет отсрочить стадию клинического слабоумия.

— Как повезет, — говорил профессор Назаров, когда Катерина пришла к нему в лабораторию. — Химики из одного московского института синтезировали восемьдесят соединений. А медики искали хоть что-то, что могло бы стать основой препарата от болезни Альцгеймера. Представь себе — обнаружили одно. Начали работать вместе, в результате появился препарат амиридин. Проверили на больных, убедились, что он способен улучшать память.

А потом, узнала Катерина, американские ученые предложили свой препарат — такрин. Он похож на амиридин по своим свойствам и по воздействию на больных.

Но оба препарата оказались довольно токсичными, они плохо влияют на печень, хотя амиридин менее опасен.

С самого начала работы над препаратом Катерина искала растительные составляющие. Могла ли она предположить, что в свекле и капусте найдет вещества, которые способны уничтожать ферменты, приводящие к развитию болезни старческого слабоумия, болезни Альцгеймера? Их воздействие удивительно: ведь эти ферменты разрезают белки на фрагменты, из которых образуются амилоидные бляшки, они-то и разрушают клетки мозга.

— Это уже находка, — хвалил профессор. — Я думаю, ты довольно скоро создашь препарат на растительной основе.

Энергия, с которой Катерина работала, могла бы удивить, но не профессора Назарова. Они оба знали, что у нее есть "объект повышенного внимания", которого нет у других. Это мать Катерины, Ксения Демьяновна Улановская-Веселова.

— Должен сказать, — заметил Алексей Иванович, — у тебя больше шансов на успех, чем у коллег-конкурентов. Желания и стремления, которые называют эгоистичными, подталкивают к победе, которой потом воспользуются другие. — Заметив удивленный взгляд, профессор объяснил: — Знаешь ли ты, что смертельная болезнь жены известного человека обернулась созданием крупного онкологического центра, а попавшего в автокатастрофу большого ученого следует благодарить пациентам еще одной известной московской клиники за первоклассное оборудование? Если будет хорошо твоей матери от твоего лекарства, то станет много лучше миллионам больных такой же болезнью. — Алексей Иванович улыбнулся. — Чем тяжелее ноша, тем скорее хочется ее донести. Верно говорю?

Катерина кивнула. Ей так хотелось поскорее донести свою ношу…

— Так кто же все-таки тебе позвонил? — Назаров резко повернулся на стуле и впился глазами в Катерину. — Говори сейчас же. Я требую.

— Светлана Полякова, — вздохнула Катерина.

Алексей Иванович пожевал нижнюю губу, как делал во время размышления над чем-то особенно важным.

— Плацебо, — бросил он. — Пустышка, — перевел он на русский.

Катерина усмехнулась. Научный руководитель слово "плацебо", обозначающее аналог псевдолекарства, который дают пациентам, чтобы понять эффективность настоящего лекарства, использовал широко.

— Вы о…

— Я обо всем сразу. О ней, о ее словах, о том, что она делает. — Профессор Назаров насупился. — Никогда не взял бы Полякову к себе в лабораторию.

Всякий раз, когда Катерина думала о Светлане, у нее начинало слишком быстро биться сердце. Она чувствовала, что между ними происходит негласное соперничество, уже давно, но в последнее время оно стало более острым. Иногда ей казалось, что она преувеличивает, что это тревога последнего этапа большой работы. Когда становится страшно: а если что-то помешает?

— Но Светлана Полякова занимается синтетическими препаратами, — сказала Катерина, не то уточняя, не то защищая коллегу.

— Ага, вот именно, занимается. — Профессор хмыкнул. — Не работает, а занимается, ты правильно заметила. — Катерина вдруг представила себе длинные ногти Светланы с мелкими цветочками по всему полю. Вспомнила, как удивилась и спросила: "Неужели не мешают работать?" И ее ответ: "Для черной работы легко найти другие ногти. Эти слишком дорого обходятся, чтобы рисковать…"

— Ты же знаешь, — не унимался профессор, — все свои "открытия" Полякова вычитала в популярных книжках. Они знаешь из какой серии? "Дайте больному витамин Е — и болезнь Альцгеймера…"

— "…упадет в обморок", — подхватила Катерина таким же противным голосом, каким говорил сейчас Алексей Иванович. Они посмотрели друга на друга и расхохотались.

— Но этот витамин поддерживает остроту ума, это доказано, — добавила Катерина уже своим голосом.

— Я бы посоветовал Светлане Михайловне Поляковой есть его побольше, — не унимался профессор. — Я прописал бы этот волшебный витамин и ее руководителю. — Алексей Иванович поджал губы. — Тогда бы они не трубили на каждом углу, что создали новый препарат. Хотя без всякой лупы видно, что их соединение — всего-навсего слегка модифицированный уже всем известный такрин. А больным от него будет еще хуже, чем от такрина.

— Но они тоже сосредоточились на роли ацетилхолина, — сказала Катерина, словно кто-то подталкивал ее отстаивать объективный взгляд на работу коллеги.

— Да, конечно. А на чем еще-то сосредотачиваться? Именно он важен для памяти. От него зависят хранение информации в мозге, ее передача. Понятное дело, все мы в разных странах только тем и заняты, что ищем способ усилить функцию ацетилхолина.

— Говорят, что она хочет найти спонсора, который вложит деньги в регистрацию ее препарата, — заметила Катерина.

— Но ее препарат, насколько мне известно, почти не проверяли. По крайней мере на таком количестве больных, как твой, — резко бросил Назаров. — Так ты говоришь, это она тебе позвонила? Выкинь из головы и работай. — Профессор усмехнулся. — Знаешь, бывает, дают один препарат, а приписывают целебные свойства другому. Улавливаешь? Но нас на это не поймаешь.

Катерина молчала. Он что же, думает, что…

— Уже поздно. Поезжай домой. Отдохни.

Он отвернулся от нее, взял со стола ручку. Подвинул к себе стопку листов.

Катерина закрыла за собой дверь кабинета, по длинному коридору пошла к лестнице. Ей не хотелось ждать лифт.

Домой, сказал он. Отдыхать. Значит, Алексей Иванович считает, что она устала.

А разве нет? Разве не устала она даже не работать, а жить так, как живет много лет подряд? Не устала метаться между матерью и братом, работой? Иногда ей хотелось умереть, но даже мысленно Катерина не могла себе этого позволить. Не будет ее — что станет с ними?

Она спускалась по ступенькам пустынной лестницы — нигде никого. Катерина почувствовала, как внутри что-то расслабилось, а на щеках что это? Она не плакала так давно.

Катерина повернула на чужой этаж, вбежала в туалет и заперлась. Слезы полились потоком, она не останавливала его. Напряжение, с которым она жила в эти дни, прорывалось. В голове проносились слова, мелькали лица — брата, матери, Вадима…

Она открыла кран и холодной водой плеснула себе в лицо. Потом еще, еще. Вода, смешиваясь со слезами, стекала по щекам. Она потихоньку успокаивалась — ведь не маленькая девочка, которая с готовностью переложит на чужие плечи свои заботы. Она уже пробовала, поэтому хорошо знает, что из этого выходит.

Катерина вынула носовой платок из кармана брюк и промокнула лицо. Домой? Профессор сказал, что ей надо отдохнуть. Но разве дома она отдохнет? Ей надо освободиться от грызущих мыслей. Дома не получится.

Поехать на дачу? Но там Федор. Он переселился туда со своими аквариумами. Ему нужен простор и много воды, заявил он. А там — полный колодец. Он собирается устроить карантинный пункт для передержки рыб, привезенных из других стран.

Но сейчас она не хотела его видеть.

Катерина обхватила себя руками, посмотрела в узкое окно под самым потолком. А не поехать ли ей к Ольге Петровне?

Катерина посмотрела на часы. Вынула мобильный телефон.

— Лети. Я в полном одиночестве, — обрадовалась Ольга Петровна.

12

Катерина навсегда запомнила, как горько-прегорько плакала на бабушкиных похоронах Ольга Петровна, младшая подруга, как называла ее Варвара Александровна. Обнимая Катерину похолодевшими руками, Ольга Петровна всхлипывала:

— Ничего, ничего… Теперь ты будешь моей внучкой, девочка.

Катерина не очень-то понимала, что имеет в виду бабушкина подруга. Но Ольга Петровна видела, а еще лучше чувствовала свалившееся на Катерину одиночество. Ее растила не мать, а бабушка и дядя Миша.

— В любой миг, как только что-то тебе нужно, лети ко мне. Я буду любить тебя, как люблю своего внука.

Катерина была не из числа тех, кто при первой трудности кидается к кому-то за помощью. Она старалась справиться сама.

Ольга Петровна звонила часто, звала к себе на праздники. А когда мать уезжала в командировку, забирала Катерину к себе.

Катерина приходила к ней в Ботанический сад, она узнала туда дорогу еще при бабушке. Это было любимое место Варвары Александровны во всей Москве. Она умела обходиться не только с астрами — по своей природе Варвара Александровна была садоводом.

Разница в возрасте не мешает людям, когда они любят одно и то же. Не мешала она и Варваре Александровне дружить с Ольгой Петровной, которая годилась ей в дочери.

Ольга Петровна помогла Катерине определить мать в Дом на Каме. Дело не в том, что она указала, куда лучше всего поместить заболевшую Ксению Демьяновну. Здесь иное, нечто более важное: Катерина ждала разрешения совершить этот шаг. Она его получила.

Болезнь матери началась неожиданно. Однажды, выходя из спальни в гостиную, Ксения Демьяновна остановилась, огляделась и сказала, глядя поверх головы Катерины:

— А где это я? Я жила не здесь.

Голос звучал ясно, но как-то чересчур звонко. Катерина вздрогнула и подняла голову от книги.

Мать мягко ступала по ковру мохнатыми тапочками с шерстяными помпонами на носках.

— Не-ет, это не я жила здесь. Я это знаю. Меня украли.

Катерина, холодея всем телом, заметила, как вибрирует голос матери. Он как будто преодолевал какое-то препятствие. Она отодвинула книгу. Это был учебник по химии. Зачет назначен на вечер, в неурочное время: преподаватель только утром вернулся из командировки. Она хотела воспользоваться лишним часами, но сейчас уже не думала об этом.

— Не-ет. — Голос матери перешел на шепот. — Я должна убежать отсюда.

Катерина не знала, что делать. Заглянув в глаза матери, она почувствовала, как холод проник под блузку. Мурашки побежали по телу. Ей показалось, они прихватили с собой прежнюю жизнь. Немигающие, какие-то белесые, а не голубые, глаза матери, бледные щеки и лоб в испарине.

— Мама, тебе нехорошо? — спросила как можно более спокойно Катерина.

— Я куда-то сейчас денусь, — бормотала мать, не глядя на дочь, она не слышала вопроса. — Я… денусь-оденусь-переоденусь… — Катерина леденела от ужаса. — Вижу. Я вас вижу. — Мать подняла руку и указала на шкаф. — Твои детки. Какое хорошее место нашли. Всех видят, а их — не все. Я одна их вижу. В буфете им хорошо. А этот кто? — махнула в сторону окна. — Он-то здесь откуда? — Она слегка пошатнулась, глаза не моргали. А рот расплывался в улыбке. — Ну да, самое прекрасное место. Дядя Миша говорил: главное — найти место силы. Знаешь, — она резко повернулась к дочери, — он сильный, он такой сильный, он нашел место силы и дал мне почувствовать его. Я никогда не перепутаю место силы и место… слабости? Нет, не так. — Она трясла слипшимися русыми волосами. — Он называл плохие места… Ох, я забыла слово… Забыла… — Она умолкла, посмотрела в окно. Потом обычным голосом сказала: — Хорошая погода. — Помолчала. — Но к вечеру пойдет дождь.

— Дождь? — повторила Катерина с отчаянием в голосе. — Но на улице зима! Сегодня шестнадцать градусов мороза, мама!

— Не кричи на меня, — раздраженно предупредила мать. — У тебя рыбья кровь, а у меня тридцать три градуса тепла! — Мать захихикала. — Я иду плавать. — Она пошла в ванную.

Катерина судорожно схватила сумку, бросила в нее учебник, прижала к груди. Тревожно грохотало сердце.

Ей надо бежать.

Ей нельзя бежать.

Ох, а Игорь в командировке, вспомнила она. А если бы он был дома, что тогда? Известно что. Он сказал бы: "Я не доктор. Я только кошелек для доктора".

Катерина сидела в обнимку с сумкой. Она заметила что-то странное, когда мать приехала из последней командировки. Ксения Демьяновна снова летала в Якутию, эту особенную для нее страну. Катерина знала, что такое этот край для всей семьи Соломиных-Улановских-Веселовых. Минутами мать словно уплывала куда-то, ее голос замирал посреди фразы. А потом она возвращалась из своего ниоткуда и снова становилась прежней.

Катерина сгребла со стола плейер, который слушала в метро, бросила в сумку. Вряд ли она включит его сегодня, но, стоит его нацепить, никто не станет задавать никаких вопросов. Она научилась у Федора. Брат даже ходил дома в наушниках, показывая тем самым, что обращаться к нему бессмысленно. Однажды, сдернув с его головы наушники, не в силах докричаться, Катерина обнаружила, что в них — тишина. Они лишь способ остаться с самим собой наедине.

Вообще она замечала, как не похож Федор на них с матерью. Похоже, якутская половина крови не смешалась с другой половиной, русской.

Катерина медлила, не решалась уходить. Она слушала шум воды в ванной. Можно ли оставить мать одну? Но она не могла заставить себя встать и пойти к ней в ванную. Она пыталась убедить себя, что ничего не произошло. Может быть, она сама переутомилась в эту сессию и ей кажется то, чего нет на самом деле?

Наконец мать вышла из ванной в белом махровом халате. Обычная Ксения Демьяновна Улановская-Веселова… Мать ставила девичью фамилию впереди, в память о погибшем на фронте отце.

— Ты как? — тихо спросила Катерина.

— Я? Отлично поплавала. — Мать весело засмеялась. Глаза блестели, но обычным ровным блеском. — Знаешь, я что-то неважно спала, мучили кошмары. Снились какие-то железные норы, мне стало трудно дышать. — Она поморщилась. — А теперь — как заново родилась. А что с тобой? Ты такая бледная. Ты, случаем, не беременна?

— Я?! — Катерина ошарашенно посмотрела на мать.

Ничего себе — беременна! Да ни о чем таком они с Игорем не думали. Зачем? Разве женятся только для того, чтобы сразу родить ребенка?

— Тоже, наверно, плохо спала, — заметила мать. — Всю ночь читала химию. Правда? Скорее всего нас опутала магнитная буря. Проверю по Интернету. Игорь скоро приезжает? — Мать говорила обычным голосом, выглядела — тоже.

— Нет. Не очень. Дней через пять, — ответила Катерина.

— Значит, ты можешь жить со мной эти дни. Замечательно.

— Ты сегодня работаешь дома? — спросила Катерина.

— Да, мне надо закончить отчет по теме, — кивнула мать.

— Тогда я пошла. — Катерина медленно встала. Она все еще сомневалась — заговорить ли с матерью о том, что было. Оставить ее одну или…

А что — или? У нее зачет.

— Я пошла, — сказала Катерина. — Если что — звони.

— Пока, пока… — Не глядя на дочь, мать помахала рукой.

Весь остаток дня Катерина вздрагивала от звонка мобильника. Но, глядя на дисплей, видела — не номер матери — и успокаивалась. Звонили Игорь, Федор, подруги. Если мать не подает голос, думала она с тревогой к концу дня, это еще не значит, что с ней все нормально.

А если она сейчас…

Катерина не знала, как продолжить, потому что никогда еще не встречала таких людей.

Вечером она не кинулась домой, пошла в библиотеку. Перебирала книги по медицине, старые, новые, самые свежие, недавно переведенные с английского. Она листала их, пробегала глазами по оглавлению. Но что искать? Как назвать то, что заметила в поведении матери?

Выплывало что-то из прошлого. Бабушка рассказывала о каком-то родственнике Ольги Петровны. Ну да, болел отец мужа. Голос бабушки: "Ни с того ни с сего слетел с катушек. Болезнь Альц… кого-то".

В тот вечер мать была обычной. Но через несколько дней стало ясно, что у нее провалы в памяти. Ксения Демьяновна путала день и ночь. Потом снова приходила в норму.

Катерина каждый вечер сидела в библиотеке, упорно листала книги по медицине. Соотносила то, что видела, и то, что узнавала.

Ей становилось страшно. Все указывало на болезнь Альцгеймера, на ее мягкую форму. Когда нарушается память, внимание. Когда человек забывает то, что услышал минуту назад. Реальное время для матери не имело значения, она жила по каким-то своим часам. В каком-то своем мире.

Часами сидела в одной позе за столом, в ней не было бы ничего особенного, если бы мать по-прежнему читала или писала. Но она просто сидела. А когда начинала говорить, Катерине хотелось зарыдать. Отдельные слова, вялые, бледные. И это говорила мать, которая читала лекции так, что ей аплодировали!

Игорь вернулся из командировки, но тут же уехал снова. Катерина испытала облегчение — она не сказала ему о болезни матери. Это ему не понравится.

В тот вечер Катерина вернулась домой поздно, увидела кроссовки Федора под вешалкой, немного успокоилась. Брат дома, уже хорошо. Мать сидела на диване с пультом в руке и смотрела телевизор.

— Привет, — сказала Катерина.

— Пришла, — отметила мать. — Все в порядке?

— Конечно.

Ритуальные слова произнесены.

— Ужинай, а я досмотрю детектив, — сказала мать.

Катерина пристально всматривалась в нее — все как всегда. Слова обычные. Только мать никогда не смотрела сериалы.

Может, на самом деле она зря накручивает себя?

Катерина поужинала, не чувствуя вкуса гречки с мясом. Любимая еда Федора. Похоже, он ее и приготовил.

Катерина помыла посуду.

— Ванная никому не нужна? — задала она привычный вопрос в квартире с совмещенным туалетом.

— Не-ет, — услышала в ответ.

Катерина надолго залегла в ванну с лавандовой пеной.

Она лежала, читала газету, скользила по рекламным объявлениям расслабленным взглядом и почти заснула, но холодная капля из плохо затянутого крана заставила отдернуть ногу — от неожиданности. Катерина открыла глаза. Она увидела, что в красном тазу замочены очень дорогие зимние ботинки на меху — мать купила их осенью.

Ей стало жарко в пенистой воде. Она поднялась на ноги, пена хлопьями свисала с тела, Катерина включила душ, чтобы смыть ее.

Отчаяние подступило к горлу. Никто, кроме нее, не отвечает за мать. И… за Федю. Они только втроем на этом свете!

А Игорь? Ее муж? Разве он не…

Она вышла из ванной, плотно запахнув красный махровый халат. Игорь позвонил на мобильный, сказал, что задержится на две недели. Все складывалось так, словно кто-то давал ей время разобраться с тем, что происходит.

Катерина прошла к себе в комнату мимо матери, которая все еще сидела перед телевизором. Федор чем-то стучал на кухне. Он приволок старый аквариум и пытался сделать его условно пригодным для жизни рыбок.

Катерина была замужем второй год. До сих пор ничто серьезное не омрачало их жизнь с Игорем. Но почему-то она была уверена, что муж если и поможет, то деньгами на лечение. Если оно понадобится. Но… даст деньги с таким лицом, что не захочется взять.

Катерина поморщилась. Она вышла замуж так неожиданно, что сама с трудом верила, с ней ли это произошло.

Они с Игорем в одно время оказались в Египте, в одной лодке, в которой сидело еще несколько человек, таких же, как они, желающих увидеть подводный мир Красного моря. Ни он, ни она не собирались нырять, а только рассматривать рыбок через стеклянное дно лодки.

Игорь сидел напротив, смотрел не на дно лодки, а на нее. Она призналась ему после, что чувствовала себя как червяк под микроскопом.

Через две недели они вернулись в Москву. Очень скоро он предложил ей выйти за него, когда понял, что она не станет жить с ним просто так.

Мать не удерживала, она повторяла хорошо знакомую фразу дяди Миши: "В жизни главное — найти свое дело и своего человека. Но это не значит, — говорила мать, — что ты найдешь то и другое с первого раза".

Мать отнеслась к Игорю с интересом — молодой мужчина работает на радио. Не важно, что он не выходит в эфир, а занимается рекламой. Это значит: молодая семья не будет сидеть на чипсах и бульонных кубиках. Те, кто рекламирует их, едва ли знают вкус того и другого продукта.

Мать оказалась права: Игорь хорошо зарабатывал и собирался зарабатывать еще больше, тем более что знал как.

Катерина училась в университете, он был готов к тому, что она поступит в аспирантуру, даже согласился платить, если она не поступит в бесплатную. Он хорошо чувствовал время и точно знал, что очень скоро все, что считалось престижным в прежней жизни, станет столь же вожделенным в новые времена. А именно — кандидаты и доктора наук снова будут в цене.

Игорь не ошибался, он узнал, что купить диссертацию становится все дороже, защитить ее — тоже.

Но Катерина не собиралась просить деньги на аспирантуру. У нее хватит ума сделать работу так, что ее туда позовут.

Но чем дольше она жила с Игорем, тем тревожнее становилось на душе. Завязывая пояс халата, она вспомнила, что его привез еще дядя Миша из Китая.

Нет, в Игоре она не нашла своего человека. Мысль, пришедшая в голову в момент наивысшего напряжения, чаще всего бывает верной. Не зря такое состояние называют озарением. Мгновенная вспышка высвечивает ничтожно малое, но успеваешь увидеть: то, что казалось огромным, способным затмить весь мир, — выдуманное.

Катерина вздохнула. Разве Игорь ее человек? Воздушный шарик желтого цвета тоже можно принять за солнце.

А вот насчет химии… посмотрим.

13

То, что происходило после, Катерина помнит слабо, туманно. Четко и ясно — только начальную стадию перемен в ее жизни.

Игорь вернулся из командировки. Все как обычно. Его работа, дежурство по ночам на радио. Ее университет, тревожные ночевки у матери.

Ксения Демьяновна вела себя как обычно. Словно ничего и не было с ней. Много работала, писала статьи по этнопсихологии. А ранней весной… случилось. Да с такой силой, с какой взламывается лед на реке.

— Ты кто? — спросила она, глядя в упор на Катерину. Они сидели за столом на кухне и завтракали. Федора не было — он уже ушел в школу. Мать собиралась на работу, в свой институт, к середине дня. — Что ты делаешь в моем доме? — Глаза матери расширились, Катерине показалось, они вот-вот выкатятся из орбит. Прямо в тарелку с овсяной кашей. Ее замутило. Но она понимала, что не от видения, а от страха.

— Ты сама сказала. — Она постаралась улыбнуться, поняла, что вышло криво. Мать с отвращением поморщилась. — Когда Игоря нет, ты сама сказала, что тебе приятно, когда я с тобой, — пробормотала Катерина. Ее уже не мутило, она леденела под чужим и страшным взглядом матери.

— Моя… дочь… умерла… — с расстановкой произнесла Ксения Демьяновна. — У меня есть сын. Он старше меня. — Безумная улыбка осветила лицо матери. Она подняла указательный палец, нацелив его в пространство, добавила: — Я умерла в нем. Он этого еще не знает… — Потом резко подалась к Катерине и отчаянно закричала: — Зачем ты выкопала меня? За-чем! — Лицо ее покраснело от напряжения, глаза блуждали, зрачки потемнели.

Вызвать "скорую помощь"? Психиатрическую? Но тогда… Нет, тогда жизнь всех — матери, Феди, ее — перевернется окончательно. Навсегда.

Позвонить Игорю? Ох, нет! Хорошо, что его снова нет дома.

Катерина медленно встала, пятясь, вышла из кухни. Мать замерла в одной позе и не двигалась. Кому звонить? Кого спросить?

Катерина на деревянных ногах шла к телефону. Внезапно он зазвонил сам. Катерина сняла трубку, не успела отозваться, как узнала Ольгу Петровну.

— Катюшка, — затараторила она, — ты помнишь, какой сегодня день? Ваша бабушка родилась.

— А-а… — прошептала Катерина.

— Случилось что-то? — В голосе Катерины Ольга Павловна услышала тревогу и догадалась: — Мать? Снова?

— Ага, — прохрипела Катерина.

Давно, еще зимой, она рассказала Ольге Петровне о странном поведении матери. Это она подсказала ей прочитать все, что найдет, о болезни Альцгеймера. Потому что ее свекор болел похоже.

— Сейчас приеду, — бросила Ольга Петровна.

Катерина плохо помнила, как она дождалась ее, что было после, о чем Ольга Петровна говорила с матерью.

— Мне жаль тебя огорчать, Катерина, — вот это она запомнила хорошо, — но скорее всего это болезнь Альцгеймера. Вообще-то для Ксении рано: это недуг очень старых людей. Но знаешь, к каждому старость приходит в свое время. С паспортом не сверяется.

От Ольги Петровны исходила такая сила жизни, что Катерина подумала: к ней старость не придет никогда.

— Я читала о ней, — бормотала она, — но не поняла, как ее лечат.

— На самом деле никак не лечат, — махнула рукой Ольга Петровна. — О чем говорить? Даже американского президента не вылечили. Не смогли.

— Это какого? — Катерина пыталась вспомнить, но в голове мелькало все, абсолютно не связанное с важными персонами.

— Рейгана. Он попрощался с народом, сообщил, чем болен. А дальше — он и вроде не он… — Она усмехнулась. — Я видела по телевизору. Что ж, благородно.

Катерина почувствовала, как дыхание перехватило. Она открыла рот, но настоящего вдоха не вышло.

— Лекарство ищут, — слышала она голос Ольги Петровны, — причем не вслепую, как раньше, когда болел мой свекор. Уловили механизм сбоя в мозгу таких больных. В общем…

— А ваш свекор — он…

— Он умер, Катерина. Как часто бывает, от другой болезни. От воспаления легких.

— Дома? — В голосе Катерины слышался ужас.

— Нет, в Доме на Каме. Это что-то вроде лечебницы.

— А такие… значит, есть? — тихо спросила Катерина.

— Сейчас есть все. Но за деньги. Или за очень большие деньги. — Она произнесла расхожую фразу, но Катерина испытала странное облегчение. Значит, в том, что с матерью, нет ничего нового?

— Ты занимаешься химией? — спросила Ольга Петровна. — Тебе и карты в руки — поищи и найди препарат. — Она протянула руку и похлопала ее по плечу.

— Шутите, — усмехнулась Катерина.

— Ничуть. Личная заинтересованность — главный двигатель успеха. Войдешь в круг людей, которые занимаются лекарствами, уже польза. Лечение Ксении тебе обойдется дешевле, чем другим. — Заметив, как переменилось лицо Катерины, Ольга Петровна попыталась успокоить: — Но ты же понимаешь, похожие симптомы — еще не факт. Говорят, если читать медицинскую энциклопедию, то самый старый мужик определит у себя родильную горячку. — Она рассмеялась бородатой шутке. Заметив, что Катерина даже не переменилась в лице, Ольга Петровна сказала: — Я дам тебе телефон и адрес. Доктора зовут Василий Кириллович Верхотин. Он держит так называемый Дом на Каме.

— Ваш свекор жил там долго?

— Три года.

Катерина вздрогнула, словно кто-то мог узнать, какое облегчение она испытала от этой новости.

— Не жди царских палат, — предупредила Ольга Петровна. — Но там есть все, что нужно для жизни.

— Но что я могу сделать для матери здесь? — в отчаянии спрашивала Катерина.

— Ничего, — строго сказала Ольга Петровна.

На самом деле — что? Она все делала, пока состояние матери было терпимым. Но болезнь развивалась, теперь матери нужна сиделка, а ей — платить. Но чем?

— Кто ухаживает за ними? — спросила Катерина.

— Монашки, — ответила Ольга Петровна.

— Там близко монастырь?

— Да, старинный, — сказала Ольга Петровна.

— Значит, место хорошее, — заметила Катерина.

— В каком смысле? — не поняла Ольга Петровна.

— Дядя Миша говорил, что первый признак места силы — монастырь или церковь.

— Ах ты вот о чем. — Ольга Петровна кивнула. — Я забыла. Хотя твоя бабушка рассказывала о его изысканиях. Погоди, а он доделал свою карту? Успел?

Катерина фыркнула:

— Если бы Михаил Александрович Соломин задержался в этом мире еще на одну жизнь, ему не хватило бы времени. Работа над картой бесконечна.

— Но она у тебя? — не отступала Ольга Петровна. — Она у тебя в доме? Ты можешь посмотреть?

— Конечно. Но если вы говорите, что там монастырь, смотреть незачем. Монастыри и церкви строили только в местах силы.

— Какие грамотные были люди, — заметила Ольга Петровна. — Мы-то считаем себя такими образованными, такими умными. — Она усмехнулась. — А на самом деле чем занимаемся? Только и делаем, что потихоньку ищем уже когда-то найденное. Выдаем за свое. — Катерина хмыкнула и кивнула. — Возьми растения. Я сама что делаю? Сижу в библиотеке, листаю старые книги, списываю оттуда все о давно открытых полезных свойствах. У меня такая картотека…

— А что вы скажете о хозяине? — перебила ее Катерина. — Хозяине лечебницы, о докторе? Он какой?

— Он-то? — Ольга Петровна засмеялась. — Как сам говорит, пудов шесть мужской красоты. — Она фыркнула. — Седой ежик и борода по грудь.

— Красавец, — улыбнулась Катерина.

— Монашки глаз на него не поднимают, — заметила Ольга Петровна.

— Почему? — удивилась Катерина.

— Смущает, а ты как думала? В общем, мой свекор прожил там столько, сколько не прожил бы в Москве.

— Большой дом? — спросила Катерина.

— Был большой, а стал еще больше. Но странной конструкции. Точнее, необычной. Похож на корабль. Вокруг старого дома Верхотин построил галерею. Даже речку прихватил. Воду качают в краны прямо из русла.

Конечно, Катерине было страшно увозить мать так далеко, на север. К истокам реки Камы. Она опасалась, что мать заупрямится. Она и до болезни отличалась своенравным характером, а теперь…

Но однажды, в минуту светлого покоя, мать взяла Катерину за руку, крепко сжала ее, отчего у Катерины навернулись на глаза слезы, и сказала:

— Я все понимаю. Сейчас… Запомни, я доверяю тебе. Поступай так, как считаешь нужным.

Но все-таки она не решалась отвезти мать на Каму. Катерина устроила ее в клинику по протекции профессора Назарова. Лечение оказалось дорогим, платил Игорь. Катерина смотрела на его недовольное лицо, чего-то ждала. От него? От себя? Она не сказала бы точно. Она вообще не могла ничего точно формулировать в те дни.

А потом все решилось само собой. Когда Катерина вспоминала о том времени, в ушах возникали голоса. Один, особенно поразивший ее, был голос Игоря. Они привезли мать домой. Стало ясно, что она серьезно больна, а Федор слишком мал. Его нельзя оставить без каждодневного попечения. Игорь сказал:

— Выбирай, Катерина. Они или я.

— Они? — переспросила Катерина.

— Ну да. Твоя мать и твой брат. Или я.

Внезапно ясность мысли вернулась. Катерина увидела перед собой совершенно чужого человека. Это не ее мужчина. Точно.

— Они, — ответила Катерина.

В тот же вечер Катерина съездила за вещами к Игорю, собрала их и переехала на Островитянова. Он не удерживал ее.

Сидя в вагоне метро, думала: а его первая жена ушла вот так же? Игорю надо жениться на сироте.

Потом Катерина удивлялась самой себе — об Игоре она почти не вспоминала. Дело не только в том, что не было свободной минуты: мать, брат, учеба, работа в клинике, куда устроил ее друг дяди Миши, профессор Назаров. Другое — да был ли он? Или это всплеск волны на Красном море?

Она отвезла мать на Каму зимой. Накануне позвонила доктору.

— Привозите, — сказал тогда доктор. — Мне уже звонили. — Он помолчал, потом добавил: — Только один вопрос. Она не буйная?

— Нет, — сказала она.

— Обманете — сами себя накажете. — Она услышала в его голосе усталость. Катерина поняла: уже привозили буйных и увозили обратно. Сами себя наказывали.

— Спасибо.

Вагон проплывал мимо елок и сосен, засыпанных снегом до середины стволов. По рассказам Ольги Петровны, село должно появиться за поворотом. Тепловозный дым, который взвился в окне, сообщил об этом — поезд входил в поворот. Она протянула руку к сумке, сжала ее, собираясь поднять. Но поезд не сбавлял скорость, значит, это ветер подгоняет дым.

Она взглянула на мать, на секунду усомнилась: да больна ли она? Взгляд включенный, ясный.

— Мама, ты как?

— Замечательно. Я мысленно там, где мне было так хорошо. Там тоже всегда снег. Ах, моя дорогая, я желаю и тебе тоже испытать то, что я. Без этого жизнь женщины пуста.

Катерина почувствовала, как напряглись бедра.

— Теперь, когда я буду здесь, ты можешь позволить себе все. Я не хочу обременять тебя собой.

— Но, мама, ты здесь побудешь, я доведу лекарство до нормы, и ты вернешься.

Мать покачала головой:

— Катерина, я буду здесь… с ним.

Катерина почувствовала, как жар обжигает тело.

— Мама, с кем — с ним? Ты понимаешь или нет…

— Конечно, — усмехнулась мать. — Но почему ты так реагируешь? Я буду с ним, — повторила она. — С доктором. Под его присмотром. Ты имеешь что-то против?

Катерина смотрела в ее блестящие глаза. Смеется.

Она тоже засмеялась.

— Мне иногда кажется, что ты дурачишь меня.

Мать протянула к ней руку.

— Нисколько. Просто я то впадаю в себя, то выпадаю. Знаешь, чтобы ты преуспела с лекарством, тебе надо пройти курс по медицине. Только не говори, что у тебя нет времени. У нас у всех его нет.

Они вышли на этой станции одни. Едва ступили на снег, белый, словно сахарная пудра на пончиках, Катерине показалось, что она ощутила сладкий запах.

Из труб вились дымки, серые на синем небе. В центре села стояла расписная деревянная башенка. К чему бы это?

Да к тому, что Масленица. Значит, этот сладкий запах она не придумала? В селе пекут блины.

Они шла по набитой валенками тропе к большому северному дому. Напряжение пропало, его сменило любопытное ожидание — что там?

Прохожие здоровались, Катерина и мать кланялись. Между прочим, среди деревенских почти никто не страдает болезнью Альцгеймера, выяснила Катерина. Наверное, это правда, что причина болезни в разрыве человека с самим собой. А здесь он цельный. Мать скорее соединится сама с собой. Катерине казалось, что у нее произошел разрыв между разумом и страстью.

Но что остается ей? Она должна поднять брата и мать, твердила она себе всю ночь, лежа без сна в поезде.

С тех пор жизнь Катерины стала такой, какая сейчас. И как сейчас, много раз она летела на своем "матизе" к Ольге Петровне. Между прочим, этот "матиз" недорого продал ей сын Ольги Петровны. Да что там продал — почти подарил.

Она ехала быстро, словно желая оставить тревогу за спиной. Открыв дверь и увидев Катерину на пороге, Ольга Петровна сказала:

— Знаешь, на что похожа?

— Даже на что, а не на кого, — попыталась пошутить Катерина, протягивая ей бутылку сухого белого вина.

— На творог, который я отжимала перед твоим приходом, — сказала Ольга Петровна, к которой она приехала. — Нежирный. Ты загнала себя. Тревога написана на лице большими буквами.

— Всевидящее око вы, Ольга Петровна. — Она сбросила туфли и надела гостевые шлепанцы. — Если честно, то я бежала к вам от тревоги.

— Делать-то что, а? Я давно говорю, что тебе с собой делать. Освободиться, вот что. — Ольга Петровна говорила, возвращаясь на кухню. Катерина шла за ней.

— Не умею.

— Самый лучший способ освободиться от зажатости и тревоги — это секс.

— Ой, да ну вас! — Катерина поморщилась.

— Можно подумать, первый раз слышишь, — насмешливо бросила она.

— Правда, — честно призналась Катерина. — Я вообще об этом не думала.

— Удивительно. А ведь была замужем.

— Что-то не заметила, — усмехнулась Катерина. — Насколько я помню, это занятие меня, напротив, напрягало.

— Значит, что-то мешало. Голова, я думаю. Но сейчас, я понимаю, у тебя есть объект. Ей-богу, это занятие расслабляет. Даже меня. — Она засмеялась. — Соединилась бы с Вадимом всерьез.

— Невозможно. — Катерина покачала головой, опускаясь на стул в углу и наблюдая за хозяйкой. — Пока не разберусь с братом и матерью, для меня нет такого варианта. Никого не собираюсь нагружать своими проблемами. Уже проходила.

— Я это от тебя уже слышала, дорогая. Но ты едва дышишь.

Она кивнула. Это правда. Более того, она не только дышит с трудом. Она все делает с трудом. Как будто все силы истрачены — однажды в школе она пробежала длинную дистанцию и после финиша дышала точно так.

Но разве сейчас финиш?

— Ты закрыла на замок нижнюю часть тела, — продолжала Ольга Петровна, — это значит, ты перекрыла путь энергии, которая проходит через тебя. Что получается? Застой. От этого напряжение, раздражение. — Она улыбнулась. — По-моему, это понимают сейчас даже наверху. — Ольга Петровна подняла голову. — Ты думаешь, что просто так переключили внимание всех на эту часть? — Она засмеялась. — Надеются, что все станут снимать напряжение именно так. Чтобы не было тревоги, которая бог знает чем может обернуться… Очень эффективный способ управления народом. И собой тоже, поверь.

Катерина молча слушала. Она чувствовала свежие запахи на кухне — Ольга Петровна приготовила салаты. В духовке запекалась рыба. Она угадала: купила белое вино.

— Что матушка? — спросила Ольга Петровна.

— Ей там нравится. Она говорит, хочет жить там всегда.

— Вот как? Там лучше, чем в Москве?

— Легко дышится, говорит. Уж не знаю отчего. — Она специально сделала акцент на "дышится".

Ольга Петровна засмеялась.

— А ты ехидная. Конечно, способ освобождения, о котором я только что сказала, не единственный. Но для тебя будет эффективный.

— Мать говорит, что второй раз в жизни чувствует себя совершенно свободно.

— Ага, в первый — в аномальной зоне, в Якутии, — кивнула Ольга Петровна. Она не спросила, она была уверена.

— Да, — ответила Катерина. — И сейчас. Может, то место на самом деле особенное.

— Все хорошо, Катерина. Кроме того, что ты делаешь с собой, со своей жизнью. Твой брат уже взрослый мужик. Не заметила? Ты нянчишься с ним столько лет… Он вырос, будет жить так, как может только он.

— Допустим. Но мама?

— Мама? А ты ей не нужна.

— Что?! — ахнула Катерина. — Я не нужна?!

— Нет, — упорствовала Ольга Петровна. — Ей нужны твои лекарства.

— Но как это? — Катерина недоуменно смотрела на Ольгу Петровну.

— Да очень просто. Она в своем мире, не в том, в каком ты. Там своя жизнь, свои интересы. Со взрослыми детьми мы должны быть друзьями, а не вечно зависимыми друг от друга субъектами. — Она улыбнулась. — Катерина, ты исполняешь свой долг, это прекрасно. Но этим долгом не дави свою жизнь. Не отталкивай от себя мужчину, который хочет быть с тобой и готов к этому. Я о Вадиме.

— Он готов, да я нет. Я не готова, — упорствовала Катерина. — Я дала себе слово, когда развелась с Игорем.

— Так забери свое слово обратно. У себя самой, — усмехнулась Ольга Петровна.

— Я дала себе слово, что до тех пор, пока не устрою мать и брата, рядом со мной не будет никакого мужчины.

— Понятно. — Ольга Петровна вздохнула. — Но что значит: устроить мать и брата? Они уже устроены.

— Вы думаете, мама не вернется домой?

— И ты не поселишься в Доме на Каме, — в тон ей сказала Ольга Петровна. — Если, конечно, не загонишь себя туда своей жизнью. Еще раньше, чем Ксения.

— Я не заеду в аномальную зону, — фыркнула Катерина.

— Ты на самом деле считаешь, что причина в том, что Ксения заехала в зону? А может быть, то, что в сорок два она родила Федора, — ты не думала об этом?

Катерина молча кивнула.

— Все сошлось вместе.

— У тебя чрезмерно развитое чувство ответственности. — В тоне женщины звучало насмешливое осуждение. — Это не признак душевного здоровья, последи за собой. А лучше, если ты доверишь Вадиму это занятие.

— Следить за мной? — Катерина вскинула голову.

— Именно так. У мужчин это хорошо получается, когда они по-настоящему любят женщину. Доверься, Катерина.

— Довериться! Ха-ха! Вы тоже знаете это слово?

— А кто не знает? Только ты, я думаю.

— Я… я тоже знаю. Но этого слова я боюсь. — Она повернула к Ольге Петровне испуганное лицо. — Моя мать доверилась… на лету. И что? Какая жизнь у нее и у всех нас! Вы сами знаете.

— Она доверилась себе. Она изменила жизнь свою. Ксения совсем не имела в виду сломать твою, Катерина.

Катерина молча отпила вина, ей стало лень думать, спорить. Наконец стало ясно, что за руль ей сегодня не сесть.

Ольга Петровна заметила туман в глазах гостьи и тихо сказала:

— Комната внука в твоем распоряжении. Только не пугайся его аэрографических этюдов.

— По-моему, я уже забыла, что такое пугаться, — усмехнулась Катерина.

Но когда толкнула дверь комнаты, ахнула. Процессор компьютера был расписан кораллами, водорослями, среди которых плавали экзотические существа. Прелестное создание с головой рыбы-ангела и длинными ногами топ-модели.

— Ох! — выдохнула она. — Будет чем любоваться всю ночь.

Ольга Петровна засмеялась и закрыла дверь за собой.

Катерина смотрела на половину ангела. Похожую рыбку привез Вадим, когда она встречала его в Шереметьево.

Катерина опустилась на жесткий диван, подложила вышитую подушку под голову, свернулась калачиком. Она так и заснула, одетая. А рядом с диваном, на тумбочке, ночевало постельное белье и пижама. Ольга Петровна принесла их, когда Катерина уже спала. Она не стала ее будить — по лицу гостьи было видно, что ей снится что-то хорошее.

"Самое главное не на чем спать, а с кем", — сказала бы она. Судя по лицу, Катерина спала не одна…

14

Федор все больше времени проводил на даче. Оттуда он ездил на работу в зоопарк и туда же торопился обратно. Дело не в том, что в нем проснулась душа земледельца, напротив, он никогда ничего не делал на земле. При жизни дяди Миши и бабушки вокруг дома был сплошной цветник. Он и сейчас на месте, слегка одичавший, — метелки овсяницы луговой придавали ему диковатую таинственность. Многолетние астры, гвоздики, пионы, а также кусты, цветущие без всякого принуждения, названия которых Федор не определил бы, даже сверившись с книгой по садоводству, жили своей жизнью. "Если есть вечный двигатель, — говорил дядя Миша, — то это природа".

Федор давно мечтал переселиться на дачу со всем своим хозяйством. Свершилось. Сестра не противилась. Он начал устанавливать большой аквариум, который называется "псевдоморе". Его устройство не подчиняется твердым правилам, которые существуют для других видов аквариумов. Он наполнял его тем, что нравилось, — искусственными кораллами, морскими растениями, камнями. Федор строил декорации для будущих хвостатых артистов. Он много читал о рыбах, знал биологические особенности будущих обитателей.

Конечно, Федору хотелось завести и голландский аквариум, похожий на подводный сад. В нем должно быть больше растений, чем рыбок. И амазонский, в котором, наоборот, мало растений и много рыбок.

Ему нравились всякие рыбки: красно-золотистые вуалехвосты с прозрачным, как вуаль, хвостом, мелкие толстопузые неоны, пестренькие оранды, здоровенные арованы, меченосцы и гуппи с необычной формой плавников и способностью живородить. А барбусы? Ни у кого нет таких золотистых поперечных и черных полосок на теле, как у них.

В зоопарке он научился грамотно ухаживать за ними и зарабатывать своим умением. Федор чистил аквариумы в разных домах, им были довольны и люди, и рыбки. Кажется, чего хитрого — промыть, сменить воду. Но Федор мог кое-что подсказать: какой режим освещения лучше в разное время суток, чтобы рыбы ночью могли отдыхать, каково правильное соотношение рыб и растений.

А потом у одного хозяина он увидел аптеронотов и понял: он хочет их.

Черная со светло-кремовой полосой ото рта поверх головы и гребня спины, рыба казалась нарядившейся на карнавал. Плавала она так, как никакая другая, — вперед, а потом задом наперед. Она могла встать на хвост, взмыть вверх, а через миг резко спикировать. Нет, у нее не карнавальный наряд, она настоящая циркачка. Представление дает ночью, днем прячется.

Эту рыбку привезли из Роттердама. Чем больше Федор узнавал о ней, тем больше жаждал. Она вырастает до сорока сантиметров? Тогда ей нужен аквариум на сто восемьдесят литров.

Но чтобы купить его, обустроить по всем правилам и заполучить рыбку, нужны деньги. Их нет.

На даче, кроме Федора, часто бывал сосед, Виктор Николаевич Зацепин. В детстве Федор дружил с его дочерью Мариной. Это было больше чем обычная дачная дружба, когда в одной компании от шести до шестнадцати.

Стоило ему подумать о Марине, как в памяти всплывал день, когда умерла ее бабушка. Он хорошо помнит, как привычно влез на яблоню и спрыгнул за забором, уже у Зацепиных. Федор оставил у Марины книжку и хотел забрать. Бабушка должна быть дома. Он постучал — тихо. Только голос радио, которое она всегда громко включала.

Федор дернул за ручку двери, она открылась, он вошел. В кухонную дверь он увидел Маринину бабушку, сидящую в кресле напротив холодильника. Он до сих пор помнит свое удивление — не тому, что она сидит, закинув голову и открыв рот, а тому, что на дверце холодильника. Никогда в жизни Федор не видел столько магнитиков. Вся, с самого верха до самого низа, она пестрела ими. У них тоже были, но разве сравнить? Мама привозила из-за границы, знакомые дарили.

У Федора задрожали руки, они сами потянулись к синему, на котором море и яхты. Крит, написано по-английски. Он не знал еще, что бабушка умерла, он думал, что она спит.

Потом он отцепил еще несколько, потом еще, он делал это в какой-то необъяснимой горячке. Засовывал их в карманы, сначала все синие морские. Потом коричнево-желтые, зеленые, фиолетовые.

Когда дверца очистилась, он оглянулся на бабушку. Не проснулась? Бледное лицо с синим оттенком, белесые глаза. Открытый рот и… тишина. Она не дышит!

Федор выскочил из дома, подтянулся на яблоню, перемахнул через забор. Спрыгнув на землю, не удержался и упал.

Быстро вскочил, магнитики гремели друг о друга во всех карманах — спереди, сзади, под коленками.

— Бабушка! — влетел он в дом. — Маринина бабушка умерла! Я видел!

Бабушка выронила из рук крышку от желтой кастрюли.

— Да ты что?!

Она кинулась к телефону…

Утром приехала Катерина. Она вошла в комнату Федора и увидела гору магнитиков.

— Где ты их взял? — спросила она.

— Я…

— Неси обратно.

У Зацепиных никого не было, еще вчера все уехали в Москву. Но оставляли запасные ключи у них, на всякий случай. Федор вошел и, дрожа всем телом от страха, прицепил магнитики обратно.

Когда Зацепины позвали соседей на девятый день, Федор заглянул на кухню.

Дверца была белой, ни одного магнитика.

Где они? Ему хотелось спросить, но он удержался, а после забыл про них.

Он вспомнил о них гораздо позже, когда Катерина устроила шашлыки. Пришел и сосед, один. После смерти бабушки его жена развелась с ним. Шептались, что жена обвиняла Зацепина в смерти ее матери.

Федор услышал гул мотора. Ну вот, снова приехала. Это он про Светлану, Катеринину коллегу. Но она приехала к Зацепину. Они познакомились на тех шашлыках. Федор заметил, как на нее смотрел Виктор Николаевич.

А потом он много раз видел, как она приезжала к соседу, чаще всего, когда никого вокруг, осенью. Зацепин не догадывался, что Федор наблюдает за ним из-за опущенной занавески.

Они любовники, это ясно.

В последнее время в поведении Зацепина Федор заметил что-то необычное. Наблюдая за каждым движением рыбок, он научился улавливать едва заметные перемены в людях. Похоже, Зацепин стал мягче к нему. С чего бы?

Виктор Николаевич работал в геотресте, в том же, что и дядя Миша. Только пришел туда, когда дядя Миша собирался на пенсию. Он вспомнил, как на шашлыках дядя Миша сказал, что теперь у него самое картежное время. Все смеялись. Шумели, болтали. Это было последнее сборище при нем.

— Вы наверняка любите вист…

— Нет, Михаил Александрович должен предпочитать покер…

— А я думаю, что его любимая игра…

— Стоп! Стоп! — Михаил Александрович поднял руку. — Не усугубляйте ошибки. Я картежник другого свойства. Всю свою жизнь я составляю карту зон…

Все умолкли, Федор помнит, как запахло подгорелым мясом, но Михаил Александрович сбрызнул потемневшую баранину, сладковатый аромат стал еще гуще.

— …карту аномальных зон и зон силы, — сказал он. — Я думаю, все слышали про мертвые долины, долины смерти, места радости… Назовите как угодно, но смысл один: где-то вы готовы взлететь от счастья, а где-то умереть неведомо почему. Все дело в магнитных полях, волнах…

— Ваша карта скоро будет готова? — спросил Зацепин.

— Надеюсь, — не без гордости сообщил Михаил Александрович. — Все эти зоны, дорогой коллега, я проверил лично.

— Но как вы не боялись, что сами… — заговорила Светлана.

— Как всякий исследователь. — Он пожал плечами. — Я тоже своего рода зона… — Он засмеялся.

— Вы покажете карту? — спросил сосед.

— Нет, — сказал Михаил Александрович. — Не покажу. Я должен ее закончить.

Он не закончил, карта лежала в планшете из коричневой кожи. Федор знал где.

Много раз сосед заговаривал о ней при Катерине, просил показать, но она отмалчивалась.

Однажды Федор раскрыл ее и стал смотреть. Он нашел Якутию и удивился — как много мест отмечено на карте красным и зеленым. Вообще-то понятно: дядя Миша больше всего времени провел в якутской тайге.

Недавно сосед позвал Федора к себе.

— Знаешь, — сказал он, — приближается юбилейная дата Михаила Александровича, в тресте решили отметить с помпой. Все-таки человек неординарный, одаренный от природы. Дай карту, которую он не закончил. Мы ее так преподнесем. Как завещание оставшимся геологам, а?

— Но… она в Москве. У сестры. Я спрошу…

— Нет, — перебил он его. — Ей ни слова. Это сюрприз. Для нее тоже. Кстати, как мать?

— Ей неплохо, — ответил Федор.

— Это прекрасно. Так привезешь? Гонорар за мной.

— Ну…

— Договорились. Михаил Александрович был редкостный ученый, а каков человек!

Федор не спорил. Он кивал и думал, что на самом деле здорово, когда о человеке помнят. Если бы он сам захотел пойти в геологи, ему было бы легко: дядя Миша проторил дорогу и по ней можно идти, не набивая мозоли. Но все-таки рыбки нравились больше. Поработав в зоопарке, он убедился, что ничем, кроме них, не станет заниматься.

Он сказал — гонорар? За просмотр карты? Но тогда он купит голландца…

Дома он легко нашел планшет дяди Миши, в нем лежала карта аномальных и сакральных зон. Он развернул ее. Если Катерина узнает, что он взял карту и показал соседу… Федор поморщился. Не узнает, он завтра вернет ее на место, она не заметит.

Мог ли он подумать, что сестра примется перебирать вещи в шкафу в этот же день? Она заметила, что на верхней полке слишком свободно. А когда Федор приехал и на цыпочках понес планшет в шкаф, она возникла перед ним:

— Ты брал карту. Зачем?

— А что, нельзя? — запальчиво оборонялся Федор. — Брал, теперь возвращаю.

— Что ты с ней делал?

— Смотрел.

— А дома не мог?

Федор понял, что обмануть не получится.

— Сосед просил взглянуть.

— Зацепин?

— Ну да. Он давно просил показать.

— Но еще давнее дядя Миша не хотел ему показывать. Неужели забыл? Ты помнишь, он говорил, что от этой карты может быть и польза, и вред. Зависит, в какие руки попадет. А если он не хотел показывать соседу, то…

— Да ерунда, Катерина…

— Почему ты у меня не спросил? — не отступала сестра.

Этого Федор не мог стерпеть.

— А почему я должен у тебя спрашивать? — Он сощурился, его узкие глаза стали еще уже. — Кто сказал, что ты одна можешь ею распоряжаться?

— Ладно. — Она махнула рукой. — Клади на место. Но никогда больше не выноси ее из дома. А если кто-то хочет заполучить ее, скажи мне.

Федор подошел к ней, тронул за руку. Он не хотел с ней ссориться. Он знал, в обмен на что он это сделал. Но о деньгах ей не скажет.

15

Катерина стояла на балконе, ветки клена доросли до восьмого этажа, они гнулись под порывами ветра. Тревога снова охватила ее с прежней силой. Неужели из-за стычки с Федором? Он показал карту Зацепину, она разозлилась. Но правильно ли превращать карту в фетиш? Да, это память о дяде Мише. Да, он не хотел, чтобы сосед разглядывал ее. Но это произошло, и надо выкинуть из головы.

Но в чем-то еще, кроме ссоры с Федором, причина вернувшейся тревоги. "Да, признайся, не увиливай". Ольга Петровна произнесла то же самое слово, от которого она уже вздрагивает. Любимое слово Вадима, усмехнулась она.

"Доверься".

Хорошо ей говорить. У нее такой удачный брак, ее муж, авиадиспетчер, души в ней не чает. Так говорила бабушка, а сама Ольга Петровна только кивала.

"Доверься Вадиму!" — сказала она.

А если не может? Если ей страшно? Она не одна такая, многие, побывав замужем, боятся повторить.

Катерина ехала к матери, в ее купе оказалась пышнотелая блондинка. Она возвращалась с курорта. За чаем болтали. Попутчица охотно рассказывала о себе.

— Снова замуж? Никогда! Мужчинам что надо? Сесть верхом на нежную женскую шейку и свесить ножки. А когда живешь сама-а… — Глаза ее, голубые и огромные, именно такие, в которые мужчина, посидев на нежной шейке, готов спрыгнуть и на время утонуть, сощурились. — Ни за что, — с расстановкой произнесла она.

Охотно рассказала свою историю — послешкольный брак, рождение сына. Когда вышла из декрета, родственники устроили на крошечную должность, но куда! В Кремль. Даже не полы подметать, а веник подавать тому, кому дозволено мести в покоях. Сообразительность, жар тела, блеск глаз двигали дальше, по невидимым глазу ступенькам. Однажды с высоты своего положения увидела собственного мужа и удивилась: а кто этот безвольный малый с мутными глазами пивного цвета?

— Знаешь, сколько тысяч раз видала его глаза над собой, — она подмигнула, — а рассмотрела один. Мама родная! Да он весь накачан пивом! Он мне такой нужен?

Ей дали большую однокомнатную квартиру на Ордынке. Недалеко от тех мест, где жила в детстве Катерина.

— Моя начальница говорит, что сейчас женщине ни на что не нужен брак. Посуди сама — сейчас я делаю что хочу, когда хочу и с кем хочу. Мой сын вырос, живет отдельно. А для чего мне сажать себе на шею мужика, который начнет распоряжаться мной, моими деньгами, моими желаниями? — Она пожала плечами, пышные груди под тонким свитером с неудовольствием колыхнулись. Роскошь не меньше седьмого номера! Катерина никогда не видела такое вблизи. На самом деле эта женщина много чем может распорядиться по собственному усмотрению.

— Я сделала ремо-онт. — Она закрыла глаза, а красные губы разлетелись в улыбке. — Я купила таку-ую мебель… Ты бы видела, кака-ая кухня! Есть все — даже настольная посудомоечная машина. Зачем мне большая?

Катерина кивала.

Внезапно попутчица открыла глаза. Они потемнели. А голос стал низким.

— И чтобы кто-то влез грязными лапами в мою норку? Да никогда! — Она засмеялась.

Катерина смотрела на нее: такие женщины нравятся особенной породе мужчин — круглотелым, у которых в глазах никакого беспокойства, только сытость. Такие всегда с животом, который не мешает им жить. Подтянутая стройность? Да пускай ею тешатся в Европе, всякие немцы, англичане. Живот украшает мужчину, в котором достаточно азиатского Востока.

Но Вадиму нравятся другие женщины. Опять о нем? Похоже, она это делает непрерывно. Перетряхивая планшет дяди Миши, проверяя, так ли свернул карту Федор, она нашла старые фотографии. Вадим на самом деле похож на дядю Мишу в молодости.

Он уехал на несколько дней в Калининград. Готовится к новой экспедиции. Уезжая, предложил ей пользоваться его "дефендером".

— Хочешь порулить? — однажды спросил он, когда они ехали из-за города.

Любимая вещь человека может рассказать о нем что-то новое. Усевшись на упругое водительское сиденье, Катерина почувствовала непривычную уверенность, которую не ощущала даже за рулем собственного "матиза". Еще бы — из "козявки" ей видно разве что подбрюшье грузовиков. А здесь — такой обзор. Понятно — чем пользуешься, так себя и чувствуешь.

— Ну как? — насмешливо спросил он. — Можешь не говорить, по лицу видно — влюбилась. — Он нарочито шумно вздохнул. — В мою любимую вещь влюбилась. Это что-то значит…

Катерина засмеялась, покраснела. Она готова была поправить его — влюбилась, да не только в вещь. Но не сказала. Разве он сам не чувствует?

— Ты можешь брать машину, когда меня нет. Она скучает, застаивается. Я сделаю тебе доверенность.

Катерина хотела сказать, что они будут скучать вместе. Но может быть, взять и прокатиться на его машине на дачу? Сосед Зацепин явится обнюхать…

Вспомнив о соседе, она поморщилась. В последнее время Федор часто упоминает о нем. Что у них за дела?

Виктор Николаевич работал в одном геотресте с дядей Мишей, потому и стал их соседом. Катерина не сказала бы точно, но с давних пор что-то настораживало в нем. Она не вдумывалась, что именно. Тогда она еще не отвечала за всю семью — были живы бабушка, дядя Миша…

Катерина почувствовала, как тревожно повернулось сердце, а в памяти возник запах слегка подгорелого мяса. Втянула воздух. Нет, это не аромат шашлыка, запах сигарет.

Катерина перегнулась через перила. Тремя этажами ниже увидела две мужские головы, две руки, которые размахивали сигаретами. Прислушалась — они спорили.

— Без магнита ника-ак… Ты берешь его и…

Она отшатнулась от перил.

Ну конечно! Тот день явился к ней снова. Во всех подробностях, о которых, кажется, забыла. Катерина поежилась. Что-то подсказывало ей — тот день был особенный… Для всех на зеленой лужайке…

Она вспомнила, как Михаил Александрович снял с углей металлическую решетку, переставил ее на сервировочный столик. Колесики дернулись, но Зацепин быстро протянул руку и удержал его.

Бабушка расставляла тарелки на круглом столе, посеревшем от дождя и снега, в старой беседке. Увитая жимолостью с белыми медовыми цветами, беседка отделяла всех от большого мира, заставляя собравшихся за столом почувствовать близость друг к другу.

С чего начался разговор — может быть, просто так, ни с чего. Она помнила продолжение, когда испанскую "Сангрию", налитую из бутылки в форме скрипки, уже все распробовали. Дяде Мише привез ее в подарок аспирант, отдохнувший на Коста-дель-Соль после праведных трудов защиты.

— Место красит человека, а не человек место, — заявил Михаил Александрович. — Когда говорят наоборот, то это неверно с научной точки зрения.

— Вы ниспровергаете основы. — Похоже, Светлана Полякова, которая приехала по делу и осталась на обед, старалась произвести впечатление.

Катерина помнит, что ее тоже удивили слова дяди Миши.

— Но так нас учили в школе, — поддержала она Светлану.

— А вот мы сейчас разберемся, чему вас учили. — Михаил Александрович отпил глоток. — Плодово-выгодное, но приятное, — оценил он вино.

Она помнит любопытство в глазах матери, восхищение в глазах бабушки. Потом снова — его голос. У него был необычный голос: если бы он принадлежал другому человеку — пониже ростом, хлипкой "конструкции", то сказали бы, что он немного женский. Но, глядя на его большую фигуру, казалось, что он щадит окружающих и не гудит как иерихонская труба.

— Места бывают разные. Есть такое понятие, как аномальные зоны, — объяснял он. — Их никакой человек не скрасит. А есть сакральные — места силы. Их тоже никто не испортит. Такое место всякого украсит — даже вылечит душу.

— Я вот смотрел-смотрел на ваши астры, Михаил Александрович, — заговорил сосед, — завидовал. Теперь понимаю, они растут на месте силы. Не иначе. У меня не растут.

— Место силы кончается за моим забором, — засмеялся дядя Миша. — Вот закончу большую карту, озабочусь малой. — Он обвел рукой окрестности.

— Опасное дело, если кто завладеет, — сказал сосед. — Представляете, кто-то захочет продать участок за хорошие деньги, а глянь на вашу карту — бегом отсюда!

Все засмеялись, а Михаил Александрович сказал:

— А я никому не покажу.

— Так ведь украсть могут… — Сосед отпил из бокала вино, еще сильнее порозовел.

Катерина увидела дом цвета яичного желтка. Шведская краска была свежей, она сейчас тоже ничего, яркость не гасят ни морозы, ни дожди, ни солнце. На фоне дома фиолетовые астры выглядели картинно.

— Эти астры любимого цвета суфражисток, — смеялся дядя Миша. — Самостоятельных, решительных женщин. Как все мои дамы. — Он оглядывал свою "команду" — бабушку, мать, ее…

Внезапно Катерина увидела его взгляд, брошенный на соседа. Потом услышала слова, которым тогда не придала значения. Верно говорят, что все произнесенное не тает в воздухе. Оно укладывается где-то в мозгу, лежит, пока не придет время выскочить.

Так что он тогда сказал еще?

— В зоне силы, должен заметить, Виктор Николаевич, бессильны даже сильные магниты. А в аномальной — губительны даже сувенирные.

Показалось сейчас или на самом деле сосед побледнел?

— Федор, неси обратно! — Катерина вспомнила возмущенный голос бабушки. — Как ты посмел их забрать?!

И ответ — хныкающий голос брата:

— Я бою-юсь.

Катерина, только что приехавшая из Москвы, заглянула на кухню. Брат сидел на полу, а перед ним — куча магнитиков.

— Ого! Откуда столько? — удивилась она. Где-то она видела эти разноцветные квадраты и овалы. Кораблики, бухты, верблюды…

Федор молчал.

— Взял, — проворчал он, не поднимая головы. — Бабушка велит отнести…

Катерина смотрела на его макушку, темные жесткие волосы такие же густые, как тайга ночью. Всякий раз, когда Катерина начинала злиться на брата, вспоминала, кто он и откуда. Федор — дитя тайги. В нем половина якутской крови. Очень стойкой.

Она узнала желтого бульдога с английским флагом на животе. Сосед привез его из Лондона давным-давно, когда поездки за границу считались большой жизненной удачей. По возвращении соседи устроили праздник. Сосиски на костре, вино…

Кстати, Светлана тогда приехала вместе с ней. Она тоже видела магнитики. Но поняла ли она?

Катерина почувствовала, как во рту пересохло. Недавно она слышала спор двух молодых сотрудников: может ли умереть человек с сердечным стимулятором, если он постоянно находится в электромагнитном поле? Даже таком слабом, как от магнитиков на дверце холодильника? Один говорил, что едва ли, а второй доказывал, что это самый простой способ отправить тещу на тот свет…

Но знал ли Виктор Николаевич о таком влиянии магнитных полей?

Она похолодела. Она знала другое — мать своей жены он не любил.

А сосед продолжал:

— На вашем участке вся сила от вас, Михаил Александрович. Я настаиваю, что человек красит место.

Зацепин спешил засыпать под слоем своих слов дяди Мишины?

— Вы вольны думать как угодно, но я стою на своем, — упорствовал Михаил Александрович. — Эх, если бы снова поселиться на Кадашевской набережной! Ей-богу, там бы ко мне вернулись прежние силы. А на Юго-Западе что со мной сделалось — потребовался сердечный стимулятор!

— Но тебе же хорошо с ним, Миша. — Бабушка с беспокойством посмотрела на него.

— Да-да, конечно…

Это сейчас она сосредоточилась на магнитах и сердечных стимуляторах. А тогда ключевым словом явилось "Кадашевская". Услышала — и все кругом засияло с новой силой.

— Я тоже хочу туда! — завопила она по-детски, возбужденная вином и запахами вольного лета.

— Возможно все, Катерина. Если очень хочешь, все будет. Главное, не пропусти момент, который может стать поворотным…

— Момент в наше время, Михаил Александрович, — сказал сосед, барабаня пальцами по приготовленной для сосисок тарелке, — деньги. Кадашевская сейчас много стоит. — Он усмехнулся: — Сила места — сила денег.

— Точный афоризм, — засмеялась Светлана и с особым вниманием посмотрела на Зацепина. Потом повернулась к Михаилу Александровичу: — Вот вы говорили о карте, которую делаете столько лет. Если ее продать, то вы вполне можете оказаться на Кадашевской. Ваша карта — такой инструмент, — она растянула ярко накрашенные губы, — по сути, это указатель жизни и смерти.

Внезапно стало тихо. В соседском саду, за плотной стеной высоких елок, слышались восторженные вопли и собачий лай — дети купали щенка.

Наконец Михаил Александрович улыбнулся и сказал:

— Нет, дорогая. Такую карту продавать опасно. Если она попадет не в те руки… — Он покачал головой. — Я полагаю, вы знаете, на что способна сила магнитных полей Земли. Тот, кто контролирует особую зону, тот получает контроль над обширной прилегающей территорией. Они на самом деле есть — места сакральные и аномальные. Причина — в потоках подземной энергии. Люди психически одаренные использовали места силы для придания мощи своим магическим способностям. Они возводили в таких местах культовые сооружения. Жрецы Древнего мира считали, что благодаря этому обеспечивается стабильность развития того или иного народа. Если утрачивалась связь с этим центром или его энергетика иссякала, народ был обречен на порабощение или вырождение.

— Да, — покорно и согласно улыбнулась Светлана, как улыбается женщина, которая хочет доставить удовольствие мужчине своей покорностью. — А вы знаете, — Светлана никак не могла успокоиться, — недалеко от моего дома есть магазин. Над ним смеется вся округа. — Она засмеялась, как будто желая придать словам больший вес. — Чего там только не было! Продуктовый, бытовой химии, одежды. Полгода — и новый хозяин. Народу никого. Самое удивительное, он стоит на большом шоссе. Тормознуть рядом с ним ничего не стоит. Но… видимо, дело в месте.

— По-моему, — дядя Миша повел носом, — мясо начинает скучать без нашего внимания. Вы как?

Все повернулись к Михаилу Александровичу.

— Охотно…

— М-да, Светлана. О том я и говорю… Ну давайте, давайте же мясо… Федор, принеси из шкафа бутылку красного, тоже испанского, — предупредил он.

А ведь этот Виктор Николаевич опасен, подумала она сейчас.

Катерина поежилась от нового порыва ветра. Пора вернуться к компьютеру и выключить. Кошка устала хранить экран и свернулась клубочком в уголке и сопела.

Катерина выключила его. А как же Светлана Полякова? Если она любовница Зацепина? Она тоже опасна? Для Федора?

"Брось, — осадила она себя. — Какое им дело до Федора, а ему до них?"

16

Накануне доктор Верхотин собрал своих самых продвинутых пациентов и сказал:

— А теперь призываю всех к самому интересному занятию. Упражнять извилины, которые еще не тронуты сенильными бляшками.

— Как?…

— Что мы должны делать?…

— Хоть сейчас!..

Ксения Демьяновна знала как. Она "поштучно" перебирала прожитые годы. Это занятие удивляло ее. Отсюда, с берегов начальной Камы, многое виделось иначе. Или с берегов болезни? Возникали неожиданные мысли, они настойчиво побуждали к действиям, которые вели бы к переменам, полезным не только для нее самой.

Доктор Верхотин подошел к ней, когда все покинули гостиную.

— Вы, Ксения Демьяновна, на мой взгляд, вполне соединились с собой. Я рад.

Она и сама так думала. С тех пор как прошел первый страх и Ксения Демьяновна приняла реальность случившегося, она начала испытывать себя. Отдавала приказы руке, пальцам, голосу, чтобы понять, достаточно ли точно и быстро они исполняются. Нет ли разлада между мыслью и действием.

Ксения Демьяновна поморщилась. Как будто вокруг сплошное единство слова и дела. Но она не Всевышний доктор, чтобы ставить диагноз самой жизни. Что ж, подвела итог, если соотнести точку зрения доктора и внутренние ощущения, то ее состояние уже не фифти-фифти, как с некоторых пор говорят вместо прежнего "серединка на половинку". Она перешла эту грань. Значит, пора включать мозги на полную мощность и действовать, приказала она себе.

Но некоторое смущение она все-таки испытывала. Несколько раз ловила себя на том, что возвращается к тому, о чем уже думала и что обсудила сама с собой. Но это можно простить, успокаивала себя Ксения Демьяновна, главное — не ошибиться с другими. И потом, если она о чем-то думает снова и снова, значит, это для нее чрезвычайно важно. Подпитываясь энергией от уже совершенного, она готовится к следующему не менее важному шагу.

Она сунула ноги в кожаные шлепанцы, которые привезла в прошлый раз Катерина. Специально подобрала к ее махровому халату карминного цвета, на тон темнее.

Утренний свет был густ, как туман, но ясные голоса птиц обещали яркое солнце. Она встала на высоком деревянном крыльце, чисто выскобленном, но не крашеном — никогда не думала, как это приятно, — огляделась.

А не остаться ли здесь навсегда? Много раз в жизни возникало желание все переменить: улицу, город, даже страну. Ксения Демьяновна иногда играла с собой в игру, о которой никому не рассказывала. Она вообще мало рассказывала о себе. Даже близким. Не потому, что чем меньше о тебе знают, тем значительнее кажешься. Просто ее главное занятие — слушать других. Говорят, собеседник откликается в ответ на твои откровения, но это неправда. Вернее, не вся правда. Ты даешь ему посыл, толчок, цепляешь за что-то, как за созревший нарыв. И он с легкостью расстанется с тем, что там было.

Игра в города и страны незатейливая, но волнующая — Ксения Демьяновна читала объявления о продаже домов. Она представляла себя то в Черногории, то на Кипре, то…

— В Испании, — пробормотала она и фыркнула так громко, что трясогузка с воплем сорвалась с калиновой ветки. — Не бойся, — тихо сказала ей вслед Ксения Демьяновна. — Все в порядке. Лети к своим детям.

А что, осенью эти птицы отправятся в Испанию. Она тоже могла осесть там давным-давно. Но тогда ей не хотелось ничего менять. Она вышла из вольницы шестидесятых годов, со стихами и песнями, зовущими в другую, свободную нематериальную, жизнь. Ксения Улановская даже хотела стать геологом, как дядя Миша. Но он мудро отговорил ее. К тому же она услышала, что говорила матери ее подруга, Ольга Петровна.

— Девушке совершенно незачем бродяжничать. Всякое бывает. Одно дело, когда сама себя отдаешь, а другое, когда у тебя силой забирают. В Кузьминском парке и то нападают на одиноких женщин. Слышала про насильника?

Ксения помнит, как вспыхнули щеки от ярости, — никто никогда кусочка от нее не получит, пока сама не захочет отдать!

Она не пошла в геологи.

С тем, кто стал для нее Вечным Другом на всю жизнь, они познакомились на скамейке в университетском дворике, который многие поколения студентов называют "психодромом". Они оба сдавали экзамены: Ксения — на исторический, он — на экономический. Тогда еще оба факультета были в центре Москвы, на Моховой.

Он наполовину испанец, из семьи тех, кого вывезли в Союз во времена диктатуры Франко. Его родственники жили в Каталонии, одной из провинций Испании. Они живут там до сих пор, на берегу моря между прекрасной Барселоной и маленькой, но тоже замечательной Таррагоной.

Вечный Друг, который тогда еще им не был, тоже поступил. Он стал первым "объектом" ее научного интереса как будущего этнографа. Ксения Улановская решила бродить не среди лесов, а среди людей. Она ловко разложила на национальные составляющие своего знакомого: половина испанца, четверть русского и четверть украинца.

О нем она написала свою первую статью по этнопсихологии, за что благодарна ему до сих пор. Но, узнав чересчур много о его характере, Ксения отказалась выйти за него замуж. С ней произошло примерно то, что происходит с парфюмером, составившим новые духи: ему спокойнее пользоваться чужими. Иначе он всякий раз будет принюхиваться — не меняется ли аромат от времени суток, от настроения и много от чего еще.

Их отношения сложились причудливо. Расставшись, они следили друг за другом, изредка пересекались, но знали друг о друге все. Легко — войди в Интернет и узнаешь, что Вечный Друг открыл представительство Каталонии в Москве для малых предприятий. Включи радио в машине — слушай ответы Улановской-Веселовой на вопросы слушателей в программе "Узнай его".

Но встречи все-таки происходили. Словно какая-то сила бросала их друг к другу. Случайные на первый взгляд, они всякий раз меняли жизнь обоих.

Сейчас Ксения думала о Вечном Друге неспроста. У нее всегда так: сначала возникает образ, потом мысль, а уже после — конкретная идея, которая должна быть решена в точности с ее планом. Который созрел в голове как будто без ее участия. Сам собой.

Ксения Демьяновна потянулась к капюшону халата, набросила на голову. Утренние комары вились вокруг лица, ныряли в светлые волосы, в которых почти нет седины. Она укрылась карминным колпачком еще и потому, что когда голова прикрыта, мысли собранны.

Она вынула мобильный телефон, который тайно привезла ей Катерина, — доктор Верхотин не разрешал. На хвостик Ксения Демьяновна прицепила нечто похожее на брелок — подарок Вечного Друга. Отдавая, он объяснил ей, что это не просто семейный оберег. В нем — секрет. Этот веер тоже телефон, но для экстренной связи с ним. По нему она отыщет его и в космосе, и под водой.

Она улыбнулась. Вечный Друг всегда любил разные штучки, но никогда — бессмысленные. Он не из собирателей-мужчин, которые до старости подростки.

Ксения Демьяновна вспомнила, как изменилось лицо Катерины, когда она увидела этот веер. Она ждала, не спросит ли дочь, что это, уже приготовила ответ, мол, старинный брелок. Сталь и интарсия золотыми нитями. Но дочь не спросила.

Ксения Демьяновна поморщилась: первый острый луч солнца упал на золоченую поверхность брелочка, отраженным светом ударил по глазам.

Она спустилась с крыльца, пошла к скамейке под калиной, которую полюбила с первого дня. Сейчас на старом огромном кусте — доктор говорил, что он ребенком прятался в нем, — лохматились широкие резные листья. А над ними цветы, издали похожие на тонкие ноздреватые блинчики, — такие монашенки пекут на Масленицу для обитателей Дома на Каме. Подойдешь ближе — станет ясно, откуда северные кружевницы срисовывают узоры. Здесь, на Каме, Ксения Демьяновна согласилась с поэтами, которые падают ниц перед этой северной красавицей.

Вообще в Доме на Каме она многое рассмотрела из того, что казалось ясным и понятным. Рассмотрела и ужаснулась: как поверхностны ее работы по этнографии и этнопсихологии! Она писала об удмуртах, башкирах, татарах. Но никогда прежде она не жила среди них, хотя писала: "Чтобы понять человека другой крови, нужно прожить бок о бок с ним пять лет".

Она пока прожила меньше, но этого хватило, чтобы увидеть, с какой небрежностью лепила она слова к словам. Ксения Демьяновна пыталась успокоить себя тем, что все эти люди тронуты болезнью, а она писала о здоровых.

Но чем дольше жила с ними под одной крышей, тем яснее понимала: болезнь Альцгеймера лишь коснулась здешних обитателей. Но не изменила их сущность. Поэтому препарат, который составила Катерина, так хорошо работает. Он предупреждает развитие болезни.

О Катерине она думала все чаще. Отсюда она видела то, чего не замечала прежде. Да, конечно, она уже осознала, что как мать виновата перед ней. Но Ксения Демьяновна считала, что вину нужно не просто осознать, а искупить. Она перевернула ее жизнь, родив Федора, а потом заболев.

Подведя итоги своим материнским изысканиям, она решила, что Катерине должна помочь по двум пунктам: встретить настоящего мужчину, успешно закончить работу над лекарством.

Было время, когда она присматривалась к доктору Верхотину. Но скоро поняла: здешний бирюк не годится на роль мужа для ее дочери.

Она поморщилась. Кажется, она об этом уже думала. Ну и что? Теперь она уточняет детали. Это важно, успокоила она себя.

В один из приездов к ней Катерина привезла первый образец своего препарата.

— Мама, — сказала она, поцеловав ее в щеку, — я к доктору Верхотину, а потом вернусь.

Ксения Демьяновна кивнула, потом медленно, неслышными шагами пошла следом. Дочь вошла в кабинет Верхотина, закрыла за собой дверь.

Но она должна знать, о чем они говорят!

Ксения Демьяновна заметила, что на двери по-прежнему зияет дырка от снятого утром замка. Она видела, как слесарь, ругаясь себе под нос, воевал с замком, но новый так и не поставил.

За многие месяцы, проведенные здесь, Ксения Демьяновна узнала весь Дом так, как не знала свою собственную квартиру — ни на Кадашевской набережной, ни на Островитянова. Объяснить нетрудно — она там не жила, а только ночевала. Институт, метро, автобус. Даже на дачу залетала только несколько раз в сезон.

Зато здесь обнюхала, потрогала, обласкала взглядом и пальцами все: стены, окна, подоконники, двери, кусты калины, стволы берез, поросят в хлеву, теленка в стойле…

Ксения Демьяновна заглянула в дырочку, потом припала к двери щекой.

Доктор Верхотин сидел за столом лицом к ней. Катерина — напротив, спиной. Слышно плохо, Ксения Демьяновна плотно прижала ухо к двери.

— Вам придется довериться… мужчине, — сказал он тихо. Ксения Демьяновна едва удержалась, чтобы не фыркнуть. Как любят мужчины это слово: "довериться"! — Довериться, — настаивал Верхотин, — а не отгородиться от меня. — Видимо, на лице Катерины возникло что-то заставившее его повторить. Понятно, у Катерины на это слово аллергия — после Игоря.

— Допустим, — сказала Катерина. — Что тогда?

— Я помогу вам оформить препарат как биодобавку и давать его моим подопечным, вашей матери в том числе.

— Но это не… — растерялась она.

— А у вас есть доказательство, что ваш препарат нечто иное? — Он засмеялся. — Я помогу сделать препарату временную регистрацию. — Он подмигнул ей. — Регистрируют же у нас среднеазиатских хлопководов строителями?

Она захохотала:

— Ну вы ска-ажете…

— В наше время, — продолжал он, — выживает не просто сильнейший, а тот, кто найдет себе приличную компанию. — Он вздохнул. — Врачи уходят из клиник. Но из профессии, если она есть, никто не уходит. Я делаю то, что хотел всегда. Правила игры надо научиться улавливать всеми чувствами. Я знаю, сколько нужно времени и денег для того, чтобы ваш препарат стал законным лекарством…

— Вы уверены, что не будет неприятностей? — спросила Катерина. Мать уловила в ее тоне согласие, хотя словами дочь требовала подтверждения. Тоже, между прочим, чисто женская манера. Сделать вид, будто сопротивляешься, когда готова отдаться. Закричать: "Да! Да!" Она сильнее прижалась щекой к двери.

— Смотря что вы называете неприятностями, — усмехнулся Верхотин. — Если речь о моих подопечных, то у них не будет. — Катерина покачала головой. — А если о нас с вами, — он сделал паузу, — это зависит только от нас.

— Я готова, — ответила Катерина.

Мать с трудом сдержала вздох облегчения.

Верхотин продолжил.

— Значит, оформим то, что вы привезли, как биодобавку, — сказал он спокойно, теперь уже как о чем-то обыденном. — Сами знаете разницу между лекарством и соединением, лекарством не являющимся. — Ксения Демьяновна услышала тихий смех — Катерина. — Мы с вами понимаем друг друга, мне это нравится. — Теперь его смех, Верхотина.

Ксения Демьяновна снова припала к отверстию. Она увидела, как Василий Кириллович сощурился и быстро окинул ее дочь взглядом. Видимо, Катерина что-то уловила в его глазах, подумала мать, заметив, как быстро она сложила руки на груди. Закрылась, а потом быстро расцепила их, опустила на колени, положила ногу на ногу и покачала носком туфли. Однако мать улыбнулась. Для тех, кто умеет читать язык тела, многое ясно. Похоже, Катерине он не просто не противен, а интересен, не важно, что он старше ее вдвое.

— Понимаете, — пробормотала она, откинувшись на спинку стула и заправляя за ухо отросшую русую прядь, — уже вошло в привычку, во всем…

— Во всех, — поправил ее Верхотин.

— Да, во всех сомневаться. — Засмеялась. — Я не учла, с кем говорю. Вы знаете все о… обо всех…

Доктор неторопливо кивнул:

— Увы. — Седой ежик не шелохнулся, когда он нарочито низко наклонил голову. Еще недавно, отметила Ксения Демьяновна, у него была борода, но он сбрил ее. Не хотел ли он стать моложе из-за Катерины? Все знали, что он вдовец, его жена умерла от инсульта рано и внезапно. — Моя работа — знать о других больше, чем они сами о себе. Это увлекает! — Он сказал это с такой юношеской интонацией, что Катерина рассмеялась. Ксения тоже фыркнула, довольно громко, и испугалась, не выдала ли она себя.

Но эти двое, похоже, увлеклись собой.

— Вы просто артист. — В голосе дочери мать услышала облегчение.

Доктор Верхотин снова кивнул:

— Меня могут взять в кукольный театр. По протекции племянницы.

Внезапно Катерина встала со стула, шагнула к нему, привстала на цыпочки и, сложив губы трубочкой, ткнулась ему в щеку.

Вот это номер! Ксения Демьяновна чуть не захлопала в ладоши. Катерина — молодец!

— Спасибо. — Так же быстро Катерина отошла на шаг.

— Вашими талантами, Катерина, будем живы. Вы сами не знаете, что делаете. — Голос доктора звучал иначе; сердце Ксении Демьяновны забилось быстрее. А он чуткий человек. Так почему бы нет?

Катерина махнула рукой:

— Что мои таланты без вас…

— Тоже правда. — Доктор не стал спорить. — Точнее, без таких, как я. Пробиться сквозь стену из тех, кто ничего не понимает, но подписывает бумаги, тем, кто все понимает, но ничего не подписывает, жизни не хватит. — Он фыркнул, довольный сказанной длинной фразой, в которую он вложил еще более долгие размышления.

Катерина кивнула. Следом за ней мать. Все так. На самом деле, сколько еще ждать, когда закончится бумажная работа, когда признают соединение ее дочери лекарством?

Ксения Демьяновна кивала не из материнской солидарности. Она уже с пристрастием расспросила специалиста — этот немолодой человек жил в Доме на Каме с таким же, как у нее, диагнозом. В часы просветления он рассказал ей, что работал в фирме, которая готовила документы для регистрации. Одно лекарственное средство — семь тысяч евро. Одна биологически активная добавка, то есть БАД, — полторы. А если закажут разработку технологий, отработку лабораторных условий с последующей регистрацией и внедрением — пятнадцать тысяч минимум.

Что ж, доктор Верхотин — удача для Катерины. Но, вздохнула Ксения Демьяновна, только как коллега. Не стоит предаваться иллюзиям. Надо искать того, кто годится безусловно.

Назавтра она позвонила Вечному Другу. И он, конечно, нашел.

17

Да, он нашел, так что первый этап плана развивается как надо. Конечно, она задала ему сто вопросов и дала сто указаний. Она точно помнит. Да-да, помнит, несмотря на всякие сенильные бляшки в мозгу.

— Ты в нем уверен? — спросила она, выслушав выходные данные Вадима Журавлева.

— Не просто уверен, он хорошо проверен. — Краткость ответов всегда импонировала Ксении.

— Сведи ненавязчиво. Если не сойдутся, ищи новый вариант.

— Как скажешь, командир. — Он усмехнулся. — Но они подойдут друг другу еще лучше, чем мы с тобой.

— Что ты имеешь в виду?

— Не только в постели, но и вне ее, — ответил он.

Она засмеялась.

— Мы с тобой подходим и в деле тоже, я надеюсь, — предупредила она его.

— Не сомневайся, Ксюр. — Он назвал ее старым студенческим именем. Тогда охотно болтали о сюрреализме, а Ксения Улановская больше всех. Она и вела себя как "полный сюр".

— Надо же, помнишь, — заметила она. — Начинаем. Но чтобы полный реализм, без сюра.

— Ничего сверхреалистического, — пообещал он. — Молодые люди встретятся, понравятся друг другу. Обещаю.

Ксения улыбнулась. После этого она внимательно всматривалась в Катерину. Она уже знала от Вечного Друга, что Катерина с Вадимом встретились и не разошлись. Она заметила какую-то мягкость в дочери, улыбчивость вместо прежней суровости.

— Подвигается дело? — спросила мать, когда в прошлый раз вышли гулять в поле. Оно цвело, ромашки и колокольчики — хоть на картину Пластова и его современников.

— Да, — сказала она.

— Я вижу в тебе что-то новое, какую-то плавность, — заметила мать.

Катерина улыбнулась:

— Плавность? Но не все же время бежать без оглядки. Да, результаты есть. Хотя бы на тебя посмотреть. Я вижу, тебе лучше.

— И всем, кто тебе обязан, Катерина. Всем лучше. Я вижу твое будущее. — Мать сощурилась. — Каким видела его всегда.

— Всегда? Что же ты видела всегда?

— О-о, успех! Тебя ждет неслыханный, блестящий успех, Катерина. Ради такого успеха и пострадать не грешно, — добавила она.

— Ты о чем? Кто должен страдать?

— Да и ты тоже, — уклончиво ответила Ксения Демьяновна. — Знаешь, я была рада, что ты выбрала химию. Хорошо, что поменяла профиль: лекарственные препараты не чета всякой парфюмерии. — Она скривилась.

— Мама, если бы не твоя болезнь, я бы никогда не вошла в эту сферу.

Мать кивнула:

— Все сошлось так, как надо. Я рада. — Она усмехнулась. Потом быстро переменила тему: — Видишь, среди какой красоты я живу? Цветы, воздух, свобода от всего и никаких забот.

Катерина искоса посмотрела на мать:

— Но болезнь, мама?

— Я ее не чувствую. — Она пожала плечами. — Когда провал, то это уже не я. А после провала — ясность мысли ну просто, просто хрустальная. — Она снова засмеялась.

Она хотела спросить Катерину о личной жизни, но не решилась. Она ничего не знает и не должна знать. Кроме главного: они понравились друг другу. Вечный Друг сообщил.

Катерина уехала в приподнятом настроении, это ясно. Прежде, когда Вадима не было в ее жизни, печаль в глазах стояла такая густая, что Ксения Демьяновна готова была предложить ей закапать хотя бы то лекарство, которое она капала себе — от сухости глаз.

— Не волнуйся обо мне, Катерина. Со мной будет все в порядке.

Теперь пора переходить ко второму этапу.

Она вдохнула густой кисло-сладкий аромат цветов калины, посмотрела на дисплей мобильного телефона. Ранний час, но придется Вечного Друга разбудить. Она не может рисковать: сейчас она в порядке, а кто знает, что будет дальше.

Ксения Демьяновна занесла палец над первой цифрой и вздрогнула. Телефон зазвонил.

— Ты медлишь, — услышала она ясный голос Вечного Друга. — Что-то случилось?

— Нет. — Она улыбнулась. — Я готовилась…

— С каких пор ты к чему-то готовишься? Спонтанность — твоя стихия. Пора начинать второй этап, тебе не кажется?

— Ты считаешь, с первым будет все в порядке? Ты уверен?

— Абсолютно. Наш избранник тоже торопится, он готовится к долгой экспедиции. Он хочет, чтобы его дома ждала жена, понимаешь? Это очень важно для психологического состояния мужчины, для его успеха, черт побери! Ты никогда этого не хотела понять.

Она улыбнулась:

— Мужчины очень, знаешь ли, разные…

— Ты считаешь, мне это никогда не было нужно?

— При том количестве жен, которое у тебя было? Интересно, какую из них ты хотел бы увидеть, вернувшись, мой дорогой Колумб?

— Только одну. — Голос Вечного Друга стал низким, бархатным.

— Ага, потому что она не… Но мы не о том, Вечный Друг. Меня волнует дочь.

— Понимаю.

— И еще — я знаю, что ты придумал, но не опасно ли для больных?

— Нисколько. Они слегка развеются. — Он засмеялся. — Все будет подготовлено в лучшем виде. Твоя Катерина увидит тако-ого Вадима! Ух!

— У него есть веер, как у меня?

— А как же?

— Прощаемся, — сказала она.

— Нет, погоди. Теперь ты должна озаботиться еще кое-чем. Нашей общей темой. Ты понимаешь, о чем я?

— Еще бы нет, — хмыкнула Ксения.

— У меня есть один план…

— Только один? Неужели? — насмешливо бросила она.

— Это у тебя два, но, между прочим, я выполняю оба.

— Но созрели они у меня, — заспорила Ксения.

— Ты помнишь, как я учил тебя играть в подкидного дурака?

— И что?

— Чтобы победить, надо выманить козырного туза.

— Понимаю. Я выманила тебя, поэтому выиграю две партии. Ты скромен, как обычно.

— Разрешаю использовать в новой статье о тонкостях многокровной натуры. В общем, я напомнил тебе о нашей общей проблеме. Думай.

— Хорошо, — согласилась она. — Буду. А теперь пока.

Ксения Демьяновна опустила аппарат в карман халата. За ним, как хвостик, нырнул веер. Вечный Друг хитрый — даже через него поселился в ее жизни.

Она встала, уже слышались голоса в доме. Обитатели просыпались, доктор Верхотин приедет к обеду, он в городе. Сейчас она примет Катеринин порошок, запьет его водой из пластиковой бутылочки. Это вода из местного родника. Кто-то из Москвы, говорил доктор Верхотин, уже интересовался, не хочет ли он запустить линию для разлива этой воды. Профилактической, от болезни Альцгеймера.

Она отправила в рот порошок, вынула из кармана двухсотграммовую пластиковую бутылочку, глотнула. Мысленно проводила внутрь то и другое. Горько во рту. Она поморщилась и глотнула еще. Она спрашивала Катерину, как она додумалась, из чего составить препарат.

— Это вышло с подачи Ольги Петровны.

Ксения Демьяновна усмехнулась. Сама не зная почему, но она ревновала дочь к этой женщине. А когда переселилась сюда по совету Ольги Петровны, то в первое время, пока не привыкла к себе новой и к новому месту, была в ярости. Ну конечно, эта женщина решила устранить ее, чтобы еще больше сблизиться с Катериной!

Позднее доктор Верхотин, с которым она была так же откровенна, как прихожанин со своим духовником, объяснил, что на той стадии болезни, которая у нее была, непременно возникнет враг, на него больной направляет гнев. А на самом деле это гнев против болезни.

Не далее как вчера Ксения Демьяновна сама позвонила Ольге Петровне, поблагодарила ее за доктора Верхотина, за Дом на Каме. Искренне.

18

Катерина, вернувшись от матери, чувствовала себя странно. Мать рассматривала ее как никогда пристально. Прежде она вообще мало ею интересовалась, а на этот раз спросила, как она набрела на соединение, которое стало лекарством.

Набрела, усмехнулась Катерина. Неизвестно, сколько времени билась бы над препаратом, если бы не тот необыкновенный рассвет. Для нее необыкновенный, для других — обычный. Никаких природных явлений официально отмечено не было.

Катерина раскрыла глаза, поморгала, не понимая, снится ей фиолетовое утро или видит его наяву. Она старалась удержать в памяти призрачную картину. Цветочное поле из астр простиралось так далеко, насколько хватало глаз. Катерина шла к нему, но… под ногами внезапно захрустел снег. Цветы на проталинах? Значит, они не астры. Подснежники? Фиолетовые подснежники, уверяла себя она, все быстрее переставляя ноги и слушая хруст льда, затянувшего лужицы.

Она не дошла до них, но открыла глаза. Хруст остался…

Ну конечно, это дворники, шесть часов утра.

Катерина лежала, открыв глаза. Что это были за цветы? Астры весенние, хмыкнула она. Такое может только присниться. Но почему-то приснилось.

Она повернулась на бок, уткнулась носом в подушку, словно опасалась, что мысль ускользнет. "Выдохнется через нос?" — насмешливо спросила себя. Натянула одеяло на голову. А это для того, чтобы не уползла через уши?

Катерина давно не играла с собой, так давно, что почувствовала неловкость. Но это не просто игра, убеждала она себя, это желание отгадать что-то важное, что не дастся на полном серьезе.

В жаркой духоте с ароматом лимона — так пахнет порошок, которым она стирала белье, — Катерина пыталась истолковать сон, который всегда — она в это верила — послание. В нем есть ответ на что-то, о чем неотрывно думала в последнее время.

А она думала только об одном: из чего должна состоять растительная основа для препарата. Она думала об этом за компьютером, читая материалы конференций по своей теме, переливая из пробирок в пробирки лабораторные препараты.

Давно, когда Катерина собиралась работать в парфюмерии, она отмечала все, что может увести ее от чистой синтетики, от химии. Занявшись лекарствами, не сомневалась: ее препарат будет растительным. Не все знают, но она-то не сомневается, что цифра верна: каждый год в мире умирает миллион человек от синтетических лекарств.

В природе есть то, что полезно страдающим болезнью Альцгеймера, думала Катерина. Иначе не лечили бы травами люди друг друга многие тысячи лет.

Катерине стало жарко под теплым одеялом, она отбросила его. Легла на спину, положила ногу на ногу, закинула руки за голову. Она спала в белой пижаме, по штанишкам разбросаны редкие васильки. Цветы. Ну конечно, надо искать цветы. Сон — указание.

Катерина вскочила с кровати, отдернула оранжевую тяжелую занавеску.

— Я всегда чувствую, когда весны становится больше… — сказала вчера Ольга Петровна, когда они болтали с ней по телефону. Она спрашивала про мать, хорошо ли ей. — На Ксению, я думаю, тоже действует весна. Она позвонила, благодарила за доктора Верхотина и Дом на Каме. Такая неожиданность.

Ольга Петровна. Вот кто ей нужен. Прямо сейчас. "Младшая" подруга бабушки, ботаник. Как же она раньше не додумалась?

Катерина быстро пошла к телефону. Часы над столом предупреждали — неприлично рано.

Значит, надо подождать.

Катерина долго стояла под душем, мучительно вспоминая все известные ей весенние цветы. О свойствах многих она знала, но в них нет ничего, что годилось бы для ее препарата.

Она намеренно долго вытиралась оранжевым полотенцем, потом готовила завтрак, тянула время, ковыряла вилкой яркий желток яйца, который поджарила с беконом. Этот запах всегда успокаивал ее, хотя мать говорила, что такая еда вредна для сосудов. Долго и старательно терла тарелку пенистой губкой. Потом трижды ополаскивала ее.

Однажды она пробовала жить в медленном ритме, когда почувствовала, что окончательно загнала себя. Решила отказаться от суеты и беготни. На листе бумаги расписала: стирать белье — в четверг вечером, пылесосить квартиру — вечером в понедельник.

Катерина запрещала себе то и дело смотреть на часы по воскресеньям, а пыталась прислушиваться к своему организму, устремляясь навстречу его желаниям.

Но она не справилась. Честно призналась самой себе, откровенно и быстро. Правильно говорят, самое трудное — это соединить желания и возможности.

От тягучей неспешности она уставала еще больше. Мысли о том, что надо сделать, убегали вперед, накапливались, толпились, возникало чувство вины, которое не могло радовать. Поэтому она снова побежала вперед.

Да почему она должна ждать десяти утра? Кто сказал? Наверняка Ольга Петровна выходит из дома в половине девятого, чтобы с запада Москвы добраться до работы.

В двадцать пять минут девятого Катерина набрала ее номер.

— Ольга Петровна, — протараторила она, поздоровавшись, — я приеду к вам в десять?

— Приезжай, буду рада, — коротко ответила она, ничуть не удивившись.

"Итак, сосредоточься, — приказала она себе, собирая портфель. — Что ты ищешь в растениях? Галантамин. Белый мелкокристаллический порошок, горький на вкус. Он труднорастворим в воде, практически нерастворим в спирте. Но способен сделать то, что нужно больным, — повысить чувствительность организма к ацетилхолину".

Катерина ехала в Ботанический сад через всю Москву, с юго-запада на северо-восток. Она приготовилась к пробкам, и они не разочаровали ее. Но ее зеленый "матиз" так ловко нырял в любой просвет, что крупные джипы терялись от наглости и притормаживали. Они вели себя, как крупные псы на собачьей площадке. Когда под брюхо мастиффа подныривал какой-нибудь японский хин, он долго смотрел ему вслед, не понимая, что это.

В Ботаническом саду она бывала бессчетное число раз. В детстве он казался ей необитаемым лесом, в юности — местом для волнующих прогулок. Но теперь он нужен для самого важного дела. Можно сказать, для дела всей жизни. Она улыбнулась: надо же, сколько пафоса! Но разве это не правда?

Катерина поставила машину перед главным входом и пошла по аллее. Здесь пахло весной так сильно, что закололо ноздри и слегка закружилась голова.

— Профессор Платонова на месте, — сообщил охранник с добродушным лицом. Наверное, оно такое мягкое потому, что перед ним проходит слишком много женщин, подумала Катерина.

Ольга Петровна раскинула руки, привлекла к груди и поцеловала в щеку.

— Рада, рада. Так что ты ищешь? Говори, наведу.

— Галантамин.

— Так-так-так… — Ольга Петровна барабанила по столу розовыми ногтями. — Проверь-ка подснежник Воронова, — сказала она. — Попробуй белоцветник летний. В моей картотеке есть все, ищи. — Ольга Петровна внимательно посмотрела на Катерину и вздохнула: — В общем-то хорошо, что с матерью это случилось уже без Вареньки. — И добавила: — Да, для твоей бабушки это хорошо. Зато тебе, девочка, достается… — Вздохнула и махнула рукой.

Катерина улыбнулась.

— Да я ничего. — Она пожала плечами. — Привыкла.

— Вот именно, — подхватила Ольга Петровна. — Привыкла. Мать, брат Федор. Муж сбежал…

— Я сама ушла, — перебила ее Катерина.

— Если бы он мысленно не сбежал, то… Ладно. — Она прервала себя. — Мужчины редко выносят, когда они не единственный свет в окошке. Каждый хочет быть не лампочкой на столбе, а солнцем, которое способно затмить женщине все.

Катерина засмеялась:

— Как-то вы очень… жарко о них.

— Есть причины. — Ольга Петровна махнула рукой. — Смотрю на внука и удивляюсь. Какая замечательная девочка была его подружка. Но он так начудил, что она почла за благо выйти замуж за сирийца и уехать с ним в Дамаск.

— Ого! — изумилась Катерина.

— В другой мир, на край света, только подальше от нашего красавца. — Ольга Петровна вздохнула. — В общем, ну их. Между прочим, твоя матушка могла бы разложить, что за кровь в нем гуляет. Польская, русская или татарская. — Она улыбнулась. — Приведешь ее в норму — спросим. Ладно, займись цветами. — Указала на стеллаж: он высился от пола до потолка. — Все твое.

Катерина смотрела на старообразные ящики с карточками, скоро таких не останется даже в главной публичной библиотеке. Вместо них — электронный каталог.

— А по какому принципу они… — начала Катерина, но Ольга Петровна ее перебила:

— Не по твоему, это точно. Придется потрудиться. Нужное растение может оказаться в последнем ящике на предпоследнем месте.

— Не важно! — с неожиданным внутренним восторгом отмахнулась Катерина. Да о чем печаль? Здесь… где-то здесь "наполнитель" схемы препарата. Они уже обсудили ее с профессором Назаровым. Он согласился, что главное — найти способ ускорить синтез основного фермента — ацетилхолиэстеразы, который участвует в метаболизме ацетилхолина. Лекарство, которое синтезировали американцы — такрин, — разработано по сходному принципу.

— Галантамин, — говорил он Катерине, — сделает свое дело в профилактике болезни Альцгеймера. Я думаю, от него будет польза для лечения болезни в начальной стадии. Что для нас главное? Сохранить как можно больше нейронов головного мозга. Так что ищем галантамин растительного происхождения…

Катерина бросила на стул портфель, сняла куртку и достала с полки первый картотечный ящик.

Она не поднималась из-за стола, пока наконец Ольга Петровна, которая входила и выходила из кабинета, не встала перед ней.

— Мне все это не нравится, — заявила она.

Катерина вздрогнула от неожиданности.

— Я говорю тебе это как названая бабушка. — Ольга Петровна едва заметно улыбнулась. Катерина подняла голову, но по глазам было ясно: она не здесь, она мысленно перебирает то, что нашла в картотеке.

— Вы что-то сказали? — Катерина заморгала.

— Повторяю: мне это все не нравится. Твоей родной бабушке тоже не понравилось бы.

— А что — все? — не поняла Катерина.

— Как ты живешь, чем живешь, как выглядишь. Ты помнишь, сколько тебе лет?

— Не всегда, — призналась Катерина.

Реальность в облике Ольги Петровны, которая пеклась о ней с не меньшей энергией, чем о своем внуке, явилась перед ней.

— Так вот, дорогая, запомни: чтобы тебе сопутствовал успех, ты не должна забывать, сколько тебе лет. Надо жить в соответствии с возрастом.

— Я живу иначе? — удивилась Катерина, невольно отодвигаясь от стола, словно в нем причина открытого Ольгой Петровной печального несоответствия.

— Она еще спрашивает! — Ольга Петровна всплеснула руками. Серебряные кольца клацнули друг о друга, а браслеты поддержали их глухим стуком. Ольга Петровна любила висюльки, как она называла многочисленные украшения. — Ты давно живешь не по возрасту, — продолжала она. — Из отрочества — во взрослую жизнь. Ты воспитывала Федора. Сама-то понимаешь, что стала ему матерью, а не сестрой?

— Матерью? — удивилась Катерина. — Пожалуй. — Она вспомнила, как отвечала сокурсникам, которые пытались ухаживать за ней: "А ты знаешь, у меня ребенок…" Смеялась, когда они отскакивали как ужаленные. — Пожалуй, — повторила Катерина. Она за Игоря вышла замуж, может быть, еще и потому, что он не испугался. На самом деле, поняла она после, он не поверил, что Федор станет и его ребенком тоже. Он думал, Катерина кокетничает. Она не сказала ему о начинавшейся болезни матери. Нет, она не скрывала, не обманывала, просто не верила, что с матерью слишком серьезно.

— Тебе надо выйти замуж, вот что, — продолжала Ольга Петровна.

— Уже была, — резко перебила ее Катерина и смутилась.

Но Ольга Петровна не обратила внимания на тон. Она привыкла к непочтительной манере внука.

— Тебе надо родить ребенка, — продолжала она.

— Уже воспитала. Сами сказали, я стала Федору матерью, а не сестрой. А сейчас у меня на руках двое.

— О том и речь. Ты состарилась раньше срока. — Ольга Петровна рассердилась.

— Но куда я их дену? — Катерина недоуменно развела руками. Она задала вопрос растерянно, Ольга Петровна подошла совсем близко и взяла ее за плечо.

— Федор — взрослый парень, Катерина. Скажи, он на самом деле хочет в армию или это шутка?

— Сам. Хочет служить на море. Дайвинг, рыбки, а теперь подавайте ему океан.

— Странно слышать, — заметила Ольга Петровна. — При половине якутской крови его должно тянуть в тайгу. Но не важно. На море так на море. Освободит тебя по крайней мере от каждодневных забот. В общем, я сказала то, что думаю о твоей молодой, но немолодой, — она усмехнулась, — жизни. Не обижайся, считай, я исполняю роль твоей бабушки. Она очень огорчилась бы, если бы узнала, что семейные дела портят твою личную жизнь.

— Я… я боюсь… Я должна… Вы понимаете — мама, брат… Я должна все дела довести до конца. Тогда… может быть… — бормотала Катерина.

— А все дела — это что, можно узнать? Хорошо, признание препарата лекарством. Это произойдет скоро при твоем усердии, мозгах и личной заинтересованности. А остальное? Мать, что ли, похоронить? Федора женить? Каковы пределы? — Ноздри Ольги Петровны раздулись. Похоже, вот так она "снимает стружку" с внука.

Катерина вздохнула, сложила руки на груди, потом разняла их, сложила на коленях.

— Пределы, говорите. Они где-то внутри. — Правая рука взлетела, пальцы, сложенные в щепотку, постучали в солнечное сплетение.

— Если ты про душу, — проворчала Ольга Петровна, — то она выше. Вот здесь. — Протянула руку и указательным пальцем ткнула Катерину чуть ниже груди.

— Ой! — Катерина согнулась пополам.

— Там душа. Но если ее закрыть, она тебе ничего не подскажет. Как мысль проникает только в открытый разум, так и чувствам нужна открытая душа. В общем… — Она посмотрела на часы. Маятник неспешно разметал пыль в деревянном ящике, поставленном здесь в далекие советские времена. — Пора закрывать кабинет. Но мы не договорили. А поскольку я исполняю роль твоей бабушки, мы продолжим. Не отвертишься. — Она надела пальто. Катерина смотрела, как она застегивает большие черные пуговицы.

— Какое модное, какое шерстяное! — сказала она восхищенно.

— Нравится пальтишко? — подмигнула Ольга Петровна.

— Оч-чень.

— Мне тоже.

— Бабушка всегда говорила, что вами можно восхищаться.

— Мною?

— Да.

— Это почему же?

— Потому что вы не просто профессор, а вы женщина-профессор.

— Не мужчина, это точно, — засмеялась она. — Недавно остановил гаишник. Посмотрел на документы, потом на меня.

— Вы что-то нарушили? — удивилась Катерина.

— Ага. Не пристегнула ремень. Было жаль вот это пальто мять. Спешила, не сняла за рулем.

— Так что он?

— Отдал обратно, порозовел и сказал: "Поезжайте, фрау".

— Кто?

— А вот то! Фрау, и все тут.

— Если бы он сказал "мадам", я бы еще поняла, — засмеялась Катерина. — Может, он в школе учил немецкий.

— Но даже он оценил — возраст в документах и… на мне! — Ольга Петровна засмеялась. — Я давно вывела для себя формулу: цена одежды должна быть пропорциональна возрасту. Понимаешь? — Катерина подумала, потом кивнула. — Для тебя это пока неактуально. Но для таких, как я, уже закон.

— Трудно выполнить. — Катрина покачала головой.

— А все законы трудно выполнить. Ты подвезешь меня до метро? Мою машину захватил внук.

— Как он в нее влезает? У вас же "микра". Или вы поменяли?

— Все та же. Муж купил такую маленькую специально, чтобы внук не зарился. Но видишь, не помогло. Думаешь, он на ней ездит? Ничего подобного. Он ее расписывает. Новая страсть — аэрография. Что он на ней нарисует, как он ее зарегистрирует в ГИБДД — его проблемы. Но я сегодня снова — пешком.

— Я довезу вас до самого подъезда. — Катерина вскочила, в одно движение натянула куртку.

Ольга Петровна улыбнулась:

— У меня есть еще одна формула, Катерина. Тебе тоже подойдет: никогда не отказывайся от удовольствия. — Подмигнула.

— Не буду, — запоздало пообещала Катерина. Ей и себе. Нет, себе и ей.

Вернувшись домой, то и дело возвращалась к разговору с Ольгой Петровной. Допустим, она согласна с ней, но где тот человек, где тот мужчина, который мог бы стать ее?

Тогда она еще не знала Вадима.

19

Ксения Демьяновна перебирала в уме то, что услышала от Катерины о поисках лекарства. Значит, Ольга Петровна навела ее на источник? А разве не она? Это ведь ее болезнь переменила Катеринину жизнь. Но если распорядиться ситуацией правильно, то можно из несчастья извлечь самое настоящее счастье.

Она, кажется, про это уже думала? Если и думала, то другими словами.

Ксения Демьяновна потянулась в кресле, как согревшаяся наконец кошка. Край пледа коснулся деревянного некрашеного, но выскобленного добела пола. Сестры-монашки такие старательные. Ах, как пахнет пол… Она втянула в себя запах хвои и прикрыла глаза. В Доме на Каме столько запахов, и все приятные. Даже от животных. Конечно, от них пахнет прелестями сельской жизни, но это естественно. Все-таки доктор Верхотин — маг. Он позволил всем в этом доме найти себе занятие. Ее бывшая соседка никогда не видела вблизи кроликов. Но здесь смело берет их за уши, когда чистит клетку.

"А теперь, — подтолкнула она себя, — вернемся к главной мысли. Сделала экскурс в здешнюю жизнь, ну и хватит", — остановила она себя.

Так о чем она? О том, что ее болезнь для Катерины стала толчком к новой жизни, снова подумала она. Но сейчас Ксения Демьяновна испытала от этой мысли что-то непривычное. Но каково было Катерине от такого толчка? Видеть перед собой мать, которая…

Она быстро поддернула плед и натянула его до подбородка. "Продолжим послеобеденную сиесту", — приказала она себе.

Сиеста — это значит: снова Вечный Друг вторгается в ее разум. Хорошо, что он не знает, где она устроила себе сиесту. Она говорит ему, что сейчас в экспедиции, но где — тайна. Конечно, если он захочет, то все узнает. Но зачем ему?

Ксения Демьяновна не открывала глаза, старалась ровно дышать. Невредно и вздремнуть. Доктор Верхотин советует. Но в голове толклось то, что не давало спокойно дремать. Оно должно перевариться, тогда от всего случившегося она оставит при себе только полезное, а бесполезное выведет из сознания.

Перемены в самой себе она увидела в глазах Катерины. Большие, серые, они испуганно и настороженно следили за каждым движением. Ксения Демьяновна не спрашивала, что хочет увидеть и чего боится дочь. Она знала силу и необратимость произнесенного слова лучше других. Оно материально. Его можно затолкать подальше, но оно все равно выкатится, потому что произнесено.

Ксения Демьяновна решила сама наблюдать за собой.

Она ходила на работу в институт два раза в неделю, в так называемые присутственные дни. Старалась держаться, чтобы коллеги ничего не заметили.

Но это случилось, причем довольно скоро. Первый звоночек прозвенел, когда она поймала на себе изумленные взгляды молоденькой сотрудницы редакционно-издательского отдела. Как, она не помнит, что вчера отдала свою статью в сборник? Да что это с профессором Улановской-Веселовой?

Ксения Демьяновна немедленно подала заявление об отпуске. Она просила дать ей академический. Она написала безукоризненное обоснование своего желания, чтобы заместитель директора ни на секунду не усомнился: Улановской-Веселовой необходимо закончить работу над монографией. Она получила то, что просила.

На самом деле Ксения Демьяновна давно собиралась свести воедино статьи по этнографии народов Сибири, переписать устаревшие куски, в которых содержатся столь же устаревшие утверждения. Расцветить новыми данными и оживить — сегодня все хотят знать о себе то, чего не знали прежде. Народы Сибири не исключение. Образованные, а многие разбогатевшие на золоте и алмазах, люди жаждали понять: кто они и как лучше всего подать себя Европе, в которую они устремились. Если не сами, то их дети, внуки. Они хотели там найти себя и заработать большие деньги. Ксения Демьяновна, как всегда, даже разговаривая с собой, формулировала резко. Она уже поняла, как привлекательна сегодня такая манера.

Конечно, она хотела бы еще раз съездить в Якутию, но понимала — не выйдет. Не по силам.

Ксения Демьяновна сидела дома, за компьютером, но сбои происходили все чаще. Не у машины, она железная, как говорил Федор, а у нее. Однажды обнаружила, что пропал большой файл, над которым она работала две недели. Ошарашенно глядя на пустой экран, она готова была закричать, позвать Катерину, Федора. Кто из них посмел… Ну да, она выходила на кухню, а в это время кто-то из них… Ксения Демьяновна вскочила со стула так резко, что он с грохотом повалился на пол. Она влетала в каждую комнату, потом рванула дверь чулана.

Нигде никого. Дом пуст. Ксения Демьяновна упала на диван и затихла. Она слышала только клацанье стрелок старых напольных часов, они привычно дробили тишину на равные части.

Она вжалась в спинку дивана, плотно стиснула губы и закрыла глаза. Ничего, ничего, твердила она себе, преодолеет и это. Потом вернулась к столу, закрыла компьютер.

А через три дня обнаружила, что дважды написала одно и то же.

Ее охватил ужас. Неподдельный. Казалось, если бы волосы, коротко стриженные и подкрашенные в русый цвет, не слиплись от пота, то они встали бы дыбом.

Ксения Демьяновна решила разобраться с собой. Понять наконец, насколько серьезно то, что с ней происходит. Она не кинулась в районную поликлинику, просто зарылась в медицинские книги.

Она поставила себе диагноз, а потом обнаружила, что Катерина сделала это раньше ее. Потрясенная, она поняла, что они с дочерью жили параллельной жизнью. Всегда. Так что же означает для нее болезнь, думала она. Наказание или указание?

Если наказание, то по большому счету есть за что. За то, что называют самостью, за эгоизм, за пренебрежение к тем, кто рядом. А если указание, значит, нужно остаться с собой наедине и думать.

Скорее всего она примет второе, решила Ксения Демьяновна. Если первое, то кто-нибудь в мире наверняка доискался бы, за что человека забирает к себе такая нелепая болезнь. Но никто не знает причины, а потому нет лекарства от нее.

Потом, промучившись наедине с собой, Ксения Демьяновна позвонила профессору Назарову, который до конца дней готов числить себя другом Михаила Александровича. Она не знала, что Катерина уже говорила с ним.

Ксения Демьяновна приехала к нему, рассказала о своих поисках и выводах. Он предписал ей сделать некоторые анализы, потом отправил на обследование и подтвердил: она совершенно права. Похвалил — могла бы стать хорошим диагностом. Добавил, что ученый-этнограф, по сути, диагност, он определяет внешнее и внутреннее состояние целых народов.

— Лекарства нет, не было и не скоро будет. Мы работаем. Кстати, Катерина согласилась работать у меня.

— То есть как? — потрясенно спросила Ксения. — Она учится на химфаке, она хочет работать в парфюмерии.

Алексей Иванович вздохнул:

— Парфюмеров много. Их поле густо засеяно, пробиться трудно, много сорняков. — Он поморщился. — Поэтому лучше пойти ко мне в лабораторию да поискать вместе со мной лекарство от твоей болезни. Ты не понимаешь, какова твоя дочь!

Она насторожилась. Для Катерины этот шаг — перемена всей жизни. Выбирая профессию, ты выбираешь среду, в которой предстоит жить. Дочь надеялась попасть в круг тех, кому недостает только изысканных и постоянно новых ароматов. Но пойти работать к профессору Назарову означало иное: видеть больных, для которых главное — обычная осмысленная жизнь.

Должна ли она остановить дочь?

Ксения Демьяновна смотрела на пятнистые от старческих веснушек руки профессора Назарова. Ему не слишком долго работать здесь, отметила она. Катерина, если придет к нему и если ей повезет, успеет написать диссертацию, защититься при Назарове. А потом и занять его место?

Но с каждой минутой она чувствовала, как нарастает радость. Но с чего бы это? "Не лукавь, — одернула она себя. — Ты рада, что дочь бросит все, будет спасать тебя".

Она поймала на себе взгляд Алексея Ивановича.

— Благодари мать и Мишу, они из Катерины сделали то, что тебя спасет.

Ксения Демьяновна почувствовала, как краснеет, хотя, казалось бы, что такого сказал старик.

Вспоминая о той сцене сейчас, она снова почувствовала прилив крови к щекам.

— Ты хорошо выглядишь, тебе идет румянец, — не унимался насмешливый профессор.

— Мне повезло с кожей, — в тон ему ответила Ксения.

— С матерью и Мишей тебе повезло, — проворчал он.

Но она сказала правду. Она всегда выглядела моложе своих лет из-за кожи. Казалось, на "строительство" ее лица было отпущено мало кожи, поэтому она натянута, как на барабане. С годами кожа не растянулась, что придавало лицу некоторую неподвижность, но оно избавлено от глубоких морщин. В ее возрасте, насмешливо замечала Ксения, большинство женщин похожи на шарпеев. Собак, у которых лишняя кожа всюду свисает складками.

Катерина унаследовала моложавость матери. Более того, ее лицу досталось больше кожи, оно подвижнее и милее.

Катерина работала в Центре у Назарова, а Ксения боролась с собой. Но чем дальше, тем труднее. В светлые часы возвращения к себе думала, как лучше распорядиться собой. Сработал закон притяжения информации. От Ольги Петровны узнала, что ее свекор болел этой же болезнью. Его отвезли в лечебницу, в Дом на Каме, к доктору Верхотину, который считал, что больным этой болезнью лучше жить вместе. Он создал что-то вроде общины, где больные живут, обслуживают себя.

Ксения открыла карту и нашла истоки реки Камы. Она знала эти места — непроходимая тайга, чистый воздух. Она расспросила Ольгу Петровну о деталях, все, что услышала, ей понравилось. Настал день, когда она сказала Катерине:

— Отвези меня к доктору Верхотину…

Вспоминая о тех днях, Ксения не могла спать. Она то отбрасывала плед, то натягивала. Точно так она не могла спать и раньше, когда думала об этом. Бессонница? Это не самое страшное. Она точно знает, что есть кое-что хуже — безмыслица. Именно так, а не бессмыслица, которая возникает при болезни Альцгеймера. Но когда здоровый человек совершает поступки без мысли о последствиях — куда страшнее. Она совершала их, не думая — хорошо бы о себе, но и о тех, кто с ней связан. Как бывает: тот, кто рядом, страдает сильнее.

Но разве сейчас, здесь, в Доме на Каме, она не получает свое сполна? — попыталась возмутиться Ксения Демьяновна.

Усмехнулась. А что такого дурного здесь? Все самое трудное досталось Катерине. Жизнь дочери изменилась внезапно, навсегда. Причина — в ней, в матери.

Да, она, Ксения Улановская-Веселова, всегда жила как хотела. Делала что хотела. Она удивляла не только себя, но многих. А когда в сорок два года родила сына Федора от полузнакомого, как говорила всем, якута-проводника, нанятого для экспедиции, многие потеряли дар речи.

Когда Ксения Демьяновна подумала, что произошло потом — смерть матери, дяди Миши, замужество дочери, ее развод, болезнь Альцгеймера, скрутившая не только ее, но и всю семью, — ей хотелось плакать. От смущения. Как поступила бы она сама, оказавшись на месте Катерины? Ксения Демьяновна не была уверена, что точно так же.

20

— Но им должно стать хуже на самом деле! — Светлана нервно раздувала ноздри. — Ты это понимаешь? Я не получу деньги на регистрацию препарата, если зарегистрируют ее лекарство!

Светлана смотрела на Виктора Николаевича, он видел, как сверкают ее ярко-синие глаза, как колышутся локоны на плечах, угадывается грудь в низком вырезе блузки из голубого шелка.

Он медленно поднимался со стула.

— Я… Светочка, милая… я сделаю все, что ты хочешь. Я знаю, как…

Она шагнула к нему, но не подошла. Она знала, как подманить мужчину: сделать шаг — замереть, накричать-приласкать. Но взять ее он должен сам.

Зацепин окинул Светлану жадным взглядом. Все в ней было таким… В общем, такая женщина снилась ему в юности. Он даже на своей бывшей женился из-за обманного освещения. Ее волосы сияли, как сейчас у Светланы, а глаза — они никогда не были голубыми, но в них, светло-серых, запрокинутых, отражалось небо. Вот он и решил, что она — та самая женщина, из его снов.

В общем-то Виктор Николаевич Зацепин извинял себя за тогдашнюю ошибку — он только что вернулся из трехмесячной экспедиции по Уралу, где кругом мужчины и одна немолодая повариха.

С женой они счастливы не были, только в первые месяцы страсти. Он все время хотел увидеть ее такой, как впервые. Но солнце падало под другим углом. Иногда он смеялся над собой — не без горечи: может быть, вывезти ее на экватор? Там присмотреться? У них родилась дочь, жена занималась ею, а он бродил по горам и долам.

У Виктора были другие женщины, она об этом знала. Теща, которая жила с ними, понимала все. Она терпеть его не могла с той же силой, с какой он ее. Они почти не разговаривали. Жена развелась бы с ним, но теща не разрешала. У нее было больное сердце, он втайне надеялся, что она уйдет в мир иной, а после этого жена оставит его.

Но теща поступила по-другому. Из семейного бюджета вынула деньги на операцию — вживила кардиостимулятор. Дурной пример заразителен — такой же вставил себе сосед Соломин. "Но он-то знал, зачем живет!" — в сердцах чертыхался Виктор Николаевич. Она заявила, что если на операцию пошел такой великий человек, как Михаил Александрович, то дело верное.

Великий? Хорошо быть великим, морщился Зацепин, если ты вырос на хорошо унавоженной почве. Подумать только — еще до революции старик выучился за границей, а практику где проходил? В Боливии! Выговорить страшно: подумают, что не в себе. Но это было на самом деле. А он, Виктор Зацепин? В геологию попал из-за недобора в институте.

Но вот как бывает — они оказались соседями по даче. Даже дом у Зацепина лучше. Главное, говорил себе Виктор Николаевич, дышать глубже, тогда уловишь настоящий запах времени. Без дезодоранта. Ему нравилось такое сравнение, сам придумал. Поэтому, догадался он довольно скоро, лучше всего в геотресте, в котором работал вместе с Соломиным, теснее прислониться к профсоюзному комитету. Тогда можно стать полезным многим, даже самому Михаилу Александровичу.

Что он и делал.

Давно научившись отличать полезное от неполезного, нужное от ненужного, Зацепин начал действовать быстро и решительно. Результаты появились — в облике Светланы Поляковой. Она вполне может стать украшением всей его жизни. Причем не просто бирюлькой на шее, вроде тех, без которых она считает себя бедной и несчастной, а вполне весомой ценностью. Она сама похожа на слиток золота. Но если ей помочь, то Светлана Михайловна Полякова станет автором лекарства. Тогда начнется у них безбедная жизнь. Зацепин кое-что прочитал о болезни Альцгеймера и уточнил — безбедная жизнь навсегда, везде, всюду. От Северного полюса до Южного. Чем больше стариков на планете, тем выше доходы от лекарства.

Виктор Николаевич подошел к ней так близко, что увидел красные прожилки на белках глаз. От нее пахло черносливом, что-то она говорила… Зацепин забыл. Ах да, нотки чернослива в новой темной помаде. Можно попробовать.

Он наклонился и прижался к ее губам.

— М-м-м… Самый настоящий чернослив, — прошептал он.

Она засмеялась.

— Я думала, ты пропустил мимо ушей.

— Как можно, — сказал он, отстраняясь. — Десерт. Чернослив со взбитыми сливками. — Рука нырнула в декольте.

— Фу! — Она слегка порозовела. Он всегда удивлялся этой способности Светланы. Играть в скромницу. Актриса.

Он всмотрелся в ее глаза.

— Ты много работаешь, — покачал головой. — Ничего, скоро отдохнешь так, как никому не снилось. Вместе со мной. А пока… — Он вынул из кармана коробочку. Она протянула руку. — Я сам. — Он перехватил ее руку.

Светлана закрыла глаза. Ее рот растянулся в ожидающей улыбке. Чего она ждала? Она давно хотела золотую корзиночку со свисающим из нее букетиком. Она называется жардиньерка.

— Я сам, сам…

— Ага… — пробормотала она.

Светлана подставила ему грудь, обтянутую тонким шелком. Он заметил, как вздыбился сосок, он едва удержался, чтобы не прикусить его через тонкую ткань.

Не время, удержал он себя. Она расплатится за этот подарок щедро. Он видел это по трепету резных ноздрей. Он всегда смотрел на ноздри женщин, если бы мог, коллекционировал бы их…

— Белое золото, белый жемчуг, — бормотал он, — готово. — Она не открывала глаза. — Такая милая получилась флора.

— Я хочу и фауну тоже, — бормотала она.

— Я твоя фауна. — Он не удержался и теперь уже не прикоснулся, а впился губами в ее губы. Аромата чернослива он уже не чувствовал, только запах мяты от зубной пасты.

— Лягушки, птички, щенки, попугайчики… — перечисляла она, когда он оторвался от нее. — И чтобы у всех бриллиантовые глазки…

— Настоящий бестиарий, — усмехнулся он.

— А я в нем — главная бестия, — улыбалась она. Он отозвался новым поцелуем. — Лягушка — символ женской удачи… — проговорила Светлана.

— Я твоя удача, — прохрипел он, стискивая ее плечи.

— Птица — символ любви. Собака — привязанность. Кошка — страсть. Черепаха — мудрость…

— Ты хочешь все это, да? Ты получишь все. — Он обнял ее и крепко стиснул.

Она охнула и обмякла.

— Унеси меня…

— А потом увезу, — пообещал он и вдруг понял, что впервые высказал вслух то, что созревало внутри. Ну да, если у них со Светланой будет много денег, для чего им сидеть здесь? Они выберут себе такое место… Они поселятся в Праге. Почему в Праге? Там спокойно, уютно, безопасно. Он читал.

Виктор нес ее в спальню, но что-то жгло внутри. "Ты хочешь в Прагу, чтобы… почувствовать себя тем, кто вырос на унавоженной почве? Но сосед, царствие ему небесное, жил там юношей. А ты…

А я тоже буду жить на Виноградах, пускай не в юности, ну и что? От перестановки мест слагаемых сумма не меняется". Зазубренное в школе правило внезапно выскочило из глубин памяти. В Праге, говорил Соломин, много мест силы. Ему необходимы такие места.

Он опустил Светлану на кровать. Что-то царапнуло его, когда он вспомнил, как перенес сюда мертвую тещу. Он поднял ее из кресла напротив холодильника, ее руки торчали, как ветки старого дерева, и мешали в дверях.

Дурак, почему он не оставил ее там же? В кресле? Ведь соседский мальчишка — Федор — утащил все магнитики с дверцы. Вот он, страх, что делает. Туманит разум. Зацепин испугался: а вдруг кто-то догадается, что было на дверце холодильника? Что эти невинные на первый взгляд вещицы могли разбалансировать сердечный стимулятор?

Он перевел взгляд на Светлану. Она такая золотистая, но в общем-то холодная. Как слиток, вынутый из сейфа надежного банка. Она выдавала ему себя порциями.

— Ты на самом деле знаешь, что делать? — спросила она его, когда он, уже отдышавшись после своих, как он смеялся, пяти километров, лежал рядом с ней. Однажды он объяснил ей, что такое "пять километров". Она хохотала: подумать только, что трата энергии на любовь с ней равна пятикилометровому пешему броску!

— Так же точно, как и то, что я хотел сделать с тобой и сделал. — Ему понравился собственный ответ. Он протянул руку и положил ей на голый живот.

— Ты мне расскажешь, что придумал? — спросила Светлана.

Он внимательно осматривал ее. Гладкая кожа, стройное тело. Фигуру Светланы можно было назвать идеальной, если бы не слегка коротковатые ноги по нынешним стандартам. Про это она сказала сама. Он улыбнулся. У нее в голове столько всякого мусора, удивительно, откуда там место для дела.

— Как соотносится длина ног с характером, ты знаешь? — спросила она снова. Видимо, ее это волновало.

Светлана подняла правую ногу, безупречно гладкую. В голову не придет, что сквозь эту холеность посмеет пробиться хоть один волосок. Он едва удержался, чтобы не кинуться на нее опять, не впиться губами, зубами в блестящую кожу…

— От длины ног зависит характер, — продолжала Светлана. — Если ноги короткие — человек стоит на земле уверенно и твердо, как я.

— Ты считаешь, что на самом деле твои прекрасные ноги коротковаты! — Он ахнул.

— Не кидайся на защиту, — смеялась она. — Я люблю их еще больше, чем ты. Но я изучаю себя и должна сказать, что это правда. У меня часто меняется настроение. Разве ты не заметил? — Она повернула к нему печальное личико.

На самом деле оно только что сияло от улыбки, а теперь…

— Ты просто артистка, — отозвался Зацепин.

— Все знают, кому интересно, что у жены Пушкина были короткие ноги. Но все знают и другое: это не мешало ей… Почему? Все коротконогие женщины — реалистки. Мы соображаем и действуем быстро, мы не бьемся в отчаянии головой о стену.

— Это правда, — согласился он.

— Зачем биться? Измени угол зрения — и стены нет! — Она смеялась. — А вот твоя дочь, обрати внимание, очень длинноногая особа.

— Что это значит? — с некоторой тревогой спросил он.

— Она романтична, чувствительна. Таким женщинам непросто справиться с проблемами. Они принципиальны, постоянны. Так что, папочка, имей в виду.

Принципиальность? А как насчет упертости? С тех пор как жена ушла от него, дочь тоже исчезла из жизни Виктора Николаевича.

Зацепин встал, вышел в большую комнату, которая делилась на две зоны. И здесь зоны, заметил он себе. Справа от печки, которая высилась, словно стена лондонского Тауэра, — по его модели он и заказал такую печь, с лежанкой и плитой, была спальня, а слева — кабинет. Он строил дачный дом давно, в то время, когда еще не знали слова "коттедж", с английского переводили как "дом". Было время, когда Зацепин подрабатывал рефератами статей для института научной информации, ему давали их не только по геологии, но и по строительству.

Но дом его не огорчал — "все в наших руках". Поэтому, когда они со Светланой сделают то, что задумали, они вообще переберутся в другое место.

Убегут, совершив то, на что готовы?

Просто переберутся в свою социальную нишу, потому что эта уже не их. Пенсионеры от геологии с их огородами и спорами на собраниях о размерах квартальных взносов, о дровах на зиму для сторожа его утомили.

Зацепин подошел к письменному столу, выдвинул ящик — вспомнил, что не платил за минувший квартал. Он рылся не глядя, рука наткнулась на какой-то пакет, он вытащил его. Раскрыл.

Руки похолодели.

Почему он не выбросил это давным-давно? Сразу, как только нашел на кухне? Федька вернул магнитики назавтра после… Неужели стало жаль коллекции, которая напоминала ему о местах, где он побывал? Он увидел в пакете литовскую тетку в национальном костюме с белым передником, узбекского верблюда песчаного цвета, но дороже всех ему английский бульдог…

Магнитики для холодильника. Символ безденежья, если вдуматься. Су-ве-ни-ры из-за границы, с вашего позволения!

Разве он предполагал, когда покупал их, на что они способны, собранные вместе? Сложил руки на груди, закрыл глаза, пытаясь не думать ни о чем.

Ему удалось.

Потом открыл глаза, засунул гремящий пакет обратно. В самую глубину. Зачем выбрасывать прямо сейчас? Ни у кого больше нет сердечного стимулятора. А для остальных людей они безвредны.

Он услышал Светланины шаги. Она надела халат, который едва прикрывал белые бедра. Она прошла на кухню, плеснула водой в лицо, вытерла полотенцем и вернулась в спальню. Он прошел за ней, сел в кресло. Ему нравилось смотреть, как она готовит лицо миру. Она уже вытряхнула из косметички свои баночки и кисточки.

— Витек. — Светлана повернулась к нему. — Я все-таки хочу услышать, что именно ты придумал. Намекни хотя бы. — Она капризно сложила губы.

— Ты не хочешь довериться мне вслепую? — играл он с ней.

— Я хочу… Я много чего хочу. Но, как всякий исследователь, а я все-таки им являюсь, — он услышал в ее голосе твердые нотки, — должна быть готова… подстраховать… тебя.

Он усмехнулся. Она успела проглотить две буквы в конце слова. И потому добавила "тебя". На самом деле она собиралась сказать "подстраховаться". Себя, стало быть, обезопасить. Все правильно, она не верит никому. Но именно потому она ему подходит.

— Хорошо, Свет мой ясный. Помнишь день, когда мы с тобой впервые увидели друг друга?

— Еще бы нет. — Она хмыкнула, отвинчивая крышку тюбика. Она выдавила каплю крема и поднесла к лицу. — Ты смотрел на меня с такой жадностью. — Она изучала себя в зеркале. — Ты смотрел на меня самым что ни на есть мужским взглядом.

— А разве сейчас нет? — тихо спросил он.

— Но тогда это было неприлично. В той компании, — уточнила она.

— Ты помнишь, что говорил сосед?

— А-а-а. Помню. Что-то о влиянии места на человека. — Она махнула рукой, в которой уже держала круглую кисточку для ресниц. Каждую она прокрашивала отдельно.

— Снова хочешь добиться исторического шелеста ресниц? — не удержался Виктор и отвлекся от главной темы.

Светлана засмеялась:

— У тебя хорошая память.

— Конечно.

— Да, я хочу, чтобы при каждом взмахе они шелестели, как у великой американской актрисы Греты Гарбо. Сегодня мне это необходимо.

— Сегодня? — переспросил он. — А что у тебя сегодня? Ты не останешься на выходные?

— Я приеду на выходные. Но сегодня мне обещана встреча.

Виктор почувствовал, как тревожно дернулось адамово яблоко.

— Кто он?

— А почему не она? — Светлана засмеялась.

— Никогда не поверю, что тебя могут интересовать женщины… с этой стороны.

Она расхохоталась:

— Ох, ты скажешь — "с этой стороны"! Та сторона, о которой ты подумал, меня интересует только в мужском варианте.

— Нахалка, — фыркнул он.

— Я встречаюсь с дедушкой.

— Никогда не слышал. — Виктор насторожился. — У тебя есть дедушка?

— Пока нет. У него есть… — она взмахнула не до конца готовыми ресницами, — деньги.

— Не понял.

— Объясняю для тупых. — Она занялась другим глазом. — Как ты понимаешь, я не наедине со своим препаратом. Никогда не была. У меня есть руководитель темы, у него — свой начальник. Но мы все хотим одного — зарегистрированного лекарственного средства от болезни Альцгеймера. Для регистрации нужны деньги.

— Но ты сказала, что как только препарат Катерины Веселовой получит пинок, то твой препарат немедленно займет его место. — Виктор почувствовал беспокойство.

— Как ты думаешь, что лучше — тратить чужие деньги или свои?

Он засмеялся:

— Да, вопрос на засыпку.

— Так вот, когда долго чего-то ищешь, оно само находит тебя.

— А именно? — потребовал Виктор.

— Меня нашел спонсор. Я думаю, — поспешила Светлана объяснить, не ожидая вопросов Виктора, — он из той возрастной категории, которая примеряет на себя старческие болезни.

— Значит, старичок с ноготок? — насмешливо бросил Виктор.

— Старичок — да. Но вот с ноготок ли, — она хмыкнула, — мне предстоит прове… узнать.

Зацепин рассмеялся:

— Надеюсь, до осмотра вручную дело не дойдет?

— Ты все о том же. Тебя послушать, Витек, можно подумать, ты только что вошел в стадию половой зрелости, — проворчала она. — Ты лучше продолжай говорить, о чем начал. Ну да, я помню, сосед говорил про места плохие и хорошие. Да, я читала, что на места хорошие… на места силы, возят туристов. Чтобы они подпитались энергией.

— Есть такое, — подхватил Зацепин. — Михаил Александрович, — он кивнул в сторону окна, Светлана проследила за его взглядом и кивнула, — знал их все. Сейчас я тебе объясню. Сакральные места — это часть системы энергоинформационного обмена Земли с космосом. Они есть, к примеру, на Валааме, там очень сильная зона. В Сергиевом Посаде, под Москвой. Люди давно это заметили, поэтому церкви, монастыри строили в тех местах. Сакральное место хорошо действует на человека, на растения, на животных. Там всегда прекрасный ландшафт и замечательный пейзаж. Эти места называют Божьими, святыми, благодатными. Рассказывают, что там у многих открывается дар предвидения.

— Тебя бы в гиды нанять какому-нибудь турагентству, — засмеялась она. — Откуда только берешь слова?

— Я тоже давно этим интересуюсь. Но насчет турагентства ты права. Есть такие, которые обещают людям усиление собственной энергетики, очистку организма, укрепление, расслабление… В общем, полное здоровье.

— Куда их везут?

— В очень красивые и недешевые места — горы Ай-Петри, Кара-Даг.

— Ты там был? — спросила Светлана.

— Довелось. После знакомства с Соломиным я много читал об этом. Заманчиво: стоит добраться до мест силы, как все заботы останутся там. Ты вернешься светлый, чистый, радостный. Я ездил на Соловки. Действительно, там даже царапины и порезы заживали мгновенно. — Он чуть не признался, как испугало его одно место на Белом море. Ему говорили, что там открывается дар предвидения. Но то, что привиделось ему, Зацепин не хотел вспоминать… Тем более кое-что уже исполнилось… — Теперь ты понимаешь, о чем я?

Рука с кисточкой для румян замерла в воздухе.

— Это мудро, Витек. Необычно. Согласна. — Она засмеялась. — Если работает место силы, то должно работать и место, в котором преобладает сила, противоположная этой… Я правильно поняла?

— Абсолютно, — сказал Зацепин. — Есть одно, безусловное, проверенное Соломиным. — Он наклонился к ней и прошептал на ухо.

Она отпрянула от него.

— Не слишком ли далеко?

— Зато надежно.

Они оба молчали, было слышно, как тенькает синица за окном. Как отсчитывают секунды часы на стене.

— Та-ак… — проговорила Светлана. — Сегодня со старичком я поговорю еще кое о чем.

— Скажешь мне? — спросил он.

— Ты… ты догадаешься сам, — тихо сказала Светлана, пытаясь застегнуть халат на верхнюю пуговицу. Такие муки, похоже, она предпринимала впервые. Она как будто хотела спастись от дрожи в теле.

— Пожа-алуй, — протянул Виктор Николаевич. — Если следовать в русле твоих мыслей, то ты будешь говорить с ним о деньгах.

— Ха-ха, удивил, — бросила Светлана и отпустила пуговицу у шеи. Она быстро вернулась на привычное место, позволяя распахнуться халату и оголить грудь.

Светланины глаза восторженно сияли.

— Я не ошиблась в тебе. Я увидела тебя настоящего уже в первый раз.

21

— Рад, что вы отозвались на мой призыв. — Дмитрий Сергеевич Микульцев всматривался в Вадима.

— Всегда с охотой, — сказал Вадим.

— Но вы неуловимы. То телефон не отвечает. То вдруг женский голос. — Собственный голос Микульцева переменился. Он испытующе посмотрел на Вадима.

— Ошибка, — бросил он.

— Что именно? — Если бы Вадим вслушался внимательнее в интонацию, он уловил бы тревогу в голосе Дмитрия Сергеевича.

— Вы ошиблись, набирая номер.

— Вот как? Я подумал, что ошибка другого свойства. У вас.

Вадим с любопытством посмотрел на Микульцева. Глаза блестели от любопытства.

— Мне кажется, у вас… Конечно, это не моя забота, но, может быть, мой опыт, совет или что-то еще помогли бы вам.

Вадим рассмеялся:

— Кое-какой опыт у меня есть. Вы знаете, я был женат. Однажды.

— Ох, вы просто пионер! — Микульцев махнул рукой. — Спросите меня, сколько раз я совершил такой поступок.

— Так сколько же?

— Не помню. — Дмитрий Сергеевич покрутил коротко стриженной головой. — Почему я так распылялся? — Он засмеялся. — Та, на которой я хотел жениться в первый раз, отказалась. С тех пор я пытался, как теперь понимаю, по кусочкам собрать ее. В каждой находил что-то похожее.

— Нашли?

— Нет, конечно. Но есть надежда…

— Найти?

— Нет, все-таки увести ее под венец. — Он подмигнул ему.

Вадим отнял сигару от губ.

— Понимаю, вы правильно думаете. Ей столько же лет, сколько мне. Но это ничего не меняет, когда любовь. Так-то. — Он поднес сигару ко рту. — Ведь не меняется моя любовь к настоящим сигарам.

Вадим неопределенно хмыкнул.

— Ну расскажите, расскажите мне. Я любопытный, — не отступал Микульцев.

— С чего вы взяли, что у меня все настолько серьезно? — спросил Вадим.

— В ранней молодости я хотел стать ныряльщиком, — начал Дмитрий Сергеевич. — Я даже уезжал в Египет, это в мое-то время, сами понимаете. На все лето, в одну деревушку. Работал у одного итальянца.

— Погружали туристок? — Вадим взглянул на Микульцева.

— Их — тоже. Я был хорошим инструктором. У меня был сертификат, мой день стоил прилично. Родители боялись, что я там и останусь. Но… Думаете, что явилось главным "но"? — Дмитрий Сергеевич сощурился, выпуская дым.

— Интересно…

— Быть в услужении.

— Но все мы в услужении друг у друга. Разве нет? Даже вы со своими самолетами в услужении у тех, кто на них летает, — говорил Вадим, пытаясь понять, что на самом деле кроется под словами Микульцева. Какой-то интерес…

— Не-ет, друг мой. Я не в услужении, я обслуживаю через самолеты, принадлежащие мне, пассажиров. Я могу в любой момент вернуть их с курса.

— Но вы могли недогрузить до нужной глубины и своих клиентов, — сказал Вадим.

— Но это значило обмануть их и хозяина. Вот если бы я завел свою лодочку, стал ее владельцем… Нанял бы кого-то… Тогда дело другое. — Дмитрий Сергеевич бросил взгляд на Вадима, уловил расслабленность в его лице. — Так к чему это я?

— Да, вы что-то хотели сказать особенное? — В голосе Вадима был насмешливый интерес.

— Конечно. Я хотел сказать, что такие, как мы с вами, могут быть только в услужении у женщины. Вот я о чем. Чем мужчина сильнее, тем лучше он служит женщине. Вы сильный, Вадим. Я это знаю.

Вадим рассмеялся:

— Ого, какой поворот! Вы очень хитрый, Дмитрий Сергеевич.

— Я старый жулик. — Он рассмеялся. — По-моему, я уже вам признавался в этом.

— Хорошо, допустим, я готов быть в услужении у одной женщины. Но она не хочет, чтобы я принимал на себя ее проблемы.

— Наверное, был опыт, причем печальный.

Вадим кивнул:

— Был. В трудной ситуации первый муж сбежал.

— Я так и думал. Но вы должны ее заставить довериться вам. Выручить ее.

— Я готов всегда, если бы сложилась ситуация, в которой я мог бы…

— Ситуации сами собой не складываются. Их складывают люди. — Микульцев выпустил дым. — Вы слышали об аномальных зонах? — спросил он.

— Конечно. Магнитные поля Земли владеют нами в большей степени, чем мы ими.

— Вот именно. Но даже в аномальную зону человек не попадет без того, чтобы его туда завлекли или подтолкнули. Завлекли деньгами или подтолкнули ради денег. Значит, если кое-что вложить, то можно смоделировать любую ситуацию. — Глаза Дмитрия Сергеевича сверкали. Он отпил глоток рома. Он тоже сверкнул в бокале, когда свет лампы скользнул по стеклянному боку. — Я понимаю, ваша дама из тех особ, которые считают, что могут и должны обходиться собственными силами. Они и могли бы, если бы мир состоял только из женщин. А поскольку мы в нем есть, и если нас даже не видно за пышными формами подруг, — он усмехнулся, — то они играют не на равных. Расскажите мне суть дела.

Вадим рассказал.

— Не думаете ли вы, что для всеобщего удовольствия проще всего купить бумаги? Тогда у нее не останется козырей, и вы выиграете. Она сказала вам, что будет готова, когда разберется с делами?

— Да. Но купить? — Вадим поднял брови.

— Ну да. Если есть препарат, есть результаты, мы ничуть не погрешим против истины. Мы купим только подписи.

— Это не для нее. И не для меня.

— Понял. — Микульцев поднес сигару к губам. — Но имейте в виду, Вадим Андреевич, что с помощью этой же нехитрой операции на пьедестал может быть возведен недостойный противник. С неработающим препаратом. Мы ведь не в Англии, где чтят закон и порядок не до буквы, а до точки. У них даже авторскому праву триста лет. — Он хмыкнул. — Но кое-что завертелось в моей головушке…

Этот разговор был вчера, а сегодня Дмитрий Сергеевич Микульцев сидел за столом и стучал по крышке тонко заточенным карандашом. Он стучал грифелем, хотя мог и обратным концом, на котором стерка, как называли в давние школьные времена резинку для стирания. Говорят, правильные мысли тяготеют друг к другу. А если так, то все сходится. Он все сделал правильно. Ксения должна не только остаться довольна им, но и…

А что — но и? Она сделает все так, как сама захочет. Пришло время, Ксюр!

Он открыл кожаную папку и снова посмотрел на фотографию. Ксения и ее дочь Катерина. Достаточно взглянуть один раз, чтобы сказать: эти двое при желании могут мистифицировать кого угодно. Плохо одно — если верить приметам, дочь, слишком похожая на мать, редко бывает счастлива.

Редко, но бывает, вставил он короткое слово, смысл изменился. Всю жизнь ему нравилось добиваться того, что казалось невозможным. Кто бы мог поверить, что они с Ксенией не только увидятся бог знает где и через столько лет! И что она! Она! Родит от него сына.

Он усмехнулся. А вот стоит ли ей рассказывать, как он оказался тогда в якутской тайге? Вечный Друг сощурился. Об этом стоит подумать отдельно.

Впрочем, Ксения и в этом случае осталась верна себе — покрыла все мраком тайны. Сочинила невероятную историю страсти, вспыхнувшей внезапно к незнакомцу якуту… Самое удивительное, ей поверили. Потому что придуманное вполне соотносилось с ее натурой.

Но ничего, явь откроется. Он позаботится об этом, уже скоро. Осталось ждать недолго: они договорились, что в восемнадцать лет их сын не только узнает правду, но и получит в собственное распоряжение то, что лежит на его счетах. Их два — в долларах и в евро. Оба в испанском банке. Процент мал, да надежность велика.

Все жаждут надежности. А дочь ее — образец надежности. Разве могла бы сама Ксения, как Катерина, перекрутить свою жизнь? Ради матери отказаться от мужа, от выбранной профессии, взять на себя брата? Нет, нет и нет.

Когда он узнал о болезни Ксении, первым порывом было забрать Федора. Он мог бы устроить парня куда угодно, хоть в Суворовское училище. Но запрет Ксении, о котором она объявила ему сразу после рождения ребенка, удерживал.

Он наблюдал за семьей издали. Он понял, дочь взяла брата на себя.

Вечный Друг долго размышлял, зачем Ксении понадобилась мистификация с якутским мужчиной. А не получила ли она кое-что от этой игры в прятки? Ее монография о якутском характере пошла нарасхват. Как не поверить профессору Улановской-Веселовой, у которой сын наполовину якут? А если бы она сказала, что он его сын? Не-ет, не то. Сегодня испанский характер не генеральная линия в ее науке.

Он злился на Ксению, но разве впервые? Она вызывала в нем еще и не такие чувства. С первого дня между ними начался бой — не быков: по своей хрупкости она не потянет на такое сравнение, но кентавров!

Когда Ксения поселилась в Доме на Каме, он едва не кинулся следом. Но удержался. Пускай думает, будто он не знает, где она.

Но доктору Верхотину позвонил. Ничего нового по сравнению с тем, что выяснил у московских специалистов, не узнал. Правда, доктор сказал, что никто не может с точностью до ста процентов диагностировать эту болезнь.

Вечный Друг сделал благотворительный взнос. Доктор оказался правильным мужиком, не положил деньги в карман, а потратил на автобус для лечебницы. Им бы еще дорогу построить, думал Вечный Друг, чтобы этот автобус не отдал Богу душу прежде времени.

Это можно сделать. Они на воде сидят, не на камской, а на родниковой. Если разливать ее в бутылки и представить как профилактическую от болезни Альцгеймера, то дорогу можно вымостить золотом.

Правильность его осторожного поведения подтвердила Ксения. Сама позвонила, сказала, что сейчас она в долгой и очень полезной во всех отношениях экспедиции. Он с трудом удержался от ехидного вопроса: а не набрела ли она на новую хлебную тему? Например, "Этнография и этнопсихология в аспекте болезни Альцгеймера". Или наоборот — "Влияние болезни Альцгеймера на этнопсихологию и этнографию".

Но он не успел додумать, как Ксения обрушила на его голову такое, что он чуть не упал со стула. Объявила: нужен муж. Конечно, он немедленно предложил ей себя. Но поспешил — муж нужен дочери, Катерине.

Он вздохнул. Да, Ксения на самом деле больна и, как всякий человек, начинает думать, с чем оставит близких, когда уйдет…

Но он никогда не был из тех, кто утомляет себя размышлениями. Вечный Друг родился в числе тех, кто много делает, причем сразу. Что ж, нужен Катерине муж — получите. Да какого! Хитрый ход с рыбками из Гаваны — и они уже в объятиях друг друга!

Он отложил карандаш. Но это он сделал в самом конце прошлого лета. Быстро и точно. Сейчас — начало лета нынешнего. Он знает, что Катерина и Вадим за это время много раз вместе ужинали, вместе завтракали. Но, черт побери, они слишком долго тянут с последним словом перед… договором. Договор не приговор… Он усмехнулся.

Ксения требует ускорить результат, а также приступить ко второй части ее плана.

Он взмахнул рукой, карандаш скатился со стола и полетел на пол. Вечный Друг проследил, как он споткнулся о напольную вазу с агавой. Это растение напоминало ему о родине далеких предков по матери. Вот кто совершал поразительные броски: испанские конкистадоры — в Латинскую Америку. Их потомки, окончив университет в Каракасе, — в Барселону. А после его дед с сыном перелетели в Россию.

Он встал, подошел и потрогал лист. Колючка царапнула, он поморщился. Ксюр всегда, до седых волос, будет Ксюр. Он придумал ей это имя.

— Ты знаешь кто? Ксения сюрреалистическая, — сказал он ей. — Я буду называть тебя Ксюр.

— Ты уверен, что в реалистические рамки я не вмещаюсь? — Глаза ее сияли бледно-зеленым светом.

— Куда тебе! Мой великий земляк Сальвадор Дали оценил бы тебя. Но у него уже есть своя муза…

Он прошелся по комнате, потирая руки. Потом остановился у окна, оно выходило в зеленый дворик, странно тихий для центра Москвы и похожий на старый московский. Выпрямился.

Но если он правильно понял, то Катерина не спешит выходить замуж. Опыт первого замужества, отягощенного болезнью матери, юным братом, завершился печально.

— Она боится довериться мужчине, — говорила Ксения. — Не хочет делать последний шаг, до того как получит лицензию на лекарство.

Вечный Друг понимал, что волнует молодую женщину. Ее позиция была трезвой. Этим она похожа на Ксению.

Что ж, мужчина должен подтвердить доверие. Поступком. Таким, чтобы… Чтобы она оказалась на краю пропасти, а он оттащил бы ее в безопасное место!

Вечному Другу рисовались картины гористых Пиренеев, в которых он много раз бывал.

Мужчина должен проявить себя в главном для Катерины деле. Что ж, нужна особенная ситуация, он ее создаст.

Довольно быстро он выяснил, что прямых конкурентов у Катерины Веселовой нет, но есть молодая особа, которая тоже работает на эту сферу. Из нее легко слепить видимость конкурента.

Она прошла тест — ее попросили, и она позвонила Катерине. Она сказала, что от ее лекарства отказываются подмосковные больные.

И сработало! Дело не в том, что у Катерины помутился разум от страха и она полетела проверять. Нет, она нашла утешение у своего друга. Что указывает на возможность успешного выполнения задания, полученного от Ксении. И что важно — этот ход придумала она. Если есть у нее в голове какие-то бляшки, то они ей совершенно не мешают строить интригу.

Вечный Друг вернулся к столу, погладил широкими ладонями столешницу. Повернул к себе — никаких следов пыли. Соединил, похлопал. Как хлопают в Новый год: "Раз, два, три, елочка, зажгись!"

Он набрал номер Ксении.

— Ты приедешь в Москву когда-нибудь из своей вечной экспедиции? — спросил Вечный Друг.

— Со временем, — уклончиво ответила Ксения.

— Я рад за твою дочь и моего протеже, — сказал он. — Я думаю, на втором этапе он поведет себя как настоящий мачо.

— Не сомневаюсь. Ведь его выбрал ты.

— Приятно слышать столь неожиданную оценку. — Он едва удержался от радостного смеха. — Так что же, приступаем ко второму этапу? Ты согласна?

— Этап под названием "Конкурент"? Разумеется. Когда тебе наступают на пятки, ты бежишь быстрее… Я тоже думаю, что они слишком долго тянут.

— Тогда до связи.

Он положил аппарат на стол. Посмотрел на часы. Поляковой назначено на двенадцать. Это сейчас.

— К вам Полякова Светлана Михайловна, — сообщил бесстрастный голос секретаря.

Интересно, какова птица?

Дверь открылась и впустила молодую женщину.

— Прошу вас, Светлана Михайловна. — Он указал на кресло.

Проследил, как она садится — не спеша. Поставила ноги на ковер — бордовые туфли на шпильках блестят свежестью. Положила такого же цвета сумочку на колени. Потом повернула к нему улыбку. Именно улыбку. Алые губы со сливовым оттенком — главные на белом лице.

— Так-так-так. Молодая, энергичная, талантливая. — Он наклонил набок голову и смотрел на нее. — И это все вы, Светлана Михайловна Полякова. — Она кивнула. — Вы знаете, как избавить от неизлечимой болезни Альцгеймера нас, старичков и старушек. — В двух последних словах он произнес вместо "с" "ш". Получилось нарочито шепеляво.

Светлана засмеялась.

А он подался к ней через стол и сказал:

— Я представил себя на последней стадии шепелявости.

— Но болезнь Альцгеймера помолодела, — назидательным тоном проговорила Светлана и расправила светлый локон на плече. Он заметил, как блеснули на ее запястье ювелирные часики, точнее, для него дешевый аналог. Они тоже на бордовом ремешке.

Он не сомневался, что Светлана Полякова готовилась к встрече с ним, как ни с одним мужчиной в своей жизни. Стояла перед зеркалом, произносила тексты, которые должны убедить денежного старика в том, что ему же пойдет на пользу, если от страшной болезни появится надежное лекарство. Чтобы убедить его, что только она знает, как избавить человечество от страшной болезни. Только она. Кого она представляла перед собой? Ну конечно, кого-то, уже подошедшего к краю, за которым начинается все самое неприятное…

Но он смутил ее, это видно. Вряд ли она ожидала увидеть плейбоя с трехдневной щетиной на щеках. Он разглядывал ее откровенно, с мужской жадностью, она почувствовала беспокойство. Что ж, он знал, что вполне годится для спонсорства другого свойства. Но ему она не нужна для другого.

Он заметил, как она исподтишка оглядывает кабинет. Он устроил его как настоящий каталонец — запах денег не сбивал с ног. Но каждый, кто входил сюда, чувствовал их тонкий аромат. Кожаный диван не белый, а коричневый. Стол, за которым он сидит, не кричал откровенно, что он весь из карельской березы. Да и сам он вполне интересен, но скромен. Не всякий рассмотрит часы на левой руке, они под манжетой рубашки.

— Я выбрал вас, Светлана Михайловна. — Он смотрел, как раскрываются ее губы.

— Я рада. Спасибо. — Сама скромность. Но вот ни одна каталонская стильная женщина не наденет драгоценные камни до четырех вечера. Сейчас начало первого, а у нее в ушах блестят бриллианты. Впрочем, испанка могла бы. Но каталонцы не считают себя испанцами. Это давняя тяжба, но он причислил себя к Каталонии навсегда. Разве может какой-то город сравниться с ее столицей Барселоной? А у него есть вкус, даже Ксения это признает.

— Мне понравился ваш бизнес-план, который вы прислали по электронной почте. Я готов его финансировать, — сказал он.

— Вы знаете, я хочу кое-что добавить. Понимаете, когда неотступно думаешь о работе, приходят новые мысли, — сказала Светлана, положив ногу на ногу и поворачиваясь к нему всем корпусом. Он заметил это движение. Интересно, это инстинктивное или заученное? Она демонстрирует ему себя.

— Готов выслушать, — сказал он.

Она рассказала.

— Мне нравится ваша идея — вывезти больных на реабилитацию. — Он нарочито шумно вздохнул, подпер кулаком щеку и мечтательно произнес: — Наступает возраст, когда начинаешь понимать, что такое чистый воздух, деревья, вся эта экология. — Он убрал руку от щеки и взмахнул обеими руками, изображая, видимо, земной шар. Он заметил, как Светлана внимательно проследила за его запястьем. Его часы не должны были разочаровать такую женщину, как она, насмешливо подумал он. Швейцарский "Турбийон". Он всегда надевал его на встречи с людьми, которые впиваются взглядом во все детали и мысленно представляют цифру на ценнике. — К тому же, — он подался к ней через стол, — у меня есть своя причина интересоваться болезнью Альцгеймера. — Он заметил, как насторожился ее взгляд. Глаза замерли. Сейчас о ней можно было сказать, что она обратилась в слух. — Моя близкая родственница… — Он не договорил и махнул рукой. "Турбийон" снова блеснул у нее перед глазами. — Поэтому… — Он еще ниже наклонился над столом. Как будто хотел, чтобы слова, которые он сейчас произнесет, подкатились к ней по столешнице. — Поэтому я беру на себя расходы по перелету ваших больных. — Светлана резко выпрямилась. — Да-да. Сверх сметы. Вы правильно поняли.

Он засмеялся, как смеется дедушка, одаривший внучку подарком, которого она не ожидала.

— Скажите, Светлана, вы по натуре авантюрный человек? — уже другим тоном, быстро, спросил он. Ответа ждал тоже быстрого.

— Да, — сказала она.

— Это хорошо. Потому что деньги, которые я вам даю, должны сработать очень быстро.

— Я готова. — Она облегченно выдохнула.

Светлана ушла. Вечный Друг сидел за столом, постукивал карандашом по столу. Звук был мягкий, негромкий, потому что стучал он тем концом, на котором серела резинка для стирания написанного.

22

Виктор ждал на даче. Он уже знал, что все закончилось благополучно. Более чем, подчеркнула Светлана. Потом засмеялась, этот смех, какой-то новый, которого он не слышал от нее прежде, насторожил. Не получила ли она какое-то особенное предложение от старикашки? Если он еще способен ценить женские прелести, нет ничего удивительного. При таких деньгах, как у него, можно хотеть…

Он поморщился, отпил из высокого стакана. От напряжения последних дней нервы развинтились. Впору самому себе поставить диагноз — "болезнь Альцгеймера". Или еще какой-нибудь. Но скоро все закончится, удачно. Так же удачно, как…

Взгляд сам собой упал на кресло напротив холодильника. Черт побери, почему он до сих пор не вынес его на помойку? Чтобы не напоминало… "А о чем, простите, Виктор Николаевич, оно должно напоминать?" Ничего не было. Сидела в нем старушка, отдыхала, а сердечко, хорошо потрудившееся, взяло да отказало. Вот и ушла в мир иной.

Он усмехнулся: какой ёрнический тон! Откуда только взялся?

Зацепин быстро перевел взгляд на окно. Сердце дернулось. На крыльцо вышел Федор, потянулся. Вы-спался. А даже хорошо, что дочь Марина не ездит на дачу. Кто знает, чем бы закончилась ее детская дружба с этим ублюдком? Он поморщился. Наполовину русский, наполовину не пойми кто. Только породу портить, а он хочет, чтобы Зацепины слились с настоящей, сильной, чистой кровью. Это случится, пройдет время, дочь сменит гнев на милость, когда у него появятся настоящие деньги. Она что, не женщина? Вся их порода — сейчас он имел в виду тех, кого называют прекрасной половиной человечества, — ничто так не чтит, как деньги. "Ага, — насмешливо заметил он самому себе, — ты думал, Маринка просто так будет чтить отца своего?"

Он снова отпил глоток вина. "Дрянь какая-то!" — поморщился. Но ничего другого не нашел в кухонном шкафу. Кто-то когда-то купил белого сухого, оно простояло не один год. Но от старости не улучшилось. Он усмехнулся. Как будто может что-то улучшиться от старости на самом-то деле.

В голове зашумело, чего Зацепин и хотел. Он почувствовал, как ушла ломота из шеи. Она донимала его из-за волнения о сегодняшнем визите Светланы к спонсору.

Виктор Николаевич вздохнул, чтобы спрятать улыбку, которую считал преждевременной, снова приложился к бокалу. Сделал большой глоток и закашлялся. "Не хватай слишком много, подавишься!" Голос тещи вынырнул из далекого прошлого. Она говорила ему, молодому человеку, который только что вернулся из экспедиции, где так голодно на консервах. Может быть, тогда родилась ненависть к ней?

Он снова посмотрел в окно. Теперь Федор сидел на крыльце, перед ним стоял аквариум. Большая рука плавала внутри, как какая-нибудь хищная барракуда. Он мыл аквариум. Наверняка купил на деньги, которые получил от него. За карту. Точнее, за пересъемку карты.

Получит еще, когда план, выстроенный вместе со Светланой, завершится. Но воспользуется ли деньгами — кто знает.

Он усмехнулся. Как здоровье позволит. А если не позволит, то никто и никогда ни намеком, ни полунамеком не напомнит ему, Виктору Николаевичу Зацепину, о магнитиках на холодильнике, о его теще. А также не попытается завлечь Марину. Вот сколько всего сразу!

Виктор Николаевич впустил в себя еще глоток. "Ты трусоват, Витек, да?" — обратился он к себе нежным именем. Не без того. Может, потому смелее других в поступках.

Наконец он услышал гул мотора. Светлана!

Он быстро допил остатки вина, поставил бокал в мойку и вышел.

Светлана продернула свой красный "фольксваген" чуть дальше ворот, оставляя место для открытых створок. Виктор открыл ворота, Светлана вкатилась под навес из хмеля. Зеленая стена такая плотная, что никто не подсмотрит, как он обнимает ее.

— Ты приехала… Наконец-то… Моя… Моя…

— Да что с тобой? — Она отбивалась от мокрых губ, а они настойчиво ползли по шее в вырез блузки. — Да ну тебя, Зацепин. Есть кое-что поважнее, чем твои поцелуи. — Он слышал раздражение в ее голосе, но, разогретый вином, расслабленный мечтами, не слушал ее.

— Какая ты…

Наконец она с силой оттолкнула его и внимательно посмотрела:

— Выпил, что ли?

— Выпил. — Он заметил, как она поморщилась. — Ты уже здесь. Значит, наше дело правое, мы победим.

— "Мы", — передразнила она его. Потом улыбнулась: — Ладно, пойдем. Мне не терпится тебе рассказать.

— А мне вообще не терпится… — Он засмеялся.

23

Что ж, у Вечного Друга есть вкус, насмешливо подумала Ксения. Она всегда знала, что он не сможет без нее прожить. Он будет всегда при ней, не важно, что не вместе с ней.

Но вместе они все-таки были. Не слишком долго, но этого вполне хватило на то, чтобы выпустить в мир Федора. Сын, вот о ком она должна подумать после Катерины.

Вечный Друг совершенно прав: дедлайн, то есть последняя черта их тайны, приближается. Сын должен узнать все и получить все.

Все ли? Она поморщилась, потом улыбнулась. Нет, все знают только они двое. Она и Вечный Друг.

Тридцатое сентября, когда она прилетала в Якутск, выдался на редкость солнечным, почти летним. Но все говорили, что уже через три дня наступит зима. Она сама казалась себе похожей на последний летний день. Собственная зима надвигалась. Но было ли лето? Краткий брак с Павлом Веселовым, которого она толком не успела узнать, — умер, оставив ей дочь. А потом была жара, но от работы. Никаких мужчин.

Ксения Демьяновна гордилась собой: все-таки ей дали деньги на экспедицию. Наконец-то те, кому следовало, осознали, что этнография и этнопсихология — не просто занятие для любознательных ученых, но совершенно необходимое знание для развития общества.

— Мир не просто путешествует, мир перемешивается, как тесто в миксере, — убеждала она своих оппонентов. — Иммигранты, которых у нас будет все больше, — это люди с собственной психологией. Совершенно иной, чем наша, значит, ее нужно изучать, чтобы знать, что ждать от них…

Она устыдила их примером сибирского купца Иннокентия Серебрякова. В позапрошлом веке этот человек выдал двадцать тысяч рублей на научную экспедицию в Якутию. Большая сумма в 90-х годах позапрошлого века. Тогда в Якутске бутылка водки стоила один рубль. Члены экспедиции, в основном политические ссыльные, после поездки написали солидные работы — составили словарь якутского языка, пособие по изучению национального характера.

Ей дали деньги. Ксения не знала, кто тот безымянный предприниматель, на деньги которого она поехала, но главное, знала она, ей одной предстоит сделать почти то, что ее предшественники. Это не пугало, о профессоре Улановской-Веселовой говорили, что она одна может работать как большой институт.

Но Ксения Демьяновна и подумать не могла, что сделает гораздо больше, чем ее исторические предшественники. Впрочем, кто знает. Может быть, кое-что не вошло в архивные данные?

Всякий раз, когда Ксения приезжала на свою родину, она же родилась в Якутске, испытывала восторженное чувство соединения с собой. Ей казалось, она потомок тех казаков, которые в тридцатые годы семнадцатого века построили крепость, на месте которой стоит город. Кажется, о якутах она знала все.

Они трудолюбивы, энергичны, сообразительны. В прошлом о них писали, что их ловкости могли бы поучиться даже лондонские мошенники. Живые, эмоциональные люди, привычные к жаре и холоду. Прекрасно ладят с соседями, любят поболтать, быстро сходятся с незнакомыми. Новое время позволило раскрыть им еще одну грань натуры: якуты оказались хорошими коммерсантами.

В то утро она ехала с проводником, тщательно сверяясь с картой Михаила Александровича. Она поверила в нее после того, как собственными глазами увидела красный кружок в том месте, где побывал ее покойный муж Веселов. Аномальная зона. Она сделала свое дело.

— Э-эй, сюда! Быстро-быстро!

Она вздрогнула от громкого крика проводника. Он придержал жеребца, впряженного в легкую повозку, — ни на чем другом здесь не проехать. Острое зрение позволило ему увидеть человека на фоне металлических боксов, о происхождении которых никто в этих местах не знал. Ксения слышала о них давно, о них говорили: "Всегда тут". "К ним не ходят, от них — беда", — понизив голос, добавляли местные.

Ксения встревоженно посмотрела туда, куда указывал проводник. На другом берегу узкой речушки, на фоне таинственных металлических сооружений, бродил человек. Она сощурилась, но было слишком далеко для нее. Вскинула бинокль, который болтался на груди.

А потом, не помня себя, выскочила из повозки и побежала… Под ногами хрустела мерзлая трава. Все так, как обещали: сегодня, третьего октября, недавнее тепло казалось сном.

— Дурень! — кричала она на него. — Куда ты влез? Это аномальная зона!

Не помня как, Ксения перешла через реку. На ней были болотные сапоги, в одно движение она натянула их до самых ягодиц. Высокая трава сбивала с ног, но она мчалась к человеку.

— Уходи оттуда! Иди сюда! Ко мне!

— К те-ебе-е… — вторил он ей и смеялся, как в лихорадке. — Я Колумб! Это моя золотоносная Америка! Я вижу золото всей моей жизни. Мои предки разбогатели на Колумбовом золоте. Я тоже…

Он упал. Ксения кинулась к нему. Ей бы только дотащить его до берега: река — граница Долины Беды, как называют ее местные. Она должна сделать это сама, потому что проводник не войдет в зону.

— Пойдем со мной, — говорила она ему.

— Только с золотом, — бормотал он, глядя на нее темными глазами, которые ей казались безумными.

Она тащила его, тянула к реке. От каждого прикосновения к Вечному Другу становилось жарко, от него пахло чем-то таким, что она ощущала особенную сладость во всем теле.

— Ты золото? — бормотал он. — Ты мое золото?

— А если… если я отдамся тебе, ты выйдешь отсюда? — прошептала она ему в ухо.

В ту же секунду его взгляд прояснился.

— Ты так сильно хочешь, чтобы я остался жив? — спросил он ясным голосом.

— Да, — сказала она. — Пойдем.

Вечный Друг больше не упирался, не кричал о золоте. Он подчинился ей.

Проводник привез их в гостиницу райцентра. Они вошли в номер, Ксения молча сбросила с себя все и подошла к нему. Было темно, но она видела, как он снял намокшую одежду. Брюки и куртка из чертовой кожи — где только взял? — остались лежать там, где он их бросил.

— Я хочу, — сказал он, — чтобы ты родила мне сына. Если я умру, то все останется ему. Я же был в этой зоне, ты знаешь.

Она смеялась:

— Ты был недолго, мой Вечный Друг…

Такой ночи не было ни у кого из них прежде. Казалось, оба хотели восполнить то, что упустили за прошедшие годы упрямства.

Утром он посмотрел на нее и сказал:

— Ты беременна. Я это знаю.

— Уже? — Ксения улыбнулась.

— Да.

— Но это ничего не меняет, мой Вечный Друг.

Он кивнул:

— Иного я от тебя не ждал. Но все в порядке. У меня будет сын. От женщины недостижимой, но которую я все-таки сумел догнать и получить.

— Это я тебе отдалась. Чтобы вытащить тебя из зоны.

— Если бы не любила — не догадалась бы, как меня выманить.

— Ты не умрешь, — пообещала она ему. — Я знаю хорошо это место. Ты ходил по грани — между аномальной зоной и зоной силы.

— Нет, конечно. Я же хочу увидеть своего сына Федора.

Она засмеялась:

— Даже имя знаешь?

— Ага. Так что это за страшная зона? Ты сама знаешь?

— Дядя Миша установил, что все дело в угарном газе. Он без запаха и цвета.

— А откуда он взялся?

— Дядя Миша установил, что глубоко под землей горят угольные пласты. Оттуда выделяется этот газ…

А потом родился Федор, которого она всем представила как плод внезапной страсти к якутскому проводнику. Невероятное желание, рассказывала она, скрутило ее в зоне силы. Ее называют "счастливая деревня". Отталкиваясь от своего вымысла, Ксения Демьяновна рассказывала в радиопередаче "Я и он", что в этой зоне в каждой семье много детей, в которых якутская кровь соединилась с кровью разных народов. Но в зоне силы от этого возникает невероятная гармония…

Федор рос, знакомые искали у мальчика якутские черты и находили. Всякий находит то, что ищет. Только она знала, что черный ежик волос — как у Вечного Друга в молодости.

В Москве между ними все осталось по-прежнему. Только одна тайна прибавилась — тайна двух банковских счетов на имя Федора. Когда ему исполнится восемнадцать, он должен будет переменить фамилию. Такое условие поставил Вечный Друг.

Но все-таки, спрашивала себя Ксения Демьяновна, рассматривая из Дома на Каме свою жизнь, почему она так упорствовала? Почему не согласилась выйти замуж за него? Она же с самого первого взгляда так хотела его, как сейчас принято говорить о том, что в ее юности приличные девушки называли элегантно "желала". Потому что "хотеть" и "похоть" имеют один корень, а это было нескромно.

В последний раз он предложил ей выйти за него замуж, когда они сидели в летнем кафе на Тверском бульваре. Они оба закончили четвертый курс.

— Слышишь, что поет Нейл Сидака? — спросил он, помолчав после ее отказа.

— Что? Я прослушала, — призналась она.

— "Ты будешь со мной всегда" — вот что он поет.

Она улыбнулась.

— Поняла, — кивнула она. — Я тоже буду с тобой всегда, мой Вечный Друг.

— Кто? — Он удивился.

— Ты. Ты мой Вечный Друг. Я буду с тобой в одном мире, но не рядом с тобой, — насмешливо добавила она.

Он придвинулся к ней.

— Я все равно тебя поймаю, Ксюр. Подловлю. Вот увидишь. И возьму тебя.

— Зачем? — Она смеялась.

— Мне интересно, когда убегают.

Ксения знала, что она зацепила его навсегда. Как знала и то, что удержать его при себе можно только одним способом — убегая. Однажды она ему объяснила, кто он.

— В тебе живут три человека разной национальности и разного темперамента. Они по очереди владеют тобой. Страстность сменяется ленью, а потом то и другое вытесняет хитрость. Догадался, кто кого и когда выталкивает?

— Нет, — честно признался он.

— Понятно, сейчас ты во власти одной из бабушек.

Он моргал и ничего не мог понять. А потом внезапный порыв: он схватил ее за плечи и быстро-быстро затараторил:

— Ты такая умная, что даже противно!

— Это уже голос дедушки, но с другой стороны, — спокойно объяснила она.

— Ага-а… — он сощурился, — ты хочешь сказать, что во мне живут все мои разнонациональные предки.

— Наконец-то выплыл дедушка. — Она хохотала. — Я не могу жить сразу с тремя, — сказала она ему. — С русским, испанцем, украинцем. Напрягает. Я бы справилась со всеми, но мне этого мало. Я хочу стать известным этнографом. Так что прости.

— Понял, — сказал он. — Но ты можешь меня изучать всю жизнь.

— Согласна. Но издали, мой Вечный Друг. Потому что твое имя, Дмитрий, не способно обозначить всю компанию.

Однажды они встретились в середине жизни, как называла Ксения возраст после тридцати. Вечный Друг спросил ее:

— А если бы ты не была такая умная и не знала, что во мне сидят трое мужиков, ты бы вышла за меня?

К тому времени он уже трижды развелся.

— Да, — сказала она. — Могла бы. Но мы бы недолго протянули. Почему, думаешь, люди расходятся так часто? Потому что они не только не знают, за кого выходят или на ком женятся, они себя-то не знают.

— Ты себя изучила, уверен.

— Разумеется. Должна сказать, я из тех, кому не надо выходить замуж. Я хочу быть свободной от всех обязательств.

— Обманываешь, Ксюр. Ты не просто вышла замуж, ты родила дочь. Значит, согласилась на обязательства.

— Но… мой муж быстро умер, а Катериной занимаются мать и дядя Миша.

Он усмехнулся:

— Ты кремень. Не отступишь от принципа.

— От самой себя. Потому что я себя знаю хорошо.

— До встречи, — бросил он.

— В эфире, — ответила она ему в тон.

Она не шутила, на модном радио она вела новую передачу — "Узнай Его". Ксения, уже профессор, объясняла, что ждать женщине от финна, за которого она собралась замуж, от американца, итальянца или француза. В моду входили такие браки. Но как мало этих браков сохранялось.

Потом ее пригласили консультантом в агентство "Замуж за рубеж". Она работала с женщинами, которые мечтали найти заморского принца.

Судя по письмам и звонкам, люди довольны.

Но все изменилось, в который раз она удивлялась: если и есть над человеком какая-то власть, то это власть болезни. Теперь она диктует ей строго, что делать, как делать и когда.

24

Всякий раз, приезжая к матери, Катерина видела, что ей лучше. Теперь сердце не заходилось от боли, как прежде, когда она видела пустые глаза, слышала одинаковые фразы.

Катерина с самого начала болезни матери училась не замирать от страха, не раздражаться, просто говорить о другом. Мать поддавалась не всегда, Катерине казалось, что она видит поврежденные нейроны в ее мозгу, которые нарушают порядок мыслей. Дочери казалось, она отчетливо видит, словно на экране монитора, нить-тропу, почему-то желтую, извивающуюся среди бугорков серого цвета.

Она знала, при этой болезни у человека сохраняются стереотипы — не только мыслей, но и фраз. На самом деле ей приходят в голову свежие мысли, или застывшее прошлое она воспринимает как свежее? Но… Разве не случается похожее с другими? У которых нет такой болезни? А разве с целыми народами и странами не так же? Одно и то же, одно и то же. Давно прошедшее — как свежая мысль…

Да о чем она? Что ей до народов и стран, когда свой крошечный мир в таком развале? Ей не давало покоя другое: неужели все то, что произошло с матерью, сделала любовь? Поздняя, слишком поздняя, к мужчине, от которого родился Федор?

— Катерина, — тихо сказала мать во время последней встречи. — Я хочу тебе… открыть себя. — Катерина почувствовала, как холодная дрожь прошла по спине. — Потому что ты моя дочь, и как бы ты ни была на меня похожа, ты все равно часть меня. — Она усмехнулась. — Даже если тебе этого не хочется.

— Да что ты…

Мать подняла руку.

— Я всегда хотела быть самостоятельной, независимой и удачливой. Был молодой человек, который любил меня. Но я была уверена, что любовь — это дополнительные страдания. Я и сейчас так думаю. Конечно, любовь делает нас зависимыми от того, кого мы любим. На нас влияет все: его настроение, его успехи, его огорчения, неудачи — они становятся твоими. О том, как это бывает, ты знаешь лучше меня. Ты любишь меня, любишь Федю, хотя, конечно, это любовь иного рода. Но она тоже требует от тебя отдаться нам. — Она вздохнула. — Но я сейчас о другой любви. Мне казалось, стоит избавиться от этого любовного гнета, как весь мир твой. Избавилась. Но что взамен? Пустота.

Мать говорила, а Катерина чувствовала, как переворачивается сердце. Она думала почти так же, много раз, с тех пор как рядом с ней появился Вадим.

— Пустота, — продолжала мать, — это когда не к кому прислониться, не в кого посмотреться. Никто не посмотрит на тебя с любовью. Ты заставляешь себя смотреть с любовью на себя же. Какое-то время удается. Но потом становится противно и страшно. Я думаю, что тогда в мозгу появляются всякие бляшки, о которых ты мне рассказывала. — Она усмехнулась, но Катерина молчала. — Конечно, человек, который рядом, может оставить тебя, он может и предать. Ты тоже можешь. Я согласна, что любовь — страдание. Я думала, что, отказавшись от любви, которую мне предлагали, я оберегаю себя от страданий. Но я не знала, как велика власть любви над человеком. Можно отстраниться от объекта любви, уехать на время, но это чувство обладает особенной навигационной системой. — Она засмеялась. — Да-да, иначе как объяснить то, что случилось со мной…

— В Якутии? — тихо спросила Катерина.

— Да, — ответила мать.

— Но ты же говорила, что это был внезапный порыв, что ты не знала этого человека раньше…

Ксения Демьяновна засмеялась.

— Катерина, там меня настигла любовь, давно начавшаяся, пунктиром длившаяся всю жизнь.

Катерина смотрела на мать, ожидая, что она расскажет что-то еще, но Ксения Демьяновна молчала.

— Значит, его отец… не случайный якут?

— Катерина, я не всегда была больна болезнью Альцгеймера. — Она засмеялась.

Дочь смотрела на мать, но видела перед собой другую женщину. Незнакомую?

— Скоро узнаешь все. — Мать встала. — Извини, сейчас у меня беседа с башкиром и удмуртской дамой. Да, я так благодарна тебе за ноутбук.

— Ты работаешь? — спросила Катерина. Но не это удивило ее, а то, что она услышала от матери. Нет, не от матери, а от женщины, которую она совсем не знала. — Пока, — сказала она. — Мне пора на станцию.

Мать кивнула. Помахала рукой. Наверняка она специально выбрала момент для разговора. Чтобы не было времени приставать с вопросами. Профессор Улановская-Веселова всегда отличалась умением точно распределять время.

Разговор с матерью не шел из головы. Все чаще Катерине казалось, что она что-то делает не так. Упорство, с которым она держит Вадима на расстоянии вытянутой руки — не важно, что тела их лежат рядом, в одной постели, и это случается все чаще, — перестает нравиться ей самой.

Она и сейчас лежала рядом с ним. Он спал, а она открыла глаза и думала. В эту постель он принес ее вчера вечером. Из кухни. После того как они поужинали.

Катерина улыбнулась. Вчера она удивила его: приготовила ужин и ждала, как самая обычная жена ждет мужа с работы. В этом что-то есть, улыбнулась она.

Вадим сел за стол, она подала ему тарелку.

Молча он смотрел в нее, а она наблюдала.

— Пш-ше-енка с апельсинами! Я угадал?

— Ага, — сказала она. — Очень вкусно, между прочим. А как полезно — молчу.

Вадим смотрел на нее, его лицо застыло в удивлении.

— Да ты в тарелку смотри, — засмеялась она.

— Нет, сначала на ту, которая это… которая додумалась до этого. Я восхищен! — Он перевел взгляд на кашу. — Какой радостный, сияющий цвет! — произносил он с пафосом. — Какие переходы от бледно-желтого к темно-желтому и оранжевому! С этим может сравниться вуалехвост, который сидит в аквариуме твоего брата. Я видел… У-у-у!

— Ты жужжишь как оса. Это значит: готов приложиться к тому, что тебе подают.

— Ты так хорошо изучила ос? — спросил он и посмотрел на нее так, что ее щеки порозовели.

— Да, — сказала она. — Я знакома с ними с самого детства. У нас на даче росло столько цветов, что с началом весны сплошное шмелиное пение.

— А ты не замечала, как охотно, как радостно они припадают к куску мяса? Они рвут его зубами или что там у них есть. Они впиваются в него всем своим существом… Катери-ина, — проныл он, — может, случайно, найдется ма-аленький кусочек мяса?

Она расхохоталась:

— Найдется! Не случайно. Потому что каша — это для начала. — Она быстро открыла микроволновку, вынула оттуда большой кусок окорока.

— Вот оно, домашнее счастье, — выдохнул он.

А когда он съел и кашу, и мясо, раскинул руки и сказал:

— Иди ко мне.

Она не противилась. Она крепко обняла его за шею. Он принес ее сюда. Катерина чувствовала, как напряжение, которое не позволяло дышать полной грудью, отступало, оно уходило в низ живота, а там преобразовывалось во что-то иное, возбуждающее радость.

Не отпуская ее, одной рукой Вадим сдернул плед с кровати, потом опустил ее. Рывком стащил с себя футболку. Ее блузка раскрылась, он упал на Катерину, прижался голой грудью к ее открывшейся груди.

— А-ах! — выдохнула она.

Он засмеялся. Приподнял голову, уткнулся носом ей в шею. Замер на секунду, потом его нос устремился ниже. Перепонка лифчика не преграда — быстрые пальцы высвободили обе груди из розовых чашечек. Вот, внезапно пришло в голову, что значит не померить вещь в магазине. На полразмера больше, чем надо. Если бы лифчик сидел плотно, его пальцам пришлось бы помучиться.

Но… может, наоборот, удачно вышло… Она тихо засмеялась — дурацкая мысль.

— Щекотно? — Он поднял голову. — Но я хорошо побрился.

— Нет… приятно…

Вадим быстро поднялся, в одно движение сбросил брюки. Она не закрыла глаза, напротив, широко открыла их и увидела силу желания. Эта сила обещала удовольствие, которого никогда не испытывала с Игорем. С ним все было быстро, кратко — так бывает с мужчинами, которые рано и часто занимаются "рукоблудием", где-то прочитала она.

— Ты соблазняешь меня, как никто и никогда, — шептал Вадим. — Ты такая… ты необыкновенная женщина, Катерина…

Она провалилась. Куда? Да какая разница! Там было так сладко, так восторженно-тепло, так нежно… А потом… ее тело чуть не захлебнулось под горячим обильным ливнем.

— Переезжай ко мне, — сказал он. — Мы будем это делать круглые сутки.

Она засмеялась, приподнялась на локте.

— Ты забыл об отягчающих обстоятельствах, которые принял бы вместе со мной?

— Как ты сказала? Отягчающие обстоятельства… Но это отягчающие обстоятельства любви? — Он улыбнулся. — Я с ними справлюсь.

— Уже пробовали, — хмыкнула она.

— Но другие, — заметил он.

— Обстоятельства прежние, — настаивала Катерина.

— Но я хочу…

— Иногда человек не знает сам, чего хочет. Зачем еще одному человеку узнавать о себе что-то новое. — Она усмехнулась.

— Ты мне не веришь, но я ничего нового о себе не узнаю. Только о тебе. Ты еще прекраснее, чем я думал… Надежная, верная, такая, о которой мечтает мужчина.

Катерина качала головой:

— Нет, нет, нет. Не сейчас. Вот когда я справлюсь сама…

Он обнял ее.

— Я знаю, есть недоверчивые люди, но чтобы такие…

— Уровень недоверчивости определяется собственным опытом, — сказала Катерина.

— Четко, как будто ты много раз крутила эту мысль, — заметил Вадим. — Но мне важно, чтобы ты согласилась. Я хочу уйти в море и знать, что меня ждет жена.

— А любовница тебя не устраивает? Если она ждет? — с некоторым вызовом спросила Катерина.

— Я хочу, чтобы меня ждала жена, — настаивал он. — Катерина молчала. — Хорошо, — сказал он. — Пусть будет так, как хочешь. Но знай одно: как только тебе понадобится помощь, где бы я ни был, я приду.

— Приплывешь, прилетишь, приползешь…

— Даже приползу, если иначе к тебе не добраться. — Он сказал это так серьезно, что она вздрогнула.

— Я не буду мучить тебя просьбами, Вадим. Надеюсь на это.

— То, что ты называешь мучением, для мужчины — удовольствие.

— Не думаю. — Она покачала головой.

— Женщины ошибаются, когда полагают, что мужчины на них похожи, — вздохнул он, крепче прижимая ее к себе. — Потому что мужчины и женщины произошли от разных обезьян. Мужчины — от злобных бабуинов, а женщины — от милых нежных макак.

— Что?! — Она дернулась, но он удержал ее в объятиях. — Кто сказал тебе это?

— Австралийская ученая дама. Помнишь ночь, когда мы с тобой впервые встретились?

— Еще бы, — фыркнула она. — Я вела себя так, как никогда раньше.

— Это ты о чем? — Он наклонился к ней, надеясь услышать что-то особенное…

— Ела пирожки из буфета на заправке, — засмеялась она.

— Ах во-он в чем дело, — протянул он. — Все остальное было обычным? — тихо спросил он. — Я имею в виду — катать незнакомого мужика глухой ночью?

— И его рыбок, — добавила она. — Только этим и занимаюсь, сколько себя помню.

— Ты с юмором, — вздохнул он, — колючим.

— Я перебила тебя, продолжай.

— Насчет чего? — Он свел брови.

— Насчет обезьян.

— Ах ты об этом. Я познакомился с австралийкой в самолете. Она автор этой идеи. Между прочим, с ней согласны европейские светила.

— Больше им нечем светить, — проворчала она. — Какие еще обезьяны! Смешно.

Они болтали, смысл был не в словах, а в голосах. Они переплетались, соединялись, проникали друг в друга, как только что делали их тела.

Катерина давно пыталась понять, что это за чувство, которое заставило мать упасть в объятия малознакомого, если говорить обыденными словами, мужчины. Более того, не просто провести с ним ночь, а родить от него сына.

Она не спрашивала — вряд ли возможно объяснить такой порыв. Но Катерина не могла отделаться от вопроса: да что это за чувство? Может быть, она сама вышла столь поспешно, за Игоря? Но в жизни с Игорем она не нашла ответа на свой вопрос. Конечно, они с ним прожили слишком мало… Но у матери было гораздо меньше времени, спорила она с собой.

Иногда, глядя на Федора, Катерина силилась прочесть в нем что-то о том, кто стал его отцом. Но не получалось. Она находила в нем свои черты, матери. Кого-то еще… Черные волосы, разлет бровей, широкие плечи. Другая порода.

А может, на самом деле все дело в месте? Мать говорила, что они встретились с тем человеком в месте силы, где все чувства усиливаются во много раз. Аэропорт, в котором они увидели друг друга с Вадимом, может, тоже такое место? Потому что уже там она готова была упасть Вадиму на грудь…

Она упала на нее, довольно скоро, на Кадашевке. Но там точно место силы, доказано и обведено на карте дяди Миши жирным зеленым кругом.

Вообще-то с Вадимом ей хорошо везде. Даже здесь, на улице Островитянова. А может, любовь превращает обычное место в место силы?

Катерина закрыла глаза, крепче вжалась в спину спящего Вадима. Какая она теплая! В этом тепле растворяются привычные тревоги, странные мысли возникают. Он сильный, значит, с ним всюду место силы…

Она погладила его по спине. Он повернулся к ней, сонный, обнял за талию. Крепко стиснул и прижал к себе.

— Ой! — вскрикнула она. Но он не убрал руку, не расслабил ее. Точно так он поступил, когда они гуляли в Коломенском. Это было прошлой осенью, ранней, когда под ногами шуршали листья. Кажется, то была их третья встреча.

Они спускались по узкой тропе, он обнял ее за талию и вот так же крепко стиснул.

— Какая у тебя талия… Я хочу рассмотреть ее как следует.

— Прямо сейчас? — дерзко спросила она. Удивилась — никогда ни с кем она не вела себя так свободно.

Он засмеялся:

— Не-ет, я не хочу, чтобы кто-то подсматривал. Даже деревья.

А когда они вернулись к нему, пообедали и выпили красного сухого вина, Вадим обнял ее и сказал:

— Ты кое-что обещала.

Кружилась голова, но не быстрее, чем Земля вокруг Солнца. С губ слетали неожиданные для себя самой слова.

— Итак, сегодня во всем мире, — смеялась она, — на первое место выходит талия!

— Неужели?! — в тон ей, с пафосом, воскликнул Вадим. — Разве не пупок? Весь мир в пупках! Вся Москва в пупках!

— Это знак доверия женщины к миру, — сказала она. — Так считают ученые люди.

— Но лучше бы не все пупки относились с доверием к миру. — Вадим поморщился. — Только самые красивые.

Катерина неожиданно для себя вздернула футболку.

— А как тебе мой?

Он не растерялся, быстро наклонился и лизнул.

— Очень вкусный. — Легонько подтолкнул ее к дивану. Теперь его нос устроился в пупке.

— Ох, как жарко… А нос холодный. — Она захихикала.

— Сейчас станет прохладнее.

Он быстро стащил с нее блузку, потом брючки. Он упал на нее, придавил всем телом. Она смотрела на лицо, нависшее над ней, оно казалось старше, потому что щеки слегка обвисли. Его руки освобождали ее от оставшихся полосок ткани.

— А теперь рассмотрим то, что ты обещала. Талия, вот она. Какая тонкая! — Он сел у нее в ногах, обхватил талию руками. — Ты похожа на песочные часы.

— Потому что моя прабабушка носила корсет, — пробормотала Катерина.

Вадим вздохнул во сне, нашел ее руку и крепко стиснул.

— Мое, — пробормотал он.

Так что же — довериться ему навсегда?

Может быть, это даже хорошо, что он уезжает. Пусть побудет вдали от нее, подумает. Ольга Петровна однажды сказала фразу, которая сначала рассмешила, но потом, когда вдумалась, она поняла, что в ней есть смысл.

— Мужчина, знаешь ли, как эластичная резинка. Оттянется, а потом вернется в исходное положение. Банальный, но верный способ определить, как он к тебе относится.

— Вы про что? — Катерина спросила только для того, чтобы скрыть смущение. Она избегала разговоров о Вадиме, даже с Ольгой Петровной. Когда произносишь что-то тайное вслух, то слова придают обыденность тому, что казалось только твоим и очень важным.

— Я про то, что потребность в женской любви становится сильнее, когда объект этой любви далеко. Но это нормальная саморегуляция, дорогой друг Катерина. Кстати, женщине это тоже полезно. Недаром говорят, что самые лучшие мужья — капитаны дальнего плавания.

Если так, усмехнулась Катерина, то Вадим может быть очень завидным мужем. Осталась только маленькая закавыка — убедить в этом себя.

25

— Привет, сосед. — Виктор Николаевич махнул рукой, в которой держал длинное полотенце. Он шел умываться. Федор всякий раз удивлялся, почему Зацепин каждый вечер уносит его домой. Боится, что украдут из душевой? Но во всем поселке только они с ним бывают в будни.

— Привет, — отозвался Федор.

— Есть предложение! — крикнул Виктор Николаевич. — Заходи минут через пятнадцать. Поговорим.

У Федора выходной, он перетрудился на прошлой неделе, когда привезли новых рыбок. Сейчас они на карантине.

Он пил кофе на крылечке и наблюдал за соседом. Сосед прошел наконец, укутав полотенцем шею, в дом. Интересно, что он от него хочет?

Федор отнес кофейную чашку на веранду, поставил в мойку, сунул ноги в кроссовки и пошел к забору. Привычным движением влез на яблоню, незрелые яблоки качнулись, но не опали. "Богатырь" созреет позже всех. Спрыгнул за забором, на территории соседа.

— Ты когда-нибудь сломаешь яблоню, — проворчал Зацепин, когда Федор вошел.

— Не-а, — бросил Федор.

— Вообще-то вы, якуты, ловкие люди. — Он усмехнулся.

Федор резко повернулся к нему. Он слышал, как однажды Зацепин внушал маленькой Марине, что ее приятель только сейчас такой красивый. А когда вырастет, то у него будет широкое, плоское, как сковородка, лицо.

— Черное, да? — спросила тогда Марина.

Раздался смех соседа:

— Нет, белое, но с желтизной…

— Потому что желтуха?

— Потому что якут.

Следом — ее печальный голос:

— Такая болезнь?

Голос отца:

— Что-то вроде. Она не лечится…

Потом, когда им было по пятнадцать, они смеялись над ее отцом. Марина, притянув его лицо к своему, говорила:

— Никакое не плоское, такое же красивое. Он мне все врал, да?

Но потом они с Мариной разошлись. Не потому, что он якут… Так вышло.

— Вообще-то якуты, — не унимался Зацепин, — отличаются не только ловкостью, но и хитростью. Знаю, знаю, бывал в ваших краях. Я тоже топтал тайгу, — он пошлепал ногами по полу, — не только твой дядя Миша, — добавил он. — Но ты молодец, не обижаешься.

— А есть на что? — тихо спросил Федор.

Виктор Николаевич бросил на него быстрый взгляд, потом на пустую улицу за окном.

— Да брось, это я так. В общем, как я понял, кофе ты пил, да я на тебя и не варил, — сказал он, выключая кофейник. — У меня к тебе предложение. Деловое. Конфиденциальное.

Федор уставился на него. Ему хотелось спросить, не перепутал ли он его с кем-то.

— Хочешь поехать в Якутию?

— Куда?! — Брови Федора поползли вверх.

— А ты думал, почему я про якутов разговор завел? Чтобы подготовить тебя к предложению. Наверняка спишь и видишь родину предков. Но сам там не бывал. Да ты садись.

— Вы как будто, Виктор Степанович, заглянули в мои сны. — Он усмехнулся, сел напротив на гнутый венский стул, такой старый, что он скрипел и качался. Но Федор не обращал внимания. Увидеть Якутию! — Когда? — спросил он быстро.

— Вчера, — засмеялся Зацепин.

— А что делать?

— Сопровождать. Группу туристов. Довезти, сдать. Все дела.

— Согласен.

— По рукам. — Федор протянул руку, Зацепин накрыл ее своей и пожал.

— А как оплачивается мой труд? — с некоторым вызовом в голосе спросил Федор, пытаясь прислониться к спинке стула. Денег на вожделенную голландскую рыбку все еще не хватало.

— Достойно, не сомневайся. — Зацепин похлопал его по плечу. — Да, сестре — ни звука. Ты быстро обернешься. Туда, там несколько дней и обратно. Я все распишу. Если что — скажешь, что послали от зоопарка в командировку на Можайское море. Там тоже рыба водится. — Подмигнул.

Федор засмеялся.

— Вообще-то я перед ней не отчитываюсь. — Он отвернулся от Зацепина и вздрогнул. Тот сидел в кресле, в котором он нашел мертвую бабушку. Потом взглянул на холодильник. Дверца пустая, на ней только грязные потеки.

Федор поежился, Зацепин заметил.

— Зябко от нетерпения?

— Вроде того, — кивнул он. — Я пойду. Просигналите?

— Обязательно, — сказал Зацепин. — Да, Федюня. — Его голос переменился. — Наши геологи хотят отметить юбилей Михаила Александровича как следует. Они наслышаны о карте. Я думаю, там, на небесах, он только порадуется, что его помнят до сих пор и им восхищаются. — Сосед закинул голову вверх, Федор заметил, как прядь, прикрывающая темя, откинулась, обнажая лысину. Привычным движением руки он вернул ее обратно. Значит, это у него давно, подумал Федор. — Может, принесешь еще раз?

— Ладно, — сказал Федор.

— Мы ее переснимем, а ты положишь на место. — Виктор Николаевич подмигнул. Потом протянул руку и снова похлопал Федора по плечу: — Сестре ни звука. Сюрприз.

Федор засмеялся:

— Разумеется.

Федор ушел, сосед проследил, как он перелезает через забор, усмехнулся. Потом вынул из кармана широких спортивных брюк мобильник и нажал кнопку с цифрой "1".

— Свет души моей, — с придыханием произнес он, — ты уже не спишь? — Услышав ответ, от которого заныло в животе, засмеялся: — Бесстыдница! Ну да, я… я лишил тебя такого вредного качества, как скромность. Я рад. Но мы об этом еще поговорим. Сообщаю, малый согласен. Карту принесет. Точно. Ага, еще раз. Целую. Сама знаешь куда…

26

Светлана с тщательно приготовленным миру лицом сидела перед компьютером. На ней был белый халат, который она надела еще в лабораторном корпусе. Она знала, что в нем выглядит юной — у него нужный оттенок белого.

Она встретила в коридоре Катерину и никак не могла сосредоточиться. Впрочем, они давно уже только здороваются. Ну ничего, ничего, успокаивала она себя, все пойдет по плану. Катерине не обойти ее, твердила она себе, словно вдалбливая мысль в пространство. У нее есть все, чтобы обезвредить чужой успех.

А успех есть, это, к сожалению, известно не только ей. Но ведь он бывает временным, мимолетным, скоротечным. Его нужно вовремя зафиксировать. Упустишь час — успех перейдет к другому. К ней, Светлане Поляковой. Будет доказано, что лекарство Катерины Веселовой не работает, а ее, Светланы Поляковой, ставит на ноги лежачих. Тогда ее соединение объявят лекарством.

Светлана вздохнула. Конечно, у Катерины есть особые причины желать успеха. Ее мать… И это правда, что препарат работает. Как правда и то, что завершающий успех — дело точного расчета.

Они с Виктором рассчитали все, до минуты. Он талантливый землепроходец. Проходец… проходимец… Она фыркнула. Можно сказать и так. Но он нужен ей такой.

Виктор уже прожил одну жизнь. С ней у него начнется вторая жизнь, яркая, обеспеченная, бестревожная. У нее тоже. Глаза блуждали по экрану, наткнулись на заголовок — "Брачный договор". Ага-а…

Светлана быстро пробежала глазами по тексту. Почувствовала некоторую неловкость. Но… При чем здесь чувства или ощущения? Если она станет автором такого лекарства…

Она поежилась. Такого лекарства, которого нет в мире… Конечно, поспешила она добавить, она верит Виктору — сейчас, сегодня. Но человек зависит не только от себя. Да, так будет лучше. Оговорить сразу, что она безраздельная владелица своего препарата. А когда пойдут деньги, она станет тратить их на жизнь с Виктором.

Светлана улыбнулась. Вряд ли он обидится: в конце концов, романтический возраст они оба миновали. Слава Богу, остались живы. К тому же у него дочь… У них появятся свои дети, общие, они получат все, что она заработает.

Между прочим, они могут родиться довольно скоро — нет времени тянуть. Как только с препаратом все решится, она этим займется.

Светлана почувствовала над верхней губой капельки пота. Спокойно, приказала она себе. Все будет так, как задумано.

Дверь открылась, и вошла лаборантка.

— Светлана Михайловна, вы просили распечатать.

— Очень вовремя, — бросила она не глядя. — Да, между прочим, ты не видела — Катерина еще здесь? Или ушла?

— Она у начальника. Такая хорошенькая, как никогда.

— С чего бы это? — насмешливо спросила Светлана.

— Говорят, ее документы отправляют на регистрацию.

— Вот как? — Светлана резко повернулась на стуле.

— Ага, результаты потрясающие. Старички не просто ходят, бегают.

— А я слышала, что в подмосковной лечебнице больные отказываются принимать ее препарат. Я сама ей звонила, когда узнала, — сказала Светлана. — Чтобы предупредить.

— Да нет, там давно все в полном порядке.

— Еще бы нет, — бросила она. — Все в порядке стало после того, как им стали давать и мой препарат тоже.

Лаборантка ушла.

Светлана знала, что сегодня же об этом разговоре узнает Катерина. Все следят за негласной схваткой конкуренток. Болтают, что кое-кто заключил пари — больше народу поставило на Катерину. Но ничего, Светлана Полякова лишит их денег.

— Начнем, пожалуй, — пробормотала она, вынула мобильный телефон. — Карта у тебя? Я еду, — сказала она.

Быстро встала, сдернула плащ с вешалки, шелестя длинными полами, на ходу вдела руки в рукава, закрыла за собой дверь. Ее машина стояла недалеко от ворот, на обочине. Она села за руль и поехала в сторону кольцевой дороги.

Сейчас они вместе с Виктором изучат карту, исследуют каждый миллиметр. Привыкшая работать с микродозами, она знала, что мельчайшие доли меняют все. Они не могут ошибиться.

Виктор ждал. На столе лежала копия карты.

— Отлично, Зацепин.

— Рад стараться. — Виктор улыбнулся. — Ты редко хвалишь, а это так приятно.

— Ничего, скоро узнаешь, как я могу хвалить, — пообещала она. — Но я ехала и думала, может, все-таки закинуть старичков в Подмосковье. Знаешь, сколько сэкономим на той же аренде? — Она говорила, он молчал, словно позволяя ей высказаться. — Значит, все-таки в Якутию? — Светлана постучала алым ногтем по карте. — Хотя красных точек полно в Подмосковье. Мы сэкономим спонсорские деньги, Виктор. Разборные домики ты можешь взять в своем тресте, напрокат. Пансионат вырастет за ночь.

Виктор повернулся, отставил кружку, пиво качнулось в стеклянных берегах. Он почти ничего не выпил.

— Что значит женский разум: даже в такой прелестной головке, как твоя, и то… — Он нарочито шумно вздохнул. — Представь себе плотно населенное Подмосковье. Место, которое все знают как дурное. Ты появляешься с кучкой стариков, строишь им домик кума Тыквы…

— Ты хорошо помнишь детские книжки, — засмеялась она.

— Читал дочке. Скоро и ты выучишь наизусть. — Он подмигнул ей. — А представь себе якутскую тайгу…

— В общем-то верно. Якутский вариант надежнее. К тому же если спонсор готов заплатить за перелет хоть в Антарктиду, почему нет? Кстати, а подземный пожар не закончился? — спросила она. — Ведь столько времени прошло, как Соломин рассказывал.

— Приходите через тысячу, — рассмеялся он. — Приглашаю.

— Поняла, — сказала Светлана, усаживаясь за стол и склоняясь над картой.

Она заметила, как жирно Михаил Александрович обводил зеленым места силы. Понятно, они нравились ему больше, чем те, которые приходилось обводить красным.

Светлана видела его только однажды, но запомнила так, что могла даже сейчас сказать, что у него были ярко-синие глаза на загорелом лице, прямая спина, длинные пальцы без всяких стариковских шишек и наростов. Да его стариком-то назвать можно было только из вредности. От него самого исходила сила. Он сам был вместилищем силы.

Такие люди встречаются редко, потому что рождаются тоже редко. Свободные, уверенные, бесстрашные. Но такие, как говорит Виктор, вырастают на жирной почве. Их предки задолго до них боролись и отвоевали все, что надо для беспечальной жизни. Они не мучают себя вопросами: "А можно мне?…" Можно, потому что родились с ощущением того, что им можно.

А Виктор?

Светлана подняла голову от карты. Он сидел за столом, перед ним стояла кружка пива, он цедил его сквозь зубы, не спеша. Непохоже, что получает удовольствие. Он о чем-то думает.

Она снова опустила голову. Виктор заставляет себя быть сильным, бесстрашным. Но, как всякий человек, идущий на ощупь, может ступить не в ту зону. Потому что зоны беды и зоны удачи, как хорошо видно на карте, легко перетекают друг в друга.

Она снова подняла голову и уставилась на холодильник. Его дверца пуста, но она ясно видела магнитики у брата Катерины, Федора. Виктор думает, что она не догадалась. Догадалась, причем не она одна. Когда Михаил Александрович намекнул, ее осенило. Ну конечно, магнитное поле "посадило" сердечный стимулятор тещи. Но кто посмеет обвинить его? Вот уж где нет границы между зоной беды и зоной счастья.

Счастья для них обоих?

Сейчас они с Виктором вместе, они нужны друг другу, важны друг для друга. Они занимаются тем, чем занимались предки того же Михаила Александровича, — унавоживают почву для последующих поколений. У Виктора есть дочь, у нее будут дети. Они дадут им шанс покрупнее, чем дали им собственные родители.

— Но там-то мы где их поселим? — Светлана наморщила лоб. — Там, в Якутии?

— Не надо портить свое милое личико. — Виктор встал и медленно подошел к ней. — Ну… хорошо, — вздохнул он, засовывая руки в карманы и глядя поверх ее головы. — Я собирался сделать тебе сюрприз. В нужный час, — многозначительно добавил он. — Но придется признаться раньше.

— Говори! — Она закинула голову, чтобы поймать его взгляд.

— Я купил гостиницу, Светлана.

— Ты… купил… что? Где?

— Там, гостиницу…

— Ты что, нашел наконец золото? — Она почувствовала, как брови ползут вверх и не могут остановиться. — Но ты давно не был в экспедиции.

Он засмеялся:

— Золото? Зачем? Хватило зарплаты.

Светлана ошеломленно молчала. Он никогда не говорил, какая у него зарплата. Ее грудь в очередном глубоком декольте готова была выпрыгнуть ему в руки. Он подошел к ней вплотную, взял за плечи, ее затылок вдавился ему в бедра. Она почувствовала, как он напряжен, его желание передалось ей. Так он богат, черт побери!

— Я купил за три рубля, — рассмеялся он с гордостью за свою предприимчивость.

Она отпрянула от него, а за ее спиной остались парить в воздухе его руки, как два пустых ковша.

— Что?! — вырвалось у нее. А потом улыбка тонких губ растянула лицо. — По-ня-ла-а… Ты купил в…

— В Долине Беды, — ответил он.

Она молчала. Мысли прыгали — от радостных к печальным. Потом обратно — от печальных к радостным.

— Что ж, тогда есть смысл поступить так, как ты говоришь. К тому же спонсор готов оплатить дорогу. Сверх выделенных денег.

Она снова посмотрела на мелкомасштабную карту Соломина. Усмехнулась:

— Но кто додумался построить там гостиницу? Неужели местные люди не предупреждали?

— Шальные деньги, — Виктор усмехнулся, — слепы. А люди, которые ими владеют, слышат только о них. Наверняка пацанам рассказывали про Долину Беды. Но они услышали, что в тридцатые годы пришлые люди мыли там золото. И не опасались получить топором по голове.

Светлана фыркнула:

— Понятно почему. Якуты обходили это место стороной.

— На берегу речушки, которая летом почти пересыхает, до сих пор стоят металлические боксы неизвестного происхождения, — говорил Виктор. — Они похожи на норы. Я рассматривал их в бинокль. Рассказывают, что даже зимой в них тепло, хотя металл на морозе не греет. Но стоило охотникам переночевать там две-три ночи, очень скоро они начинали болеть, а то и умирали. Никто не знал от чего.

— Но… что за гостиница? Для кого? — Светлана внимательно смотрела на Виктора.

— Объясняю. — Он положил ногу на ногу и выпрямился на стуле. — Ее построили недавно два брата из Калуги. Им показалось соблазнительным: такой большой кусок земли — строй не хочу. Их не смутило, что поблизости никого. Решили, турист попрет в эти края, и они, кроме золота, будут еще и в зелени! — Светлана замечала, что когда Виктор напрягался, он начинал говорить отрывисто, резко, слова вылетали чужие, непривычные для него. — Слегка смутились, когда местные строители отказались работать.

— Тогда они привезли калужских мужиков, — подхватила Светлана.

— Правильно, — похвалил Виктор. — Гостиница — что тебе замок. Высокий каменный забор, башенки по углам, красный кирпич, разводной мост через вырытый вдоль стены ров. Но мало кто из строителей вернулся домой. В окрестностях Долины шептались: "Беда забрала". Гостиница стояла пустая год. Братья умерли от неизвестной болезни. Родственники решили избавиться от нее. Продали каким-то московским ребятам, которые решили завлекать туда экстремалов. Знаешь, есть любители развлечься до смерти, — он засмеялся, — но даже они не рискнули.

— А потом купил ее ты? — тихо спросила Светлана.

— Я.

— Но что ты будешь с ней делать? Когда все закончится?

— Продам. Причем немедленно. — Он улыбнулся.

— Но у нее… плохая история, — предупредила Светлана.

— Мы с тобой ее улучшим. — Виктор усмехнулся. — Твои "туристы", целая группа из Москвы. Гостиница взлетит в цене. Какие-нибудь тверские ребятишки польстятся.

Светлана смотрела на него и не знала, какое чувство берет верх — восхищение или страх.

Она молчала. Секунду подумала, потом быстро сказала:

— Я покупаю у тебя гостиницу сейчас.

Виктор потрясенно молчал.

Потом засмеялся:

— Не боишься переплатить?

27

"Что я должен сделать, чтобы Катерина доверилась до конца и навсегда?" Вадим спрашивал себя об этом в сотый раз. И столько же раз пытался ответить себе на другой вопрос: зачем она ему навсегда?

Он испугался самого себя, когда увидел ее в аэропорту прошлым летом. Никогда прежде он не испытывал такого внезапного желания. Оно вспыхнуло сразу, как только он увидел ее прямые плечи, перечеркнутые тонкими золотистыми бретельками из хлопка. Эта женщина специально надела такой топик, чтобы завести его с полуоборота? Но он тотчас прогнал эту мысль, когда увидел ее сосредоточенное лицо. Она думала о чем-то, насупившись. Нет, она надела его, не осознавая, что такое для мужских глаз ее плечи и грудь.

Он наблюдал за ней несколько минут, она все так же смотрела в толпу прилетевших, вероятно, его пристальный взгляд она почувствовала и покачала картонкой со словом "Zоопарк". Пароль, который ему сообщили в аэропорту Гаваны.

Гаваны, усмехнулся он. Похоже, это название для него стало особенным. То, в чем признался ему Дмитрий Сергеевич Микульцев, не отпускало его, более того, возбуждало. Почти так же, как первый взгляд, брошенный на Катерину. Тогда еще совершенно чужую женщину.

А теперь? Теперь она ему не чужая?

Вадим вытянул длинные ноги, съехал в кресле, не беспокоясь, каким жеваным станет синий льняной пиджак, который он так и не снял. Вадим распустил галстук, избавляясь от всех "удавок", реальных и вымышленных, чтобы не ошибиться в том, о чем думает.

Так что Катерина? Чужая или нет? Ее тело ему давно не чужое. Но разве тело — это все? Он старался пробиться к ее душе, уже пробился к разуму. Он не сомневался, что разум отвечает ему взаимностью, то есть доверием. Но он никак не мог покорить за месяцы знакомства ее душу. Так, чтобы она открылась ему вся. Как открывается тело на широкой кровати. Он так легко входит в него.

Он поерзал в кресле, сел выше. Сдернул галстук с шеи, казалось, он все-таки душит, поэтому трудно проглотить комок, возникший в горле.

Подцепив носком левой туфли задник правой, сбросил ее. Потом то же самое проделал с другой. Пошевелил пальцами в черных носках из тонкой шерсти.

Как будто ничто не давит тело. Ну да, только душу.

Неужели, с некоторым страхом подумал он, ее душа заполнена болью о матери? Заботой о брате? И ему там нет места? Поэтому она говорит, что сначала должна все дела довести до конца? Но когда он наступит, этот конец? Что именно она имеет в виду под финалом? Она показала ему репродукцию знаменитой картины Леонардо да Винчи. На ней человек, раскинувший руки и ноги.

— В точности как я. Я не падаю, потому что за все мои четыре конечности держится кто-то или что-то. Мать, брат, работа, дом.

Ее жизнь сложилась так, что в ней словно сошлись женщины разного возраста — ей нет тридцати, но он видел в ней девочку, выросшую с бабушкой, мать взрослого сына, то есть брата Федора, самоотверженную дочь. И конечно, ученую даму.

Она показала ему эту картинку для устрашения — вот что получит он, если она согласится выйти за него. Но его это не пугало.

А может быть, дело в другом? Не опасается ли она, что болезнь Альцгеймера наследственная?

Он вскочил и пошел на кухню. Дернул дверцу холодильника, вынул бутылку воды. После двух больших глотков вернул ее на место.

Похоже на правду. Конечно, она опасается взвалить на него не только свои нынешние проблемы, но и возможные будущие!

Он снова открыл холодильник. Снова влил в себя два глотка.

Сердце билось ровнее. Но он любит ее, ему все равно, что может быть. Никто ничего не знает. Она сама говорила, что диагноз трудно поставить: признаки болезни слишком расплывчаты.

Он должен внушить ей, опасливой девочке, что ему можно довериться. Но все слова, которые для этого годятся, такие затертые, такие безликие.

Он вынул из кармана платок и поднес ко лбу. Нос уловил аромат сигары. В этом костюме он курил с Дмитрием Сергеевичем новый сорт.

И делали они это в темноте.

А если устроить разговор в темноте? Когда не видишь лица другого, слова обретают иной, более глубокий и искренний смысл.

— А вы хитрый, Дмитрий Сергеевич, — улыбнулся Вадим. — Но так я вам и поверил, что к ресторану в темноте не имеете никакого отношения. — Он помнит, как скривил гримасу в его темной комнате, и тут же услышал:

— Имей в виду, в таких ресторанах есть видеонаблюдение, для безопасности.

В Москве он знал только один такой ресторан, он похож на те, что в Берлине, Париже, Цюрихе. Микульцев сказал, что хозяин московского — врач-офтальмолог. И тоже отчасти испанец.

— Кажется парадоксальным, но подумайте сами, может ли быть лучшая реклама для глазных клиник? Как иначе зрячий человек почувствует мир незрячих? То-то же. Он набрал незрячих официантов, выучил их за границей, и они, как тати, — он захихикал, — снуют с подносами в темноте.

Он набрал номер Катерины.

— Ку-да? — Она разделила надвое короткое слово. — Да-да-да! Сегодня.

Она пришла, как всегда, не опоздав ни на секунду. Умела, как говорила сама, структурировать время. Иначе не успеть все то, что обязана сделать. Так было всегда, с детства, ее учил дядя Миша, а своим примером — бабушка. О матери она почти не говорила, когда вспоминала прошлое.

Катерина была в льняном брючном костюме — бледно-зеленых брюках и приталенном коротком пиджачке. Под ним ничего нет, шея кажется еще длиннее. Катерина подстриглась коротко. Он посмотрел на нее и провел рукой по голове, будто проверяя — у него волосы не длиннее?

Она шагнула к нему, он увидел скругленные носки кожаных черных туфель. Ему нравилось, как она одевается. Неброско, но стильно.

— Привет, — сказала Катерина.

Он наклонился и коснулся губами ее щеки.

Она испуганно огляделась.

— Разве мы уже в темноте? — спросила она и порозовела.

— В темноте мы повторим, — пообещал он.

Она засмеялась.

— Пойдем. — Он взял ее за руку и стиснул пальцы. Ее пальцы отозвались, его спина напряглась, как от укола, который вчера ему сделала зубной врач — стареющая красотка.

В холле ресторана уже стояли гости — он заказал столик по телефону.

— Господа, — мужчина в костюме цвета темноты оглядывал гостей, — я должен вас предупредить: курить нельзя, пользоваться мобильными телефонами тоже. Будьте любезны, ваши сумочки, зажигалки, часы со светящимся циферблатом положите вот сюда. — Он указал на деревянный шкафчик с ячейками. — Ключ вы возьмете с собой.

Гости подчинились. Он заметил, как некоторые дамы не знали, что делать с руками, — они сжились с сумками, которые годами носят на плече. Чтобы пристроить руку, они ухватились за своих партнеров.

— А теперь я расскажу вам правила, — продолжал мужчина. — Гости выбирают варианты меню. Мы предлагаем три блюда — закуска, горячее и десерт.

— Номер один, — сказала Катерина, не вникая, что в него входит. — Она повернулась к нему и добавила: — Ты ведь не есть позвал?

— Нет, — сказал Вадим. — Попить.

Она засмеялась:

— Но если я правильно поняла, спиртное здесь не вдосталь.

— Ты правильно поняла. Ограничено.

— Теперь встаем друг за другом, — руководил страж темноты, — положим руку на плечо впереди стоящему и трамваем вниз, по винтовой лестнице.

Темнота перекрыла свет неожиданно и так плотно, что когда голос официанта предложил сесть, его слова показались обоим сущей глупостью.

Сесть? На что? Где стул? Где стол?

Сильные руки подтолкнули их и настойчиво усадили.

— Ох! — выдохнула Катерина. — Не верю, что я сижу.

— Перед вами тарелка. Она прямо, можете потрогать, — слушали они голос своего вожатого, от слова "водить". — За ней стакан для воды, рядом бутылка. Приборы найдете на ощупь. Сейчас я вернусь с первым блюдом.

Вадим почувствовал легкое головокружение, он нашел бутылку, стаканы, налил воды. Их руки встретились, стаканы зазвенели.

Он слышал дыхание Катерины, потом бульканье воды у нее в горле — он мог пересчитать глотки.

Темнота снимает столько покровов… Он хотел проверить, понять, узнать, как она, вынутая из привычной жизни, воспринимает его. Он готовился сказать слова, обыденные в общем-то, но чтобы не было убивающего их истинный смысл гудящего фона жизни.

Официант принес закуски, они попытались справиться с ними вилками, догадаться, что это. Но оставили эту затею.

— Катерина, что я должен сделать, чтобы ты доверилась мне? — спросил он тихо.

Он уловил вздох. Потом услышал тишину.

— Доверилась, — повторила она. — Ты снова об этом. Но разве я не…

— Да, но не до конца. Я хочу, чтобы ты вышла за меня замуж. Я хочу, чтобы ты ждала меня дома из экспедиции.

— Дома — это где? — спросила она.

— На Кадашевской. В нашей спальне. — Он быстро нашел ее пальцы и стиснул.

— Я… Я боюсь, — сказала она. — Ты сам знаешь чего.

— Ты боишься, что болезнь матери наследственна? — произнес он то, что, казалось, никогда не посмеет спросить.

— Ты знаешь? Знаешь, что я больше всего боюсь этого? — тихо спросила она.

Он почувствовал, как ее рука обмякла.

— Я… я должна… Довести до конца работу над лекарством. Тогда я буду более уверена, что если вдруг…

Он хотел что-то сказать, но голос официанта раздался над ухом.

— Я должен вас проводить. К свету, — объявил он.

Слишком быстро, поморщился Вадим. Но он узнал то, что хотел.

Свет в холле ослепил гостей, все терли глаза и недоуменно смотрели друг на друга: "Откуда вы взялись? Мы вас не видели!"

— Мы ждем вас снова, ваших друзей тоже, — провожал их голос мужа тьмы. — В Париже такой ресторан каждый год посещают тридцать пять тысяч человек. Надеюсь…

Они вышли на улицу, светлую от огней.

— Поедем ко мне, — сказал он. — Сегодня я никуда тебя не отпущу.

— Поедем, — сказала она. Ей хотелось добавить: "Навсегда".

Но она не решалась. До сих пор. Потому что видела себя не так, какой он видит ее.

28

В зеленом пригороде за сетчатым забором в двухэтажном бетонном корпусе была лечебница. Светлана остановилась перед въездом. Мысль, которая пришла в голову, удивила ее. Отныне здешние больные навсегда забудут о порошках Катерины Веселовой.

Она вышла из машины, нажала на брелок, открыла дверь, кивнула охраннику — старичку-боровичку, увидела нянечку в коридоре и бросила:

— Одевайте на выезд.

Ее голос прозвучал хлестко, как команда.

— Кого это? — удивилась в ответ нянечка и она же кастелянша.

— Всех. — Она усмехнулась. — Распоряжение свыше. Вот здесь, — она похлопала по черной блестящей сумке, — бумага.

Женщина снова посмотрела на нее, хотела что-то сказать, потом вынула из кармана ключи и отправилась в кладовую. Там висела и лежала уличная одежда обитателей этого заведения. Когда она сама относила туда одежду вновь прибывшего — она работала здесь давным-давно, — всякий раз думала: это насовсем. На ее памяти не было случая — одевать здешних людей, да еще всех сразу.

"И куда она их? — думала нянечка. — Для чего они ей? Такой, как эта птичка? Спросить — на грубость нарвешься", — рассуждала она, входя в кладовую. Пальто висели на плечиках, вдетые в фиолетового цвета чехлы. К каждому чехлу пришит большой карман, в котором обувь. Она оглядела весь ряд. Одежды больше, чем обитателей. Родственники не берут ничего, когда больные умирают…

Нянечка вынула список из кармана и, сверяя с номером, снимала вешалки. Потом подкатила тележку, погрузила на нее. Она толкала ее вверх, по пандусу, пребывая в полном изумлении. Это что же, внезапно осенило ее, если всех больных куда-то увезут, то у нее работы не будет?

Она остановилась на подъеме, потрясенная пришедшей мыслью. Тележка уперлась в живот, давила, но нянечка ничего не чувствовала.

— Нет, девушка, шутишь, — пробормотала она, обращаясь к Светлане.

Как всякий человек, к которому пришло неожиданное решение, она почувствовала прилив сил. Одной рукой толкнула тележку, и она, тяжело груженная, вознеслась вверх.

— Ну вот, — сказала нянечка Светлане, которая прохаживалась по коридору. — Я на минуточку…

Светлана удивленно посмотрела на нее. Но ничего не сказала. Сейчас нет времени спорить и выяснять. Главное — уехать, да поскорее…

Нянечка метнулась под лестницу, там стоял телефон. Она помнила номер Катерины, потому что много раз благодарила ее за поздравления и сама поздравляла. Но непрерывный, унылый гудок в трубке означал — таксофон не работает.

— Катерина Павловна! — шептала она в пустоту. — Наших, то есть ваших, увозят.

Нянечка услышала шаги и нырнула за картонные коробки.

У подъезда загудел микроавтобус и умолк.

Больных одели.

Светлана, улыбаясь самой сладкой улыбкой, сказала:

— Я рада сообщить вам о сюрпризе, который приготовили вам спонсоры-благотворители. Поскольку на дворе прекрасная погода, лето, вам дарят путевки в замечательный пансионат. Чудесные места, нетронутая экология, вечные сосны и ели. Я вам просто завидую.

— Вы разве не поедете с нами? — спросил старичок в очках с толстенными, как линзы первых телевизоров, стеклами.

— Я была бы счастлива. Но число путевок ограничено. Вас будет сопровождать молодой человек. Я провожу вас до автобуса. Ваш сопровождающий уже ждет вас, вы подхватите его по дороге.

Обитатели лечебницы устроились в микроавтобусе, и он покатил. Пробежал по Кольцевой дороге, на Юго-Западе свернул на въезд в город. Ловко лавируя между машинами, выстроившимися в затылок друг другу, вырулил на юго-запад. Там подхватил на борт молодого человека с черным рюкзачком на одном плече.

Этим молодым человеком был Федор, который едва успел к назначенному часу. Всю ночь он плохо спал. Что-то мешало. Или смущало?

Он представлял себе, как сядет в самолет, развалится в кресле, а когда он наберет высоту, стюардесса принесет воду и соки. Он выберет апельсиновый.

Так было, когда он летал в Египет. В Дахаб, где нырял с аквалангом, рассматривал рыбок, которых полно, как в аквариуме.

Ему так понравилось это занятие, что он, явившись домой, объявил сестре, что решил наняться на все лето.

— Девушек погружать? — спросила она, как будто совсем не удивилась.

— Но мой день будет стоить тридцать долларов, — сказал он ей.

— Замечательно. Только, пока ты несовершеннолетний молодой человек, спроси разрешения у матери.

— Мне что, ехать туда? Да она не хочет меня видеть!

Катерина вздохнула:

— Она не хочет, чтобы ты ее видел. Там. Неужели не понимаешь?

— Тогда как я получу это самое разрешение?

— Никак, — сказала сестра.

Поэтому, соглашаясь поработать на Зацепина, он сделал все так, чтобы Катерина не узнала. В общем-то он исчезнет всего на неделю, не больше. Виктор Николаевич назначил его сопровождающим. Он должен сдать туристов в гостинице мужику. Как он говорит, человеку в противогазе.

— Понимаешь, у него не все в порядке с легкими, он носит при себе и на себе специальное устройство. Так что не удивляйся.

Он дал Федору конверт с деньгами, Федор положил их в карман не глядя.

— Да ты бы посмотрел, — заметил Зацепин.

— Вы же не кинете меня, — улыбнулся Федор.

— Как договорились. Вторая половина после возвращения.

Наконец-то он увидит родину предков. Тайгу, горы… Ему давно хотелось в Якутию, но совсем не затем, чтобы искать отца. Он спрашивал у матери еще до начала ее болезни. Она сказала:

— Вся Якутия — твой отец. Считай так. — Потом добавила: — Пока считай так.

Федор кидал в рюкзак футболки, носки, теплый свитер, на всякий случай. Мазь от комаров положил в отдельный пакет. Кажется, все? Потом он проверил в бумажнике деньги, которые выдал ему Виктор Сергеевич. И главное — еще раз посмотреть карту. Он переснял ее, сделал распечатку. Но саму карту положил в планшет, а планшет на место, в шкаф. Катерине не о чем волноваться.

Посмотреть еще раз то место, куда летит? Что-то крутилось в голове, он не мог уловить, что именно. Волнение? Но это нормально.

Он понимал, что он не заснет. Лучше еще раз прокатиться по карте.

Он разложил ее на кухонном столе, придвинул настольную лампу, поставил рядом тарелку с чипсами. Лениво кидал в рот, хрустел, жевал, как будто стараясь себя отвлечь от чего-то опасного.

— Долина… Долина чего? — Он чуть не носом упал в карту. У дяди Миши написано не просто Долина, как говорил сосед. Но Долина Беды! Жирно, красным цветом обведено это место.

Но это то самое место, в котором дядя Миша сделал свое знаменитое открытие. За него ему дали премию, и он построил новые ворота для дачи!

— Заманчивое по ландшафту. Но местные знают: несколько дней там — и ты покойник. Отойдешь в мир иной, никто не скажет почему. — Вот что дядя Миша говорил. Он ясно слышал его голос.

Но дядя Миша не только говорил, он об этом написал.

Федор кинулся из кухни в комнату, к стеллажу, там куча журналов. Федор перебрал всю стопку и вынул журнал в синей обложке. Вот она, его статья.

"Стрелки моего компаса замерли уже при подходе к этому месту. Я почувствовал покалывание в теле, заныли зубы. Пальцы задрожали.

Я не чувствовал никакого особенного запаха. Скорее, это был приятный аромат полыни.

Я знал, что происходит под этой поляной. Под ней медленно разгорается подземный пожар — горит каменный уголь. Горение сопровождается при недостатке кислорода выделением угарного газа. Он без цвета и запаха. Допустим, что структура пласта позволяет выходить газу на ограниченном участке. Окись углерода легко проникает через толстые слои почвы. Выходу за пределы участка преграждают путь твердые породы. Плотность угарного газа немного выше плотности воздуха, он легко соединяется с гемоглобином крови, вытесняя кислород. При этом образуется относительно стойкое соединение — карбоксигемоглобин. Он придает крови ярко-алый цвет. Окись углерода легко соединяется с мышечным белком. В результате ткани тоже становятся ярко-красными.

При легком отравлении угарным газом возникает головная боль, боль при мускульных усилиях. Возможна потеря сознания, настроение подавленное, возникает тревога и страх. При тяжелом — наступает смерть".

Федор почувствовал холодок на спине. Для чего тогда там построили гостиницу? Что за люди летят туда? Они полоумные экстремалы? Он читал, что развлекаются еще и не так: просят закопать их в могилу на сутки. Выдержку проверяют. Интересно посмотреть, что за личности.

Он закрыл журнал, толкнул створку окна, выглянул. Запах ночной фиалки ударил в нос, он закрыл глаза от удовольствия. Соседская дача стояла с темными окнами. Зацепин в Москве. И его Светлана тоже.

Он смотрел на дом, в голове крутилось что-то, ему надо что-то вспомнить.

Противогаз! Виктор Николаевич сказал, что в гостинице его встретит человек в противогазе! Тогда не кинуть ли в рюкзак и ему тоже? Он видел на чердаке, дяди Мишин.

Федор взял фонарик и полез на чердак. Искал долго, нашел. Но им хорошо попользовались мыши. Он слез с чердака, доел чипсы. Ладно, решил он, когда прилетит на место — разберется. Карта при нем. Каждый шаг будет сверять с ней.

Федор погасил свет и лег спать…

Автобус тормознул, Федор вошел в него, поздоровался и сел на свободное место рядом с шофером. Оглянулся на пассажиров и ничего не понял. Эти божьи одуванчики — экстремалы?

29

— Вадим, Вадим! — кричала Катерина в трубку.

— Что случилось? — Вадим рассматривал опытную установку. Его пригласили в соседнюю лабораторию, коллеги на установке моделировали процесс зарождения цунами на дне океана. — Где ты?

— Я на дороге. Ехала домой, но теперь сама не знаю, куда ехать.

Никогда еще Вадим не слышал у Катерины такого беспомощного голоса.

— Прижмись к обочине, включи аварийки, — командовал он.

— Сейчас, — покорно ответила Катерина. От этой покорности у него зашлось сердце. — Уже прижалась. Уже включила.

— Что сказал Федор? Говори.

— Мне позвонил Федор. Он сказал, что всех обитателей подмосковной клиники увозят в Якутию.

— Ну и что? — спросил Вадим. Он не понимал, что в этом дурного. — Есть какая-то причина? Почему везут и почему в Якутию?

Он услышал, как горько она усмехнулась. Ну почему он сейчас не с ней!

— Без причины ничего не бывает, — обреченно ответила Катерина. — Эти люди принимали мое лекарство. Их везут не просто в Якутию, а в аномальную зону. Им там станет хуже, там даже здоровым хуже. Они вернутся, и все умрут. Мое лекарство тоже.

— Что нужно сделать? — Вадим чувствовал, как сердце стало биться ровно, неторопливо. Он сделает все для Катерины. Для этого нужна ясная голова. У нее сейчас в голове только страх.

— То, что невозможно. — Голос Катерины стал хриплым. Он представил ее бледное лицо, он увидел, как она сидит в своем "матизе" на обочине. Мигают красные фонарики. Авария. На самом деле авария.

— Точнее.

— Развернуть самолет, — сказала она.

Вадим стиснул мобильный телефон. Понятно, работает кто-то из конкурентов. Катерина слишком близко подошла к успеху.

— Федор сказал, как называется компания?

— "Птичий веер-авиа", — усмехнулась она. — Или он напутал, или глупость какая-то. Это чартер, ясное дело.

— Птичий веер! Замечательно! — закричал он так громко, что проходивший коллега отпрянул от установки. — Я разверну самолет!

Он услышал печальный смех.

— Я говорю правду. Ты можешь поверить хоть раз?

— Я бы очень хотела…

— Катерина, — он больше не слушал, — поезжай домой, рули аккуратно. Не волнуйся.

— Шутишь, да? Как я могу поехать домой! Но я… я не знаю на самом деле, куда ехать.

— Я верну самолет обратно. Я знаю, чей это чартер.

— У тебя такие знакомства? — В ее голосе он услышал не только сомнение, но и желание, чтобы оно осталось только сомнением. Из-за ее недоверчивости.

— Все, отбой. Поезжай домой, но аккуратно, — повторил он. — И жди.

— Ждать? — спросила она.

— Да. Ты должна ждать. Меня, — добавил он.

Она фыркнула ему в ухо.

— Хорошо.

Вадим отключился от нее и набрал номер Микульцева.

"Сосигарник" не отвечал. Автоматический голос сообщил Вадиму о временной недоступности абонента. Вадим почувствовал, как ухнуло сердце, а лицо, видимо, стало похоже по цвету на халат, который он надел, подходя к установке. Потому что ученая дама тихо спросила:

— Не хотите валидола с витамином "С"? Он очень хорош…

Он покачал головой, постучал мобильником по ладони. Набрал снова. Тот же ответ. "Да где вы, Дмитрий Сергеевич? Где?"

— Я доступен всегда… — Это он говорил ему. Его голос всплыл в голове.

Ну конечно, он произнес эти слова, отдавая ему кое-что…

Вадим выдернул из кармана брюк бумажник. В отделении под молнией лежал спецмобильник. Он еще ни разу не проверил, как он работает. Пытаясь унять дрожь в пальцах, нажал на край.

— Слушаю, Вадим Андреевич. — Вадим ошарашенно молчал. — Как я понимаю, нужна моя неотложная помощь?

— Да, — выдохнул Вадим. — На самолете вашей компании увозят пациентов Катерины. Их везут в Якутию, в аномальную зону. Нужно немедленно вернуть.

— Нет проблем, — бросил Микульцев, будто Вадим просил развернуть машину на шоссе. — Куда доставить?

— Туда, откуда их увезли.

— Понял. Сегодня они будут ужинать там, где завтракали.

— Я вам так благодарен, — выдохнул Вадим.

— Всегда рад помочь.

Вадим поймал машину и поехал к Катерине.

А Микульцев упрекал себя: чуть было не проболтался. Он хотел сказать: "Какие милые старички и старушки!" Зачем Вадиму знать, что он сам сидит в салоне этого самолета?

Дмитрий Сергеевич уселся за спиной Федора. Он хотел понаблюдать за ним. Ему было хорошо видно сына. А что, вырос настоящий мачо, мужик, которому без пяти минут восемнадцать. Микульцеву интересно, позвонит ли он Катерине. Он видел, как Федор оглядывал божьих одуванчиков, они сидели напряженные, слегка испуганные. Но не все. Две старушки-вострушки трещали у него за спиной не хуже дачных сорок.

— А? Что? — переспрашивали одна другую. — Санатория! Чудненько. Комары? Будто их нету под Москвой…

— А в той Долине, куда мы летим, говорят, ничего такого нет. Все сдохли! Ха-ха!

Федор тоже слышал их болтовню. При последней фразе, заметил Микульцев, он дернулся. Понятно, значит, о чем-то таком думал. Догадался? Наверное, он же знает, куда сопровождает путешественников.

— А докторица такая милая, — не унималась старушка.

— Ты про Катерину Павловну?

— Не-ет, ее зовут Светлана Михайловна. Говорит, после того, как вернетесь, станете получать новые таблетки… Лучше, чем Катерины Павловны порошки…

Микульцев заметил, как Федор вынул мобильник. Парень знает, что из самолета нельзя звонить. Он сполз почти под кресло, чтобы стюардесса его не увидела.

— Катерина, я в самолете. Твоих больных везут в Якутию. Туда, где был дядя Миша. Помнишь про Долину, под которой горит каменный уголь? Они там умрут. Сделай что-нибудь… Рейс… — Он протараторил цифры. — Это чартер до Якутска. Компания "Птичий веер-авиа"…

Микульцев расслабился — сын позвонил. Хороший мужик.

Ну вот, думал он, кажется, близок финал. Сейчас позвонит "сосигарник" Вадим.

Он позвонил. Микульцев встал и пошел в кабину пилотов.

Самолет накренился, меняя курс.

Ну вот и все, думал Микульцев, какие еще нужны Катерине доказательства? Вадим Журавлев способен развернуть самолет в воздухе! Никаких. Надо просто довериться ему, и все.

Катерина ехала по улицам, забитым машинами, и удивлялась. Пожалуй, она сейчас чувствовала себя почти так, как в кабине "бычка". Ее проблемы решал мужчина. Снова.

Она даже не предполагала, что у Вадима такие возможности. Он никогда не рассказывал. Но почему он должен ей рассказывать?

А если бы не он, что бы она сейчас делала? Рыдала? Обрывала телефон профессора Назарова? А самолет бы летел и летел…

Катерина подкатила к стоянке, дежурный открыл шлагбаум, узнав ее машину. Она здесь одна такая. Поставила "матиз" в бокс. Закрывая двери, увидела, как на полной скорости промчался ее любимец.

— Филька! Филимон! — окликнула Катерина. — Своих не узнаешь?

Пес, похожий на грязно-белую овцу, какие бывают у самой ленивой деревенской хозяйки, повернул голову, блеснул глазами.

— Ты меня не видишь? Или не узнаешь? — корила его Катерина. — А где привычный жадный мужской взгляд? — тараторила она, стараясь избавиться от напряжения. Все, все, уверяла она себя. Вадим сказал, значит, сделает.

Что-то в голосе Катерины заставило пса снова повернуться к ней, придержать шаг. Четыре лапы не первой свежести, как и вся шкурка, замерли на бетоне, который был на тон светлее цвета лап.

— Ну во-от, давай погла-адимся, — бормотала она, а Филимон смотрел мимо нее. — Понятно. — Она убрала руку, которой почти коснулась его головы. — Ты ходил гавкаться. Недоволен результатом?

Филька шел чуть впереди, гордо расправив хвост. Гаражный сторож, увидев парочку, поздоровался первый.

— Катерина, ты прямо кобелиная дрессировщица.

— А что такое?

— Охрип от гавканья. Бегал к забору. Я думал, опять помчится.

— К той лохматой парочке? — спросила Катерина.

— Ага. На, поешь. — Сторож поставил кастрюльку под лестницу, ведущую наверх, в башенку. Мужчины украсили ее на зависть окружающим. На вершине не какой-нибудь петух или рыцарь — таких в магазинах пруд пруди. Умелец выточил полногрудую наяду, покрасил золотой краской. Когда грудь вперед — все знали: южный ветер, корма вперед — северный.

— Ван Саныч, — так все для краткости называли сторожа, — ну зачем ему это гавканье? Эти псы не вылезут из-за забора, один нос проходит в щель под бетоном. Филька тоже к ним не протиснется. — Катерина с сожалением смотрела на Филимона. — Это что, что-то чересчур мужское, да?

Сторож сложил руки на груди, с нескрываемым удовольствием наблюдал за проявлением аппетита гаражного пса Филимона.

— Конечно, мужское. Неистребимое, — хмыкнул он. — Ты слыхала, как мужики орут друг на друга? Заметь, даже те, которые считаются интеллигентными. Филимон наш тоже не из-под забора, сама знаешь. У него отцы-матери хороших кровей.

Она кивнула. Все знали историю Филимона — последнюю любовь старого сторожа, уже ушедшего со службы.

— Как все животные, мужчины заводятся весной. На работе — друг на друга, в автобусе тоже. Точно как Филимон. Главное — откричаться. — Он хмыкнул. — Кровь играет. Моя жена поначалу кидалась успокаивать, когда при ней орали. Потом, с опытом жизни, так сказать, перестала обращать внимание, говорит, кобелиный гавк начался. Легкие прокачивают.

Филимон ел аккуратно, хотя было видно по его торчащим крестцовым костям под нечесаной шкуркой, как отощал за минувшую весну. Катерине нравилась его нежадность. Когда она приносила ему кости, он не хватал, а брал.

— Ну что, домой? Счастливо. А за Фильку не переживай. Он от этого только здоровеет. И за мужиков, когда они орут, тоже. Знай: когда орут, заземляются. — Он засмеялся.

Сколько же она еще не знает о жизни такого, что известно другим! А сколько того, что другим неизвестно!

Ее жизнь, думала она, складывается из странных кусков. Как будто лепится из разных людей — умных и не очень, знающих что-то неведомое и не знающих известное всем. Она чувствовала себя старой, взрослой, юной и ребенком. Этот внутренний хаос утомлял, ей хотелось стать единой, цельной.

И кажется, она начинает понимать все отчетливее — это может сделать один человек. Вадим.

Он рассказывает ей, какая она, а она удивляется. Никогда не думала, что у нее самые красивые в мире руки. Они казались большими и неухоженными, с короткими пальцами. Вадим сказал, что у нее самые красивые в мире руки. Она посмотрела — и правда, ничего себе. Он сказал, что у нее самая изящная стопа, а она думала, что все видят, как выпирает косточка на большом пальце. Всегда видела только ее, стоило взглянуть на правую ногу.

Она усмехнулась. Он сказал, что у нее самая тонкая в мире талия, самая нежная кожа и много чего еще…

Неправда, что мужчины любят некрасивых. Они любят только красивых. Потому что красивыми становятся от любви. Глупый вопрос "Да что он в ней нашел?" задают те, кого никогда не любили. И кто сам не любил. Не любил — значит, никому не рассказывал, какой он умный, красивый, самый лучший…

30

Ксения Демьяновна вздохнула, оперлась на грабли, которыми сгребала скошенную траву на лужке. Никогда прежде не предполагала, какое приятное и увлекательное занятие — косить траву литовкой — старинным крестьянским инструментом. Она пробовала триммером, но он слабак на фоне обычной деревенской косы.

Все оценивается с той позиции, на которую встанешь. Взять ее. Если говорить о чувстве, которое она испытала с Вечным Другом, после чего родился Федор, то это счастье.

А чем рождение Федора стало для Катерины? Обвалом всей жизни.

Она сделала еще несколько плавных гребков, теплый, нагретый солнцем запах волглого после утренней росы сена успокоил сердце. Болезнь, не она первая заметила, меняет человека. Особенно тяжелая, она дает ему что-то вроде второго шанса — проживи по-другому.

Ксения Демьяновна думала, что если бы не болезнь, да еще такая суровая, как сложились бы ее отношения с Катериной, с Федором, даже с Вечным Другом? Наверное, она всех бы оттолкнула от себя, а закончила дни, как старушка, которая недавно умерла. Она разучилась говорить, а значит, до этого — мыслить и чувствовать. Это означало голод души. Потом разучилась есть. А это означало голод тела. Всему конец.

Когда ее жизнь в Доме на Каме только начиналась, когда Ксения Демьяновна металась между здоровьем и нездоровьем, она казалась себе похожей на яйцо, из которого вылупилась Катерина. Скорлупа разбилась, потом она долго склеивала ее, а много позже из нее вылупился Федор.

Несколько дней она жила с этим видением, не в силах объяснить самой себе, что это — реальность, о которой никто не думает, или глюки?

Катерина привозила лекарство, она смотрела на свою дочь, испытывая странное раздражение. "Это ведь из-за тебя, — хотела она сказать, — я, твоя мать, рассыпаюсь. Почему я — развалина? А если так, ты обязана меня снова соединить…" Она не хотела видеть Федора, потому что он казался ей тем, кто окончательно разрушил ее.

Но позднее, когда лекарства заставили здоровые участки мозга взять на себя нагрузку тех, что сдались накату жизни, как говорила она себе, она взглянула на события иначе. Ее гневный протест, вспыхнувший против дочери и сына, — естественная реакция.

Потом она увидела, чем обернулась для Катерины ее взбалмошная жизнь, в которой она устраивалась так, как хотела. Мать и дядя, а не она занимались Катериной, а когда появился Федор, то дочь занималась им.

Она должна просить у Катерины прощения, а не злиться.

Но дочь приобрела опыт, внезапно прорезался голос — ага, здравомыслящей гусыни, пришло на ум. Не случайно на лужайку устремились гуси, которых в этом сезоне купил доктор Верхотин. Гусята подросли благодаря неустанным заботам обитателей Дома.

Катерина могла бы приобрести опыт, воспитывая собственного ребенка, укорила себя Ксения Демьяновна. От Игоря? Внезапно изнутри поднялось возмущение. Да она рада, что из-за ее болезни недолгий муж дочери исчез! Потому что ничего хорошего не вышло бы из брака.

Она положила грабли и пошла за вилами, чтобы соорудить стожок из собранной травы. Доктор Верхотин сказал, что собирается купить для Дома очень породистую козу.

Ох, этот доктор Верхотин, знал бы он, что такое для них этот Дом! Разве могла бы она обдумать свою жизнь так, как здесь?

И не только обдумать, а выстроить план, за который великий испанский архитектор Антонио Гауди принял бы ее в число своих учеников. Он считал, что в природе нет прямых углов, все линии плавные. В ее конструкции тоже нет ни одной прямой — все кривые, все гибкие.

Ксения Демьяновна посмотрела на часы. Три часа дня. Лучше уйти с солнца. Огляделась вокруг. Невесть откуда приплыла синяя тучка, поработала своей небесной лейкой и уплыла. Ксения Демьяновна тряхнула волосами, сбрасывая капли. Они слетели с головы, но едва ли достигли земли — испарились в дороге.

— Де-ву-шка! — услышала она голос. "Кого-то зовут", — пролетела мысль со скоростью минувшей тучи. — Девушка! — Уже ближе. — Вы не видали, тут где-то старушка была… — Ксения Демьяновна повернулась. — Ой! — Белая рука молоденькой монашки метнулась ко рту. Глаза ее стали круглыми. — Спаси Господи, — прошептала она. — Я вас не узнала, Ксения. Прощения прошу.

Ксения Демьяновна улыбнулась:

— Да за что же просить? Ты мне такой комплимент сделала, сестра Ирина.

Она была новенькая в их Доме. Пришла на смену самой старшей, которой уже не по силам работать с больными.

— Вас не узнать. В этих штанишках. — Она кивнула на болотного цвета капри, которые привезла Катерина. — В этой рубахе. — Ее тоже привезла Катерина. — Такая молодая.

— И в общем-то здоровая, — закончила она за сестру Ирину.

— Господь помогает тем, кто трудится, — проговорила она. — Ксения, к вам приехали.

— Ко мне? Ты не ошиблась? Катерина была только что.

— Да к вам, к вам. Такой мужчина… — Ксения заметила, как заблестели глаза молодой женщины.

— Вот как? — Ксения отстранила грабли, на которые опиралась. — Хорош собой?

— Ах да, — выдохнула Ирина. У нее получилось так непосредственно, что Ксения Демьяновна сказала:

— Любопытно. Кто это отважился на такой бросок на север?

Она положила грабли рядом с косой, пошла к дому.

На крыльце сидел…

— Привет, Ксюр, — поднялся Вечный Друг. — Не ожидала?

— Нет, — сказала она просто. — Привет.

Она видела, как он разглядывает ее.

— Ты симулянтка, Ксения, — наконец сказал он.

— Это диагноз?

— Нет, диагноз другой, но родилась очень хитрой.

Она засмеялась.

— Здравствуй, — протянула ему руку.

— Я-то собирался увидеть старушку-развалюшку, а передо мной все та же особа, за которой я гоняюсь целую свою жизнь.

Она взяла его под руку, повела от крыльца. Она видела, как сестра Ирина приоткрыла рот, чтобы не пропустить ни звука.

— Я вот ехал и думал: ну что я в тебе нашел? Почему ты меня держишь, как топкое болото? Между прочим, один мой предок погиб в таком.

— Она была красивая?

— Кто? Трясина?

— Женщина.

— Я про трясину болотную. Едва ли она была красивая. Но он ее украсил. Более того, осыпал золотом.

— Зачем?

— Затем, что оно лежало у него в кармане. — Вечный Друг махнул рукой: — Ладно. Бог с ним.

— Послушай, а ты зачем приехал?

— На тебя посмотреть.

— Как ты узнал, где я?

— Ох, иногда ты меня просто заводишь.

— Правда? — Она с особенной насмешкой посмотрела на него. — А ты меня. Что ты сказал, понимаешь? Впрочем, для тебя русский не совсем родной. — Она усмехнулась.

— Ну, заводишь, я сказал.

— Совсем не то, что ты имел в виду. Ты имел в виду, что я довожу тебя.

— Ну да.

— А завожу — это иное состояние. Когда мужчина заводится от женщины, которая ему нравится.

Он моргал, не понимая.

— Ну и это тоже.

Она расхохоталась:

— Брось, не вникай. Говори, зачем приехал.

— Я приехал, чтобы получить… сатисфакцию, — объявил он.

— Та-ак. Что теперь ты имеешь в виду? Ты вызываешь меня на дуэль?

Он вздохнул, потом крепко взял ее за руку.

— Как хорошо, что я на тебе все-таки не женился.

— Гм…

— Потому что сейчас я венчаюсь, — сказал он.

— Ты приехал мне сообщить об этом? — Она с любопытством посмотрела на него.

— Да.

— Кто эта несчастная? — Она смотрела на него с печалью.

— Ты. Ты, Ксюр. Я приехал, потому что выполнил все, что ты просила. А ты выполнишь то, что я прошу.

Она вскинула голову:

— Ты на самом деле выполнил? Катерина с Вадимом…

— Да.

— Лекарство…

— Да.

— Тогда… — начала она.

— Молчи, женщина! — закричал Вечный Друг и затопал ногами. Сестра Ирина мелко крестилась под лестницей.

— Это голос настоящего мачо, я так полагаю?

— У меня есть сын. Ты это знаешь, Ксюр.

— У меня тоже. — Она засмеялась. — Он уже такой взрослый…

— Ты знаешь, что я каталонец…

— Не чистый, — вставила она. — Я изучила тебя. Был бы ты более любознательным, давно прочел бы мою работу. Она о тебе.

Вечный Друг рассмеялся:

— Ты рассказала мне обо мне столько, что читать незачем. Сама знаешь, я не большой любитель.

— Ну да, ты мастер разговорного жанра. — Она тоже засмеялась.

Сердце как-то странно отозвалось. Сколько раз он выходил на сцену университетского Дома культуры! У него получалось гораздо лучше, чем у тех, кто потом не вылезал из телевизора. Она помнит до сих пор куплеты с пошлинкой, которые пел один из сокурсников. Оседлав тросточку толстыми ляжками, он пел: "Епиходов кий сломал, кий сломал…" Все хлопали.

А Вечный Друг был гораздо тоньше при всей своей видимой грубости. Но ей ли судить на самом деле? Она была настоящее дитя последних лет оттепели, того сурового женского крыла, которое низвергало мужчину с пьедестала.

— Я все могу сама! — И могла. Если знала, на кого свалить всю черную работу жизни. Дядя Миша, мать, потом Катерина. Выходит, она все еще дитя шестидесятых? Полно, пора вернуться в свое время.

— По закону моих предков, каталонцев, я должен оставить все свое состояние старшему сыну.

— А у тебя есть еще? — с нахальной улыбкой спросила Ксения.

— Дай сказать. — В его голосе она услышала раздражение.

— Но что мне делать, если у меня так быстро работает мысль!

— Не мысль, а язык, — бросил он. — Молчи, женщина.

Она засмеялась.

— У меня есть еще дочь, ты знаешь. Но как принято у каталонцев, я оставляю все сыну. Только сын должен быть от венчанного брака. Все остальное для нас, сама знаешь, просто сожительство. Понимаешь, о чем я?

— Н-нет, — с трудом выговорила Ксения. — Не понимаю.

— Объясняю для особо тупых. — Он фыркнул. — Коротко говоря, мы с тобой должны обвенчаться.

Ксения резко повернулась.

— Ты в себе? — Фарфоровые зубы щелкнули, она поморщилась: ей не нравилось, что эти щелчки выдают ненатуральность ее улыбки.

— В себе. Ты обвенчаешься со мной. — Он рассмеялся. — Я хотел этого давно, но я не буду каталонцем, если не получу свое.

— Но ты свое получил, — с некоторым вызовом проговорила она. — В Якутии.

— Я желаю получить все до конца. Ты не захочешь оставить сына ни с чем? Что тебе стоит согласиться?

— Ничего не стоит…

— Ты никогда не причисляла себя ни к какой церкви, — усмехнулся он.

— А ты?

— С некоторых пор причисляю. Когда ты вернешься из своей бесконечной экс-пе-ди-ции?

Когда? Вообще-то она уже сделала набросок своей дальнейшей жизни. Скорее всего она будет протекать здесь, на этом благостном фоне. Потом мирно завершится на погосте близ женского монастыря. Ее тело в свой час упокоится рядом с телами тех, кто не захотел или не решился послужить скорлупой для выведения новой жизни.

— Ты ведь крещеная, я знаю.

— Я должна подумать, — ответила она.

— Думай, пока идем за твоими вещами.

Ксения стояла между полем и небом. Что такое он предлагает? Ей, которая уже сама не знает, где она, а где не она. Но он предлагает ей… сделать добро для Федора.

Федор, ее мальчик… Которому она лично не дала ничего, кроме жизни. Она отказала ему даже в отце. Разве не виновата перед ним? Она осознала свою вину перед Катериной, она постаралась расплатиться с ней. Получилось. Но значит, она должна повиниться и перед ним?

Она вспомнила недавний разговор с доктором Верхотиным. Они сидели поздно вечером, в тот день, когда Катерина привезла свое лекарство. Оно еще не было упаковано, как должно, в порошки.

— Мне повезло с вами, Ксения Демьяновна.

— Вот как?

— Вы хорошая мать, — сказал он.

Она недоуменно уставилась на него. Себя она так не оценивала.

— Да-да. Потому что в такие Дома, как наш, — он обвел руками пространство вокруг себя, — привозят дети своих родителей, чтобы сдать их на чужие руки. А ваша дочь переменила профессию, чтобы найти лекарство для вас.

— Но все дети должны с почтением относиться к родителям. Это ужасное преступление, когда стареньких отцов и матерей сдают в приюты…

Доктор Верхотин покачал головой:

— Вы говорите не то, что думаете. Прописные истины — не ваша специальность. Чтобы дети относились к родителям так, как вы говорите, они сами должны были их воспитать такими. Не просто кормить, поить, одевать.

Ксения молчала. Могла ли она сказать ему, что все перечисленное делала не она, а ее мать и дядя? Стало быть, они делали это замечательно.

— Знаете, я сам об этом много думал, но не говорил вслух, пока наш священник не произнес это прилюдно.

— Кто?! — Ксения ахнула. — Но разве он может…

— Может и должен. Чтобы нынешние родители не ждали манны небесной, а готовили свою старость сегодня.

Они с Вечным Другом обошли вокруг дома. На скамейках сидели ее коллеги. Кто-то со спокойным лицом читал, отмахиваясь веткой березы от комаров, кто-то слушал музыку в наушниках. Она обратила внимание на их лица, они не были жесткими. Понятное дело, дети не оставили их, они прислали их к доктору Верхотину. Вот в чем разница.

Ксения Демьяновна не могла сразу определить чувство, которое ее охватило. Неужели гордость? За то, что Катерина, ее дочь, привозит лекарство, за которым эти люди приехали сюда?

Ксения вздохнула и поморщилась: "Послушай, лопнувшая скорлупа, ты еще о чем-то думаешь? Тебя зовут под венец, чтобы венец твоего творения получил особенные условия для жизни, а ты споришь? Да ты должна кинуться к Вечному Другу, броситься ему навстречу, как тогда, в зоне беды. Если родила детей, так спаси их".

Сегодня она собиралась позвонить Катерине и сказать: "Вадим твой, доверься наконец!" Но разве не должна она сказать себе то же самое? "Вечный Друг твой. Доверься Диме Микульцеву".

Она медленно повернула к нему голову. Боже, да он совсем седой! А какие густые черные волосы клубились над белым лицом! Эта голова много раз лежала у нее на коленях. А потом, в последний раз, у нее на груди. Она отогревала его тогда, в Якутии.

На глаза навернулись слезы. Как? У нее слезы? Что-то новое. Наверное, работа Катерининых лекарств.

— А где? — спросила она.

— Мы будем венчаться у Гауди. В Барселоне, в его соборе Святого Семейства.

— Но разве…

— А ты не знаешь, что я много лет работаю на каталонское правительство? — спросил он ее. — Моя фирма занимается сводничеством — их предпринимателей свожу с российскими.

— Понимаю. Что ж, назначай дату.

— После венчания уедем в домик у моря, — сказал он. — Между Таррагоной и Барселоной, я тебе говорил о нем. Он мой, мне продали его за заслуги перед тамошним правительством.

— Ох! — засмеялась Ксения. — Уж не медовый ли месяц ты мне предлагаешь?

— Думаешь, не справлюсь? — В его густом низком голосе она услышала игру. И в тон ему ответила:

— Думаешь, я справлюсь?

Он расхохотался:

— Почитай о сексе для…

— "Пожилых", ты хотел сказать, да?

— Для зрелых женщин, как вас теперь называют.

— А ты все такой же наглый, — фыркнула она. — Но если ты насчет интимных препаратов…

— Да знаю я, сам куплю, — фыркнул он в ответ.

— Оставим технические детали. Скажи лучше: ты уверен, что у тебя все в порядке с адекватным восприятием действительности?

— Ага-а, тебе интересно, нет ли у меня старческого маразма?

— Это называется более изысканно: старческое слабоумие, — поправила она его.

Он шумно вздохнул ей в ухо:

— Ну погоди…

— Ты не волк, а я не заяц…

Дмитрий Сергеевич Микульцев застонал.

Эпилог

— Ну как? Все хорошо? — спросил Вадим.

— Лучше, чем когда-нибудь, — ответила Катерина.

— Видишь, все, что мы делаем вместе, получается.

— Гм… — неопределенно произнесла Катерина, но глаза, которые не отрывались от Вадима, говорили без слов.

Она потянулась к нему, он как будто знал, что произойдет именно это, вытянул свои руки и крепко обнял ее. Ее руки взмахнули в воздухе, потом сплелись вокруг шеи.

— Все прекрасно, — бормотала она. — Ты… Ты… Ох, Вадим… Никогда не думала, что я…

— Тихо, тихо. — Вадим гладил ее по голове, а она замерла. Он засмеялся: — Тихо, осторожный суслик.

— Кто? — Она хотела вырваться из объятий.

— Сиди там. У меня на груди безопасно, — смеялся он. — Когда-то я читал книжку об охотниках, удивился. Маленькие суслики — ты слышала про таких зверьков — очень осторожны. За ними надо долго наблюдать, подкрадываться, чтобы они стали твоей добычей. — Он говорил, чувствовал, как от горячего смеха сотрясается его грудь.

— А сейчас я доверчивый суслик, — засмеялась она, голос ее напомнил глухое буханье соседки Вадима через стенку — бразильского мастиффа Бусинды.

— Кое-кого напоминает, — заметил он, его грудь снова сотряслась.

В спальне стало совсем темно. Плотно задернутая штора на окне с видом на Болотную площадь хорошо выполняла свою работу.

— Не включай свет, — попросила Катерина.

— Не буду, — сказал он. — Темнота — наш лучший друг.

— Снова афоризм от кого-то?

— От меня, — сказал Вадим.

— Иди сюда, — позвала Катерина и протянула к нему руки.

— Вот он, я весь твой, — сказал он. — А ты? Ты вся моя?

— Да. Да, — раздельно, через жирную точку произнесла она.

— Ну вот, — шумно вздохнул Вадим. Его лицо скрывала темнота. — Теперь ты никогда не станешь миллионером.

— Ч-что? — Катерина не понимала. Но по его голосу догадалась, что в словах Вадима есть скрытый смысл.

— Да-а, — протянул Вадим. — Уже не станешь.

— Но почему?

— Ага, значит, хотела? — ухмыльнулся Вадим.

— Конечно, — в тон ему ответила Катерина. — Выпустить миллион доз своих лекарств, например. Миллион раз тебя… поцеловать. Миллион раз…

— Чтобы я тебя поцеловал, — подхватил он. — Все это будет, но я о денежных миллионах. Ты не станешь таким миллионером.

— С чего ты взял? — В голосе Катерины он уловил нетерпение.

— С того, что ты научилась говорить "да".

— Я научилась? — удивилась Катерина. — Да я только и делаю, что всю жизнь говорю всем "да"!

— Это тебе кажется. Я всю жизнь от тебя слышу "нет". А сегодня наконец услышал долгожданное "да". Ты рассталась с "нет", а для того, чтобы стать миллионером, ученые люди утверждают: надо научиться говорить "нет".

— Что ж. — Катерина потянула его за руку. — Конец старым надеждам. Да-да-да! — протараторила она и засмеялась. — Ольга Петровна, ты знаешь, кто это, сказала, что если сорок дней подряд что-то делать или говорить, это войдет в привычку. Доказано, что надо ровно сорок дней, чтобы любая привычка стала твоей.

— Это греет, — пробормотал он, утыкаясь ей в шею. — Мне нравится это число, если оно такое магическое…

— Сорок… — Она засмеялась. — Да, магическое. Говорят, ровно столько тысяч долларов спонсор потребовал обратно у Светланы. Теперь наш сосед Зацепин продает дачу. — Она вздохнула. — Вот что такое любовь, да?

— Откуда ты знаешь? — спросил он.

— Федор позвонил. Знаешь, он ездил к маме. Говорит, она такая, как прежде. И еще сказал, что приготовила нам всем сюрприз. Какой — он не знает. Я так испугалась.

— Сюрприза? — спросил он. — Испугалась сюрприза?

— Но доктор Верхотин — я ему тут же позвонила — заинтриговал. Сюрприз, говорит, очень, очень, очень…

— Сорок раз повторишь? — спросил он. А потом прижался к ее рту губами. — Ш-ш-ш…

Она втянула воздух, потому что слезы подкрались к глазам.

— Это ты ее вернула в мир, сама знаешь, — сказал Вадим.

Катерина покачала головой:

— Даже не верится… Это на самом деле случилось? Лекарство мое?

— Увидишь бумагу — сразу поверишь.

— Одну я уже увидела, — прошептала она. — Я думала, что никогда больше не соглашусь на такую.

— Я знал, что тебя лучше всего ловить на темноту. И поймал.

— А я… Я не поймала, я нашла.

— Что же такое ты нашла? — спросил он, ухватившись за пуговичку ее строгой рубашки, которая белела в темноте.

— Я нашла своего человека, — сказала Катерина.

— Яснее, пожалуйста, — попросил Вадим, опуская на волю первую и принимаясь за вторую.

— Главное в жизни — найти свое дело и своего человека. — Она хотела добавить, что это говорил дядя Миша. Но не добавила, потому что формула давно стала ее собственной.

— Ага. Про дело я давно понял. А человек? Человек этот — я?

— Да, — сказала она. — Это ты.

Он расстегнул все пуговички и ахнул. Под строгой белой рубашкой было только тело. Больше ничего. Катерина увидела, как заблестели его глаза — слабый свет уличного фонаря проникал в щель между шторами.

— Ты можешь заняться пуговицами на юбке, — пробормотала она, взявшись за ту, что на поясе.

Он перевел взгляд на синюю домашнюю юбку из струящейся вискозы, рука потянулась к следующей пуговице. Она быстро выскользнула из своей петли.

— Ох, — пробормотал он. — Какая неожиданность!

Она смеялась и слушала его дыхание. Оно становилось таким частым, как будто он поднимался на девятый этаж без лифта. Или это ее дыхание?

Не-ет, ее — не дыхание, а стон. Как — это она так умеет? Кто бы мог подумать? Она цеплялась за иронию из последних сил.

Но они ее оставили, как только Катерина почувствовала его губы там, где не ожидала.

— Ч-что… что ты делаешь со мной… — Она вздрогнула от резкого звонка. Вадим вынул из кармана птичий веер.

— Вадим Андреевич, я понимаю, почему вы выключили свой аппарат. Не важно, в каком вы сейчас положении, но у меня срочное сообщение. Примите телефонограмму.

В голосе Микульцева он почувствовал улыбку.

— Да, Дмитрий Сергеевич. Я весь внимание.

— Мы, Дмитрий Сергеевич Микульцев и Ксения Демьяновна Улановская-Веселова, приглашаем вас, Вадим Андреевич, и Катерину Павловну Веселову на торжество венчания. Оно состоится… — Вадим видел распахнутые глаза Катерины, которая слышала каждое слово Микульцева. Потом захлопнула их. Наверное, решила, что она спит и ей все это снится. — На торжестве венчания будет наш сын, Федор, который в день своего восемнадцатилетия обретет фамилию отца наконец. Он станет называться Федор Дмитриевич Микульцев.

— А-ах! — только и смог выдохнуть Вадим.

— А потом выкурим сигару. — Микульцев хохотал.

Вадим положил веер на тумбочку.

— Нас прервали, — сказал он. — Продолжим.

Никогда прежде Катерина не думала, что губы могут обжигать. Но они делали это… От их прикосновения сгорели все мысли, все слова. Только вздохи, только удары сердца, которые торопились успеть за вздохами. А после она почувствовала себя такой цельной, какой всегда хотела стать. Единой с ним.

Content

Вера Копейко
Доверься, он твой

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

Эпилог