Ирина Градова

Окончательный диагноз

* * *

Снегу навалило по колено – я даже не ожидала, что такое может произойти всего за одну ночь! Зима на дворе, середина декабря, но все уже давно устали ждать снегопада. Дошло до того, что президенту на пресс-конференции задали вопрос: «Когда, наконец, выпадет снег?» И вот, как будто и это тоже зависело от политики правительства – как по заказу! Гуляя утром с Кусей и загребая снег штанами, я, наверное, радовалась не меньше нее. Собака носилась как оголтелая, ныряя в сугробы с головой и выпрыгивая на поверхность в белой «маске», яростно отфыркиваясь и встряхиваясь, словно после купания. Со стороны, вероятно, зрелище довольно устрашающее. Дело в том, что Кусю на самом деле зовут Кассандра дель Рио и принадлежит она к породе черных терьеров. Размеры? Представьте себе молодого медведя, мохнатого, с тяжелыми лапами и огромной головой! Зато ни я, ни мой семнадцатилетний сын Данька, который с недавних пор предпочитает, чтобы все величали его не иначе как Дэном, не испытываем ни тени страха, прогуливаясь по темному парку рядом с домом: вряд ли найдется грабитель или хулиган настолько смелый, чтобы рискнуть подойти к нам в присутствии Куси. Да ведь он и предположить не может, что добрее этой собаки не сыскать, а проверять на собственном опыте вряд ли захочет…

Погода немного подняла мне настроение, которое в последнее время так себе. С тех пор как умер заведующий отделением ортопедии и травматологии в больнице, где я работаю, врачей трясло, как в лихорадке. Не то чтобы дела шли плохо, но состояние постоянной неуверенности в завтрашнем дне начинало утомлять. Дело в том, что, с одной стороны, Роберт Караев, исполняющий обязанности завотделением и по совместительству являющийся моим любовником вот уже больше двух лет, совершенно уверен, что его «и.о.» непременно перерастет в утверждение на место покойного Сергея Гурьевича Ивахина. Что ж, Роберт хороший хирург, даже, можно сказать, отличный, только, похоже, главный врач больницы имеет на этот счет свое мнение. Вполне вероятно, что у него есть свой ставленник на вакантную должность, и Роберт, понимая это, нервничает. Его нервозность передается всем нам – тем, кто с ним работает (и кто с ним спит, между прочим!). А таких как минимум двое – я и его жена Валя. Хотя в последнее время мне стало казаться, что нашего полку прибыло: операционная сестра Людочка Портнова, довольно хорошенькая, все чаще ведет себя со мной нагло, а еще я несколько раз видела, как она выходила из временно занимаемого Робертом кабинета заведующего отделением с победоносной улыбкой на лице. Мы с Людой друг друга не выносим – и не я инициатор таких отношений. Она пришла на отделение примерно четыре года назад, и с самого начала наше общение не заладилось…

Слава богу, я приписана к отделению анестезиологии и реанимации, а потому проблемы, связанные с назначением нового зава травматологии, касаются меня лишь постольку-поскольку. Тем не менее я довольно часто работаю с ортопедами и в какой-то степени ощущаю собственную причастность ко всем событиям в отделении. И не могу не думать о том, какой нелепой и трагической была смерть Сергея Гурьевича. Это надо же – инфаркт хватил его прямо на рабочем месте, в собственном кабинете. Кажется, при этом присутствовал Роберт – во всяком случае, именно он поднял тревогу и пытался оказать первую помощь, однако Ивахин скончался, не дождавшись реаниматологов. На самом деле этого следовало ожидать, ведь у него уже был один тяжелый инфаркт, после которого зав оправлялся больше года.

Ивахина в отделении любили. Не то чтобы при нем все процветали – скорее даже наоборот, но Сергей Гуреьвич умел жить в ладу с коллективом. Люди сквозь пальцы глядели на то, что старый зав здорово запустил положение дел – во-первых, из уважения к его докторской степени и прочим регалиям, коих было множество, а во-вторых, по причине его уживчивого характера и нежного отношения к подчиненным.

В сущности, что нужно работнику от начальства? Высокая зарплата? У большинства врачей она строго фиксирована, так что не забалуешь. Комфортные условия? Практика показывает, что русский человек приспосабливается к любым условиям, как плесень и тараканы. Главное – чтобы не мешали работать. Сергей Гурьевич Ивахин полностью соответствовал этому требованию: он не путался под ногами, и дела шли как будто сами собой, ни шатко ни валко.

А теперь, после его смерти, народ затаил дыхание и ждал, кто же придет на его место. От этого зависело, изменится ли что-нибудь в жизни персонала или все останется, как было. На самом деле почти все, я думаю, боятся прихода «новой метлы» и предпочли бы руководство Роберта. Не скажу, что он, под стать Сергею Гурьевичу, человек мягкий и приятный, но, во всяком случае, за то время, что он исполнял обязанности зава, все шло, как обычно. Возможно, Роберт более жесток в обращении с людьми, но он, по крайней мере, был «своей метлой».

Так вот, шла я себе, наслаждаясь падающими белыми хлопьями, задрав голову кверху и совершенно забыв о том, что беспечность и утрата бдительности чреваты последствиями – и, как правило, малоприятными. Нога моя заскользила по льду, сверху конспиративно прикрытому воздушным слоем снега, и я, как стог сена, укутанная в теплую шубу и ограниченная в свободе движений, необходимой для маневра, повалилась на дорожку. В голове у меня промелькнула всего одна мысль: шла на операцию, а теперь, того и гляди, сама окажусь на больничной койке с переломом чего-нибудь – благо отделение ортопедии и травматологии в любом случае являлось местом моего назначения на сегодня!

Особой боли при падении я, как ни странно, не ощутила. А затем две сильные руки подхватили меня под мышки и поставили на ноги.

– Не ушиблись?

Я подняла глаза. Зубы. Два ряда почти безупречно ровных, белых зубов – вот что было первым из увиденного мной. Вернее, первым, что я заметила.

– Н-нет, кажется.

– Уверены?

Остальное, между прочим, тоже ничего себе: здоровая кожа, крупный прямой нос, большой рот, русые, немного взлохмаченные волосы и серо-зеленые в крапинку глаза.

– Кажется, да, – ответила я.

– Когда уверены, ничего казаться не должно, – трезво заметил незнакомец. – Ничего не вывихнули, не сломали? На ногу встать можете?

Я осторожно опустила ногу на снег и перенесла на нее вес. Ощущения опасений не вызывали. Видимо, мужчина тоже это понял.

– Ну, идите осторожнее, – посоветовал он напоследок. – А вообще-то непорядок тут: надо дорожки хотя бы песком посыпать, что ли…

Глядя ему в спину, я подумала, что мне уже чертовски давно никто не нравился вот так – с первого взгляда, будто в ранней юности. Хотя, пожалуй, в том возрасте нравятся все подряд – прерогатива молодости. С годами я стала невероятно разборчивой. Вот и мама постоянно говорит: «Выбираешь все, выбираешь, нос воротишь, а годы-то, между прочим, уходят! Этот – нехорош, тот – тоже не слава богу, какого же рожна тебе, дочь, подавай? Довыбиралась со своим Славкой, да? Вот уж чудо в перьях, счастье невероятное! И далеко ты с ним ушла? Вместе жили – покоя не знала, а теперь вообще отвалил в неизвестном направлении – ищи его свищи!»

Эх, мамуля, ты ведь и половины не знаешь… А мужик тот ничего, классный. И одет так, как мне нравится, – не в куртку и кепку, а в длинное коричневое пальто… Однако надо пошевеливаться, а то недолго и на работу опоздать. Перед операцией мне требуется по крайней мере час, чтобы прийти в себя после поездки на общественном транспорте, переодеться, выпить кофе и настроиться. По натуре я человек медлительный, решения принимаю подолгу, все люблю делать тщательно. Это всегда раздражало моего бывшего. Ну и бог с ним.

На проходной меня, как всегда, поприветствовал охранник Степаныч. Когда называешь кого-то Степанычем, кажется, что речь идет о человеке старом или по меньшей мере пожилом. Нашему Степанычу едва стукнуло сорок пять, и выглядит он, как бравый поручик Ржевский из анекдотов. И не только выглядит – ведет себя совершенно в соответствии с этим образом. Сколько раз Степаныч ко мне подкатывался – сказать не могу, со счета сбилась, но он попыток не оставляет. Наши отношения можно называть постоянным флиртом – он никогда не отпускает меня, не одарив комплиментом и не попросив в очередной раз о свидании. К его чести надо сказать, что все особы женского пола без исключения удостаиваются его пристального внимания, если, конечно, они еще не вышли на пенсию.

– Агния, красавица наша пришла! – радостно протрубил он, разводя руками, словно и не ожидал увидеть меня.

– Да брось ты, Степаныч, – отмахнулась я, хотя в глубине души мне всегда приятны его слова. – Вот, шлепнулась на ровном месте, шапка съехала, шуба перекосилась, а ты все туда же!

– Упали? – озабоченно переспросил он. – Сильно ударились?

– Да нет, не сильно, – успокоила я. – Но красота помялась.

– Есть красота, которая никогда не увянет, – высокопарно заявил охранник. – Когда в ресторан сходим, Агния Кирилловна?

– Когда жену пристроишь за хорошего человека – тогда и поговорим.

– Так это ж когда будет!

– Значит, подождем, Степаныч, – усмехнулась я и двинулась по коридору к лифту.

Почему-то именно сегодня мне вспомнился первый раз, когда я вошла сюда через служебный вход. Было это тринадцать лет назад, и нас, шесть человек молодых ординаторов, направили именно в эту больницу. Я тогда и думать не могла, что задержусь здесь на такой долгий срок! Эти коридоры пугали меня, потому что казались бесконечными, темными тоннелями, из которых нет выхода. Первые две недели я постоянно терялась. Блуждая по коридорам, отчаянно вчитывалась в надписи на дверях и над головой, пытаясь понять, где нахожусь. Мне стыдно было спрашивать дорогу у пробегавших мимо врачей, ведь на мне тоже красовался белый халат, а выглядеть зеленым новичком так не хотелось! Пациенты уже обращались ко мне «доктор» или по имени-отчеству, но я сама чувствовала себя так неуверенно, что порой хотелось сесть прямо посреди этого бесконечного коридора и разреветься, как в детстве.

Теперь мне знаком здесь каждый угол. Я могла бы с завязанными глазами пробежаться по всем этажам и безошибочно определить свое местоположение. Особенно хорошо я знаю подвальные помещения, где располагаются операционные, отделение анестезиологии и реанимации на первом этаже и ортопедии и травматологии – на четвертом. Туда-то я и поднялась на служебном лифте, прихватив по пути старушку с палкой, явно заплутавшую в коридорах и не нашедшую общественный лифт. Судя по палке – наш пациент.

– Вы в ортопедию? – поинтересовалась я.

– Да, – подтвердила она. – Мне уже раз пять объяснили, как дойти до лифта, но я нашла только этот, а он, оказывается, служебный…

– Поехали! – скомандовала я, пропуская бабульку вперед и нажимая на кнопку с цифрой «4».

Выйдя на своем этаже, я с удивлением отметила, что вокруг стоит полная тишина, этому отделению не свойственная. Обычно здесь всегда царит легкий хаос – снуют врачи, переругиваются пациенты и нянечки, смеются медсестры. Сегодня климат явно отличался от обычного!

Проходя мимо большого зеркала, висевшего при входе в отделение, я притормозила. Что ж, могло быть и хуже – учитывая обстоятельства падения! Я сняла шапку и слегка пригладила волосы, с неудовольствием заметив один седой у самого виска. И как это я проглядела его, собираясь на работу? Я всегда гордилась своими волосами – длинными, гладкими и черными. В молодости я много экспериментировала с их длиной и цветом, обесцвечивая, завивая и придумывая другие пытки, стараясь сделать себя похожей на своих киношных кумиров. Годам к двадцати пяти я, наконец, сообразила, что натуральной блондинки из меня не получится, вернула естественный цвет и стала носить волосы распущенными, расчесывая их на прямой пробор. Мой бывший считал, что это чертовски сексуально. Может, так оно и было, только вот неудобств такая прическа доставляла массу. Достигнув тридцати с гаком и защитив диссертацию, я решила, что ходить распустехой несолидно, тем более что на работе все равно приходилось прятать гриву под шапочку. И я придумала себе новый стиль – вернее, «слизала» у ранней Мадонны: стала делать длинный хвост, туго стянутый на затылке. Во время операций я просто сворачивала из него пучок, закалывая шпильками. Кстати, я заметила, что таким образом прекрасно разглаживаются морщины на лбу, а глаза становятся зрительно больше!

Расстегивая на ходу шубу, я вошла в ординаторскую. Вообще-то положено оставлять одежду в гардеробе, вместе с простыми смертными, в смысле, с пациентами, но, хоть нас и пропускают без очереди, я предпочитаю раздеваться там, где на меня не глазеют. Все столы в ординаторской оказались заняты – кроме моего. У меня не было стола до тех пор, пока Роберт не решил, что, поскольку я часто присутствую здесь, мне не годится ютиться в углу и довольствоваться временно свободными местами других врачей. Он распорядился поставить в помещение еще один стол, отчего маленькая комнатка стала казаться еще меньше.

– О, Агния, привет! – поднял веселые глаза Гоша Савельев, один из ортопедов, с которыми у меня с самого начала установились дружеско-покровительственные отношения. В роли покровителя выступаю я, как старшая и выдержанная по характеру. Гоша спал и видел себя в роли прославленного хирурга и уже несколько лет безуспешно пытался получить лицензию на проведение сложнейших операций по замене тазобедренного и коленного суставов.

– Хочешь анекдот? – спросил Савельев.

По его виду было заметно, что мое мнение спрашивается только из вежливости.

– Господи, опять! – простонал Антон Федоренко, огромный, как платяной шкаф времен Марии-Антуанетты. – Хоть ее-то оставь в покое!

– Так вот, – словно не слыша, продолжал Гоша. – Приходит старик к ортопеду и говорит: «Доктор, у меня очень болит правая нога». Врач пожимает плечами. «Что вы хотите? Возраст…» Старик возражает: «Но ведь левой ноге столько же лет, а она не болит!»

И Гоша звонко расхохотался, хлопая себя по ляжкам. Чтобы его не расстраивать, я тоже посмеялась, хотя анекдот старый, я его много раз слышала, причем в гораздо лучшем исполнении. Антон только закатил глаза, показывая, как ему осточертел наш остряк.

– А что это в коридорах так тихо? – поинтересовалась я, присаживаясь и доставая косметичку, чтобы заняться, наконец, лицом. Я не люблю делать макияж перед выходом из дома, во-первых, потому что просто не успеваю, а во-вторых, знаю, что за время поездки вся «красота» может испариться.

– Так ты что, не в курсе?

– Не в курсе чего? – переспросила я, занервничав. Ненавижу сюрпризы!

– Ах да, тебя же не было в отделении пару дней, верно? – внезапно припомнил Антон. – У нас новый зав, прикинь!

– Уже два дня – и никто не соизволил мне сообщить? – сердито буркнула я.

– Да только вчера приказ пришел, перед концом рабочего дня, – начал оправдываться Антон. – Половина состава вообще сегодня узнала!

– Значит, Роберта обскакали? – пробормотала я.

– Ага! – почти радостно согласился Антон. Всем известно, что они с Караевым друг друга недолюбливают, и, наверное, в глубине души Федоренко аплодировал главному за то, что он обошел Роберта назначением. Больше всего, разумеется, мой любовник должен злиться из-за того, что уже давно убедил всех, что именно он и станет заведующим. Теперь ему придется выслушать немало острых замечаний – за время исполнения обязанностей зава он уже успел насолить немалому количеству людей.

– А я его уже видел! – сообщил Гоша.

– Заливай! – фыркнул Антон.

– А вот и видел! – возразил Гоша. – Мы поздоровались.

– А откуда ты узнал, что это – новый зав? – спросила я.

– Тут не надо быть детективом, – пожал плечами Гоша. – Он спросил, где кабинет заведующего, а когда я показал, то открыл его своим ключом!

Антон скорчил забавную гримасу, но больше ничего не сказал: не верить Гоше не имело смысла.

– Ну и как он? – впервые подала голос Аня Смурякова, физиотерапевт. Как и я, она на ортопедии так называемый «приходящий специалист», и мы встречаемся довольно редко.

– Ну, мне трудно оценить, – усмехнулся Гоша. – Но тебе непременно понравится, – добавил он, видя, что Аня разочарована его ответом. – Высок, красив и так далее по списку.

Надо заметить, что сам Гоша едва дорос до ста шестидесяти сантиметров, как говорится, в холке, а потому очень ревниво относится к тем, кто выше его, особенно если этот кто-то – женщина. Это во многом объясняет его отношение ко мне – я-то возвышаюсь над ним на целую голову! Правда, несмотря на рост, Гоша пользуется невероятным успехом у противоположного пола, одному богу известно, почему: ведь ни особой красотой, ни явными талантами, привлекающими нас, женщин, парень явно не блещет. Что ж, остаются еще скрытые таланты…

– Ну, теперь начнется! – недовольно пробурчал Антон. – Новая метла по-новому метет!

– Старая метла тебе нравилась больше? – удивленно поднял брови Гоша, очевидно, имея в виду Роберта. – Кстати, где она, вернее, он? Я что-то его сегодня не видел.

Это и в самом деле казалось странным: Роберт всегда приходил на работу одним из первых, особенно с тех пор, как занял место покойного Ивахина.

– Устроил забастовку? – злорадно предположил Антон.

– Думаешь, вообще не появится? – встрепенулся Гоша, но Антон покачал головой, молча давая понять, что дальше заходить не следует. Действительно, хотя в беседе принимали участие всего четыре человека, в помещении находились еще несколько ординаторов, двое из которых работали непосредственно с Робертом. Ребята честно делали вид, что ужасно заняты бумагами, но на самом деле не могли не слышать нашего разговора, который не мог их не занимать.

Казалось бы, меня должно задеть негативное отношение некоторых коллег к моему любовнику. Однако в свое оправдание могу сказать, что никогда не обольщалась на его счет. Ну, может, только в самом начале наших отношений. Роберт был хорош в постели, и это я ценила больше всего. Для всего остального, как то: задушевных бесед за чаем, нежных слов, держания за руку и тому подобного – он никак не подходил. Я не могла поплакаться ему в жилетку, если мне было плохо или грустно, – для этого у меня есть Данька, всегда готовый прийти на помощь, выслушать и понять. Надеюсь, что это именно мое воспитание дает о себе знать, а не бабушкино и уж тем более не отцовское! Так что мои друзья-коллеги не боялись при мне ляпнуть лишнего, зная, что дальше меня это не распространится. Более того, я ни за что не стала бы делиться с Робертом услышанным, так как знала, как быстро он выходит из себя и каким брюзгой становится, когда задето его самолюбие. Если Роберта обошли с назначением и «подослали» чужака, наверняка к нему сегодня лучше не приближаться на пушечной выстрел!

Только я успела сунуть косметичку в сумку, как распахнулась дверь и на пороге с видом заговорщицы возникла Люда – та самая, с которой, как я подозреваю, мы в последнее время делим внимание Роберта. Я в очередной раз восхитилась ее молодостью (где мои двадцать пять?) и женственностью. Не могу сказать, что Людочка до невозможности хороша собой. Любой человек при желании мог бы отыскать в ее внешности немало недостатков – от слишком длинной талии и, пожалуй, чересчур крепкого телосложения до тонюсеньких бровей, но она обладала тем чисто женским обаянием, которое сводило мужчин с ума в Семирамиде, Клеопатре или Жозефине. Скажем так, на моей стороне – внешность и образование, на ее – юность, потрясающая способность к флирту с каждым объектом, имеющим хотя бы один из органов чувств, и полное отсутствие интеллекта. Что же касается опыта – думаю, здесь мне у Людочки учиться и учиться!

Сразу за девушкой в проеме замаячила еще одна фигура, гораздо крупнее и выше. И тут у меня отвисла челюсть. Ну конечно – зубы. А также нос, губы, волосы, оставившие неизгладимый след в моей памяти после сегодняшнего происшествия по пути на работу. Ему невероятно шел белый медицинский халат. Правда, мечтательно подумала я, такому к лицу был бы и мешок из-под картошки.

– Здравствуйте, – сказал мой герой, бесстрашно вырвавший меня из скользких объятий льда всего полчаса назад. – Люда любезно подсказала, где вы все обретаетесь. Я – ваш новый заведующий отделением, Олег Валентинович Шилов.

– Здравствуйте, – почти хором, как загипнотизированные, ответили мы. Наверное, примерно так солдаты приветствуют генерала на параде.

– Мне бы хотелось познакомиться со всеми, – продолжал новый зав. – Тех, кто не присутствует на операции, назначенной на одиннадцать тридцать, попрошу пройти в конференц-зал.

Большинство присутствующих поднялись со своих мест. Я, Гоша и Паша Бойко, ординатор Роберта, остались сидеть. Шилов внимательно посмотрел на меня. Узнал ли? Сомнительно. Во всяком случае, никак этого не показал.

– Удачи, – улыбнулся он, слегка обнажив при этом свои замечательные зубы. И закрыл за собой дверь.

– Ну, что я говорил? – обернувшись ко мне, спросил Гоша.

Я кивнула.

– Отпад!

Операция и впрямь начиналась через двадцать минут, пора было готовиться. Я накинула халат, висевший в шкафу, хотя могла бы этого и не делать – все равно переодеваться внизу. Сегодня оперировалась старушка c переломом шейки бедра. Ей под восемьдесят, а в таком возрасте кости хрупкие, и любое падение чревато опасностью. Я общалась с ней три дня назад, выясняя, есть ли у нее аллергия на наркоз. Я всегда разговариваю с пациентами не только о предстоящей операции. Мне интересно узнать о них побольше, ведь обычно мы встречаемся только тогда, когда они лежат на столе и уже не способны на откровенные беседы. Не хочу, чтобы люди воспринимали меня только как часть опасности, связанной с операцией, поэтому мне доставляет определенное удовольствие знакомиться с ними заранее, хоть я и знаю, что больше мы не увидимся, так как работа анестезиолога начинается и заканчивается в операционной. У меня, разумеется, есть распечатка стандартных вопросов, которые необходимо задавать всем пациентам, но я редко ограничиваюсь только ими. Часто приходится успокаивать, убеждать, что все будет хорошо, ведь люди порой так нуждаются в сочувствии и понимании. Для многих важно, чтобы их страхи рассеял именно профессионал, человек, который не просто похлопывает по плечу, но и знает, из чего это плечо состоит и как его, в случае чего, лечить. Я знаю, что для большинства хирургов пациент – не человек, а «материал» для работы. Именно поэтому, в отличие от других отделений, например, терапии или гинекологии, врачи из хирургии и травматологии так мало общаются с пациентами – они просто не знают, как это делается. Тяжело смотреть в глаза человеку, к которому впоследствии залезаешь внутрь со своими инструментами и роешься там, словно под капотом автомобиля! Кроме того, всех медиков учат с первого курса: нет «безопасных» операций, любая, даже самая легкая, может закончиться фатально. Я до сих пор помню рассказы наших преподавателей общей медицины о том, как пациенты гибли во время банального удаления гланд или зубов. Поэтому вопросы больных меня не раздражают, даже когда кажутся откровенно идиотскими – в конце концов, это не мне ложиться под нож, а идущий на такую экзекуцию имеет, по крайней мере, право знать, что его ожидает!

Так вот, старушка не отставала от меня до тех пор, пока я клятвенно не пообещала: анестезия будет не общей, а регионарной, что значительно снизит риск возникновения проблем с давлением и дыханием (как и большинство людей за семьдесят, она страдала гипертонией). Интересный факт: пациентку, казалось, не столько пугала операция, сколько интересовал сам процесс. Она задавала множество вопросов и удовлетворенно кивала, получая ответы. Большинство людей нервничали бы, а она – нет. Только поинтересовалась, что ей теперь светит, после перелома. Я честно сказала, что шансы срастания кости в этом месте в ее возрасте невелики, но даже в этом случае ей скорее всего до конца жизни придется ходить на костылях. Старушка явно расстроилась, хотя, думаю, она уже задавала этот вопрос своему лечащему врачу и вряд ли могла получить другой ответ.

– Возможна еще операция по замене сустава, – заметила я. – Ваш доктор говорил вам об этом?

– Да, – кивнула старушка. – Но это слишком дорого. Откуда у меня, пенсионерки, такие деньжищи?

– Можно попробовать использовать социальную программу, – сказала я. На самом деле такие вещи, как «социальные» операции, действительно существуют, но рекламировать их не принято. Не то чтобы нам официально запрещали рассказывать пациентам о них, но кто-то там, наверху, считает: чем меньше человек знает о своих правах, тем лучше.

– Что за программа? – насторожилась старушка.

– Нужно обратиться в ваш местный собес, – сказала я. – Там вам все расскажут. Подробностей я не знаю, но, если у вас имеется инвалидность, то вы можете претендовать на бесплатную замену сустава и установку эндопротеза. Я слышала, что сейчас правительством выделены довольно большие деньги как раз для таких людей, как вы. У вас есть родственники?

– Дочка есть. И внуки, взрослые уже.

– Вот пусть и похлопочут. Наверное, процесс не такой уж и быстрый, но все в ваших руках. Безвыходных ситуаций не бывает.

Старушка благодарила меня долго и горячо. Это приятно. В сущности, нам требуется так мало, чтобы испытать прилив положительных эмоций…

* * *

По дороге домой я заскочила в «Север», чтобы порадовать Дэна. Он никогда не ест до моего прихода, за исключением тех случаев, когда у меня ночные дежурства и я совершенно точно не приду домой. Правда, мой сын, если ему не напомнить, может и вообще не есть – я просто не понимаю, как сто восемьдесят пять сантиметров роста и семьдесят кило живого веса могут обходиться практически без пищи долгое время или перебиваться чем придется, типа батончиков «Марс» или «Баунти».

Дэн встретил меня на пороге, измазанный красками, в своей старой рубашке, которую я из принципа не стираю просто потому, что он тут же заляпает ее снова.

– Я закончил тот пейзаж! – радостно объявил он.

Куся крутилась тут же под ногами, слюнявя во рту мой левый тапок.

Было время, когда я всерьез побаивалась, что мой сынок станет «ботаником». Он любил читать, а не драться с мальчишками во дворе, и вообще проводил время со мной и бабушкой, а не со сверстниками. Славка сына любит, но на расстоянии. Больше всего он обожает дарить ему дорогие подарки, когда у него заводятся деньги, но это случается довольно редко. Мой бывший муж не из числа тех отцов, что проводят со своими сыновьями много времени, учат их кататься на велосипеде, играть в футбол и рыбачить, поэтому воспитанием Дэна занимались я и моя мама.

С очень раннего возраста он стал проявлять интерес к рисованию. Мне нравились рисунки сына, но я не хотела стать одной из мамаш, которые готовы хвалить любую мазню своих отпрысков просто потому, что они являются их плотью и кровью. Однако когда Дэну исполнилось лет десять, мне домой позвонила учительница рисования и попросила о встрече. Она показала рисунки Дэна, сделанные на занятиях, утверждая, что у него явный талант, который необходимо развивать. Мама отвела парня в художественную школу. Он без труда сдал экзамен и поступил. В тринадцать лет он, по собственной инициативе, отправился в школу при художественном училище, прихватив с собой свои работы. Я узнала обо всем только тогда, когда Дэн принес мне записку от директора с согласием зачислить его без экзаменов! Мама взволновалась. «Ну кем он станет, скажи на милость? – вопрошала она, разводя руками. – Художником? Разве ж это профессия в наши дни?» – «А ты считаешь, что ему следует пойти в токари или слесари?» – спросила тогда я. «Чем не занятие? – отвечала она, как всегда, вопросом на вопрос. – По крайней мере, гарантированный кусок хлеба. Ну, не обязательно же рабочим, можно и инженером, и бухгалтером…»

К счастью, мой сынок и сам сообразил, что мольбертом в наши времена много не заработаешь (если ты, конечно, не абсолютный гений или в крайнем случае не Никас Сафронов). В старших классах он увлекся компьютерной графикой. Я только диву давалась, какие высокохудожественные вещи он умел создавать с помощью машины! Думаю, мне не следует беспокоиться о его будущем.

Пару лет назад в нем внезапно проснулся интерес к противоположному полу. Вернее, наоборот – это девчонки стали не давать ему проходу. Без ложной скромности могу заметить, что Дэн – чертовски привлекательный парнишка для своего возраста. Порой, глядя на него, испытываю не только гордость, но и удивление оттого, что это – мое собственное «произведение». Конечно, при небольшом участии Славки, не отрицаю.

– А у тебя все живы? – поинтересовался сын, принимая у меня пальто. Это – целиком заслуга бабушки: она, человек старой закалки и бывший директор школы, считала воспитание вежливости в своем внуке очень важным. Она любит говорить, что в ее роду были князья. Славка частенько шутил по этому поводу. Дело в том, что по материнской линии в ней течет грузинская кровь, и Слава говаривал, бывало, что в Грузии до революции князьями считались все, у кого имелась хотя бы одна корова и пара овец. Кстати, мои волосы и темные глаза достались мне от предков матери. Дэн пошел в меня лишь цветом волос. Глаза у него отцовские, темно-голубые, красивые и нахальные. И я уже начинаю побаиваться, как бы мне самой раньше времени не заделаться бабушкой!

– Слава богу! – ответила я, проходя на кухню и выкладывая пирожные на стол. Куся семенила следом. Моя старушка и в самом деле хорошо перенесла операцию. Роберт опять оказался на высоте, несмотря на свое плохое настроение.

На самом деле сегодня я присутствовала на четырех операциях, две из которых проводило хирургическое отделение, но они были достаточно легкими и кратковременными – наркоз действовал всего по тридцать минут. Для меня, как для анестезиолога, сложность операции измеряется продолжительностью наркоза, вернее, количеством его повторных введений.

– О, пирожные! – радостно воскликнул Дэн и попытался схватить одно прямо из коробки, но я захлопнула крышку, прежде чем он успел это сделать.

– Так нечестно! – пробурчал сын обиженно, как маленький.

– Сначала – нормальный ужин, – строго сказала я и полезла в холодильник за супом.

Куся с тяжелым вздохом улеглась под столом. Она знала, что, хотя Дэн уже покормил ее после прогулки, все равно получит подачку со стола, а если повезет, то и сладенькое.

– А где, кстати, бабушка? – поинтересовалась я с явным опозданием.

– В театр намылилась. Сказала, что пенсионерам дают бесплатные билеты в Театр музыкальной комедии. Она с Тамарой Михайловной пошла.

Тамара Михайловна жила в соседней квартире. Можно не бояться, что маме одной придется возвращаться домой по темной улице.

– Наверное, ерунда какая-нибудь, – предположила я. – Раз бесплатно билеты раздают.

Сын со мной согласился. С другой стороны, маме надо почаще выходить из дома, поход в театр ей не повредит. Со смерти отца она здорово сдала и оправилась совсем недавно, хотя папа умер уже пять лет назад.

За ужином мы разговаривали в основном об учебе Дэна. Сын хорошо меня понимает и старается не касаться больничной темы, если только я сама не захочу рассказывать.

Приняв горячий душ и закутавшись в пушистый банный халат, я присела на кровать перед зеркалом. Распустила волосы, надела обруч, чтобы убрать пряди со лба, и принялась пристально разглядывать свое отражение. Совсем неплохо для тридцати восьми лет: кожа гладкая, без морщин, глаза ясные, широко раскрытые, невероятно темные. Конечно, соперничать с нашими юными медсестричками не приходится, ведь годы-то за пазуху не засунешь! Тем не менее, как ни парадоксально, сейчас я себе нравлюсь гораздо больше, чем в двадцать и даже в двадцать пять. Тогда я была угловатой, неуклюжей девицей со спутанной копной волос и вечно искусанными ногтями. Свой настоящий стиль обрела только годам к тридцати и тщательно полировала и оттачивала его с тех пор. Никогда не ношу броский макияж, в одежде предпочитаю спокойные тона, а так как чаще всего меня можно видеть в медицинском облачении, то стараюсь, чтобы халаты были чистыми, тщательно отутюженными и сшитыми по фигуре. У меня их четыре, и все, между прочим, разные.

Что мне не нравится в собственной внешности? Возможно, губы. Пожалуй, они слишком тонкие – женщинам положено иметь полные, чуть припухшие губки, как в глянцевых журналах. Я слегка надула губы, чтобы посмотреть, какой получится эффект. И тут же перед глазами возник другой рот – мужской, крупный, твердый, со слегка приподнятыми уголками. Я отогнала от себя видение.

Нет, мама все-таки права: я сама не знаю, чего мне надо! Есть Роберт. Он, конечно, не идеален, но я уже не в том возрасте, когда верят в принцев. Мне достаточно того, что Роберт всегда рядом, чисто выбрит, модно подстрижен и от него хорошо пахнет дорогим лосьоном. И он помогает деньгами. Кстати, о деньгах!

Я выпотрошила свою сумку, вывалив ее содержимое на кровать. На самом дне лежал конверт, который Роберт незаметно сунул мне в карман сразу после операции. Когда я получила такой конверт в первый раз, то испытала чувство стыда, даже пробовала отказаться. А Роберт тогда предложил мне не быть дурой, потому что пациенты благодарят врачей, как могут, и не след отказываться от того, что получено как подарок. «А ты предпочла бы, чтобы они подарили тебе еще одну ненужную вазу или коробку конфет, когда от них уже дома деваться некуда?» – спросил он. Я знала, что все берут эти конвертики с «благодарностями» – так уж заведено практически в каждой больнице любого мегаполиса. «Бесплатной медицины не бывает». В других отделениях мне редко что перепадает, ведь анестезиолог – человек, так сказать, лишний, не принадлежащий к кругу хирургов, распределенных строго по отделениям. Только на ортопедии я как-то влилась в коллектив, да и то в основном благодаря Роберту. Стал бы он так стараться, если бы я не была его любовницей? Сомневаюсь, не тот персонаж. В своем же собственном отделении я тоже – не пришей кобыле хвост. Реаниматологи работают в команде, а я кто? Анестезиолог, поэтому такая уж у меня судьба – кочевать по отделениям и нигде не считаться своей.

В любом случае, эти деньги мне пригодятся – Славка подсуропил, чтоб его… Огромный долг, доставшийся мне «в наследство» от внезапно испарившегося мужа, требовал ежемесячных выплат. Бизнесмен из него всегда был никудышный, но энергия била ключом, и вот в результате – долг в пять миллионов, включая проценты, а ведь я даже не представляю, что за дело он собрался раскрутить! Ну почему, почему Славка не мог, как другие мужья, просто работать по найму и приносить в дом пусть и небольшие, но стабильные деньги? Ведь я в принципе неплохо зарабатываю (по крайней мере, я так полагала, пока не пришлось расплачиваться за муженька!). Но нет, Славка всегда стремился в заоблачную высь. Так надо было, черт подери, в космонавты идти – по крайней мере, это принесло бы почет и уважение. Его неувядающая мечта разбогатеть не раз подводила наше семейство к самому краю долговой пропасти, но теперь, кажется, я никогда не была настолько близка к тому, чтобы в нее рухнуть!

– Чем занимаешься? – поинтересовался Дэн, входя. Я быстро метнула конверт с «благодарностью» под подушку.

– Да вот, любуюсь, – усмехнулась я, поворачиваясь обратно к зеркалу. Сын сел позади меня и осторожно снял обруч. Волосы рассыпались по плечам.

– Есть на что, – тихо сказал он, кладя подбородок мне на плечо. – Ты же у меня красавица, ма! Почему не позволяешь мне написать твой портрет?

Это правда. Я не хочу, чтобы Дэн меня рисовал. Я терпеть не могу даже фотографироваться, а уж от мысли о долгих сеансах неподвижного сидения при написании картины мне вообще делается дурно.

– Тебе не придется тратить много времени, – словно прочитав мои мысли, заметил Дэн. – Я хорошо знаю твое лицо, фигуру. Мне просто нужно будет от тебя полчаса раз в пару дней. Ну, давай же, ма!

В его голосе послышались умоляющие нотки, а противостоять им я не умела никогда. Умела бабушка, но сейчас ее рядом не оказалось.

– Ладно-ладно, – вздохнула я. – Сломил волю матери!

– Вот здорово! – обрадовался Дэн. – Завтра же начнем.

– Завтра не получится, – покачала я головой. – Дежурство. Начнем послезавтра: у меня будет два свободных дня.

В коридоре хлопнула дверь, раздался приветственный лай Куси. Вернулась из театра мама, и я поняла, что лечь пораньше не придется: она не сможет устоять и не поведать нам во всех подробностях, что это был за спектакль и почему он ей не понравился.

* * *

С утра у меня есть еще одна обязанность – навестить соседок со второго этажа, Галину Васильевну Голубеву и ее дочь Светлану. Так уж получилось, что мне приходится опекать это маленькое семейство вот уже несколько лет – с тех самых пор, как Галина Васильевна, узнав, что я врач, попросила меня сделать ей несколько уколов. Каждый раз, входя в жилище Голубевых, я чувствую, как к горлу подступает комок. Квартира явно и давно нуждается в ремонте: обои во многих местах отстают от стен, плитки линолеума, уложенные еще с самых первых дней после сдачи дома, крошатся, осколки валяются повсюду. Старая мебель, протекающие кран и унитаз, но главное – запах. Запах старости и тлена не спутаешь ни с каким другим, как и запах откровенной бедности.

Галина Васильевна Голубева всю жизнь проработала рядовым воспитателем в детском доме. В жизни ей не слишком везло. Она вышла замуж очень поздно и родила умственно отсталую дочь. В целом Светлана, которой уже двадцать восемь лет, вполне нормальна – настолько, насколько можно считать адекватным десятилетнего ребенка. У меня каждый раз сжимается сердце, когда эта высокая, очень худая девушка радостно встречает меня у порога, обнимает и громко кричит на всю квартиру: «Мама, тетя Агния пришла!» Не выдержав, муж оставил Галину Васильевну саму разбираться с дочерью. К старости она стала верующей, и в их доме повсюду стоят иконы – дешевенькие, не имеющие ни культурной, ни художественной ценности. Все, что было в доме приличного, продали, когда с Галиной Васильевной случился первый инсульт, за которым через короткое время последовал второй. От него она так и не оправилась. Правая сторона тела осталась полностью парализованной, оттого и проблемы с речью. Когда она звонит по телефону, Дэн не понимает ни слова, а я уже приноровилась и схватываю на лету. Брать деньги за капельницы и инъекции кажется мне кощунством, но Галина Васильевна ни за что не соглашается на бесплатную помощь. Поэтому я нашла компромисс: беру смешные деньги, а старушка, живущая в полной изоляции от внешнего мира, считает, что моя работа и впрямь стоит недорого.

Светлана, как всегда, встретила меня горячими объятиями и радостными возгласами. Оторвавшись от меня, понеслась сообщать матери о моем приходе, на ходу спотыкаясь о раздолбанный линолеум.

Я вошла в полутемную комнату, где лежала Галина Васильевна. К счастью, Светлана исправно выполняла мое распоряжение насчет проветривания, иначе здесь просто невозможно было бы находиться от застоявшегося запаха из смеси испражнений и лекарств.

– Здравствуйте, Галина Васильевна, – сказала я, изобразив улыбку. – Как вы сегодня?

Пожилая женщина посмотрела на меня бесцветными запавшими глазами.

– Как обычно, – ответила она. – В моей жизни уже ничего не изменится, дорогая.

Она старомодно называла меня «дорогая». Такого обращения я больше ни от кого и никогда не слышала. Так, наверное, разговаривали со своими молодыми воспитанницами дамы из высшего общества еще до революции.

– Полны пессимизма, как всегда, – констатировала я. – Света, ты маму переворачивала?

– Переворачивала, переворачивала, – прежде чем дочь успела ответить, сказала больная. – Светик, сделай-ка нам чаю.

– Ага! – радостно кивнула Светлана и унеслась на кухню.

Пока я возилась с ампулой лабеталола, раздался телефонный звонок. Аппарат стоял рядом с кроватью Галины Васильевны, прямо под здоровой рукой, чтобы ей, в случае чего, было удобно снять трубку. Правда, звонили ей в основном только я или врач из районной поликлиники.

– Слушаю! – сказала пожилая женщина в трубку и, получив ответ на другом конце провода, внезапно нахмурилась.

– Я же говорила тебе – не звони больше! – сердито добавила она. Когда Голубева-старшая начинала нервничать, различать ее речь становилось труднее, а сейчас она явно волновалась. – Я уже все решила, и нечего меня обхаживать! – почти крикнула она и швырнула трубку на рычаг.

Поймав мой вопросительный взгляд, Галина Васильевна виновато улыбнулась.

– Извините, дорогая, – пробормотала она, – вы не должны были этого слышать!

– Этот человек по телефону – он вас расстроил? – поинтересовалась я, одновременно переворачивая старушку и делая инъекцию.

– Моя племянница Антонина, – кряхтя, ответила Голубева.

– У вас есть племянница?

Я никогда не слышала от Голубевых о родственниках. Более того, мне всегда казалось, что они совершенно одиноки в этом мире. А теперь вдруг выясняется, что это вовсе не так! Тогда почему же инвалидам приходится влачить столь жалкое существование?

– Знаю, знаю, о чем вы думаете, Агния! – вздохнула Галина Васильевна. – Думаете, почему вы здесь ни разу не видели мою племянницу?

– Честно говоря, да, – призналась я, бросая пустую ампулу и использованный шприц в алюминиевую миску, стоящую на стуле.

– На самом деле у меня полно родственников, – проговорила старушка. – У Антонины трое детей, а у них уже свои дети, только я их никогда не видела. Да и сама она появлялась всего два раза: после первого инсульта, а потом – после второго. Квартиру нашу со Светланкой «пасет»!

– Почему вы так думаете?

– Да потому, что она и в больницу приходила выяснить, как скоро я на тот свет отправлюсь! – в сердцах воскликнула Галина Васильевна. – А как узнала, что пока не собираюсь туда, так и пропала бесследно – до следующего раза.

– Что, и помочь не предлагала? – спросила я.

– Предлагала, предлагала, – усмехнулась перекошенным от болезни ртом пожилая женщина. – Да только не бесплатно!

– Это как?

– В обмен на дарственную. Антонина предложила мне оформить дарственную либо на нее, либо на кого-нибудь из ее детей, а она тогда будет обо мне заботиться до самой смерти. Только как же я дарственную оформлю, если Светлана здесь живет? Она же молодая, сами понимаете, а Антонина… Не верю я ей, вот что! Мне, конечно, недолго осталось, но, боюсь, как помру, так она Светланку в дом инвалидов запихнет, а сама станет квартирой распоряжаться по своему усмотрению!

– Может, вы слишком плохо о ней думаете? – предположила я, не особо веря в собственные слова: если родная племянница требует плату за помощь, то, наверное, от нее не стоит ждать ничего хорошего.

– Не знаю, что и делать, Агния, – тяжело вздохнула Голубева. – Света в любом случае без меня пропадет. Вот и Антонина бухтит: оформи дарственную, а то «черные риелтеры» за Светку возьмутся! Хорошо, если просто квартиру отберут и выселят за сто первый километр, а то ведь и убить могут…

– Да ну вас, Галина Васильевна! – отмахнулась я. – Что за страсти такие? В конце концов, и вы еще умирать не собираетесь, да и мы есть – всегда поможем!

– Вы – наш ангел-хранитель, дорогая! – чуть ли не со слезами произнесла Голубева, хватая меня за локоть здоровой рукой. Ее пальцы оказались на удивление цепкими и сильными. – Что бы мы вообще без вас делали? Вы ведь позаботитесь о Светланке, когда меня не станет?

– Разумеется, Галина Васильевна, – попыталась успокоить ее я. – А как же? Мы ведь не чужие люди, соседи…

– Подайте мне, пожалуйста, шкатулку, Агния, – попросила старушка, отпуская мою руку.

Я подошла к серванту и, отодвинув пыльное стекло, вытащила резную деревянную шкатулку. Сколько приходила к Голубевым, она, помню, всегда там стояла, и я все гадала, что в ней может находиться, ведь в доме, кажется, не осталось ни одной ценной вещи.

– Откройте! – сказала старушка, глядя на меня слезящимися глазами.

Я повиновалась. На самом дне шкатулки лежало кольцо. Емкость явно слишком велика для одного ювелирного украшения, что заставило меня предположить: похоже, когда-то там действительно было на что посмотреть.

Словно прочитав мои мысли, Голубева сказала:

– Я любила украшения, когда была молодая. Что-то покупала сама, что-то дарил муж… Удивительно, как, оказывается, мало все это стоит, когда продаешь!

Взяв кольцо в руки, я покрутила его в свете тусклой лампы над кроватью больной. Я, конечно, не эксперт в такого рода вещах, но и мне совершенно ясно, что колечко, судя по всему, стоило всех украшений, которые когда-либо хранились в доме Голубевых. Довольно крупный бриллиант окружала мелкая россыпь рубинов, окаймленных более мелкими бриллиантами. Грани переливались в свете лампы, сияние прямо-таки завораживало.

– Какая красота! – воскликнула я, с трудом отводя глаза от украшения.

– Оно досталось мне от матери, – сказала Галина Владимировна, беря кольцо в руку и медленно вертя в узловатых пальцах. – Это кольцо в нашей семье передавалось из поколения в поколение с начала девятнадцатого века. Представьте себе, дорогая, мой предок был крепостным актером. Барин любил его и вместе с вольной одарил этим кольцом. Оно стало своего рода талисманом. Мой прадед был врачом еще до революции, довольно известным в те годы. Он эмигрировал в Штаты, как только почувствовал, что затевается что-то страшное, забрав с собой одну из дочерей. Вторая, замужняя женщина, моя бабка, уезжать отказалась. Прадед оставил ей это кольцо, веря, что тогда с ней ничего плохого не случится. Так и вышло: революция пощадила бабушку, как и Гражданская война, и блокада… Даже в самые тяжелые времена ни у кого из нас не возникало даже мысли о том, чтобы продать его или обменять на продукты – разве можно продать оберег? После моей смерти у Светланки останется только это кольцо, и оно, надеюсь, обеспечит ей безбедное существование на некоторое время!

– Думаю, Галина Васильевна, что торопиться вам не стоит! Даст бог, проживете еще достаточно долго!

– Эх, дорогая, да разве это жизнь? – горько вздохнула Голубева, и спорить с ней у меня просто не хватило лицемерия.

– В любом случае, – добавила она, – похоронить меня есть на что: я скопила почти сто тысяч с пенсии, и Светлана знает, где они лежат. Теперь надо придумать, как избавиться от Антонины, а то она все ходит и ходит кругами, как тигр в клетке, в ожидании моей смерти…

В этот момент в комнату вошла Света, неся на дешевом пластиковом подносе три разномастные чашки и блюдечко с дешевым джемом.

– Чай готов! – радостно заявила она и широко улыбнулась, как улыбаются маленькие дети, которым еще неведомо мировое зло, а потому они открыты и бесхитростны.

* * *

Подходя к больнице, я вспомнила о вчерашнем падении и замедлила шаг, стараясь двигаться с осторожностью. К счастью, сегодня дорожка не только к служебному, но и к главному входу больницы оказалась посыпана мелким гравием – экая роскошь по нашим-то временам!

Это оказалось не единственным изменением. Исчезла табличка с двери ординаторской. Эта табличка, предмет особой гордости Гоши, гласила: «Уважаемые пациенты! Помните: врачи конфеты не пьют и цветами не закусывают!»

А потом я увидела Люду. Боже мой, она явно провела всю ночь в салоне красоты и не ложилась, чтобы не испортить свой шикарный вид! Сколько я ее помню, Люда всегда носила «конский хвост», теперь же свежеобесцвеченные волосы ее были взбиты в высокую прическу, настоящее произведение парикмахерского искусства. На самом видном месте в этой копне красовалась невероятных размеров заколка, чьи псевдо-алмазные грани отражали лучи ламп дневного света. Она вышагивала на десятисантиметровых каблуках, а короткий халатик нежно-салатного цвета едва прикрывал аппетитную попку, и крепкие стройные ножки в таком «камуфляже» никак не могли остаться незамеченными. Люда одарила меня высокомерным взглядом и сквозь зубы пробормотала нечто, что, наверное, в данных обстоятельствах можно принять за приветствие.

Однако Люда стала не единственной, чьей перемене в облике мне пришлось в тот день удивиться. Физиотерапевт Аня тоже по какой-то непонятной для меня причине опять оказалась в ординаторской.

– Что-то ты зачастила, – заметила я, окидывая взглядом броский макияж, сетчатые колготки и красные туфли-лодочки. Обычно ее в нашем отделении днем с огнем не сыщешь, а тут – такая неожиданность – два дня подряд! – Ты покрасилась?

– Нет, что ты, – возразила она, нервно улыбнувшись. – Это мой натуральный цвет.

Черта с два! Да за такой «натуральный» цвет в парикмахерской небось содрали тысячи три, не меньше. То, что происходило перед моими глазами, меня удивило, хотя о причине догадаться нетрудно: дело, несомненно, в новом заве! И тут я подумала, что сама пришла, как обычно, никак не подготовившись к встрече.

Не могу сказать, что у меня вообще не возникала такая мысль. Утром я вскочила пораньше, приняла душ с ароматным гелем и принялась за обработку лица – маска, косметика… В общем, когда проснулся мой сынуля и, глянув на меня изумленными глазами, спросил: «У вас на работе праздник?» – я тут же кинулась обратно в ванную и смыла с себя все, что успела «нарисовать». В самом деле, если разница между вчерашним и сегодняшним днем столь заметна, то мне вовсе не хочется выглядеть глупо в глазах коллег. А тем более – в его глазах.

Но теперь, увидев Люду и Аню при полном параде, я начала жалеть о том, что пренебрегла ухищрениями, которыми они воспользовались весьма умело и расчетливо.

Встряхнув головой, я отогнала от себя все мысли, не касающиеся работы, и уселась за свой стол, схватившись за первую попавшуюся историю болезни. Предстояли тяжелые сутки, и я не собиралась с самого начала настраиваться на негатив. Сегодня мне следовало увидеться с двумя пациентами в ортопедии и с тремя – в хирургии позвоночника, потому что потом я появлюсь в больнице только через два дня. Затем – операция в хирургии, три – в ортопедии и дежурство в приемном покое.

Около десяти я заскочила в столовую, чтобы перехватить чего-нибудь поесть до того, как начнут развозить еду пациентам. Я никогда не беру с собой бутерброды из дома, потому что у повара, Надежды Гавриловны, добрейшей души женщины, всегда есть чем нас, врачей, порадовать. В столовой никого не было, и я, пользуясь возможностью, выбрала себе столик за книжным шкафом, откуда меня не могли увидеть из коридора и большей части столовой. Этот книжный шкаф оказался здесь стараниями покойного зава. Пациенты приносили из дома книги – в основном, конечно же, дешевого карманного формата, в бумажных переплетах. Частенько они не хотели забирать их, прочитав, и оставляли в палатах. Нянечки и медсестры относили их в ординаторскую или сестринскую. Когда книг скопилось около полусотни, Ивахин предложил поставить в столовой специальный шкаф, который принесли из подсобки, чтобы все больные могли пользоваться этой импровизированной библиотекой. Никто не следил за возвратом литературы, поэтому любой мог взять понравившуюся книжку и унести с собой. Правда, обычно такого не случалось. Совсем наоборот: люди, прознав про «библиотеку», стали приносить все новые и новые издания даже после того, как выписывались. Похоже, скоро одним шкафом нам уже не отделаться. Я и сама частенько беру отсюда что-нибудь почитать, особенно на дежурстве.

По громкому смеху и стуку каблучков по бетону, стыдливо прикрытому старым линолеумом, я поняла, что в столовую вошли медсестры. Видеть их со своего места я не могла, но и они меня тоже.

– Нет, он пупсик! – раздался голос одной из девушек. Если не ошибаюсь, это Маша Орлова, которая совсем недавно окончила медучилище и, к счастью, еще не вполне освоилась. Я говорю «к счастью», потому что чем дольше младший медицинский персонал работает в больнице, тем больше матереет. Мужчины-врачи еще могут ожидать уважения от этих девчонок, но уж никак не мы, женщины! Я заметила одну закономерность: самые лучшие отношения у меня почему-то складываются с теми медсестрами, которые старше меня. Те, что намного моложе, порой ведут себя не совсем адекватно. Я, помню, однажды заговорила на эту тему с Аней, на что она отмахнулась: «Да брось ты, они завидуют!» – «Чему завидуют?» – удивилась я. «Тому, что ты, красивая и в самом соку баба, стоишь намного выше их по положению. Тебя уважают пациенты и врачи, а о них ноги вытирают. Ну, в крайнем случае спят с ними, пока не приедятся, а потом новых находят: молодого «мяска» из училища в больнице хоть пруд пруди, сама знаешь».

Так вот, Маша являлась одной из немногих медсестричек, к которым я испытывала теплые чувства.

– Он просто прелесть, – продолжала она, – только очень уж строгий, по-моему, – не подступишься!

– Смотря кто подступает, – услышала я тягучий, как расплавленная ириска, голос Люды.

Я точно знала, что будут делать девчонки. Они обычно садились за один из столиков и вытаскивали из пакетов запасы, принесенные из дома. Они не могут позволить себе питаться в кафе, а больничную еду – не желают. А Надежда Михайловна подкармливает только старший медицинский персонал.

– Ну-ка, ну-ка! – заговорщицки прошептал еще один голос – кажется, Оли Федорук. – Ты уже наводила мосты?

– Еще бы! – самодовольно ответила Люда. Зная ее, я не сомневалась, что она уже построила целую дамбу – что там мост!

– Только, девчонки, ловить особо нечего. В смысле, ничего серьезного.

– А я бы с ним – и несерьезно! – мечтательно произнесла Маша.

– Женат, – отрезала Люда. – Жена – то ли актриса, то ли певица.

– Кто бы сомневался, – грустно протянула Оля. – Такие на дороге не валяются. Сами посудите: красавец, врач… В общем, мечта идиотки в ярких красках!

– А еще что о нем известно?

– Ну, – делано безразличным тоном отвечала Люда, – он перевелся сюда из столицы.

– Да ну? Из Москвы? – изумилась Маша. – Чего ж ему там не сиделось?

– Понятия не имею. Но знаю, что он из этих – с верхней полки.

– То есть – с деньгами? – уточнила Оля.

– Ага, точно. Папаша у него – какая-то шишка в ЦКБ.

– И как это его папочка в Кремлевку не пристроил? – поинтересовалась Маша.

– Сама не пойму, – ответила Люда. – Но заведующий отделением ортопедии нашей больницы – тоже неплохое место, ты не находишь?

– Значит, его сюда волосатая лапа поставила, – констатировала Оля.

– Ну, не только. Говорят, он изобрел какой-то новый метод установки коленного протеза, точно не знаю. У него и патент есть. За границей этим очень интересуются, между прочим.

– И откуда ты столько знаешь? – с легким сарказмом спросила Маша.

– От Роберта.

– Роберта Альбертовича?

Я машинально отметила, что Люда назвала Роберта просто по имени. Похоже, мои подозрения насчет них подтверждаются.

– Да, – говорила она между тем. – Он наводил справки. Ох, и злющий же он с тех пор, как Шилова назначили, вы представить себе не можете!

В этот момент я решила, что наелась. Отставив чашку и тарелку, поднялась, вынырнула из-за шкафа и, мило улыбнувшись медсестрам, прошествовала мимо них к выходу. Люда при этом чуть не подавилась своим бутербродом, а остальные замолкли, словно нашкодившие церковные служки на похоронах.

* * *

Пациентка (по документам, Роза Григорьевна Васильева) сидела на кровати, свесив ноги. Выглядела она как-то печально: опущенные плечи, потерянное выражение лица.

– С чего такая тоска в глазах? – бодро спросила я. – Скоро будете с новеньким суставчиком, как огурчик!

Женщина посмотрела на меня настороженно.

– А где Роберт Альбертович? – спросила она.

– Понятия не имею. – Я пожала плечами. – Наверное, на операции. Я – анестезиолог. Вот пришла задать вам парочку вопросов.

– Но операция же еще через два дня?

– Верно, но меня не будет ни завтра, ни послезавтра, поэтому нужно все решить сегодня, чтобы во время операции ничего не пошло не так.

– А что может пойти не так?

Черт, все время говорю себе – следить за языком! Больные – народ нервный, могут расстроиться от любого нечаянно сорвавшегося слова.

– Да что вы так волнуетесь? – спросила я, делая удивленные глаза. – Все будет просто прекрасно: вы молодая…

– Скажете тоже, молодая! – усмехнулась пациентка.

– В истории болезни написано, что вам пятьдесят девять лет, верно? Это прекрасный возраст для такой операции. У вас нет никаких серьезных хронических заболеваний, кроме коксартроза, по поводу которого, собственно, вы и оперируетесь. Сначала вам заменят один тазобедренный сустав, а через полгодика – другой, и вы снова станете активны, как до болезни. Вы же еще работаете?

– Да, – кивнула Роза Григорьевна. – Я художник по костюмам, служу в театре.

– Красивая профессия! – искренне заметила я.

В истории болезни я прочитала, что пациентка жалуется на сильные непрекращающиеся боли в обоих тазобедренных суставах. Если при артрозе у пациента вполне может и напрочь отсутствовать болевой синдром, то коксартроз и некроз суставов характеризуются сильной болью. Разумеется, такую жизнь никак нельзя считать счастливой, поэтому операция в таких случаях просто неизбежна. Роза Григорьевна, кроме того, не должна была потратить ни копейки собственных денег на замену сустава, потому что она получила квоту и за нее расплачивалось государство – не каждому так везет, между прочим! Многим приходится дожидаться своей очереди на получение квоты годами, а вот Васильевой удалось все оформить в течение нескольких месяцев. Конечно, немаловажным оказалось то обстоятельство, что Министерство здравоохранения, подчищая «хвосты», под конец года начало избавляться от оставшихся с прошлого года денег, и больницы получили эндопротезы в больших количествах. Беда лишь в том, что реализовать их необходимо до конца года (а уже, пардон, декабрь!), больницы же, к сожалению, в силу объективных обстоятельств имеют возможность принять только определенное количество людей. Так что Розе Григорьевне повезло дважды: она не только получила квоту, но и успела лечь на операцию, то есть встретит праздник в кругу родных.

В этот момент в палату вошел Роберт. При его появлении все вокруг, казалось, становилось меньше размером. И дело не в том, что Роберт очень крупный мужчина – хотя и это тоже имело значение, – просто он своим присутствием как будто подавлял окружающее пространство. Сейчас он улыбался. Пациенты таяли от его улыбки, так как видели ее редко: обычно лицо врача хранило серьезное выражение. «Народ, – говорит он, – должен знать, что мы тут делом занимаемся, а не в игрушки играем». Странный он. Можно подумать, пациенты ложатся в больницу, чтобы посплетничать и хорошо провести время в «комфортных» условиях палаты!

– Ну-ка, ну-ка, – заговорил он тоном, которым добрый родитель успокаивает своего ребенка, – между прочим, абсолютно ему не свойственным. – Что за мандраж, а? Разве мы с вами не договорились обо всем, Роза Григорьевна?

– Да, Роберт Альбертович, – пробормотала пациентка, вжимаясь в стену за кроватью, – но я так боюсь… Может, не стоит все же делать операцию? Есть ведь и другие методы, безоперационные?

– Милая моя, – вздохнул Роберт, – для вас этих методов не существует. Здесь, к сожалению, мы имеем дело с коксартрозом и некрозом суставов. Вы понимаете, что такое некроз?

Больная неопределенно мотнула головой.

– Это значит, что сустав отсутствует, Роза Григорьевна. Ваша нога будет постепенно выкручиваться в бедре, и этот процесс необратим. Если бы речь шла только об одной ноге, можно было бы еще подумать на эту тему и не делать операцию, но в таком положении находятся оба сустава! Вы хотите совершенно потерять возможность передвигаться – это в вашем-то активном возрасте? Хотите остаток жизни провести в лежачем положении?

Я бы сказала, со стороны Роберта эта речь была жесткой и безжалостной. С другой стороны, он старался на благо больной, поэтому я готова была простить ему эту тираду, больше походящую на угрозу, нежели на увещевание. Иногда мне кажется, что Роберт всерьез мнит себя кем-то вроде Создателя! Все хирурги страдают этим комплексом, но у большинства он со временем проходит – после десяти-пятнадцати самостоятельных операций или после первой же смерти пациента на операционном столе. У Роберта так и не прошло.

– Понимаете, Роберт Альбертович, – тихо проговорила Васильева, – это моя первая в жизни операция, у меня даже карточки в районной поликлинике нет, а полис пришлось оформить, только когда инвалидностью стала заниматься…

– Что, и гланды не удаляли? – недоверчиво спросил Роберт.

Женщина покачала головой.

– Значит, вам удивительно повезло, Роза Григорьевна, – констатировал он. – Немногие люди могут похвастаться таким здоровьем. Тем более нечего бояться! Ну что, договорились? Не будем больше дрожать?

Роберт, как я уже говорила, умел быть милым и сейчас зачем-то включил все свое обаяние – возможно, потому, что я тоже находилась в палате.

– На самом деле, Роза Григорьевна, я вот по какому поводу, – продолжал он, увидев, что необходимый эффект достигнут. – Я не сомневаюсь, что операция пройдет с успехом, но при эндопротезировании часто случается большая кровопотеря…

– Я, пожалуй, пойду, – заторопилась я, не желая присутствовать при дальнейшем разговоре. Я прекрасно знала, что сейчас Роберт начнет навешивать пациентке на уши лапшу типа: «В городе дефицит крови, и никто не поставляет ее бесплатно, поэтому нам приходится покупать кровь и плазму на деньги пациентов. Это не так дорого, всего полторы тысячи рублей», и так далее!

Вранье! Крови действительно иногда не хватает, и родственников пациентов, ложащихся на операцию, обычно просят сдать кровь для пополнения банка, но денег за это не платят – во всяком случае, в руки врачу! Но ни Роберт, ни Гоша, насколько я знаю, обманом не брезговали. Не уверена, что все этим занимаются, но, думаю, многие. Я таких вещей не люблю. По опыту знаю, что деньги берут и мои коллеги из анестезиологии – за «хороший» наркоз. Звучит это примерно так: хотите блевать двадцать четыре часа после операции или предпочитаете спокойно отоспаться и проснуться, словно ничего и не случилось?

Догадайтесь, что выбирает большинство больных?

Однако все это – неписаные законы нашей профессии, и приходится как-то выживать в таких условиях. Я предпочитаю закрывать глаза и затыкать уши, когда сталкиваюсь с подобными проблемами на работе: бороться означает плевать против ветра и стать изгоем среди себе подобных.

Выходя из палаты, я услышала, как Роберт крикнул мне:

– Агния Кирилловна, подождите меня в коридоре, пожалуйста!

Я вздрогнула и почувствовала, как по моему позвоночнику пробежала дрожь желания. Ничего не могу с собой поделать: Роберт действует на меня именно так. Не так уж и красив, да и характер – не дай боже, но в постели он – король, а я, признаюсь честно, люблю секс. И сейчас в голосе Роберта, в его единственной фразе, звучало обещание, которому я не могла противиться.

Выйдя из палаты, я прижалась к стене и застыла в ожидании. И как раз в этот момент зазвонил телефон. Не глядя на экран, я нажала на кнопку и услышала до боли знакомый, ненавистный голос:

– Здравствуй, красавица! – забубнил он в трубку. – Ты помнишь, что сейчас начало месяца? Пора отдавать очередную порцию денежек!

– Помню! – раздраженно рявкнула я. – Просила же днем не звонить – я не могу разговаривать на работе.

– Ну, извини, лапочка, – с издевкой ответил мой собеседник. – У меня тоже, знаешь ли, рабочий день не круглосуточный – звоню, когда время есть. Так когда мы встретимся?

– Я позвоню.

– Ну, хорошо, – согласился он. – И помни: мы все о тебе знаем, так что не пытайся выкинуть какой-нибудь финт. Сын-то твой в сорок вторую гимназию ходит, да? Кстати, парень у тебя красивый… И здоровый – для своих лет, но это ему не поможет, если что. Ты меня поняла?

Я похолодела. Мне даже в голову не приходило, что подонки могут следить за Дэном!

– Поняла, – быстро сказала я. – Не вздумайте даже приближаться к моему ребенку, слышите?!

– Не кипятись, киса, – на этот раз голос звучал примирительно: очевидно, он понял, что переборщил с угрозами. – Ты ведь понимаешь, мы деловые люди, а не бандиты с большой дороги!

Как же, не бандиты! Черт бы побрал Славку с его предпринимательскими «талантами», загнавшими нас в долговую яму, – и как его только угораздило связаться с этими отморозками? Почему было не пойти, к примеру, в нормальный банк, не оформить ссуду по всем правилам? С другой стороны, я, конечно же, понимала, что банк в любом случае отказал бы ему в такой огромной сумме без гарантий…

– Ну, бывай. И не забудь позвонить, когда будешь готова.

Я запихнула телефон в карман, как будто это он виноват во всех моих бедах, и тут же почувствовала сильные, тяжелые руки на своих плечах.

– Это опять они, да? – тихо спросил Роберт.

Я смогла только кивнуть.

– Не волнуйся, – сказал он. – Все уладится.

– Ох, не знаю, – пробормотала я, позволяя себе роскошь на мгновение привалиться к Роберту. – Такая сумма… Смогу ли я когда-нибудь расплатиться?

– Сможешь, – уверенно сказал Роберт. – Наши дела идут неплохо, и пациенты нас не забывают. Не вешай нос, мать, я тебя не брошу!

Слышать это приятно, хотя я не верила ни единому слову: я давно перестала верить обещаниям.

– У тебя завтра выходной? – Роберт уже переключился на другую тему. – У меня, между прочим, тоже. Ты знала?

Я знала, но не забывала и о его жене и детях.

– Они отбыли в Египет, – словно отвечая на мой невысказанный вопрос, шепнул мне в ухо Роберт. – На две недели. Сечешь, мать?

У Роберта прекрасная четырехкомнатная квартира в одном из новых кварталов, на самом последнем, двадцать четвертом, этаже. В этой квартире мы с Робертом провели немало приятных часов в окружении многочисленных растений, которые так любила его жена, и дорогой антикварной мебели, которую предпочитал он сам.

– Так что? – спросил Роберт, легонько ткнув меня локтем в бок. – Приедешь?

– Не могу, – нехотя ответила я. – Дэну пообещала попозировать для портрета.

– Целый день?

– Нет, конечно, не целый, но…

– Вот и приезжай, как закончишь, – тоном, не терпящим возражений, сказал Роберт. – У меня классный коньяк, вино, я куплю торт и всякой прочей ерунды, которая тебе так нравится.

С этими словами он отстранился от меня и быстрым шагом двинулся по коридору к ординаторской. Я постояла еще немного, давая ему фору, а потому пошла в том же направлении. Проходя мимо кабинета заведующего, увидела, как оттуда выскочил Павел Бойко, ординатор Роберта. Парень был весь красный, его трясло. Глянув на меня безумными глазами, он, не поздоровавшись, рванул по коридору к черной лестнице.

Павел пришел в отделение полгода назад, и мне казалось, что из него получится неплохой ортопед. Дело не только в том, что он очень симпатичный и немного напоминает Дэна – хотя это, конечно, немаловажная причина моей симпатии. Павел умеет разговаривать с людьми, а это качество врожденное, ему невозможно научиться, особенно когда и желания-то особого нет. И руки хорошие. Со временем он, возможно, сам начнет отлично оперировать – это если Роберт позволит, потому что сам любит быть звездой, а такому нужна свита, а не другие звезды, которые вполне могут ее затмить. Именно поэтому только два врача во всем отделении ортопедии и травматологии занимались установкой эндопротезов – ныне покойный Ивахин, отошедший от операций лишь пару лет назад, и Роберт. Все остальные могли только мечтать о получении лицензии на право заниматься тем же. По сути, следующим на очереди стоял Гоша. Рано или поздно Роберту придется подвинуться, потому что тот своих попыток не оставит. Да и новый зав будет оперировать. Девчонки говорили что-то о новом методе, который он изобрел, – наверняка это бесит Роберта еще больше, чем то, что вожделенное место досталось не ему. Что же все-таки случилось в кабинете Ива… нет, теперь уже Шилова? Что он мог наговорить Пашке? Отчего тот выскочил в таком виде?

День выдался на редкость суматошный. Операция с Робертом прошла хорошо, как обычно. На хирургии позвоночника оперировали дедушку восьмидесяти семи лет. Мы всегда боимся таких пациентов: какими бы здоровыми на вид они ни казались, возраст есть возраст, и он всегда тянет за собой целый букет болезней, которые могут проявиться совершенно неожиданно и повлечь за собой необратимые последствия. Для врача нет ничего тяжелее, чем потеря пациента на столе. Несмотря на то что сердце со временем черствеет и к таким вещам начинаешь относиться спокойнее, все равно каждый раз испытываешь чувство вины и обиды на бога (если он, конечно, есть)!

Но дедок, к счастью, прекрасно справился. Ему удалили грыжу с позвоночника и благополучно доставили в реанимацию.

– Вот, погляди, – подмигнул мне Илья Лазерсон, хирург, ведущий операцию. – Старая закалка везде дает о себе знать. Попробуй-ка, доживи до таких лет, оставаясь в здравом уме и твердой памяти, а потом переживи сложную операцию под общим наркозом!

Небольшая передышка образовалась у меня только в районе половины третьего. Есть не хотелось, но я все равно сходила в столовую выпить кофе. Меня ожидала последняя на этот день операция – с Шиловым. Ассистировал Гоша. Еще должны были присутствовать два новеньких ординатора, имен которых я пока не выучила.

Спустившись в операционную, я увидела, что все уже в сборе.

– Опаздываешь, Агния Кирилловна! – пожурил меня Гоша.

– Ничего подобного, – возразила я, бросив взгляд на большие круглые часы над входом. – Еще пять минут.

– Я пришел раньше, следовательно, ты опоздала, – не унимался Гоша.

Я вымыла руки, и медсестра Антонина облачила меня в операционное «обмундирование». Я люблю работать с Тоней. Эта женщина средних лет действует на меня успокаивающе, как и на пациентов. У нее добрые усталые глаза, она всегда знает, что делать, и выполняет указания врачей четко и без сбоев.

– Не обращайте на него внимания, Агния Кирилловна, – тихо сказала она мне, помогая завязывать робу. – Язык без костей, мелет и мелет!

Я и не думала обижаться на Гошку. Мы с ним частенько друг друга подкалывали, и пикировка обычно доставляла удовольствие нам обоим. Просто сегодня у меня не было настроения отвечать на его шуточки.

Шилов уже находился в операционной и возился с инструментом. Он поднял на меня глаза и слегка кивнул в знак приветствия.

Оперировалась молоденькая девушка, почти девочка. Я беседовала с ней только вчера, она держалась молодцом. Болтала без умолку, и только через десять минут разговора до меня дошло, что она страшно напугана предстоящей операцией, потому и сыплет словами, словно это могло отодвинуть неизбежное. Девчушку, кажется, звали Катей. Она рассказала, что несчастье случилось с ней на дне рождения приятеля. Она вышла на балкон за холодцом, споткнулась, рухнула на бетонный пол и сломала ногу в колене.

Предстояло не эндопротезирование – всего лишь установка титановой пластины, и времени операция должна была занять немного, но, подойдя к столу, я прямо кожей почувствовала флюиды ужаса, которые испускала пациентка. Ей еще в палате сделали расслабляющий укол, но он, очевидно, пока не подействовал, или доза оказалась слишком маленькой.

– Представляете, – шепнула мне Тоня, – девчонки сказали, что она не хотела раздеваться догола! Ругалась с сестрами и настаивала, чтобы оставить хотя бы трусы!

Я склонилась над столом и заглянула в широко раскрытые глаза девушки. В расширенных от инъекции зрачках плескался страх. Я положила ей ладони на виски и заставила Катю сфокусировать на мне взгляд.

– Все будет хорошо, – твердым голосом сказала я. – Слышишь? Это не трансплантация сердца, в конце концов, а всего лишь обычная, не самая сложная операция. Сейчас ты расслабишься, я сделаю тебе еще один укол, но ты не заснешь. Возможно, ты даже будешь слышать нас, поэтому бояться совершенно нечего – ты не одна. Поняла, Катюша?

Девушка несколько секунд смотрела мне прямо в глаза, не отрываясь, будто пытаясь зацепиться за мой взгляд, чтобы установить непрерывную связь с тем, кто мог ей помочь. Затем кивнула, сглотнув комок в горле. Подняв голову, я заметила, что Шилов пристально смотрит на меня, и тут же отвела взгляд, занявшись ампулой с наркозом.

Катя не закрывала глаз до тех пор, пока анестезия не начала действовать, и все смотрела на меня. Потом ее веки начали дрожать. Она еще некоторое время пыталась бороться с накатывающей слабостью, но сопротивляться сильнодействующим медикаментам не в состоянии даже великие шпионы, не то что девятнадцатилетняя девчонка!

– Пациентка стабильна, – сказала Тоня, следящая за аппаратурой.

– Начали! – скомандовал Шилов. – Да, надеюсь, никто не возражает против музыки?

Мы одновременно покачали головами.

– Если только не рэп, – бросил Гоша. – Терпеть его не могу!

Шилов ручкой скальпеля нажал на кнопку магнитофона, который я заметила лишь сейчас, потому что отвлеклась на короткую беседу с Катей. Из динамиков полились странные звуки, заунывные и в то же время умиротворяющие. Потом к звукам присоединился голос, выводящий мелодию на чужом языке.

– Работаем! – сказал зав, и понеслось.

* * *

Я ничего не имею против ночных дежурств. Конечно, когда Дэн был еще маленьким, я с тяжелым сердцем оставляла его дома, но, по сути, он никогда не был один, ведь мама жила с нами и вполне могла позаботиться о внуке в мое отсутствие. Теперь же, когда сын вырос, я еще больше полюбила дежурить по ночам. Не знаю, почему, но мне нравится полная тишина в больнице, пустые коридоры и приглушенный свет. Когда идешь здесь совершенно одна, кажется, что тебя окружает другой мир, призрачный и неизвестный, словно ты и не знаешь каждый закоулок здания, как свои пять пальцев. Особенно мне нравится, если ночь выдается спокойная. Я помню один случай, когда неподалеку от больницы, на перекрестке, случилась страшная авария. Автобус дальнего следования столкнулся с фурой, пострадала уйма народу. Так как мы находились ближе всего к месту аварии, самых тяжелых привезли к нам. То свое дежурство я не забуду никогда.

Но эта ночь ничего подобного не предвещала. В приемном покое царила тишина. Дежурная медсестра Таня – добрая душа! – сварила мне кофе, и я, скинув туфли, положила гудевшие от дневной беготни ноги на соседний стул и собралась насладиться отдыхом.

– Релаксируете? – услышала я веселый голос и дернулась, едва не расплескав кофе.

– Вы тоже здесь? – пробормотала я, уставившись на Шилова, как на призрак.

– А что вас так удивляет? – спросил он.

Я не стала ему говорить, что заведующие отделениями обычно не затрудняются ночными дежурствами, перекладывая эту неприятную обязанность на подчиненных. Вот я, например, дежурила уже второй раз за две недели от реанимации и анестезиологии – потому что наша заведующая, Елена Георгиевна Охлопкова, меня попросила. Попробуйте-ка отказаться, когда вас о чем-то просит начальство, ведь эта просьба, вздумай вы отказаться, немедленно примет форму приказа. Если даже и нет, то потом хлопот не оберешься. Нет уж, я лучше подежурю. Зато, когда начальство у тебя в долгу, можно выбить себе кое-какие поблажки, о которых нельзя и мечтать в любом другом случае.

– Просто странно, что мы снова встретились так скоро после операции, – ответила я, мило улыбнувшись.

– Понятно. А что это вы пьете? Никак, настоящий кофе?

– Ага. Полгода назад главный раскошелился на кофемашину. Все давно просили, потому что без крепкого кофе дежурить по ночам и вовсе грустно.

– Что, и мне нальют?

– Конечно, нальют, – сладко пропела Татьяна, сияя, как медный гривенник. Обычно она редко улыбалась. – Сливки? Вам сколько сахару положить?

– Нисколько. Я пью черный.

– Совсем как Агния Кирилловна! – неодобрительно покачала головой медсестра. – Разве вы, врачи, не в курсе, как это вредно?

– Знаем, – вздохнула я, – но ничего с собой поделать не можем.

Когда Татьяна ушла за кофе, я решилась спросить:

– А что за музыку вы включали на операции, Олег Валентинович?

– Вам не понравилось?

– Да нет, понравилось. Очень… успокаивает, знаете ли.

– На это я и рассчитывал, – удовлетворенно кивнул он. – Это индийские раги.

– Индийские – что?

– Классические индийские песнопения. Строго говоря, – продолжал он, присаживаясь на краешек стола, – раги связаны с определенным временем суток. Есть утренние раги, дневные, закатные, вечерние и ночные. И каждая из таких групп характеризуется собственной мелодикой и особым ритмом. Между прочим, есть еще раги для сезона дождей, весенние раги, раги для праздника урожая и так далее.

– Вы много об этом знаете, – заметила я. – Вы, случайно, не индуист?

И тут же сообразила, что, возможно, веду себя не слишком корректно: затрагивать религиозные убеждения человека всегда считалось плохим тоном.

– Простите! – тут же пробормотала я.

– Да нет, все в порядке, – улыбнулся он. Улыбка у него была… очаровательная – по-другому и не скажешь! – Я не индуист. Я буддист.

– Да ну? – Брови помимо воли взлетели вверх.

– Ну, не пугайтесь так, – успокоительным тоном сказал Шилов. – Я не брею затылок, не ношу жутких оранжевых одежд и не пою гимнов.

– И в чем же тогда заключается ваша религиозность? – поинтересовалась я.

– А я и не сказал, что религиозен. Честно говоря, никогда не относился к религии серьезно. Мне всегда казалось, что врач просто не имеет права верить в высшую силу, потому что, раз уж «на все воля божья», то зачем ей противостоять, лечить, возвращать из мертвых? Бог, как говорится, дал, бог взял… И при этом наша профессия теряет всякий смысл, вы не находите?

Я задумчиво кивнула.

– Но потом, – продолжал Шилов, – я начал ощущать некоторый дискомфорт. Мне потребовалось нечто, за что можно было бы зацепиться, нечто, что могло бы объяснить смысл моего существования и всего, что я делаю. В общем, стал искать свое место в жизни.

– И что, нашли? – спросила я.

– Нет, – покачал головой Шилов. – Но понял, что нужно продолжать искать. Буддизм – это вечные поиски себя. Меня прельстила идея, что не человек должен стремиться к богу, а сам бог живет в человеке. Каждый из нас при желании может прикоснуться к вечности, к самому Создателю, каким бы он ни был, и для этого совершенно не обязательно простаивать часами на коленях, бить поклоны и смолить свечи… Ну и еще я вегетарианец, – добавил он, сверкнув своими великолепными зубами. – А в остальном из меня вышел такой же плохой буддист, какой получился бы христианин или мусульманин.

Татьяна принесла кофе, и Шилов отключился, смакуя напиток. В этот момент за дверьми послышался шум, а минуту спустя в приемный покой влетели несколько человек в синих комбинезонах. Очевидно, из бригады «Скорой помощи». На раскладных носилках они везли мужчину, который размахивал руками и сыпал таким отборным матом, что любой собиратель фольклора просто обзавидовался бы. Мы с Шиловым выскочили из-за застекленной стойки, Татьяна – за нами.

– Вот! – объявил один из врачей, указывая на пациента, словно представлял какую-то знаменитость почтенной публике. – Этот кадр прыгал по шоссе, шнырял между машинами и в результате получил то, к чему стремился: перелом ноги и сотрясение мозга!

Не успела я подойти к носилкам, как в ноздри мне ударил жуткий смрад. Судя по агрессивному поведению пострадавшего, он находился под сильными парами, а его синюшная, опухшая физиономия не оставляла ни малейших сомнений в том, что он принадлежит к столь многочисленному ныне племени бомжей.

– Ч-что в-вам н-надо от н-нас, п-простых л-людей?! – вопил он, с трудом выговаривая слова. – Г-гады, п-псы п-поганые! Отпуст-тите м-меня, с-сволочи!

– Может, и впрямь отпустить? – с надеждой предложила я, понимая, что этого, к сожалению, мы сделать не сможем.

В последнее время бомжей привозили все чаще. В основном серьезных повреждений у них не было, и дело кончалось тем, что медсестры мыли их, приводили в порядок и отпускали поутру или через пару дней. Однако это явно не тот случай: мужик и впрямь нуждался в медицинской помощи, а это означало, что возиться с ним придется именно нам.

Пока я размышляла, стараясь не прислушиваться к непрекращающимся крикам, Шилов позвонил в операционную. Татьяна тем временем всадила мужику хорошую дозу успокоительного. Надо сказать, что это потребовало от нее немалой ловкости, так как попасть в мышцу постоянно движущейся руки не так-то просто. Бомж, казалось, даже не заметил, что его укололи, да и эффект последовал далеко не сразу: он успокоился только тогда, когда его вывозили из лифта, но все еще продолжал бормотать угрозы и ругательства.

Разбирались мы с ним довольно долго, наркоз я давала аж три раза. Потом бомжа отвезли в реанимацию, а мы с Шиловым вернулись в приемный покой.

– Господи, хоть бы остальные пахли не так отвратно! – пробормотала я, плюхаясь на стул. Мне казалось, что вонь, ворвавшаяся в помещение при появлении нашего беспокойного пациента, до сих пор не рассеялась.

– Что ж, жаль вас разочаровывать, – пожал плечами Шилов, – но наша работа, к сожалению, не всегда состоит из одних лишь роз. Если вас это утешит, то я могу сварить вам еще кофе, потому что старый уже давно остыл, а Татьяна, как на грех, куда-то пропала.

Вот так номер: заведующий отделением будет варить мне кофе?! Но он, похоже, и в самом деле имел в виду то, что сказал. Через несколько минут мы с Шиловым, уютно устроившись на небольшом диване в приемном покое, пили горячий кофе и разговаривали о всякой ерунде.

– Идите поспите, – предложил он, заметив, что глаза у меня слипаются.

Я взглянула на него, с удивлением отметив, что сам он вовсе не кажется уставшим. Он выглядел таким же свежим и бодрым, как утром.

– Я разбужу, если что, – добавил он.

– Ну, если привезут кого-то вроде того дядьки, – ответила я, – то я и сама поднимусь.

– Это точно!

Я свернулась калачиком на диване в закутке за стеклом и сразу же заснула.

* * *

В выходной я выбралась гулять с Кусей только часам к двенадцати: бедная собака с укоризной смотрела на меня со своей подстилки, пока я лихорадочно умывалась и одевалась. Возвращаясь из парка, я увидела у своего подъезда худую женщину лет шестидесяти в дубленке и высокого полного мужчину. Погода стояла морозная, и женщина переступала с ноги на ногу, пытаясь согреться. Мужчина курил. Очевидно, они кого-то поджидали.

– Извините, – обратилась она ко мне, с опаской покосившись на Кусю. – Вы, случайно, не Агния будете?

Вот это номер: оказывается, незнакомцы ожидали именно меня. Я кивнула.

– Соседи сказали, что у вас собака! – радостно воскликнула женщина в дубленке. Несмотря на ее широкую улыбку, что-то в ее внешности мне очень не нравилось – то ли выражение маленьких, глубоко посаженных глаз неопределенного цвета, то ли нечеткий рисунок небрежно накрашенных не по возрасту розовой помадой губ… – Меня зовут Антонина Петровна Нетрусова, – продолжала она между тем. – Я – племянница вашей соседки, Галины Васильевны Голубевой, а это – мой сын Леня.

Грузный мужчина при звуке своего имени сделал было шаг вперед, но Куся, подняв огромную голову и уставившись на него заинтересованным взглядом, пресекла его попытку приблизиться.

Вот оно что – не зря они мне так сразу не понравились!

Я снова сдержанно кивнула, но ничего не сказала, ожидая, что же последует за представлением.

– Видите ли, – снова заговорила Антонина Нетрусова, – я хотела побеседовать с вами о тете.

– Неужели? – переспросила я. – И чем же я могу быть вам полезна?

– На самом деле очень даже можете! Понимаете, я ведь ее единственная родственница – ну, разумеется, еще мои дети и внуки, – поэтому меня не может не беспокоить то, в каких условиях живет моя тетя. Это же просто ужас какой-то!

– Очень хорошо, что вы сами об этом заговорили, – перебила я племянницу Галины Васильевны. – И ей, и Светлане очень пригодилась бы любая помощь с вашей стороны. На лекарства уходит много денег, кроме того, необходима восстановительная физиотерапия, а это означает, что вашу тетю надо возить в поликлинику, ведь она неходячая…

– Да-да, – закивала Нетрусова, но по ее виду было заметно, что мои слова ее раздражают, потому, очевидно, что не имеют ничего общего с ее намерениями. – Но самое главное – это квартира. Тетя не понимает, что стоит ей умереть, как квартирные мошенники тут же заставят Светлану переписать жилплощадь на них, а саму ее ушлют в какую-нибудь тмутаракань – и ищи ветра в поле! А ведь вы врач, Агния, и должны понимать, что тетя, в ее теперешнем состоянии, вряд ли протянет долго.

– Подпись Светланы вряд ли будет иметь законную силу, – ответила на эту тираду я, – ведь, насколько я знаю, Галина Васильевна оформила признание дочери недееспособной, чтобы получить для нее соответствующие льготы?

– Это так, – кивнула Нетрусова, – но разве на такие вещи кто-то обращает внимание? Пока дело дойдет до суда, квартирку-то уже раз десять продадут и перепродадут, вы ж понимаете!

– А от меня вы чего хотите? – поинтересовалась я без особого энтузиазма.

– Вы, Агния, явно имеете большое влияние на мою тетю, – выдавив из себя улыбку, пояснила Антонина. – Она прислушивается к вашему мнению, уважает вас… Вот если бы вы – как-нибудь поделикатнее, разумеется! – постарались убедить ее в том, что необходимо написать завещание в мою пользу и передать опекунство над Светланой мне или, скажем, моему сыну Лене, а? Тогда и квартира, и Света были бы в полной безопасности, случись что с тетей. А я непременно отблагодарю вас, не сомневайтесь, – и она полезла в сумочку. Не дожидаясь, пока она вытащит оттуда что бы то ни было, я сказала:

– Извините, Антонина Петровна, но я не собираюсь ничем таким заниматься! Ваша тетя – взрослый, вполне разумный человек, и она вольна поступать так, как ей хочется. Не сомневаюсь, что она тоже задумывалась над судьбой своей дочери после собственной смерти, и сделает все, чтобы обезопасить Светлану. Я бы на вашем месте не вмешивалась.

Дружелюбное выражение, явно не свойственное Нетрусовой, мгновенно улетучилось с ее худого, костистого, как у щуки, лица. Тонкие губы сжались в ниточку, отчего морщины вокруг рта сложились в гармошку, а бесцветные брови практически сошлись на переносице.

– Не вам учить меня жить! – проговорила она сквозь зубы.

– Да она сама на квартирку нацелилась, что, не видишь? – впервые за все время вмешался в разговор здоровый и рыхлый Леня, в сердцах отбрасывая недокуренную сигарету. – Думает, раз уколы колет, то старуху уломает в два счета?!

Я хотела выразить свое возмущение, но Куся меня опередила. Очевидно, почувствовав, что беседа изменила тональность и на меня повысили голос, она, слегка наклонившись вперед и натянув поводок, сказала: «Гав!!!» Собака сделала это без злобы, интеллигентно, но Нетрусовы поняли ее правильно и не стали искушать судьбу. Бормоча себе что-то под нос, Антонина попятилась. Леонид последовал ее примеру, но напоследок все же обернулся, чтобы процедить:

– Думаешь, самая умная? Не видать тебе теткиной квартиры как своих ушей!

Этот разговор меня расстроил. Делая Галине Васильевне очередной укол, я все размышляла, стоит ли рассказывать ей о стычке с ее родственниками. Решила все же этого не делать – зачем зря волновать старую женщину? Только я никак не могла перестать думать о том, как права она, не желая выполнять требование своей племянницы в отношении собственной жилплощади: такому человеку нельзя доверять!

До трех часов дня я переделала много домашних дел, на которые у меня обычно хронически не хватает времени. Мама отправилась за продуктами, а я постирала, погладила рубашки и брюки Дэна, приготовила борщ и гречку с мясом и луком, его любимые блюда. Так что, когда сын пришел из школы, то очень удивился, увидев меня за работой. Обычно после ночного дежурства я долго отсыпаюсь, только после обеда ко мне вновь возвращается жизнь.

Однако ни работа по дому, ни позирование для Дэна (на котором он все-таки настоял, хотя я надеялась на его забывчивость!) не могли отвлечь меня от мысли о деньгах. День ежемесячной выплаты долга неумолимо приближался, а у меня в наличии было всего семьдесят процентов суммы. Конечно, я могла бы рассказать обо всем маме, ведь она откладывает пенсию, но она пришла бы в ужас и потеряла покой и сон, а этого мне совершенно не хотелось.

Звонок Роберта прозвучал совершенно неожиданно. Только увидев на мобильном его номер, я вспомнила о нашей договоренности.

– Ты что, мать, забыла? – Голос его звучал недовольно, как у маленького мальчика, которого отец обещал взять на футбол, но обещания не сдержал. – У меня шампанское греется!

– Да нет, не забыла, конечно, – соврала я. – Просто недавно проснулась, а потом дел оказалось много…

– Оправдания не принимаются! – заявил Роберт тем безапелляционным тоном, который частенько применял к пациентам. – Собирайся и дуй сюда – срочно!

Когда я дала отбой и обернулась, то увидела, что Дэн стоит в дверях, подпирая плечом дверной косяк. На лице его было странное выражение.

– Это он, да?

Дэн знал про нас с Робертом, даже видел его несколько раз, но почему-то Роберт моему сыну страшно не нравился. Сначала я думала, что это – обычная ревность, ведь он прекрасно помнил отца. Но потом стала постепенно понимать, что дело не в этом: что-то в Роберте Дэна не устраивало, однако он упорно отказывался объяснить мне свою позицию. Да я особенно и не настаивала – какой смысл? Замуж за Роберта я определенно не собираюсь, так зачем, спрашивается, понапрасну воду мутить? И еще: Дэн никогда не называл Роберта по имени: «он» – и все. Поэтому я только кивнула в ответ на его вопрос.

– Значит, уходишь?

Я снова почувствовала себя виноватой, как тогда, когда сын был еще совсем маленьким, а мне приходилось пахать, как колхозной кобыле, потому что у Славки в очередной раз не ладилось с «бизнесом» и мы сидели без денег, если не считать маминой зарплаты, на которую прожить не представлялось возможным. Тогда я почти не бывала дома, а если уходила, когда Данька уже не спал или еще не спал, то он всегда стоял в дверях в своей пижаме, такой маленький и потерянный, с печальным выражением на ангельском личике, и смотрел на меня огромными синими глазами. Он никогда не просил меня остаться, не уходить на работу, но от этого я только еще больше ощущала свою вину.

– Я ненадолго, – оправдываясь, пообещала я.

– Ну да, конечно, – вздохнул Дэн и, пожав плечами, повернулся ко мне спиной и вышел.

Как ни странно, в тот день встречаться с Робертом мне совершенно не хотелось. Обычно наши с ним занятия любовью приносили мне радость, но сегодня – другое дело. Что-то изменилось, но я еще не могла даже себе объяснить, что именно. Просто ноги не несли меня в сторону его дома, и все тут!

Роберт и в самом деле подготовился: в чем-чем, а в жадности его упрекнуть невозможно. На столе стоял роскошный букет махровых лилий, который явно предназначался мне, ведь Роберт знает, что лилии – мои любимые цветы. Кроме того, в ведерке со льдом томилось шампанское – не то, что лежит на полках любого универсама, а один из элитных сортов, купленный в специализированном магазине. Правда, я думаю, Роберту не пришлось самому беспокоиться насчет выпивки: пациенты регулярно доставляют ему подношения, и это в основном дорогой алкоголь. Рядом стояла бутылка «Джонни Уокера», потому что сам Роберт не пил ни шампанского, ни других вин. Там же, на столе, я обнаружила свой любимый торт «Прага», вазу с отборными фруктами и кучу всякой еды.

Мне пришлось выпить два бокала шампанского, прежде чем я почувствовала в себе силы лечь с Робертом в постель – неслыханное дело! И он, конечно же, сразу почувствовал неладное.

– Что с тобой сегодня? – спросил Роберт, когда я не испытала обычного оргазма. Он выглядел разочарованным, даже встревоженным: как правило, ему не требовалось особых усилий, чтобы доставить мне удовольствие.

– Ничего, – солгала я. – Просто устала на дежурстве.

– Ты слишком часто дежуришь по ночам, – сказал он, перекатываясь на другую сторону огромной дубовой кровати и зажигая сигарету. – Пора с этим завязывать.

– Ага, – вздохнула я. – Пора.

Я всегда думала о том, что же произойдет, когда Роберт мною пресытится. Мне даже в голову не приходило, что я первая стану тяготиться этими отношениями! Я чувствовала себя очень странно, непривычно, словно, ложась спать в приемном отделении, была одним человеком, а проснулась совершенно другим.

– Чем у тебя голова занята? – спросил Роберт, выпуская в белоснежный потолок колечки сизого дыма. – Беспокоишься из-за долга? Хочешь, одолжу тебе денег?

– Спасибо, справлюсь, – ответила я.

– Вот в этом ты вся – сама, сама… Мы ведь не чужие люди, верно? Так почему же ты отказываешься принимать от меня помощь?

Потому, глупый ты человек, что тогда я бы чувствовала себя проституткой, принимающей плату от клиента! Разумеется, говорить этого вслух я не собиралась, но Роберт не отставал: он отличался невероятной дотошностью, когда хотел получить интересующую его информацию. Поэтому мне пришлось сказать:

– Дело в моей соседке…

– Неужели? В какой именно?

В его голосе прозвучала легкая насмешка. Роберт знал, что я стараюсь со всеми поддерживать добрососедские отношения. Люди, живущие рядом, часто обращаются ко мне с различными просьбами, как к врачу, и я обычно не отказываю. Роберт всегда посмеивается надо мной, говоря: «Ты, мать, будто в деревне живешь! Это там обычно три главных человека – председатель, агроном и доктор, и все к ним бегут со своими проблемами!»

– В Голубевой, Галине Васильевне, – тем не менее ответила я.

– Это которая парализованная после инсульта?

Я никак не ожидала такого: оказывается, Роберт помнит все, что я ему рассказываю, – даже то, что не считает таким уж важным!

– Да, – кивнула я, оправившись от изумления. – У нее сейчас большие проблемы.

– Еще бы! – согласился он. – У нее ведь и дочка, по-моему, какая-то… тронутая, да?

– Что ж, можно и так сказать. Знаешь, Голубевы – очень одинокие и несчастные люди, им абсолютно некому помочь. А сейчас еще родичи, которым наплевать и на мать, и на дочь, открыли сезон охоты на их жилплощадь, представляешь?

– Ты бы не вмешивалась, мать, – покачал головой Роберт. – Они сами разберутся. А не разберутся – тоже не твоя печаль: у тебя что, своих проблем мало? Долг вот висит, муженек в бегах, сына поднимать надо – тебе ли лезть в чужие дела?

Как всегда, Роберт категоричен. Что ж, он никогда не страдал сентиментальностью, я это знала. Может, зря я вообще ему об этом рассказала? С другой стороны, мне просто необходимо с кем-то поделиться. Вот у Славки, несмотря на все его недостатки, имелось одно очень важное качество: он всегда был хорошим слушателем и мог в случае чего дать полезный совет. Если бы так же хорошо он умел разбираться с собственными делами! С другой стороны, Роберт, возможно, не так уж и не прав: я и в самом деле нахожусь в тяжелой ситуации – может, не такой безвыходной, как Голубевы, но все же достаточно серьезной, чтобы беспокоиться больше о себе самой и собственной семье, нежели о посторонних людях.

– А как тебе Шилов? – неожиданно спросил Роберт.

– Шилов?

– Ну, как он – вообще?

– Да ничего вроде бы, – пожала я плечами. – Мы с ним оперировали вместе. Два раза.

– Два? – удивился Роберт. – Это когда же ты второй раз успела, скажи на милость?

– Да сегодня ночью. Бомжа привезли, а ругался он, как…

– Значит, Шилов сегодня дежурил? – присвистнул Роберт. – Я думал, он кого-то вместо себя подсунет.

Сам-то Роберт так и поступал, особенно пока исполнял обязанности заведующего: за него дежурили ординаторы или Гоша.

– Хорошая у него фамилия, правильная, – продолжал Роберт, раздраженно стряхивая пепел от сигареты в хрустальный бокал. – Настоящее шило в заднице!

– За что ты так его не любишь? – поинтересовалась я, хотя ответ был кристально ясен: за то, что он перешел Роберту дорогу и похоронил все его далекоидущие планы.

– Пришел, понимаешь, и тут же начал свои порядки наводить. Ты заметила, что он табличку с двери снял?

– Это по поводу того, что «врачи цветами не закусывают»?

– Помешала ему, мать его, табличка! – разгорячился Роберт. – Шесть лет там висела, никто слова не сказал, а этот правдолюбец хренов… Чистоплюй!

– Да ладно тебе, – успокаивающим тоном произнесла я. – Табличка и в самом деле не очень приличного содержания была, вымогательством попахивала.

– И ты туда же! – возмутился Роберт. – А ведь не думала так и не подумала бы, если б не Шилов! А Пашку за что он отчихвостил, скажи на милость?

– Кстати, насчет Павла, – поддакнула я, – видела тут давеча, как он из шиловского кабинета выскочил на всех парах. Что произошло?

– Да ничего особенного! Пашка сделал одной пациентке инъекцию синовиальной жидкости в коленный сустав, взял, как положено, пятьсот рублей – по таксе, так Шилов каким-то образом об этом прознал и закатил такую трепку – мама не горюй! Дескать, у нас муниципальная больница, пациенты приходят по страховым полисам, значит, все для них должно быть бесплатно. А Пашка, дурачок, возьми да и ляпни, что колол «Ферматрон»! А Шилов: «Откуда «Ферматрон», у нас его на складе нет, почему не «Нолтрекс»?..»

– А какая разница-то? – не поняла я.

– Темнота! «Ферматрон» стоит три тысячи ампула, а «Нолтрекс» – полторы. У нас в отделении он, конечно, имеется, но в небольшом количестве, поэтому мы всегда говорим пациентам, чтобы покупали сами, причем лучше – «Ферматрон».

– А почему лучше?

– Так дороже ведь! – удивился моей тупости Роберт. – По качеству они практически не отличаются, только производители разные. Мы все равно всем колем наш собственный «Нолтрекс», а тот «Ферматрон», что остается, можно потом загнать другим пациентам по трехе. Сечешь? Те, кто может, платят. Ну а те, у кого вовсе нет бабла, конечно, получают тот же «Нолтрекс», но бесплатно. Разницы никакой, пациент доволен, врач тоже.

– Так вы что же, перепродаете эту синовиальную жидкость?

Роберт посмотрел на меня, как родители порой смотрят на непослушных, но все равно любимых детей.

– Да ты что, мать, вчера родилась? – спросил он. – Всяк крутится, как может! Вреда от этого никому, уж поверь мне, как специалисту, а бабок можно немного срубить.

– И Шилов об этом узнал?

– Пока он еще, похоже, не просек, что к чему, – задумчиво произнес Роберт. – Пашка, дурак, язык за зубами держать не умеет! А Шилов, гнида, заставил парня вернуть этой тетке деньги за инъекцию и извиниться, представляешь? Парень работает как вол, целыми днями в больнице, а эта сволочь не дает ему подработать! Да ты бы видела эту бабу, мать честная: на каждом пальце по кольцу с брильянтом, дочка к ней шастает – вся в норке, между прочим, и платиновыми цепями обвешана, что твой рокер! Для нее эти пять сотен, как для Пашки пять рублей, она и не заметит, а Шилову больше всех надо! Ему-то что, у него папаша шишкастый в Москве небось сыночку отваливает прибавку к зарплате ежемесячно, да и зарплата завская – тоже ничего себе, а мои ребята что, должны задарма трудиться? Мы же бедных не обираем, верно? Только с тех снимаем, у кого бабло водится.

Я подумала, что бедного не больно-то и обдерешь, что с него взять? Нет, Шилов все-таки молодец! Правда, если он продолжит в таком духе, то долго здесь не продержится. Он что, в одиночку решил с системой бороться?

После этого разговора мне стало противно, словно я проглотила улитку вместе с ракушкой. Ведь я каждый раз после совместной операции принимаю от Роберта конвертик, в котором то тысяча, то три – пациентская «благодарность», как он это называет. Да, люди дают деньги, потому что думают, что врач из-за этого получше потрудится, отнесется более внимательно, что ли. На самом деле этого не происходит. Со всеми обращаются одинаково, по-другому и нельзя, ведь на кону жизнь и смерть, здоровье и болезнь. Роберт прав, вреда мы не причиняем, но ведь существует еще и моральный аспект, о котором я стараюсь не думать. Если начну задумываться, то выплата долга кредиторам окажется такой же недостижимой мечтой, как собственная вилла на Боро-Боро.

Однако после всего сказанного я больше не могла оставаться наедине с Робертом и засобиралась.

– Погоди, а поесть? – изумился Роберт. – Я что, зря все это приволок?

– Прости, – пробормотала я, натягивая колготки, – Дэну обещала пораньше вернуться, да и мама, наверное, волнуется…

– Это что за детский сад? «Мама волнуется…» Тебе сколько лет?

Мне тридцать восемь. Мой статус не вполне ясен – то ли замужем, то ли уже нет. Есть мать и взрослый сын, полностью зависящие от меня. Есть долг в пять миллионов рублей, который надо отдавать, а иначе последствия могут оказаться плачевными. Я – ханжа и лицемерка, строящая из себя спасителя человечества, готовая повернуться спиной к старухе, чья жизнь невыносима и полна проблем, и к любовнику, потому что он честно признает то, что я отказываюсь признать.

– Прости, – еще раз повторила я и вышла в коридор.

Роберт за мной не пошел.

* * *

Будильник прозвенел, как всегда, не вовремя: я видела такой чудесный сон! Я лежала на песчаном берегу. Ноги мои омывала зеленая волна, а волосы трепал теплый южный ветер. Вокруг росли пальмы, тянуло запахом азалий, а небо было чистое, как на некоторых картинах Айвазовского… Выходные позади!

Еще не открывая глаз, я почувствовала приятный запах, доносящийся, очевидно, из кухни. Неужели мама с утра пораньше сподобилась заделать пироги?

– С добрым утром! – пропел Дэн, вваливаясь в мою комнату в одних спортивных брюках. – И с днем рождения!

Черт! Надо же, забыла! Хотя с тех пор, как мне стукнуло двадцать девять, я перестала радоваться дням рождения, ведь они прибавляли лет и убавляли надежд.

– Держи свой подарок, – сказал Дэн, плюхаясь на кровать рядом со мной и протягивая мне плоскую атласную коробочку. Я была заинтригована. Что может подарить ребенок, который сам еще не начал зарабатывать? С Дэном все просто: он обычно дарил мне свои рисунки, а в последнее время начал дарить картины. Я вешала их в комнатах и любовалась. Но это – что-то новенькое.

Я открыла коробочку и ахнула: внутри оказался золотой браслет изысканного плетения со свисающей маленькой изумрудной каплей.

– Откуда это? – потребовала я объяснений. – Где взял деньги?

– Ограбил директора водокачки, – со вздохом ответил Дэн. – Ма, ну ты что? Неужели ты думаешь, что я стал бы дарить тебе вещь сомнительного происхождения?

– Но, Дэн, это же чертова уйма денег! – воскликнула я. – Бабушка не могла тебе дать…

– Конечно нет! Я сам заработал, понимаешь? Сам!

– Ничего не понимаю! – не унималась я. – И где же ты, с позволения сказать, заработал? Чем?

– Разумеется, проституцией, ма! Знаешь, сколько сейчас…

Увидев выражение моего лица, он осекся и сказал:

– Ладно. Картину продал. Прикинь, один дурачок мне за нее десять тысяч отвалил!

– За картину?

Я прямо почувствовала, как стало легче дышать.

– Ты продал картину – свою первую картину – и ничего мне не сказал?

– Если бы я сказал, то сюрприза бы не получилось! – резонно возразил сын.

– Бабушка в курсе?

– А то!

– А что за картина?

– Да пейзаж, тот, «В тумане», помнишь?

Я прекрасно помнила. На берегу – маленький рыбацкий домик. Рядом сушится сеть. Неподалеку качается на волнах старая лодка. Серое море, почти сливающееся с тяжелым северным небом, и длинная песчаная коса, уходящая в туман.

– Это Ромка устроил, – продолжал рассказывать Дэн. – Я сказал ему, что мне нужны деньги тебе на подарок, а он предложил продать какую-нибудь картину. Я не знал, как это сделать, а он разместил копию в Интернете, и нашелся, представляешь, мужик, которому она приглянулась. Я к нему съездил, показал, он тут же дал денег. Но это еще не все.

– Что еще? – насторожилась я, заметив его заговорщицкое выражение лица.

– Он мне еще две картины заказал! – выпалил Дэн и подпрыгнул на пружинах кровати. – У него, оказывается, собственный рыбный ресторан, и он хотел что-то в морском стиле. Вешать копии известных художников – избито и неоригинально, вот он и решил меня взять в оборот. А я что, я не против, только страшновато немного: я ведь под заказ еще ничего не делал, вдруг не получится?

– Надеюсь, ты аванс не взял? – подозрительно спросила я.

– Он хотел дать, но я отказался, – ответил Дэн. – Сказал, что могу и подвести.

– Правильно сделал! – сказала я и, потянувшись к нему, крепко обняла. – Ты мой талантливый умница!

– Ну что, ты рада или нет? – спросил Дэн, освобождаясь из моих объятий. – Сын у тебя не уголовник. Сын у тебя – гений!

– Только не зазнавайся, Ван Гог! – рассмеялась я.

– Ну уж нет, только не Ван Гог! – замахал руками Дэн. – Я хочу сохранить уши в целости!

В этот момент, навалившись на дверь всем своим весом и тем самым заставив ее с шумом распахнуться, в комнату влетела Куся. Она не может вынести веселого шума, когда сама не является участницей веселья, а потому обязательно должна присутствовать.

Такого счастливого утра я припомнить не могла.

Перед работой предстояло еще заскочить к Галине Васильевне, чтобы сделать укол. Выходя из лифта, я столкнулась с невысоким полным мужчиной средних лет в дорогих очках, который, как мне показалось, вышел из дверей квартиры Голубевых. Возможно, я ошиблась, но, проходя мимо меня, этот человек как-то странно на меня посмотрел, словно оценивая. От его тяжелого, внимательного взгляда у меня мурашки пробежали по спине!

Если он выходил от Голубевых, то кто это может быть? Еще один претендент на квартиру? Интересные дела: сто лет мать и дочь были никому не нужны, а теперь вдруг целый легион родичей осаждает их в надежде заполучить жилплощадь!

Однако, возможно, мои тревоги напрасны и этот человек выходил вовсе не от них? Ну что из того, что мне не понравился его взгляд?

* * *

Роза Васильева оперировалась как раз в этот день. Когда я спустилась в операционную, Роберт, Гоша и Павел уже были там, как и Люда, которая часто работала с Робертом. Пациентка была под действием успокоительного. Я помнила о ее неуверенности в отношении операции и готовилась к тому, чтобы подбодрить ее, но этого даже не потребовалось: она сонно улыбнулась мне и сказала:

– Вот видите, я не боюсь, и все благодаря вам.

– И не надо бояться, – улыбнулась я. – Пара часов – и вы с новой ногой!

И я начала по каплям вводить наркоз.

Все прошло хорошо. Пациентка нормально перенесла операцию и уже к концу ее постепенно начала приходить в себя.

Роберт подловил меня в лифте. Я направлялась к себе в отделение, но, не успели двери закрыться, как чья-то ладонь просунулась между ними, и Роберт вошел внутрь.

– Ты с ума сошел! – пробормотала я, когда его рука скользнула мне под халат. – Сейчас мы приедем!

– В твоем «подземелье» темно, как в норе у крота, – тяжело дыша, сказал Роберт. – Никто ничего не заметит.

Это была чистая правда. Отделение анестезиологии и реанимации располагается в помещении как раз над операционными, которые, в свою очередь, находятся в подвале. И там действительно всегда темнее, чем в других отделениях. Рука Роберта нащупала мою грудь и принялась гладить и сжимать ее так, что я не могла оставаться равнодушной, как ни старалась. Я понимала, что происходит: раньше я всегда легко и охотно отзывалась на ласки Роберта, но вчера что-то случилось – что-то, чего он никак не мог взять в толк. И теперь он пытался самоутвердиться, заставить меня кусать губы и кричать от восторга, и ему это почти удалось. Только вот вопить я все же не собиралась, потому что, застукай нас кто-нибудь, это выглядело бы по меньшей мере не совсем эстетично. Странно, как порой тело подводит нас. Умом понимаешь, что не хочешь, чтобы оно реагировало на прикосновения, но никак не можешь контролировать спонтанные реакции. Я всегда испытывала к Роберту чисто физическое влечение, и поэтому сейчас, когда мое тело снова получало привычное стимулирование, не могла оставаться безучастной.

– Почему ты вчера убежала, а? – спросил Роберт, пытаясь засунуть палец мне в трусики. Это оказалось непросто из-за плотных колготок, сильно стягивающих меня в талии. Голос его звучал обиженно, словно у него в песочнице отобрали любимую игрушку.

– Я же тебе объяснила, – с трудом восстанавливая дыхание, ответила я. – Отпусти меня, пожалуйста, а то, не ровен час, кто-нибудь пройдет мимо…

– Давай найдем укромный уголок, – предложил Роберт, не обращая внимания на мою просьбу.

– В реанимации?! Ты спятил!

Но он уже тащил меня по коридору в сторону бесчисленных дверей.

– Агния Кирилловна! – услышала я знакомый голос и поняла, что никогда в жизни еще не была так рада видеть нашу заведующую отделением.

– Елена Георгиевна! – отозвалась я и двинулась к ней, на ходу одергивая халат и надеясь, что полутьма коридора скроет от Охлопковой истинное положение вещей. Роберт благоразумно вжался в стену, и заведующая никак не могла увидеть его с того места, где стояла.

– Что с вами? – спросила она, приподнимая очки и внимательно разглядывая меня. – Вы выглядите какой-то… взъерошенной! Кстати, вам ведь, если не ошибаюсь, в другую сторону?

– Да, мне просто показалось…

– Что показалось?

– Какой-то шум послышался в той части коридора, – выпалила я первое, что пришло мне в голову.

Елена Георгиевна снова водрузила очки на нос и взглянула в том направлении.

– Там никого нет, – покачала она головой. – Это все нервы, моя милая.

– Наверное, вы правы, – поспешила согласиться я, молясь о том, чтобы заведующей не взбрело в голову все же проверить.

– Поторопитесь, – предупредила она. – У вас ведь операция через десять минут, если не ошибаюсь?

И Роберт еще собирался заниматься любовью!

К концу дня голова и ноги у меня гудели. Оставалось только одно дело, которое я больше всего не люблю в своей работе, – заполнение документов. На столе их скопилось уже немалое количество, и нужно было покончить с этим сегодня или никогда. Когда я, наконец, подняла голову от бумажек, часы показывали половину девятого вечера.

Подхватив сумку, я погасила свет в ординаторской и поспешила в раздевалку. Там было безлюдно: часы посещения больных закончились, на вешалках остались только вещи дежурных или припозднившихся врачей и медсестер, возможно, еще студентов-медиков, которые оставались допоздна, чтобы закончить домашнее задание.

– Засиделись?

Я обернулась и увидела Шилова, который подошел следом.

– Вы тоже, – парировала я.

– Я – другое дело: начальство должно отрабатывать свою зарплату. А вас неужели дома никто не ждет?

– Ну почему же, – оскорбилась я. – Мама. И сын.

– У вас есть сын?

Шилов выглядел удивленным.

– А у вас дети есть? – поинтересовалась я, пока он помогал мне одеться, и почувствовала, как на мгновение его руки застыли в воздухе. В следующую секунду он уже опустил шубу мне на плечи.

– Нет, – ответил он. – Детей у меня нет.

«Странно, – подумала я, – что у него нет детей. Сколько же Шилову лет? Сорок? Он, несомненно, выглядит моложе, но находится в том возрасте, когда мужчины уже являются отцами подростков. Девчонки вроде бы говорили, что он женат…»

– Вы на машине? – спросил он, прервав мои размышления.

– У меня нет машины, – покачала я головой. – Никогда не могла представить себя за рулем.

– Это дело практики. Давайте я вас подвезу. Вам куда?

– На Гражданку. Нам по пути?

– Нет, – ответил он. – Но это не имеет значения: раз предложил, значит, должен выполнять.

– Вы мне ничего не должны, Олег Валентинович, – сказала я, чувствуя, что садиться с ним в одну машину будет с моей стороны страшной ошибкой. Только теперь, стоя так близко к Шилову, я начала понимать, что именно произошло со мной вчера у Роберта. Дело вовсе не в его признании, ведь я всегда знала о том, что мой любовник не брезгует небольшими махинациями. Я мирилась с этим, во-первых, потому что он все-таки отличный хирург и, уверена, огромное количество людей вспоминают его с благодарностью, а во-вторых, потому что и сама вовсе не чиста, как первый снег. Дело не в Роберте, а в Шилове: с тех пор как он поднял меня на ноги на скользкой дорожке к больнице, я никак не могла выкинуть его из головы. Я вспоминала его глаза, его волосы, его зубы, а также голос, когда он увлеченно рассказывал мне об индийских рагах!

– Наверное, я неправильно выразился, – сказал он, неверно истолковав мое молчание и решив, что я могла обидеться. – Я действительно хочу вас подвезти, Агния Кирилловна. Ну же, соглашайтесь!

У него темно-синяя «Шкода Октавия». Салон оказался уютным, сиденья – тоже синего цвета. И пахло внутри сосной, а не той жуткой жидкостью для мыться окон, которую использовал Роберт: после получаса, проведенного в его машине, у меня всегда возникали проблемы с дыханием и начинали слезиться глаза.

Некоторое время мы ехали молча, и оба чувствовали себя довольно неловко. Наконец, Шилов решился нарушить тишину.

– Откройте бардачок, – попросил он.

Я повиновалась.

– Там лежит диск, наверху.

Так оно и было.

– Достать? – спросила я.

– Да. Честно говоря, это вам.

– Мне?

– Это раги. Мне показалось, что они вам понравились, хотя, возможно, я и ошибся.

– Вы не ошиблись, – ответила я, беря диск. – Спасибо, я обязательно послушаю. Но отказаться от мяса не обещаю, – быстро добавила, чтобы разрушить атмосферу, грозившую стать уж слишком романтичной.

– Не волнуйтесь, я вовсе не пытаюсь обратить вас в свою веру, – улыбнулся он, глядя не на меня, а на дорогу.

Я, не отрываясь, смотрела на его руки – большие, с длинными сильными пальцами. Они и не могли быть другими, ведь работа у Шилова довольно тяжелая физически, но меня эти руки привлекали не поэтому: на правом безымянном пальце не было обручального кольца.

«Хватит себя обманывать! – тут же зашептал мой внутренний голос. – Он не для тебя – с твоими-то проблемами!»

– Здесь направо или налево? – спросил Шилов.

Все время, пока я шла от машины до подъезда и поднималась на лифте, размышляла над тем, ждал ли он от меня приглашения зайти «на чашечку чая»? Вряд ли, ведь я сказала, что живу не одна. Тем не менее этот вопрос мучил меня, но ровно до тех пор, пока, повернув ключ в замке, я не распахнула дверь в прихожую. В глаза мне ударил яркий свет, сильно контрастировавший с полутьмой на лестничной клетке, и громкий вопль нескольких голосов одновременно «С днем рождения!» практически оглушил меня. В прихожей стояли мама с Дэном в окружении двух моих подруг, Ларисы и Полины (последняя пришла с мужем), и соседки, с которой тесно общалась мама. Все они были при полном параде, а Дэн держал в руках только что откупоренную бутылку с шампанским.

Честно говоря, гостей я не приглашала, но даже не представляла, что буду так рада их увидеть! С Лариской и Полиной мы вместе заканчивали Первый мед. Полине повезло: сразу после института она вышла замуж за нашего однокурсника Мишу Горлова, и они вместе уехали работать в Йемен. По возвращении Мишка получил хорошую должность в Комитете по здравоохранению, а Полина устроилась в частную клинику пластической хирургии – одну из первых, начавших тогда появляться в России. Полина была человеком занятым, да и жила она на другом конце города, потому виделись мы крайне редко. Зато Лариска забегала частенько – пожаловаться на жизнь или рассказать об очередном мужчине, появившемся на ее горизонте.

– Я видела тебя в окно, – шепнула мне на ухо Лариска, крепко обнимая. – Но это ведь не машина Роберта, да? Ты говорила, у него «мерин»?

Ну и глазастая же Лариска, однако: и как это она сумела в сумерках различить марку автомобиля, глядя на него с третьего этажа?!

– Нет, это не машина Роберта, – улыбнулась я и слегка отстранилась, не намереваясь продолжать этот разговор. Но я уже забыла, какой настырной может быть Лариска, когда ее что-то сильно заинтригует.

– Нет, дорогуша, давай уж, колись! – потребовала она, ткнув меня локтем в бок.

От исповеди, которой ожидала подруга, меня спасла мама, очень вовремя пригласив всех к столу. Зная Лариску, я понимала, что просто так мне не отделаться. После того как все разошлись, она напросилась помочь с мытьем посуды.

– Так что там у тебя случилось с Робертом, и кто тот таинственный незнакомец, доставивший тебя домой? – требовательно произнесла Лариса, усаживаясь на стул.

– Ты, кажется, собиралась помогать? – спросила я без особой надежды.

Подруга демонстративно положила полотенце на стол и подперла голову руками. Ее острые плечи при этом приподнялись, придавая Лариске сходство с нахохлившейся цаплей.

– С Робертом все в порядке, – вздохнула я, сообразив, что она не уйдет, не получив ответов на интересующие ее вопросы. – То есть не совсем: кажется, все кончено.

– Да ты что?! – всплеснула руками Лариска. – Этот подонок тебя бросил?

– Нет, что ты! Это я…

– Ты… бросила… Роберта?..

– Ну, еще не окончательно…

– Ради того мужика – на «Октавии»? – не дослушав, выпалила догадливая подруга. – А он кто? Тоже врач?

– Слушай, он – никто. То есть он, конечно, кто, но у нас с ним ничего нет и быть не может.

– Это почему же? Он что, «голубой»?

Лариска искренне считала: единственное, что может препятствовать возникновению отношений между мужчиной и женщиной, это «неправильная» сексуальная ориентация.

– Ну же, рассказывай!

– А что тут рассказывать? Ты забыла, что я все еще официально замужем?

– Это только из-за твоей лени. Или из-за Дэна. Или… Не знаю почему! Кстати, что мешает тебе развестись?

И тут ее глаза округлились.

– Агния, детка, ты что – до сих пор ждешь возвращения Славки? – пробормотала она. – Ты же не можешь быть такой… дурой?!

– Никого я не жду, – возразила я. – Хотя вообще-то было бы неплохо, если бы он вернулся с деньгами и освободил меня от проблем, которые сам же и создал!

– Тебе еще много отдавать? – сочувственно поинтересовалась Лариска.

– Ты даже не представляешь, – отмахнулась я.

– Слушай, а давай я тебе одолжу? – предложила подруга. – Сколько надо?

– Ларис, поверь мне, у тебя столько нет. Ничего, как-нибудь справлюсь.

– А этот твой, новый, не может…

– Нет! – прервала я ее предположение. – Зачем я ему, Лариска? С моими проблемами, с мужем, с Дэном… и с долгом? Кроме того, он женат.

– Да бог с ней, с женой! Это он тебе браслетик подарил?

– Нет, дуреха, это подарок Дэна.

Лариса погрустнела, не разжившись сенсацией.

– Все-таки твой Славка – настоящая сволочь! – произнесла она с чувством.

– Он не сволочь, – покачала я головой, вытирая полотенцем последнюю тарелку. – Просто бизнесмен из него никакой, и еще он никогда не умел находить нужных людей, а связывался со всякими подонками, наживая себе неприятности.

– Себе-то ладно, но ты при чем? А Дэн? Славка же должен был понимать, что его исчезновение ничего не решит, а долг повесят на семью?

– Может, он думал, что они отстанут? – предположила я. – С другой стороны, я даже не знаю, жив ли он, Ларис. Вдруг они его?..

– Да типун тебе на язык! – замахала руками подруга. – Если б так, они вряд ли стали бы тебя доставать, ведь ты всегда можешь отправиться в милицию и сдать их!

– А ты думаешь, я не ходила?

– Ходила?! И что?

– А ничего, – вздохнула я. – Там сказали, что пока ничего не случилось, они ничем не могут помочь. Приходите, говорят, когда шантажисты осуществят свои угрозы. Я говорю, что поздно будет, а они свое – ничем не можем помочь.

– Вот гады!

Мы еще немного поговорили, но время близилось к полуночи, и Лариске пора было бежать: дома оставались двое детей десяти и семи лет, с которыми согласилась посидеть ее младшая сестра.

Я немного завидовала Лариске – из-за ее легкого характера и привычки ничего не принимать близко к сердцу. Я не хочу сказать, что она очень легкомысленная, но, пожалуй, немного ветреная. Ее дочери – от разных мужей, славные девчонки, относящиеся к матери скорее как к непутевой подруге. В их доме перебывало множество «дядей», которых Лариса просила дочек называть «папами», что они и делали – не потому, что были послушными, а от того, что жалели мать и не хотели ее расстраивать. Я сама никогда не могла запомнить имена этих парней, потому что они менялись слишком часто. Но кто мог обвинять Лариску в том, что она хочет устроить свою личную жизнь и найти отца детям? Она вкалывала в трех стоматологических клиниках, чтобы обеспечить семью, и разве не вправе была рассчитывать, что найдется хороший человек, который разделит с ней не только радости семейной жизни, но и ее заботы?

Проводив Ларису, я приняла душ и нырнула под пуховое одеяло. Нацепив наушники, вставила в плеер диск, подаренный Шиловым, и уютно устроилась, приготовившись как следует расслабиться. Из наушников полились монотонные, странные звуки, уносящие меня куда-то, где не было никаких проблем, а была одна сплошная нирвана.

* * *

Сегодня мне не нужно было в ортопедию. Это хорошо, потому что мне не хотелось встречаться с Робертом после того, что произошло вчера. Он, признаться, даже слегка напугал меня своим напором. Я не хотела повторения.

Утром я мельком видела Шилова. Он выходил из кабинета заведующей нашим отделением, но шел в противоположную от меня сторону. Интересно, что ему могло здесь понадобиться? Однако заходить к Охлопковой и интересоваться, зачем приходил зав ортопедией, я не стала: с чего бы?

После трех операций я чувствовала себя такой уставшей, что еле дотащилась до ординаторской. Там сидела только Марина Онищенко. Это оказалось неприятным сюрпризом – мы с ней друг друга недолюбливали. Марина считала, что я хожу в любимицах у Охлопковой, и, разумеется, совершенно незаслуженно! Не знаю, почему она так думала. Я же всегда относилась к начальству согласно бессмертным строкам Грибоедова: «Минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь!» Этот подход всегда срабатывал, но Марину переубеждать не имело смысла.

– А, привет! – оживленно, вопреки обыкновению, поздоровалась она. – Слыхала, какую бучу подняли твои ортопеды?

– Что такое? – насторожилась я.

– Так ты не в курсе? – обрадовалась Марина. По ее виду я поняла, что новости нехорошие.

– Не в курсе чего? – тем не менее спросила я.

– Так пациентка померла, которую вчера оперировали.

У меня внутри все опустилось.

– К-какая п-пациентка?

– Ну, фамилии-то я не помню, – пожала плечами Марина. – Ее, естественно, после операции в реанимацию положили, а к вечеру выперли.

– Что значит – выперли? – не поняла я.

– Ну, кому-то реанимационная палата понадобилась. Честно говоря, подробностей не знаю, но сегодня с утра ваш зав прискакал взмыленный, как орловский гнедой, и устроил нашей такой «апокалипсис»…

Слово «апокалипсис» Марина произнесла с неправильным ударением. Она вообще любит новые слова. Когда они ей нравятся, Марина вставляет их в свою речь, причем не всегда к месту.

Недослушав Марину, я развернулась и рванула к Охлопковой. Влетев без стука, я застала ее поливающей цветы. Увидев выражение моего лица, начальница проглотила слова осуждения и сказала:

– Присаживайтесь, Агния Кирилловна: в ногах правды нет.

– Что случилось с пациенткой Васильевой? – выпалила я, даже не подумав послушаться совета Елены Георгиевны.

Охлопкова со вздохом поставила лейку с разбрызгивателем на подоконник и тяжело опустилась в свое глубокое кресло.

– Нет, вы все-таки присядьте, – сказала она. – Пациентка Васильева, к сожалению, скончалась, – бесцветным голосом продолжала Елена Георгиевна. – Это, разумеется, большое несчастье, но оно произошло не в нашем отделении…

– Но вы ее выкинули из реанимации! – воскликнула я, совершенно не заботясь о том, что могу в один миг испортить прекрасные отношения с непосредственной начальницей. Меня переполняли гнев и ужас от того, что произошло. Ведь я непосредственно участвовала в том, чтобы убедить Васильеву сделать операцию. Она сомневалась, раздумывала над тем, стоит ли это делать, не будет ли последствий… Господи, она и подумать не могла, каких именно последствий можно ожидать!

Вопреки моим ожиданиям, Охлопкова не разозлилась.

– Вам нужно успокоиться, Агния, – тихо сказала она, впервые называя меня по имени, без отчества. Несмотря на то что Елена Георгиевна ко мне явно благоволила, она никогда не позволяла себе фамильярности, всегда оставаясь на ступеньку выше всех подчиненных. Никто из нас не мог похвастаться тем, что Охлопкова находится с ним на дружеской ноге. Елена Георгиевна, несмотря на свой не самый пожилой возраст – всего пятьдесят два года, – относилась к начальникам старой закалки. Интеллигентная по натуре, она всегда требовала от персонала корректности и сама следовала собственным правилам, что, как я заметила, редкость для руководящих работников. За это я и уважала Охлопкову: возможно, она и не была гениальным специалистом, но умела работать с людьми и прекрасно справлялась с руководящими функциями. Я знала, что она давно разведена, детей не имеет и всю свою жизнь без остатка посвящает работе.

– Во-первых, – продолжала Елена Георгиевна, – не я выгнала, как вы изволили выразиться, эту женщину из реанимации. Все случилось где-то в одиннадцать вечера, когда в отделении находился только один дежурный врач. Именно этот врач и взял на себя слишком много, приняв решение, что Васильева, в силу своего возраста, хорошего здоровья и приличных послеоперационных показаний, может быть переведена в послеоперационную палату.

– И вы считаете, что это было правильно? – вскинулась я.

– Я не собираюсь обсуждать это со своими сотрудниками, – твердо ответила Охлопоква. Однако, очевидно, решив, что была со мной чересчур резка, добавила: – Я приму меры, чтобы выяснить, считать ли принятое дежурным врачом решение правомочным. С другой стороны, если судить по состоянию больной на момент перевода ее в палату, то оно было вполне удовлетворительным и вряд ли могло повлечь за собой смерть.

– Да, но если бы Васильева осталась в реанимации на ночь, врачи заметили бы изменения в ее состоянии и смогли бы вовремя среагировать! – горько сказала я.

– Возможно, вы правы, – вздохнула Елена Георгиевна. – Хотя, возможно, и нет. В любом случае пока рано судить о происшедшем. Насколько я понимаю, Агния Кирилловна, – продолжала заведующая, – вы отчего-то чувствуете себя виноватой из-за этого случая? Есть нечто, в чем вы можете себя упрекнуть?

– Не думаю, – покачала я головой, стараясь выглядеть спокойной. – Если только в том, что я поучаствовала в принятии пациенткой окончательного решения оперироваться.

– То есть?

Пришлось рассказать Охлопковой о нашем разговоре с Васильевой.

– Ну, – сказала она в конце, – если это все, то вам нечего волноваться: в конце концов, Васильева – взрослый человек, и никакие убеждения с вашей или с чьей-либо другой стороны не могут считаться насилием над ее личностью. Вы же не применяли пытки, так? Просто обрисовали пациентке преимущества эндопротезирования, а они несомненны – при удачном исходе операции. В любом случае, мы во всем разберемся. Полагаю, вы не слышали о том, что родственники Васильевой устроили у меня в кабинете целую революцию?

Я снова покачала головой.

– Они, конечно, имели на это полное право, – кивнув, сказала Охлопкова. – Только, по-моему, ошиблись адресом: обращаться следовало в отделение, где Васильевой делали операцию. Куда я, собственно, их и перенаправила, – добавила она тоном, показывающим, что разговор окончен.

Мне ничего не оставалось, кроме как попрощаться, но уйти домой как ни в чем не бывало я не могла. В отделении ортопедии и травматологии царило затишье: пациенты уже поужинали и разбрелись по своим палатам, а медсестры, кроме дежурных, разошлись по домам.

Дверь в кабинет Шилова оказалась закрытой, и я постучала.

– Да?!

Толкнув дверь, я вошла и едва поборола в себе желание снова захлопнуть ее. Шилов стоял у окна, скрестив руки на груди, а напротив него, на диване у стены, сидели несколько человек. Мне не составило труда сообразить, кто бы это мог быть.

– Заходите, Агния Кирилловна, – голос Шилова звучал напряженно. – Это – родные пациентки Васильевой, скончавшейся сегодня ночью.

Удивительно, что Шилов пригласил меня войти, а не предложил подождать, пока не закончит разговор. Может, ему требовались помощь и поддержка? Или я, как человек, принимавший непосредственное участие в операции, тоже считалась подозреваемой?

Родных было четверо. Оставлялось лишь удивляться тому, как они все уместились на маленьком диване. Правда, двое из них были совсем еще молоды и по-юношески стройны – молодой человек и девушка, очень бледная, с длинными русыми волосами, безжизненно спадавшими по обе стороны тонкого лица. Третий, худой мужчина с изможденным лицом, судя по всему, мог приходиться Васильевой братом, так как невероятно походил на нее. Ну а четвертый, полный и здоровый, занимающий чуть ли не всю вторую половину дивана, наверное, муж?

Терять пациентов – ужасная штука. Одно дело, когда это происходит на операционном столе, и ты не успеваешь принять необходимые меры по спасению жизни, или просто никакие меры не в состоянии предотвратить неизбежного. Другое, когда пациент благополучно переживает операцию, и ты выбрасываешь его из головы, просто перестаешь о нем думать, потому что он – больше не твой «клиент», а он возьми да и умри. Тогда все, о чем ты можешь думать, – это о нем и о том, правильно ли ты все сделал, не ошибся ли где.

– Вы – анестезиолог? – уточнил худой мужчина.

– Да, – ответила я, проглотив комок в горле. – Я очень сожалею… о вашей потере.

Они промолчали. А что, собственно, тут можно сказать? «Спасибо»?

Потом муж Васильевой повернулся к Шилову, и все остальные, как по команде, проделали то же самое.

– Вы можете гарантировать нам беспристрастное вскрытие? – спросил он. – И то, что все его результаты станут нам известны?

Я по опыту знала, что ничего подобного Шилов гарантировать не мог. Все нити такого рода дел находятся в руках главного врача больницы, и он, несомненно, предпочтет провести расследование без лишнего шума. Именно поэтому я едва подавила возглас удивления, когда Шилов твердо сказал:

– Да, я вам это гарантирую.

Это означало, что он либо врет, пытаясь выиграть время, либо просто не представляет, с чем ему предстоит столкнуться при попытке выполнить обещание.

– Сколько времени займет выяснение… обстоятельств смерти моей жены? – задал мужчина следующий вопрос. Слова явно давались ему с трудом.

– Несколько дней, – ответил Шилов.

– И если окажется, что в ее смерти виноват персонал больницы… – продолжал он, испытующе глядя на зава.

– Вы же понимаете, что тогда дело перейдет из нашей компетенции в другую, – терпеливо ответил Шилов.

– Но мы же можем пойти в милицию – или в прокуратуру… Или куда-нибудь еще? – чуть слышно проговорил молодой человек. – Прямо сейчас…

– Этого я вам запретить не могу, – честно сказал Шилов. – Скорее всего вам откажут в возбуждении уголовного дела, потому что пока для этого отсутствуют основания. Но вы можете попробовать.

Васильев уставился прямо в глаза заву.

– Вы же понимаете, что в вашей больнице, в вашем отделении угробили мою жену? Она была абсолютно здорова, если не считать этого дурацкого кокс… как там его? У нее всегда было прекрасное давление, никаких проблем с сердцем! Но Роза тем не менее умерла, значит, виноваты вы!

Шилов выдержал взгляд Васильева, не отведя глаз, но я не могла не понимать, с каким трудом ему это удалось.

– При любой операции существует риск внезапной смерти пациента – как ни печально, такое случается, – ответил Шилов. – Причины могут быть как зависящими от медперсонала, так и нет. Я вас понимаю…

– Вы?! – вдруг заорал Васильев, приподнимаясь и неожиданно заполняя своим крупным телом все свободное пространство кабинета. – Вы меня понимаете? Да что вы об этом можете знать? Вы когда-нибудь теряли близких – так, как я, ни с того ни с сего, без видимых причин?

Шилов даже не пошевелился, чтобы отстраниться от разъяренного Васильева, и мне оставалось только удивляться и восхищаться его выдержкой. Его лицо напряглось, но он не сказал ничего, чтобы осадить мужчину. Я подумала, что Роберт в такой ситуации просто выставил бы родственников за дверь и посоветовал прийти, когда они успокоятся и будут в состоянии общаться. Все-таки хорошо, что Роберт не стал завом!

– Вам сейчас очень тяжело, – тихо сказал Шилов, не выходя из себя. – Именно это в состоянии понять не только я, но и любой другой человек. И – да, я тоже внезапно потерял близкого человека и понимаю, какое отчаяние сейчас владеет вами и какой гнев на всех, кто имел или хотя бы мог иметь отношение к этой смерти, вы испытываете.

Недоверие, промелькнувшее в глазах Васильева, сменилось усталостью и разочарованием, он снова сел на диван, уронив голову на руки. Девушка начала тихонько всхлипывать, брат обнял ее за плечи, пытаясь успокоить, хотя и сам находился на грани истерики.

Они еще несколько минут посидели, а потом Васильев решительно поднялся и сказал:

– Мы будем ждать результатов вскрытия. Будьте уверены, я этого дела так не оставлю и обязательно добьюсь того, чтобы все виновные были наказаны!

– Думаете, мы не знаем, как это у вас делается? – вдруг заговорил сын Васильевой. Его глаза горели. – Вы захотите все прикрыть, чтобы никто ничего не узнал, но у вас ничего не выйдет!

Брат Розы Григорьевны, до сих пор не произнесший ни слова, мягко, но решительно положил руку на плечо племяннику.

– Не горячись, Сережа, – сказал он. – Не говори того, о чем потом можешь пожалеть!

– Это они пожалеют! – запротестовал мальчик, но дядя аккуратно, но настойчиво вытолкнул его за дверь.

– Извините, – сказал он, почему-то глядя на меня. – Мы все очень расстроены.

– Я понимаю, – пробормотала я. – Ничего страшного.

Как только за родственниками Васильевой закрылась дверь, Шилов прислонился к стене и ослабил галстук.

– Все очень плохо, да? – прошептала я.

– Даже хуже, – ответил он, покачав головой.

– Вы пообещали им невозможное, – продолжала я.

Зав посмотрел на меня, но ничего не сказал. Вместо этого он повернулся к шкафу, раскрыл створки и уставился на ровные ряды бутылок, выстроившихся на длинной полке. Это был еще НЗ покойного Ивахина: и его пациенты не находили ничего лучшего для подарка, чем дорогой алкоголь. Жена бывшего заведующего не жаловала спиртное, поэтому он никогда не приносил его домой, предпочитая расслабляться прямо на рабочем месте – разумеется, после окончания рабочего дня, – иногда вместе с кем-нибудь из персонала. Чаще всего этим кем-то оказывался Роберт. Теперь запас водки, бренди и коньяка, которыми можно было бы свалить с ног целую дивизию, перешел, так сказать, по наследству, к преемнику Ивахина, Шилову.

Зав некоторое время разглядывал бутылки и, наконец, выбрав одну, поставил ее на стол, сопроводив двумя бумажными стаканчиками.

– Может, не надо? – робко проговорила я, но Шилов, не обращая внимания, наполнил оба стаканчика наполовину и кивнул мне. Я покорно взяла один. Зав залпом осушил свою порцию и плеснул еще – на этот раз гораздо меньше. Я только пригубила коньяк – никогда не уважала слишком крепкие напитки!

– Что скажете? – спросил Шилов, падая в кресло и откидываясь на его спинку.

– Не представляю даже! Как такое вообще могло произойти? Почему? Васильева ничем не болела – удивительно здоровая женщина для своих лет!

– Вот в том-то и дело, – пробормотал Шилов, прикрыв глаза. – В том-то и дело!

– СВС?

– Синдром внезапной смерти? Возможно, хотя и маловероятно. Этому подвержены в основном дети, если не ошибаюсь?

– Верно, – согласилась я, – но современные исследования показывают, что в настоящее время возрос процент СВС в случаях со взрослыми…

– Это хорошее оправдание, – усмехнулся Шилов. – Если патологоанатом обнаружит нечто, способное подставить под удар все отделение, вам стоит подбросить руководству эту идею – получите премию.

Его тон меня задел.

– А вы считаете, что причина в чем-то другом? – спросила я.

– Пока можно найти рациональное объяснение, иррациональное меня не устраивает, – отозвался он. – Простите, если обидел.

– Но у вас же должны быть какие-то мысли на этот счет? – не сдавалась я.

– Самая простая и неоригинальная, но, на мой взгляд, наиболее вероятная – тромбоэмболия. Вы же знаете, каков риск при эндопротезировании.

Я кивнула. При любом хирургическом вмешательстве часто возникает угроза образования тромбов, а травмы и операции на суставах всегда связаны с повышенным риском. Это обусловлено анатомической близостью суставно-костных образований и крупных сосудов. При ортопедических операциях хирург обязательно каким-либо образом воздействует на близлежащие сосуды, отодвигая и сдавливая их, предотвращая кровотечение. Это неизбежно ведет к повреждению сосудов. Кроме всего прочего, операция прежде всего является стрессом для организма, что приводит к гемокоагуляционным изменениям. Это – естественный защитный механизм, направленный на остановку кровотечения из поврежденных сосудов, который может иногда оказаться фатальным.

– Васильева уже лежала у нас – до того, как решилась на операцию, – продолжал Шилов. – Я поднял ее историю болезни.

– И что? – спросила я.

– Да ничего особенного, – пожал он плечами. – Проводились обычные мероприятия – массаж, бассейн, ЛФК… Никаких осложнений. Васильеву принимал Караев, еще до моего прихода.

Шилов бросил на меня быстрый взгляд, и я подумала, знает ли он о том, какие у меня отношения с Робертом?

– Мне еще нужно переговорить с ним, – добавил Шилов, отводя глаза и глядя на бумагу, которую держал в руках. – Не могу понять, почему Васильеву госпитализировали неделю назад, а операцию провели только вчера.

– Кажется, я смогу ответить на этот вопрос, – сказала я, радуясь, что могу быть хоть чем-то полезна. – Вы же знаете, что пациентка ложилась по квоте. Операцию планировали через пару дней после госпитализации, но вдруг выяснилось, что у нее не хватает направления из Фонда социального страхования. Роберт Альбертович не знал об этом заранее, думая, что тех документов, что у нее есть, достаточно, – вы же знаете, как быстро у нас меняются правила!

Шилов медленно кивнул.

– Ее муж побежал в ФСС, принес нужный документ, но график операций уже сдвинулся, и Васильевой пришлось ждать.

– Тогда все ясно, – согласился Шилов. – Но мне все равно нужно побеседовать с Караевым. Он брал отгул, и я никак не могу до него дозвониться… В любом случае то, что произошло, выходит за всяческие рамки: чтобы пациентку выкинули из реанимационной палаты только потому, что у нее, видите ли, все показатели в норме! Из вашего, между прочим, отделения, Агния Кирилловна! Вот она, норма – лежит в больничном морге!

Я тяжело сглотнула, отчего-то испытывая чувство вины за то, что произошло в мое отсутствие.

– Я говорила с нашей заведующей, – словно оправдываясь, сказала я. – Она заверила меня, что все случившееся произошло без ее ведома, и собирается выяснить, каковы были показания к переводу Васильевой в послеоперационную палату.

– Я тоже с ней говорил, – хмыкнул Шилов. – С вашей мадам Охлопковой. Уверен, что бы ни случилось, она не станет действовать против интересов своего отделения, даже если выяснится, что дежурный врач поступил вопреки правилам… Слава богу, патологоанатом – мой старый приятель еще по институту, так что мир тесен, Агния Кирилловна. Он обещал разобраться с Васильевой в первую очередь.

– Могу я попросить вас об одолжении? – спросила я.

Шилов вопросительно взглянул на меня.

– Держите меня в курсе событий, пожалуйста.

Зав задумчиво смотрел на меня.

– А почему вас так волнует смерть этой пациентки? – поинтересовался он. – Только потому, что вы принимали участие в операции? Или потому, что чувствуете, что на вас лежит ответственность за все отделение реанимации?

Я открыла рот, но так и не нашлась, что ответить. Шилов тем не менее ждал и, судя по всему, не собирался мне помогать. Я несколько раз глубоко вздохнула, и вдруг ни с того ни с сего из глаз брызнули слезы. Я никак не ожидала такой реакции, полагая, что справилась с нервами еще в кабинете у Охлопковой. Может, это коньяк подействовал?

Шилов мгновенно изменился в лице: очевидно, как и большинство мужчин, он понятия не имел, что делать с нами, женщинами, когда мы начинаем банально реветь. Он подскочил ко мне, силой усадил на стул и попытался отнять мои ладони от лица – зачем он это делал, непонятно – пытался выяснить, действительно ли текут слезы или я притворяюсь?!

– Агния, ну… что вы, в самом деле?.. – бормотал Шилов. – Вы же ни в чем не виноваты, верно? В нашей профессии такое случается – вам ли, человеку из отделения реанимации, этого не знать?

– Вы не понимаете, – просипела я сквозь слезы. – Васильева могла остаться жива!

– Что вы такое несете?!

– Это я убедила ее пойти на операцию, ведь она до последнего сомневалась! Уже перед введением наркоза, в операционной, призналась мне, что совершенно не волнуется, потому что я сказала ей, что ничего плохого не произойдет!

– Ну, вы не бог, Агния, и Васильева тоже должна была понимать, что такие обещания, извините, не в вашей компетенции. В конце концов, пациентка была взрослой женщиной, и никакие уговоры с вашей стороны не могли заставить ее принять решение!

Это были практически те же слова, что я услышала в кабинете Охлопковой. Мое сознание говорило, что они оба правы, но на душе было муторно и противно.

– Как медик, – продолжал Шилов уже совершенно спокойным голосом, – вы обязаны были предупредить пациентку как о рисках, связанных с операцией, так и о положительном эффекте в случае успеха. Насколько я понимаю, вы сделали все от вас зависящее, а то, что произошло в послеоперационной палате, могло явиться как следствием самой операции, так и того, что Васильеву выдворили из реанимации раньше срока. Также возможно множество других факторов, о которых мы, не имея заключения патологоанатома, пока можем только гадать.

Я, наконец, посмотрела на зава. Сквозь слезы я едва различала его лицо. Видела только внимательные светлые глаза, словно ожидавшие подвоха вроде истерики или обморока. Веки мои сильно распухли и болели – я так не плакала с тех пор, как мне впервые позвонили насчет долга!

А потом произошло нечто… Впоследствии я не могла объяснить себе ничего, просто в какую-то минуту поняла, что наши губы встретились где-то на полпути к словам, которые мы оба собирались произнести. И вот он уже крепко сжимает мои плечи, а я, держа в ладонях лицо заведующего отделением, целую его так неистово, словно боясь, что он может внезапно раствориться в воздухе, а потому пытаюсь урвать как можно больше!

Неожиданно Шилов отпрянул.

– Я… – проговорил он. – Простите, Агния, я не знаю, что… Этого не должно было произойти!

– Да-да, – быстро согласилась я, облизывая пересохшие после поцелуя губы. – Это было…

Но Шилов не дал мне закончить, потому что все повторилось снова – только на этот раз гораздо медленнее. Он словно изучал мои губы, пытаясь определить, с какого угла лучше к ним подступиться, а я на этот раз просто расслабилась, позволив ему делать все, что заблагорассудится, и совершенно не думая о последствиях. Я уже сто раз успела пожалеть о своей связи с Робертом. C ним я никогда не чувствовала такого наслаждения, такого щенячьего восторга, который почему-то переполнял меня в ту минуту, когда язык Шилова путешествовал по моему рту. Происходящее казалось наваждением, сном, и поэтому просыпаться и возвращаться к суровой реальности не хотелось. Даже мысль о том, что Роза Васильева все еще мертва и наш поцелуй не поднимет ее с койки в холодном помещении морга, уже не так сильно стучала у меня в мозгу.

Диван в кабинете заведующего всегда казался мне страшно неудобным, однако сейчас я этого даже не заметила. Когда Шилов мягко опустил меня на него, ни на секунду не отнимая рук, я почувствовала под своей спиной твердую, холодную кожаную поверхность, но не сделала ни единой попытки устроиться поудобнее, боясь, что он может остановиться. Его пальцы начали расстегивать пуговицы на моем халате, под которым находился тонкий кашемировый свитер, когда-то давно подаренный Славкой – в один из тех кратких периодов, когда у нас не было проблем с деньгами и дела его шли хорошо. Мне казалось, что я нахожусь глубоко под водой и ее давление вот-вот раздавит меня. Время от времени мне удавалось «всплыть на поверхность» и глотнуть воздуха, но потом мой рот снова оказывался во власти губ Шилова, и я погружалась на глубину, как идущий ко дну «Титаник».

Через некоторое время, когда я уже снова натянула халат и трясущимися пальцами пыталась справиться с пуговицами, я вдруг сообразила, что дверь в кабинет все это время оставалась незапертой. Кто угодно мог войти и застать нас в положении, не оставляющем места сомнениям!

– Когда я впервые тебя увидел, – сказал Олег, глядя на мои старания, – то подумал…

Он вдруг замолчал, и я подняла на него глаза.

– Да? Что ты подумал?

– Что ты очень красивая. И холодная, – добавил он.

– Холодная? – обиделась я. – Здорово!

– Знаешь, когда я понял, что это не так? – не обращая внимания на мой обиженный тон, спросил он. – Когда ты принялась успокаивать ту девчонку, помнишь – со сломанной коленкой? Ты так… по-матерински с ней разговаривала, что я просто поверить не мог, что передо мной та самая Агния, Снежная королева, которая так холодно смотрела на меня всякий раз, когда наши глаза встречались. И тогда я подумал, что, наверное, это не ты холодная, а может быть, со мной что-то не так, раз ты избегаешь меня?

– Тебе казалось, что я избегаю тебя? – Я не поверила своим ушам.

– Ну да, ты ведь все время куда-то убегала, стоило нам столкнуться в коридоре! Разговаривала сквозь зубы, как будто нехотя…

Наверное, он был прав. Неосознанно я боялась, что между нами может что-то произойти – в основном потому, что мне самой так этого хотелось! И сейчас страх вернулся. Шилов ничего обо мне не знает – абсолютно ничего! Он понятия не имеет, сколько у меня проблем. Когда он о них узнает, что будет? Мы разбежимся и станем виновато отводить глаза, встречаясь в коридоре или на операции?

– Мне надо идти, – сказала я, справившись, наконец, с пуговицами и поднимаясь на ноги, все еще казавшиеся ватными. – Дашь мне знать о вердикте патологоанатома, когда он будет готов?

Я приложила неимоверные усилия, чтобы голос звучал ровно.

– Будем делать вид, что ничего не случилось? – спросил он, делая каменное лицо. – Ты всегда так поступаешь?

– Что ты имеешь в виду?

– Роберта Караева, например, – холодно ответил он.

– Что значит – например? – разозлилась я. – Ты полагаешь, что я сплю со всеми подряд? С тобой, с Робертом? Думаешь, хобби у меня такое? Между операциями скакать из постели одного врача к другому?

Черт возьми, мы едва знакомы, а он уже позволяет себе ревность?!

– Прости, – мгновенно изменившимся голосом сказал Олег и сделал шаг ко мне. – Я говорю… В общем, не знаю, что говорю, но – прости. Я не имею никакого права…

– Вот именно, – подтвердила я. – Не имеешь.

Но почему-то мне вдруг захотелось, чтобы у него, именно у него, было такое право – ругать меня за отношения с другим мужчиной!

– Этого больше не повторится, обещаю, – сказал Олег, беря меня за руки и держа так крепко, что я не могла бы вырваться даже при сильном желании. – Только не надо притворяться, что ничего не происходит, хорошо?

– Я думала, ты хочешь именно этого, – устало произнесла я.

– Не нужно принимать решения за меня, ладно? – перебил Шилов. – Я – взрослый мальчик и прекрасно понимаю, что случилось. Как раз то, чего мы оба хотели с самой первой встречи, верно?

Я лишь кивнула головой.

– Я не хочу, чтобы это прекращалось, – продолжал он. – Все уже не будет как раньше. Но мне необходимо знать, что ты и Караев…

– Между нами все кончено! – быстро сказала я. – На самом деле все к тому шло, но я не привыкла быть одна. Роберт… он заботился обо мне – по-своему, конечно, но с ним я не чувствовала себя одинокой, по крайней мере. Думаю, любви между нами никогда и не было. Мы цеплялись друг за друга, потому что это удобно – все-таки работаем в одном месте и ходить далеко не надо…

Мне пришлось замолчать, потому что Олег, повернув ключ в замке и таким образом предотвратив любые попытки посторонних войти к нему в кабинет, закрыл мне рот поцелуем.

* * *

В конце дня я уже направлялась по коридору в раздевалку, как вдруг вспомнила, что весь день мобильник оставался выключенным. Я не хотела разговаривать с Робертом, потому и вырубила телефон, а потом замоталась и забыла включить снова. Так и есть: на экране высветились около двух десятков пропущенных звонков и полдюжины сообщений, последнее из которых гласило: «Где ты бродишь? Позвони немедленно!»

Мне очень не хотелось звонить, но в свете того, что произошло с Розой Васильевой, я должна была это сделать. Знает ли Роберт о случившемся?

– Наконец-то! – услышала я сердитый голос в трубке. – Ты чего телефон выключаешь, а? Я весь день не могу с тобой связаться!

– Ты знаешь, что твоя пациентка умерла? – спросила я, не отвечая на вопрос Роберта.

– А чего, думаешь, я тебе названиваю?! Мне нужно, чтобы ты кое-что сделала.

– А именно?

– Зайди в ординаторскую и вытащи из моего стола папку с номером «342».

– Зачем? – спросила я.

– Ты можешь просто выполнить мою просьбу, не задавая лишних вопросов? – Голос Роберта звучал раздраженно. – Разве это так трудно?

– Хорошо, – ответила я.

– А Шилов еще на месте? – осторожно поинтересовался Роберт.

– Понятия не имею.

– Постарайся, чтобы он тебя не видел, ладно? А потом позвони мне, и я подхвачу тебя где-нибудь по дороге – заодно домой подвезу.

– Не надо, – поторопилась я с ответом. – Просто заезжай ко мне, и я отдам папку.

Мысль о том, что придется провести некоторое время наедине с Робертом, мне вовсе не улыбалась – особенно после того, что случилось в кабинете Шилова.

* * *

– Представляешь, работать стало невозможно! – жаловалась Лариска, выпуская в потолок колечки сизого дыма. – Совсем недавно она была одной из нас, а теперь, гляди ж ты, поднялась до заведующей отделением и крутит нами, как пожелает! Можно подумать, раньше мы работали плохо!

У подруги на работе (вернее, на одной из работ) произошли кадровые перестановки, и бывшая коллега стала начальницей.

– Женька что, думает, мы не знаем, что она в завы через постель попала? – продолжала между тем кипятиться подружка.

Я искренне сочувствовала, понимая, что она оказалась в очень неприятной ситуации: мало того, что теперь ее начальницей стала бывшая коллега, ничем не выделявшаяся на фоне остальных, так она еще и стерва, каких поискать!

– Она, зараза, забывает, – разглагольствовала Лариска, закуривая следующую сигарету, – что народ-то приходит не просто в клинику, а к определенному врачу! Регинка уже одной ногой на другой работе – не желает больше прогибаться, да и остальные… Я бы тоже свалила, но уж больно это место хлебное!

– А у меня пациентка умерла, – вдруг сказала я. Не знаю, с чего это мне вдруг вздумалось поделиться с Лариской тем, что я не рискнула рассказать даже матери. Возможно, мне стало обидно, что подруга постоянно приходит ко мне поплакаться в жилетку, а я вынуждена все держать в себе. Но я немедленно пожалела о том, что открыла рот. Глаза Лариски округлились, и она прикрыла рот ладонью, словно пытаясь сдержать возглас ужаса.

– Да ты что?! – прошептала она. – Как?! Но ты же не виновата, правда?

Лариска – стоматолог, поэтому ей, к счастью, такие проблемы неведомы: пациенты, слава богу, не умирают в кресле дантиста – ну, разве что от страха перед бормашиной!

– Да нет же, нет! – поспешила я успокоить подругу. – Я ни при чем… Если не считать одного маленького «но».

И я рассказала Лариске всю правду о Розе Васильевой. Честное слово, мне стало легче, хотя я никогда не верила в то, что исповедь помогает облегчить душу!

– Нет, ты точно не виновата! – авторитетно заявила Лариска. – Но нам, похоже, надо выпить. У тебя есть?

Я выставила на стол бутылку «Наполеона», подаренного самой же Лариской. Никто не мог нам помешать тихонько напиваться: Дэн отправился в кино с ребятами, и я не ждала его раньше двенадцати, а мама праздновала за городом юбилей одной из своих многочисленных приятельниц и собиралась остаться там ночевать.

После первой же рюмки «Наполеона» мне стало еще легче, чем после того, как я излила душу подружке. Но Лариска, к сожалению, оказалась более проницательной, чем я всегда считала.

– Ты явно недоговариваешь, – сказала она, подозрительно глядя на меня. – Тебя что-то беспокоит, подружка, и я не отстану, пока не вытащу всю правду. Давай-ка, колись!

Я ни за что не сделала бы этого, если бы не действие коньяка – абсолютно точно.

– Дело в Роберте, – сказала, наконец, я, приняв решение.

– О господи, я так и знала! – всплеснула руками Лариса. – Так и знала, что в мужике дело – они всегда во всем замешаны! Это он виноват, да? Ну, что пациентка померла?

– Даже не знаю, – покачала я головой.

– А ты еще выпей, – посоветовала подруга, подливая коньяк в мой бокал. – Ничто так не проясняет голову, как высокий градус благородного напитка!

Я послушно отхлебнула из стакана.

– Так что – Роберт? – подтолкнула меня Лариска. – Ты говорила о Роберте.

– Погоди, – сказала я и вышла.

Вернулась с тонкой пластиковой папкой.

– Что это? – подняв от любопытства брови, поинтересовалась Лариса.

– Кое-какие документы. Понимаешь, Роберт попросил меня вытащить из его стола папку и передать ему, потому что он сегодня брал отгул и в больнице не появлялся.

– А ты что, не передала?

– Да передала, конечно! Только сначала не удержалась и сделала копии с некоторых документов.

– Зачем?

– Чтобы дома почитать. Понимаешь, – продолжала я, – не дает мне покоя эта смерть – не только потому, что я с пеной у рта убеждала Розу Васильеву в необходимости операции, но и потому, что Роберт уж больно странно себя ведет.

– Странно?

– Ну да, – кивнула я. – Во-первых, ему сообщили о смерти пациентки. Вместо того чтобы примчаться в больницу, как поступил бы всякий нормальный врач, или по крайней мере позвонить заведующему и выяснить, необходимо ли его присутствие, Роберт притворяется, что ничего не знает. Заведующий не может до него дозвониться ни по личному, ни по мобильному телефону. Зато Роберт забросал меня сообщениями с требованием позвонить ему! И потом – эта странная просьба забрать документы. Я просто не могла отделаться от мысли, что здесь дело нечисто!

– И что? – спросила Лариска. – Взаправду нечисто?

– Не знаю, что и сказать, – вздохнула я, перебирая бумажки в папке. – На первый взгляд ничего криминального нет. Но это – как посмотреть.

– То есть?

– Ну, например, Роберт в моем присутствии взял с Васильевой деньги за переливание крови, которого не было.

– Да ты что?! – не поверила Лариска.

– Она нормально перенесла операцию, и кровопотери практически не было, – подтвердила я. – А здесь написано, что кровь переливали.

– А что, разве за это надо платить? В смысле, я всегда думала…

– Ты все правильно думала, – перебила я подругу. – За переливание крови во время операции платить не требуется, особенно если пациент местный и поступил по страховому полису. Но это не так важно.

– Что, есть что-то похлеще? – навострилась Лариса.

– Кажется, да, – кивнула я. – Вот.

– И что это такое? – не поняла она.

– Анализы Васильевой при поступлении на операцию.

– ???

– Понимаешь, – принялась объяснять я, – Васильева однажды лежала в нашей больнице – до того, как решилась на хирургическое вмешательство. Ты же должна знать, что, когда пациент поступает в отделение по направлению из районной поликлиники, у него имеется два пути сдачи анализов – все в той же поликлинике, причем совершенно бесплатно, или прямо у нас, но за дополнительные деньги. Кто побогаче, разумеется, выбирает второй вариант, но большинство устраивает первый. Списков необходимых анализов два.

– В смысле – для операции существует другой список? – уточнила подруга. – Венерические заболевания, в частности…

– Точно! Помимо этого, те, кто ложится на плановую операцию, должны еще сдать анализ на протромбин. Так вот, я проверила список анализов, с которыми поступила Роза Григорьева: он ничем не отличается от тех, с которыми она поступала ранее!

– И это значит…

– Что не был сделан самый важный анализ, необходимый при любом операционном вмешательстве! – почти закричала я, удивляясь скудоумию подруги.

– Ты хочешь сказать, – медленно осознавая сказанное мной, проговорила Лариска, – что, если бы этот анализ сделали… У нее что, протромбин зашкаливал?

– Ну, этого мы никогда не узнаем, ведь анализа нет, – со вздохом ответила я. – Понимаешь, тромбоэмболия – лишь одна из множества возможных причин ее смерти, зато самая вероятная!

– Так она от тромбоэмболии умерла? Погоди-ка, насколько я помню курс общей медицины, это заболевание в большинстве случаев является наследственным, а не приобретенным, так?

Я кивнула.

– Обычно это и в самом деле наследственная предрасположенность, но человек может ничего и не знать, пока сам не столкнется с фактом…

– А анализ на протромбин как раз и позволяет определить вязкость и свертываемость крови, – закончила за меня Лариска. – Если тромб образуется, – продолжала она дальше, словно читая учебник, – то, оторвавшись от венозной стенки, уносится с током крови в легочную артерию. В этом случае причиной смерти пациента может стать нарастающая правожелудочковая недостаточность, ишемия миокарда и, как результат, шок и гибель! Ну, как я тебе – после стольких лет?

– Просто потрясающе! – с уважением согласилась я. – Память у тебя всегда была – дай боже!

Это чистая правда: стоило Ларисе один раз прочитать параграф, как она, закрыв книгу, могла тут же воспроизвести его практически слово в слово. Помню, я всегда завидовала ей из-за этого. Лариска не умела решать сложных медицинских задач, но зато задания, требующие выучивания, удавались ей превосходно, а в медицине зубрежка – первое дело.

– Значит, – подытожила она, – этой вашей Васильевой вообще нельзя было делать операцию, правильно?

– Да нет же, неправильно! – возразила я. – Во-первых, я понятия не имею, принадлежала ли пациентка к группе риска из-за повышенной вязкости крови, ведь анализ так и не был сделан. Удивительно другое: как это в поликлинике, куда она пришла сдавать этот анализ, ей не сказали, что практически перед любой операцией необходимо установить уровень протромбина?

– Ну ладно, – прервала Лариска, напряженно морща лоб, – в поликлинике, предположим, ее не предупредили. А Роберт куда смотрел? Это ведь он ее принимал, насколько я поняла с твоих слов. Более того, он являлся лечащим врачом, так почему, спрашивается, проглядел отсутствие такого важного анализа?

– Сама не представляю, – пожала я плечами. – Возможно, был слишком занят своей новой должностью, чтобы обращать внимание на такие мелочи.

– Значит, если дело в анализе, – подытожила Лариска, – то виноват Роберт?

– Да. Но дело-то в том, что, так как нет самого анализа, то невозможно сказать, действительно ли у Васильевой была повышенная свертываемость крови, понимаешь? – сказала я. – Если бы обнаружилось, что это так, то пациентке сначала следовало провести комплекс профилактических мероприятий по снижению вязкости крови, а мы, получается, только зря продержали ее в больнице целую неделю.

– То есть?

– Ну, видишь ли, Васильева, как выяснилось, впустую потратила кучу времени. Обычно пациенты, которым требуется операция, ложатся за пару дней до нее – при условии, конечно, что у них готовы все анализы. Нет смысла держать их дольше. Это раньше, в советские времена, людей могли дольше держать, а сейчас, при рыночной экономике, больше, чем на две недели, практически никого не кладут – за исключением, разумеется, сложных случаев, когда требуется длительная госпитализация. Так вот, за то время, что муж Васильевой оформлял недостающую бумажку, ей вполне могли бы провести подготовительную терапию – опять же, если бы Роберт внимательно отнесся к своим обязанностям. Обычно таким больным в течение пяти дней или недели вводят реологические растворы, уменьшающие вязкость крови и улучшающие ее текучесть. Есть разные препараты – например, гепарин, но даже обычный физраствор отлично с этим справляется!

– Боже, из-за такой ерунды… Но ведь, насколько я понимаю, даже все эти профилактические меры не в состоянии исключить смертельного исхода?

– Ты права. Тромбообразование – сложный процесс, погибнуть от него может даже человек, не принадлежащий к группе риска.

– Вот она – несправедливость жизни! – философски произнесла Лариса, залпом выпивая остатки коньяка. – Ложишься, понимаешь, в больницу здоровым, а выходишь вперед ногами…

– Не драматизируй, – обиделась я. – В большинстве случаев все заканчивается благополучно!

– Ну, – недоверчиво приподняв бровь, спросила Лариска, – и что ты намерена делать?

– В смысле?

– Скажешь заву или промолчишь, станешь Роберта покрывать?

Лариса задала именно тот вопрос, который мучил меня с тех самых пор, как я ознакомилась с содержимым папки. Что делать?! С одной стороны, Олег ничего от меня не скрывал, даже обещал держать в курсе дальнейшего расследования. С другой – мы с Робертом все-таки не чужие люди! Имею ли я право предать его и все рассказать? Но ведь если Роберт и в самом деле виноват…

– Даже не знаю, – задумчиво проговорила я. – Наверное, сначала следует послушать патологоанатома. Может, причина смерти не имеет ничего общего с тем, о чем я думаю, и тогда не стоит гнать волну, как думаешь?

– А у тебя с Робертом точно – все? – спросила Лариска, испытующе заглядывая мне в глаза.

– Абсолютно точно, – уверенно ответила я.

Я ничуть не кривила душой: даже если с Шиловым ничего не выйдет, я не собиралась возобновлять отношения с Робертом – особенно после всего того, что произошло в последнее время. Меня коробило от мысли, что он попросил меня, грубо говоря, выкрасть папку с документами из его стола. Зачем? Он собирается просмотреть все сызнова – на этот раз как следует, с большим вниманием – и задним числом переделать то, что может его скомпрометировать?

– Ох, девка, трудно тебе придется! – покачала головой Лариска, накрывая мою ладонь своей. – Совсем ты запуталась, вот что я скажу!

* * *

Парень был все время один и тот же – лет чуть за тридцать, невысокий, плотный, с короткими ногами, бритым затылком и курносым носом. Одевался он так же, как большинство молодых мужчин его возраста, – кожанка с меховым, порядком потертым воротником, джинсы и грубые армейские ботинки. По телефону звонил обычно не он – голос не тот, это я могла сказать с полной уверенностью.

Как обычно, я села в его машину – темно-серую «Ладу» с заляпанными снегом номерами – и протянула конверт с деньгами. Парень аккуратно вытащил пачку и, послюнявив пальцы, принялся деловито пересчитывать купюры. Закончив, он посмотрел на меня и дружелюбно подмигнул.

– Ты не думай, что я тебе не доверяю, – сказал парень. – Просто мои наниматели любят точность, и мне, в случае чего, не улыбается выплачивать разницу из собственного кармана.

Я ничего не ответила – с какой стати мне вести разговоры с этим человеком? Он и ему подобные за последние два года превратили мою жизнь в ад, и я еще должна быть благодарна за то, что со мной вежливо беседуют?!

– Ты на меня не серчай, не надо, – продолжал парень, правильно истолковав мое молчание. – Я не виноват, ты тоже не виновата, просто так сложилось, и ничего не попишешь. Муж-то не объявлялся?

– Нет, – коротко ответила я.

– Жаль, жаль, – потряс головой мой собеседник. – Лучше бы ему появиться. Тогда все проблемы решились бы сами собой: ты бы освободилась, и я имел бы дело с тем, с кем положено. Ну, лады. В следующий раз встретимся через месяц – тебе позвонят. Может, подбросить куда?

– Нет, – снова ответила я и открыла дверцу. – Обойдусь.

За деньги, ежемесячно отдаваемые этим рвачам, я вполне могла бы себе позволить каждый день ездить из дома на работу и обратно на такси!

Не успела я отойти от машины, как мое внимание привлекло какое-то движение на противоположной стороне. Я глазам своим не поверила: оттуда мне махал Олег! Я поискала глазами его автомобиль и увидела, что он припаркован неподалеку. Очевидно, Шилов шел из магазина и заметил меня как раз в то момент, когда я предпочла бы не встречаться ни с кем из знакомых, а особенно – с ним!

Однако делать вид, что я не заметила Олега, было поздновато, поэтому я, нацепив улыбку, двинулась на противоположную сторону дороги. Несмотря на то что случилось между нами вчера вечером, я не была готова к тому, что меня крепко обнимут и поцелуют на глазах прохожих – пусть и немногочисленных в ранний час, но все-таки посторонних людей. Я к такому не привыкла: Роберт избегал афишировать нашу связь, а потому никогда не позволил бы себе ничего подобного. Шилову же, судя по всему, опасаться некого.

– Просто удивительно, что я тебя здесь встретил, – сказал Олег, наконец отпуская меня. – Мы ведь, по-моему, живем в разных концах города.

Я сделала вид, что не расслышала вопросительных ноток в его высказывании.

– А я вот за хлебом зашел, – снова заговорил Шилов, так и не дождавшись от меня ни слова. – Боюсь, обратно опять поздно буду ехать, а дома нет самого главного. А ты все-таки какими судьбами здесь оказалась?

– Да так, – пожала я плечами, стараясь выглядеть безмятежной. – Кое-какие дела с утра пораньше.

– С тем парнем в кожанке? – приподнял бровь Олег. – По его виду не скажешь, что у тебя с ним могут иметься общие дела!

– Ну, если тебе не нравятся мои знакомые…

– Да ладно тебе! – улыбнулся Шилов, сжимая мою руку. – Чего петушишься? Кстати, это здорово, что мы встретились, потому что я получил сообщение от Армена. Он хочет со мной поговорить, а ты же просила, чтобы я тебя держал в курсе…

– Погоди-погоди, – перебила я, – кто такой этот Армен?

– Наш патологоанатом, кто же еще, Армен Багдасарян.

– Извини, так и надо было сразу говорить. Я, видишь ли, сколько лет тут работаю, а с патологоанатомами еще ни разу не сталкивалась!

– Наверное, это к лучшему. Но Армен тебе понравится – он всем нравится.

Олег оказался прав. Патологоанатом выглядел совершенно не так, как я его себе представляла до нашей встречи. В кино представителей этой ветви медицины почему-то изображают до странности одинаковыми – неряшливо одетыми людьми со странным маниакальным блеском в глазах и явной склонностью к некрофилии. Еще они частенько цинично жевали бутерброды, стоя над трупом со скальпелем в руках. Багдасарян, в тщательно отутюженном белом халате, из-под которого выглядывали брюки от несомненно дорогого костюма и столь же впечатляющие, начищенные до блеска ботинки, моих ожиданий в этом смысле не оправдал. Патологоанатом выглядел как вполне респектабельный доктор, которому пациент может излить душу и довериться, как себе самому. Наверное, покойникам было бы приятно узнать, что ими занимается именно такой человек!

После обычных приветствий в кабинете Олега и краткой церемонии знакомства Багдасарян предпочел перейти сразу к делу.

– Ты просил поторопиться, – сказал он Шилову, – и я отложил все дела.

– Я это ценю, можешь мне поверить, – кивнул Олег. – Так каков вердикт?

– Как я тебя и предупреждал, – покачал головой патологоанатом. – С большой вероятностью могу утверждать, что причиной смерти стала ТЭЛА – тромбоэмболия легочной артерии. Но вы же знаете, что при тромбоэмболии точный диагноз удается установить только примерно в тридцати процентах случаев…

– Ты провел полное вскрытие? – уточнил Олег.

Патологоанатом кивнул.

– Как ты и просил. Мне пришлось удалить протез. Кстати, встал он отлично – Караев, как всегда, на высоте. Жаль, что пациентка не выжила, а то бегала бы, как антилопа по африканским степям!

– Ты все записал?

– Обижаешь! Все вот здесь, – и Багдасарян постучал ладонью по тонкой папке, которую все это время прижимал к груди. – Беда в том, что ТЭЛА протекает бессимптомно. В реанимации, конечно, не могли не заметить ухудшающееся состояние пациентки, но ты сказал, что ее перевели в послеоперационную палату…

– Точно, – кивнул Шилов, нахмурив брови. – Там, как назло, лежали всего две пациентки – девица, которую пушкой не разбудишь, и практически глухая старуха. Так что никто не поднял тревогу до утра, а дежурные медсестра и врач, зная, что у них в отделении больная, выдворенная из реанимации, не только не попытались вмешаться в ситуацию, но даже ни разу не заглянули в палату к Васильевой, чтобы проверить, все ли у нее в порядке!

– Да, тяжело вам, – вздохнул патологоанатом. – Человеческий фактор, понимаешь… Вот у меня ничего подобного произойти не может: навредить моим пациентам я уже, слава богу, не в состоянии!

Олег едва заметно кивнул, но все еще продолжал пристально смотреть на Багдасаряна.

– Ты что-то недоговариваешь, Армен, – сказал он, наконец. – Я прав?

Патологоанатом замялся.

– Понимаешь, – сказал он, – не знаю, имеет ли это отношение к… В общем, я просто терпеть не могу, когда мне мешают работать…

– Главный тебя беспокоит? – спросил Шилов.

– А, ну главный – это само собой, – усмехнулся Багдасарян. – Он вчера раз пять звонил, все пытался выяснить что-нибудь о результатах. Странный вы народ – с одной стороны, требуете тщательного вскрытия, а с другой – ожидаете, что оно будет проведено в считаные секунды!

– Ну, извини, – пожал плечами Олег. – У нас, видишь ли, порой счет и в самом деле идет на секунды, ведь наших пациентов еще можно спасти! В большинстве случаев, по крайней мере, – добавил он тихо.

– Вот именно – в большинстве, – ухватился за последнюю фразу Багдасарян. – А теперь, раз уж упустили пациента и он стал моим, так, пардон, дайте человеку нормально делать свое дело, коли вы недоглядели! А то приходят, понимаешь, над душой стоят…

– Кто? – спросил Шилов, напрягаясь. – Кто стоит у тебя над душой?

Патологоанатом посмотрел на него, словно раздумывая, стоит ли отвечать. Потом многозначительно глянул в мою сторону. Очевидно, в моем присутствии он был не готов говорить, но Олег сказал:

– При ней ты можешь сказать все, что хочешь сообщить мне.

– Ладно, – вздохнул Багдасарян. – Караев приходил.

– К тебе?

– Ага.

– И что ему надо?

– То же, что и вам с главным, – причину смерти пациентки Васильевой.

– Ну, это нормально, – заметил Олег. – Все-таки он был ее лечащим врачом. Совершенно естественно, что интересуется!

– Да, но вопросы, которые он задавал, показались мне несколько странными.

– В самом деле? – наморщил лоб Шилов. – Что за вопросы?

– Ну, разумеется, сначала я ничего такого не почувствовал, – ответил Багдасарян. – Караев спрашивал, могла ли смерть Васильевой явиться следствием самой операции или все-таки недостаточности послеоперационного ухода.

– Вполне законный вопрос, – сказал Олег. – Меня самого он интересует больше всего.

– Да, но потом он стал спрашивать, собираюсь ли я удалять поставленный им протез, – продолжал патологоанатом. – Караев сказал, что в этом вряд ли есть необходимость, ведь Васильева в любом случае умерла не от того, что ей поставили протез. Он имел в виду, что, скажем, если бы даже ее организм не принял данный сплав, то отторжение все равно началось бы далеко не сразу, поэтому стоит ли раскурочивать покойницу? Он так и сказал – «раскурочивать», представляете? Может, добавил Караев, лучше выдать родственникам тело в как можно лучшем состоянии? Я заметил, что родственникам наверняка больше понравится, если я выдам им точный диагноз, ставший причиной смерти Васильевой.

– То есть, – медленно произнес Олег, потирая подбородок, – у тебя создалось впечатление, что Караев не хотел изъятия протеза?

Багдасарян кивнул.

– Честно говоря, я подумал, не напортачил ли он с его установкой? Вряд ли его действия могли привести к гибели, но, возможно, ему не хотелось, чтобы кто-то увидел его огрехи?

– Но вы же сказали, что все в порядке? – осмелилась подать голос я.

– Верно. Во всяком случае, я ничего такого не заметил. Возможно, мне вообще не стоит этого говорить…

Патологоанатом прервался, и я поняла, что дело опять в моем присутствии.

– Говори, – потребовал Шилов. – Это была и ее больная.

– Ладно, – вздохнул Багдасарян. – Он мне деньги пытался всучить.

– Кто? Караев?

– Ну да!

– Чтобы ты не вытаскивал протез?

– Да нет, не за это. За то, чтобы я сперва сообщил ему обо все, что узнаю, а уж потом тебе и главному.

Шилов посмотрел на меня.

– Это вполне в духе Роберта, – сказала я. – Он любит обо всем узнавать первым.

Олега, похоже, этот довод не убедил.

– Деньги просто так не предлагают, – пробормотал он. – Караев ведь не в курсе, что мы с тобой вместе учились, да, Армен?

Тот покачал головой.

– Откуда ему знать? Думаю, если б знал, то не стал бы ко мне с этим обращаться!

– Но ты уверен, что дело не в протезе? – снова спросил Олег.

– Если и в протезе, то никакая экспертиза этого не установит – тем более посмертно! Скажем так: я точно могу утверждать, что пациентка умерла не из-за неудачной операции по замене сустава. То есть вскрытие не выявило ничего такого, за что может отвечать оперирующий хирург.

Я вздрогнула при этих словах и помолилась о том, чтобы ни патологоанатом, ни Олег ничего не заметили.

– Так все же, – подытожил Шилов, – какова причина смерти?

– Нарастающая правожелудочковая недостаточность вследствие тромбоэмболии легочной артерии.

– Пациентка никогда не жаловалась на сердце, – заметил Шилов.

– Да, не жаловалась, – усмехнулся патологоанатом. – Они не жалуются, не жалуются, а потом – бац! – и загибаются, скажем, от инфаркта. Где работала ваша больная?

– Художником по костюмам в театре, – ответила я, прежде чем озадаченный этим вопросом Олег успел что-то сказать.

– Да, не самая нервная профессия, – покачал головой Багдасарян.

– А как насчет того, что Васильеву выпихнули из реанимации до положенного срока? – поинтересовался Олег.

– Возможно, это тоже могло повлиять на ситуацию. Эндопротезирование, конечно, не коронарное шунтирование, но и не вырезание гланд! Операция сама по себе тяжелая, так что… Конечно, если бы пациентку оставили в реанимации под круглосуточным наблюдением и на приборах, врачи, разумеется, заметили бы ухудшение состояния, и Васильеву, возможно, удалось бы вытащить. Хотя, с другой стороны, если это действительно была массивная тромбоэмболия легких, то сохранить жизнь позволила бы только экстренная тромбоэктомия, а эту операцию, извините, проводят только в специализированных центрах, так что вашу Васильеву вряд ли довезли бы живой!

Разговор с патологоанатомом не только не улучшил моего настроения, на что я, собственно, рассчитывала, а лишь ухудшил его. По всему выходило, что Васильева умерла от ТЭЛА. Обычно это не происходит так быстро – сразу после операции! Тем не менее мое отделение несло косвенную ответственность за ее смерть: не выстави Розу Васильеву из реанимации дежурный врач, она, возможно, была бы сейчас жива. Но больше всего меня расстраивало не это, а то, чем могла быть вызвана тромбоэмболия легких. Неужели все дело в том злосчастном анализе и отсутствии профилактических мер, которыми пренебрег Роберт? Правда, Багдасарян сделал упор на то, что оперирующий хирург вряд ли несет ответственность за гибель пациентки, но ведь он, черт возьми, не знает того, что знаю я! И Шилов, между прочим, тоже. Следует ли мне рассказать о том, что я обнаружила, или это будет считаться предательством? Да кого я обманываю? Разумеется, это предательство, и Роберт так решит, скажет, что я перестала с ним спать и тут же заложила следующему любовнику!

– И что ты думаешь?

Вопрос Олега вернул меня к действительности.

– Похоже, все ясно, – уклончиво ответила я.

– Вот и мне так кажется, – кивнул он. – В общем-то, это неплохо – по крайней мере, родственники Васильевой перестанут нас доставать.

– Мне пора, – спохватилась я. – Через двадцать минут операция на хирургии позвоночника.

На самом деле операция начиналась почти через час, но мне надо было остаться одной и подумать, а находясь в кабинете Олега, я могла думать только о нем.

Я выскользнула в коридор, и надо же было такому случиться, чтобы Роберт стоял там! Его глаза расширились от удивления, словно я была последней персоной, которую он ожидал увидеть выходящей из кабинета заведующего.

– Разве ты сегодня здесь? – спросил он, приближаясь. – Я думал, ты весь день в хирургии…

– Шилов просил зайти, – быстро сказала я и тут же добавила, словно оправдываясь: – Это касается смерти Васильевой.

– И о чем же он тебя спрашивал?

– В основном о том, что касается нашего отделения, – легко соврала я. – Васильеву же раньше времени перевели в послеоперационную, так что вся реанимация стоит на ушах!

– А обо мне что говорил? – не унимался Роберт.

– О тебе? Да ничего такого… Извини, мне пора: пациент ждать не может!

И я побежала по коридору, как будто за мной гналось стадо быков.

* * *

Вечером я ждала встречи с Олегом и боялась ее. Ждала потому, что хотела снова ощутить его язык у себя во рту, почувствовать тепло и силу его рук, а боялась того, что придется вновь обсасывать тему смерти Розы Васильевой.

Шилов вошел в ординаторскую стремительно, как всегда.

– Одна? – спросил он, озираясь по сторонам.

Ответа не требовалось, поэтому я промолчала.

– Поедем сейчас ко мне.

Это не было вопросом или даже предложением.

– Мне нужно предупредить домашних, – сказала я.

– Давай, – согласился Олег.

Я позвонила домой. Подошла мама, и я легко соврала ей, что неожиданно «нарисовалось» внеочередное дежурство. Конечно, она тут же начала сокрушаться, что я так много работаю и практически не провожу время с семьей, что нельзя так напрягаться, следует высыпаться и так далее.

Олег жил в новом высотном доме. Пока мы шли от стоянки до подъезда, мне удалось насчитать шестнадцать этажей. Видимо, заметив, как я задираю кверху голову, Олег сказал:

– Лифт пустили всего две недели назад, а до этого приходилось лазать по лестнице.

– А ты на каком этаже? – поинтересовалась я.

– На двенадцатом.

– Боже милостивый!

– Ничего, зато хорошая тренировка, – усмехнулся Шилов. – А то все в машине да за столом!

Олег открыл входную дверь, и я оказалась в кромешной тьме коридора.

– Свет справа от тебя, – предупредил он, и я, нащупав выключатель, нажала на него.

Коридор оказался коротким и просторным.

– А с мебелью у тебя, однако, не густо, – заметила я, проходя в гостиную. – Когда ты переехал?

– Два месяца назад.

Комната тоже была большая – да что там, прямо-таки огромная, и практически полное отсутствие мебели только усиливало это впечатление. В ней находился один-единственный диван, бездарно размещенный у окна в форме эркера. Создавалось ощущение, что этот предмет мебели просто кинули здесь, не имея времени разобраться, куда лучше поставить, да так и забыли.

– Наверное, ты был очень занят, – пробормотала я, чувствуя, как у меня чешутся руки привести здесь все в порядок. Но разве я имела на это право? Только потому, что мужчина привел меня в свой дом, не стоит рассчитывать на то, что он захочет моего дальнейшего участия в его жизни! Кроме того, Люда говорила, что Олег женат – на актрисе вроде бы. У меня так и не хватило смелости спросить его об этом, ведь он и сам не интересовался, куда делся мой муж. Интересно, о чем думает эта женщина, если позволяет мужу жить в таких «походных» условиях? Может, она занята еще больше его, ездит на гастроли всякие?.. Да, это все объясняет! Объясняет, почему Олег решился привести меня сюда, не опасаясь, что нас застукают.

Что тут скажешь? Участь любовницы незавидна, ведь все время приходится помнить, что занимаешь чужое место, и в любой момент тебя могут попросить освободить его для настоящей хозяйки.

– В спальне немного лучше, – оправдательным тоном проговорил Олег. – А здесь я практически не бываю.

Мы миновали еще одну комнату. Я заметила, что вся она завалена вещами и нераспакованными сумками. Спальня и в самом деле выглядела единственным обжитым помещением. Широкая деревянная кровать с толстым ортопедическим матрасом была застелена покрывалом, но не слишком аккуратно – из-под него торчал краешек одеяла. Судя по всему, Олег старался сохранять мало-мальский порядок, но, не имея ни времени, ни особого желания, делал это как бог на душу положит. Еще в спальне находился большой встроенный шкаф-купе с зеркальными дверьми, а на стене висел плазменный телевизор.

– Ну, как? – спросил Олег, и я поняла, что ему было бы важно мое одобрение.

– Здорово! – ответила я искренне. – Всегда хотела жить в стиле минимализма.

– Ты голодная? Правда, у меня, наверное, ничего нет в холодильнике…

– Слушай, да как же вы живете? – не выдержала я. – Твоя жена в отъезде, что ли? Ни у нее, ни у тебя нет времени забить холодильник продуктами?..

Я осеклась, заметив, как застыло его лицо.

– Жена? – проговорил он с явным удивлением. – А с чего ты взяла, что у меня вообще есть жена?

– А что, нет?

Олег тяжело вздохнул и запустил пятерню в волосы.

– Есть, – сказал он. – Но мы уже несколько лет не живем вместе.

– Развелись?

Он покачал головой.

– В этом не было необходимости – ни она, ни я не собирались заключать повторный брак, а бумажной волокиты много. Мы оба люди занятые, поэтому… В общем, считай, что я не женат. Это для тебя важно?

Разумеется, важно, но я не собиралась давать ему это понять так скоро, поэтому просто пожала плечами и ответила:

– Да нет, собственно, это не имеет большого значения. Хотя, с другой стороны, приятно думать, что можно полностью расслабиться и не вздрагивать от каждого шороха, боясь, что пришла супруга с намерением немедленно устроить разбор полетов!

– Марина в Москве, – сказал Олег, словно надеясь, что, увеличивая расстояние между нами, он решает все проблемы. – И она в любом случае не придет: у нее теперь своя жизнь, у меня – своя.

– У тебя есть что-нибудь выпить? – поинтересовалась я. Не знаю, почему, но я продолжала испытывать неловкость, хотя вроде бы причин для этого и не было. Квартира принадлежала Олегу, его благоверная никаких претензий не предъявляла, и все же я чувствовала себя не в своей тарелке.

– Выпить? – растерялся он. – Надо посмотреть.

Мы прошли на кухню. Она выглядела как типичная кухня холостяка за исключением одного факта: на столе отсутствовала микроволновка! Насколько я знаю, микроволновая печь в наши дни – лучший друг одинокого мужчины, так как ему просто не хватает времени и желания готовить самому. Гораздо легче купить какой-нибудь полуфабрикат и за пять минут получить готовое первое, второе, и, как говорится, компот. Судя по всему, Олег являлся приверженцем здорового питания.

В буфете нашлись непочатая бутылка «Каберне» и коньяк. Я выбрала вино и сама разлила его по бокалам.

– Что с тобой? – спросил Олег. – Вот уж не думал, что для того, чтобы лечь со мной в постель, тебе понадобится допинг!

Я замерла с бокалом в руке.

– Как ты можешь такое говорить! – пробормотала я спустя несколько секунд. – Просто… понимаешь, мне не по себе из-за всего, что случилось.

– Давай попытаемся это не обсуждать, – попросил Олег. – Я не хочу каждую минуту возвращаться к этой теме – не могу, и все! Завтра опять будет день, и мне придется снова иметь дело с той же проблемой, но только, прошу тебя, не сегодня, идет?

Я судорожно кивнула и поставила бокал на стол, так и не пригубив. Развернувшись к Олегу, приблизила к нему лицо. С такого короткого расстояния я не могла не заметить темные тени под его светлыми глазами, морщины на лбу и в уголках глаз, не глубокие, но вполне заметные. Их не было еще несколько дней назад.

– Прости, – тихо сказала я, беря в ладони его лицо. – Я думаю только о себе, а ведь именно на твою долю выпадает вся тяжесть происшедшего! Все эти родственники, главный, Роберт… Прости меня, пожалуйста!

Олег ничего не ответил, просто нашел мои губы и накрыл их своими. Некоторое время мы так и стояли на кухне, целуясь, как подростки, у которых играют гормоны, а дома родители, и нет места, где можно выплеснуть накопившуюся страсть, поэтому приходится довольствоваться поцелуями где придется – в подъездах, в темных коридорах и тому подобное. Затем, словно вспомнив о том, что мы давно благополучно миновали этот возраст вместе со всеми прилагающимися к нему пубертатными проблемами, Олег взял меня за руку и потащил в спальню.

На этот раз мы занимались любовью размеренно, со знанием дела, стараясь извлечь как можно больше удовольствия – не то что в первый раз, на неудобном и тесном диване в кабинете Олега под страхом того, что кто-то может войти, увидеть нас обоих в разобранном виде. Я получила возможность руками и губами изучить его тело – худощавое, но крепкое и подтянутое. Как слепой, которому необходимо ощупать любой попадающийся на пути предмет для получения о нем какого-то представления, я касалась каждого участка тела Олега, пытаясь запомнить, что ему нравится, на что он реагирует. Никогда раньше я не испытывала к мужчине такого странного, смешанного отношения – плотского желания и в то же самое время материнского чувства, стремления защитить его и принять на себя часть груза, лежащего на его плечах. Со Славкой мне было легко. Мы знали друг друга очень долго, были скорее товарищами, нежели влюбленными, и постель всегда являлась для нас спортом, развлечением, в которое мы вкладывали силы, но не чувства. Роберт предпочитал доминировать во всем – и в занятиях любовью тоже. Случалось, он бывал груб, но не слишком, и я помнила, что мне это нравилось, когда я пребывала в соответствующем настроении, но раздражало и тяготило, когда – нет. Олег не походил ни на первого, ни на второго, и я упивалась минутами близости, стараясь не размышлять о последствиях, о том, как долго все это может продлиться и чем закончится. Хотелось думать лишь о сейчас, об ощущениях, которые переполняли меня рядом с этим мужчиной, о том, как каждая клеточка моего тела отзывается на его малейшее прикосновение, словно через нее проходит электрический разряд.

Человек существует в электрическом поле. Жизнь – это постоянная работа импульсов, пронизывающих тело и мозг, заставляющих их функционировать. Смерть наступает тогда, когда поле ослабевает. Так вот, мне казалось, что долгое время до встречи с Олегом я была на грани умирания. Конечно, я существовала, дышала и работала, даже умудрялась находить радости в своей серой, унылой и однообразной жизни, но лишь сейчас мое тело обрело легкость, а душа ликовала, словно выпущенная наружу из заточения в темном и сыром подвале.

…Первый раз я проснулась среди ночи – от яркого света. Луна, вышедшая из-за туч, в полную силу светила мне прямо в лицо. Ее желтый, как кусок сыра, диск казался сошедшим с картин Сальвадора Дали.

Я перевела взгляд на лицо Олега, лежащее рядом на подушке. Он крепко спал. Во сне морщины разгладились, и лицо от этого, как мне показалось, помолодело лет на десять. Я заметила россыпь веснушек у него на переносице. Странно, до этого я не обращала на них внимания, а теперь, находясь так близко, увидела. Веснушки показались мне трогательным кусочком детства, и нестерпимо захотелось тут же дотронуться до них рукой, но я побоялась разбудить Олега и потому продолжала неподвижно лежать, не сводя с него глаз. И не заметила, как снова провалилась в сон.

Когда я проснулась второй раз, мне в лицо опять что-то светило – на этот раз солнце, для разнообразия решившее все-таки выглянуть из-за туч среди зимы. Видеть солнце в Питере – это в декабре-то! – настоящий праздник, и я решила счесть это хорошим знаком. Пригладив волосы, я вышла в коридор и, заглянув в гостиную, не обнаружила там Олега. Значит, он на кухне.

Я оказалась права. Олег сидел за столом, перед ним лежала толстая папка. Он задумчиво читал какой-то документ и был так увлечен, что даже не поднял головы при моем появлении.

– Интересное чтиво? – поинтересовалась я.

– Наконец-то проснулась!

Голос Олега звучал бодро, но выражение лица не показалось мне веселым.

– Берешь работу на дом? – спросила я, кивая на папку.

– Приходится. Кофе?

Я кивнула. Он открыл створки буфета и достал банку с кофе и еще одну чашку. Поставив ее на стол, Олег занялся кофеваркой, а я, взяв в руки его чашку, с удивлением увидела, что на ней изображены петушок и курочка на фоне деревенского дома. Этот предмет точно был из детского набора, который я недавно видела в супермаркете – к нему еще прилагались блюдечко и миска.

– Вот уж не думала, что ты любишь такие рисунки! – улыбнулась я.

Олег повернулся и дернулся, словно в попытке отобрать у меня чашку, но потом опомнился и не стал этого делать. Столь странное телодвижение, разумеется, не укрылось от моего внимания.

– Прости, если сказала что-то не то, – сказала я и поставила чашку на место. – Никто не имеет права судить о предпочтениях другого человека.

– Эта чашка… она не моя.

Олегу потребовалось некоторое время, чтобы произнести эти слова.

– Не твоя?

– Она принадлежала моей дочке. Ее звали Даша.

– Звали? – прошептала я, внутренне напрягшись. Я вспомнила, как Олег говорил, что у него нет детей.

– Она умерла четыре года назад. Утонула.

– Боже, какой ужас! – вырвалось у меня. Наверное, надо было обнять его, как-то успокоить, но я будто приросла к месту и не могла пошевелиться. – Как… как это произошло?

– Моя жена повела Дашу в аквапарк в один из выходных. Она встретила там пару своих подруг с детьми и, наверное, отвлеклась – не знаю, как все получилось, но потом она обнаружила, что дочери нет рядом. Представляешь, там было столько народу, и никто не заметил, что ребенок тонет!

Желваки на лице Олега заходили ходуном, словно он вновь переживал все это.

– Дашу вытащили и даже откачали, но она слишком долго пробыла под водой, – продолжил он несколько минут спустя. – В больнице мне сказали, что мозг мертв, но я никак не хотел в это верить. Они говорили, что моя дочь жива только благодаря аппаратам искусственного дыхания, а я, врач, отказывался это принимать. Мне все казалось, что должно произойти чудо, и она воскреснет… Целый месяц я не мог заставить себя подойти к аппарату, а потом, однажды ночью, вдруг подумал, что больше не могу мучить свою дочь, держа ее между этим миром и тем, другим. И я…

Олег замолчал. Я хотела подойти, но он остановил меня движением руки.

– Понимаешь, я думал, мне станет легче – но не стало. Я до сих пор все думаю: может, нельзя было ее отключать? Что, если она еще могла вернуться, ведь чудеса порой случаются? Марина сказала, что я убил Дашу. После этого я не мог оставаться с ней рядом. Она винила меня в том, что я отключил дочь от аппарата, а я ее – в том, что она недоглядела. Мы еще некоторое время оставались вместе, но каждый раз, приходя домой, я чувствовал, что не могу находиться с женой в одной комнате. А потом, в один прекрасный день, я вдруг поймал себя на мысли, что если только она снова откроет рот и попытается сказать, что смерть Даши – моя вина, то я просто сожму руки у нее на шее и буду давить до тех пор, пока моя жена не проглотит свои слова… И я понял, что пришло время бежать.

В глазах у меня защипало. Я не представляла, как следует вести себя с Олегом после того, чем он со мной поделился, но он вдруг сам подошел ко мне с выражением тревоги на лице.

– Ты что, плачешь? – спросил он, проводя большими пальцами под моими глазами.

Я и в самом деле не могла сдержаться, представляя себя на месте Олега. Вернее, я даже мысли не могла допустить, что когда-нибудь могу оказаться на его месте и потерять Дэна – это стало бы концом всему! Сколько раз в детстве я оставляла его одного… Мама тогда еще работала, Славка – тоже, Дэн порой сидел в квартире совершенно один – читал книжки (он научился читать очень рано), смотрел телевизор или тихонько играл со своими солдатиками. Я постоянно переживала, что с ним в наше отсутствие может случиться что-нибудь плохое, но молилась и верила в то, что такое просто невозможно. Слава богу, все обошлось! Но теперь, после рассказа Олега, я, мысленно вернувшись в то время, с ужасом поняла, что лишь чудо помогло мне избежать катастрофы, ведь ребенок постоянно находится в опасности даже в присутствии родителей! И вовсе необязательно было вести Дэна в аквапарк – он вполне мог утонуть в ванной, и мы обнаружили бы его только после прихода с работы! Я знала, что ни за что не пережила бы потерю сына. Или пережила бы?

Я смотрела на Олега сквозь слезы, боясь спросить, как он может продолжать жить после такого? Или человек и в самом деле, как говорят некоторые ученые, обладает высочайшей приспособляемостью и может выносить невероятные психологические нагрузки? Кто-то, более слабый, сходит с ума, а кто-то находит в себе силы жить дальше. Я читала, что во время войны матери теряли по десять сыновей и продолжали жить… Но что это за жизнь?!

Мне полагалось утешать Олега, но заниматься этим пришлось ему. Его глаза оставались совершенно сухими, но, прижимаясь к нему всем телом, я чувствовала, как гулко и быстро стучит его сердце рядом с моим.

* * *

Я всегда любила заниматься с практикантами, даже подумывала о том, чтобы принять предложение подруги, недавно ставшей заведующей одной из кафедр Первого медицинского института, и поработать там преподавателем. Конечно, придется освободить хотя бы один день на неделе для регулярных занятий, а это означает значительную потерю дохода, ведь всем известно, как платят за преподавание. Правда, подруга обещала, что с моей кандидатской степенью она сможет устроить неплохую зарплату, но я пока никак не решалась – особенно в свете того, что необходимо выплачивать Славкин долг.

Тем не менее мне доставляет удовольствие общаться с молодежью. Они все такие милые – смотрят на тебя, открыв рты, считая, что внимают речам оракула, не меньше. Это здорово тешит самолюбие. Можете считать меня тщеславной, но порой такие «вливания» необходимы для моей нервной системы. Я стала врачом не потому, что в моей семье были одни медики – совсем наоборот, я стала первой в династии педагогов, кто решил изменить традициям и поступил в медицинский. Сколько себя помню, мне всегда требовалось знать, что я нужна, необходима кому-то, не только своим родным и близким, но и другим людям. Сознание того, что я способна на очень многое, но не реализуюсь полностью, повергает меня в состояние глубочайшей депрессии, и потому заинтересованные, сияющие лица благодарных слушателей-практикантов воодушевляют меня, как ничто другое в этой жизни. Мама только посмеивается, говоря, что я все равно рано или поздно обращусь к преподаванию: мол, против генов не попрешь!

Мое занятие было в самом разгаре, когда нас прервал настойчивый стук в дверь. Сразу же вслед за этим в проем заглянул Роберт.

– Можно вас, Агния Кирилловна? – чопорно спросил он.

Девочки сразу подобрались, словно пришла инспекторская проверка. Роберт всегда производил впечатление своими внушительными размерами и значительным выражением на лице.

– У тебя, как я погляжу, все в порядке! – язвительно заметил он, как только я прикрыла дверь.

– Что-то случилось? – встревожилась я.

– Случилось, еще как! Родичи Васильевой подали на нас в суд!

– На нас?! – в ужасе переспросила я.

– На больницу, не будь дурой! Главный уже вызывал меня, так что готовься: тебя тоже ждет допрос с пристрастием.

– Да о чем же он может меня спросить? – недоумевала я. – Ведь все ответы дал Багдасарян, верно?

– А-а, – многозначительно протянул Роберт, – так ты и об этом знаешь? С чего это патологоанатом вдруг поделился с тобой информацией?

Я прикусила язык: нельзя было говорить ему о том, что я в курсе отчета Багдасаряна!

– Случайно вышло, – стала оправдываться я. – Меня вызвал зав, а тут пришел он…

– Что-то частенько Шилов повадился тебя вызывать, – заметил Роберт, пристально глядя мне в глаза. – Странно, не правда ли?

Он приблизил свое лицо почти вплотную к моему, ничуть не заботясь о том, что любой, кто бы ни проходил по коридору, мог застать нас в таком положении.

– Ты с ним спишь, да? – прошипел Роберт прямо мне в ухо. – С Шиловым?

– Заткнись! – возмутилась я. – Тебя это не касается!

– Еще как касается, дорогуша! – возразил он. – Нас с тобой кое-что связывает.

– Больше нет, – отрезала я. – Нас больше ничто не связывает, Роберт, и мне казалось, что ты это понял.

– А вот тут ты ошибаешься! – усмехнулся он, и эта улыбка мне не понравилась. – Между нами была не только постель, но и кое-какие деловые отношения, припоминаешь?

– Деловые?

– Денежные, точнее, – поправился он. – Ты еще не забыла, как я был с тобой щедр?

Я от растерянности потеряла дар речи, а Роберт между тем продолжал:

– Этот Шилов считает тебя чистенькой, надо же! Роберт Караев, подонок, берет с пациентов деньги, а святая Агния питается единым святым духом! Имей в виду, если я начну тонуть, то потяну за собой всех – и тебя в первых рядах.

– Что значит – тонуть? – пробормотала я. – Багдасарян установил причину смерти, и ты не имеешь к этому никакого отношения…

– Лучше так и скажи главному, – жестко обрезал меня Роберт. – А Шилову… Этот гад отстранил меня от операций на время расследования, можешь себе представить? Им недостаточно отчета нашего патологоанатома, Васильевы желают независимой экспертизы! Они, видите ли, уверены, что от них что-то скрывают! Никак не могут понять, что люди умирают в больницах каждый божий день, и они не единственные потеряли родственницу.

– Не забывай, она ложилась на эндопротезирование, а не умирала от последней стадии рака, – тихо заметила я. – Они оказались не готовы…

– А я? – снова перебил Роберт, ударив себя в грудь кулаком. – Они, видите ли, не готовы… Я тоже, между прочим, не был готов к тому, что Васильева отбросит коньки! Я свое дело сделал хорошо, как всегда – комар носа не подточит, а вот твое отделение… Господи, как же вы меня подставили! Зато твоя заведующая выйдет сухой из воды, а мое имя начнут трепать на каждом углу почем зря…

Дверь отворилась, и на пороге возникла светловолосая голова одного из практикантов.

– Вы скоро, Агния Кирилловна? – спросил он, подозрительно окидывая внушительную фигуру Роберта взглядом из-под очков.

– Да-да, Ваня, – поспешила заверить я парня. – Сейчас иду.

– Еще один, да? – ухмыльнулся Роберт. – Вот не думал, что ты… Сама не понимаешь, от чего отказываешься! Ну, если захочешь тряхнуть стариной, когда Шилов даст тебе отставку, заходи: место пока еще не занято, но время идет, а мы не молодеем, верно?

С этими словами он повернулся ко мне спиной и направился к лифту.

* * *

Вечером мы снова встретились с Олегом. Он опоздал, и я ждала его в раздевалке, с нетерпением поглядывая на часы. Наконец Олег появился.

– Прости, задержал главный, – сказал он, протягивая жетончик приемщице. – Полоскал мне мозги, наверное, минут сорок!

– Все по тому же поводу? – спросила я, нервничая.

– А по какому же еще? – пожал он плечами. – Васильевы подали в суд. Иск гражданский, не уголовный.

– И какова формулировка?

– Пытаются доказать халатность.

– С чьей стороны?

– Не знаю пока, – пожал плечами Олег, беря в руки мою шубу и помогая одеться. – Но пострадать могут все – и твое отделение в том числе. Благодари бога за то, что тебя в ту ночь вообще не было в больнице! А Роберта я пока отстранил – от греха подальше, а то он со своим характером еще таких дел наворочает… Хотя с него, как говорится, взятки гладки: Багдасарян уверен, что вины Караева в гибели пациентки нет. Но мне нужно поговорить с тобой кое о чем другом.

– Да? – насторожилась я.

– Не здесь. Пойдем куда-нибудь поужинать? Я голоден как волк!

Я знала, что мне сейчас кусок в горло не полезет, но отказываться не стала: ради того, чтобы еще немного побыть в обществе Олега, я готова была наступить на горло собственным желаниям, основным из которых являлось спрятаться куда-нибудь подальше от людей, зарыться с головой в одеяло и забыть обо всем, что происходит во внешнем мире.

Ресторанчик, куда привез меня Олег, оказался очень уютным. Окна выходили в тихий внутренний дворик. Официанты тихо сновали между столиками, разнося заказы посетителям, которых, к моему удивлению, оказалось достаточно много, несмотря на будний день, – очевидно, заведение пользовалось успехом. Улыбчивая девушка принесла меню.

– Тебя что-то беспокоит? – спросил Олег, заметив, что я слишком долго разглядываю одну и ту же страницу. – Я полагал, что самые большие проблемы сейчас у меня, но если это не так, давай поговорим?

– Нет-нет, все в порядке, – бодрым голосом отозвалась я. – Просто я не представляю, чего именно хочу. Знаешь, вообще-то я не голодна… Возьму только закуску, если не возражаешь. Салат из крабов, например!

Официантка снова подошла, чтобы принять заказ, и проворно упорхнула.

– Так о чем же ты хотел со мной поговорить? – поинтересовалась я.

– Это неприятно, предупреждаю, – вздохнул он. – О Роберте.

Я внутренне вся подобралась.

– А что с ним?

– Операцию он провел хорошо, в этом не возникает ни малейших сомнений, – осторожно начал Олег, как мне показалось, внимательно наблюдая за выражением моего лица. – Однако в документах, предоставленных Робертом, и отчете, полученным от Багдасаряна, имеется ряд несоответствий. Самое главное несоответствие заключается в том, что, по бумагам, Васильевой должны были установить протез американской фирмы «Зиммер». Так как она шла у нас по квоте от Министерства здравоохранения, ничего другого ей поставить и не могли, потому что для квотируемой категории пациентов по тендеру были закуплены протезы именно этой фирмы, а выбрать можно было только между цементными и бесцементными – но все равно «Зиммерами».

– Так в чем же дело? – не поняла я.

– А в том, что у Васильевой стоял «СПАН», – ответил Олег.

– И?..

– Так другой же протез! – возмутился моей дурости Шилов. – Во-первых, отечественный, из новых, которые мы в нашей больнице пока еще ни разу не использовали, так как не имеем положительных отзывов. Во-вторых, почему «СПАН», если положен «Зиммер»?

– А «Зиммер» намного лучше? – спросила я.

– Дело даже не в этом, – мотнул головой Олег. – Конечно, производители «Зиммера» – лидеры на рынке эндопротезов, и мы давно имеем с ними дело. Они первыми в мире начали разработки и сейчас находятся, так сказать, в авангарде. Но ведь Министерство здравоохранения выделило квоты именно на «Зиммер», а не на «СПАН»! Откуда, черт подери, он вообще взялся? Если бы пациентка шла не по квоте, то Роберт, разумеется, мог предложить ей приобрести тот или иной протез – на усмотрение врача, но в ситуации с Васильевой… Что тебе об этом известно?

– А почему ты спрашиваешь меня? Поинтересуйся у Роберта, ведь я же не хирург-ортопед! Для меня что «Зиммер», что «СПАН» – одна малина, понимаешь?

– Я уже разговаривал с Караевым. Он зол на меня из-за отстранения, но я просто не мог поступить иначе… Он говорит что-то невразумительное – мол, перепутал. Чтобы такой спец – и перепутал? Ни за что не поверю! И потом, протезы не лежат навалом у нас на складе, их каждый раз заказывают комплектом. Откуда, спрашивается, у Роберта взялся протез другой фирмы?

– Замена протеза могла повлиять на исход операции? – спросила я, судорожно сглотнув.

– Нет, – покачал головой Олег. – Это как раз значения не имеет, но – сам факт!

– То есть, – продолжала гнуть свою линию я, – Васильева все равно умерла бы, поставил ли бы Роберт «Зиммер» или «СПАН»?

– Да.

Не знаю, почему, но я почувствовала огромное облегчение. Однако Олег тут же снова вернул меня в состояние стресса.

– И еще меня волнуют анализы пациентки, – сказал он.

– Что-то не так?

– Да в том-то и дело, что все так! – развел руками Олег. – Ни малейшего намека на повышенную свертываемость крови… Если верить Багдасаряну, то причиной смерти стала массированная ТЭЛА, но анализы, предоставленные Робертом, в полном порядке!

– Но ведь Багдасарян сказал, что все могло произойти и без видимых причин, – заметила я. – Ты же и сам знаешь, это случается…

– Не слишком ли много случайностей? В общем, мне это не нравится, и я не удивлюсь, если адвокат, нанятый Васильевыми, нароет что-нибудь. Так что, если ты что-то знаешь, лучше скажи сейчас.

– Ничего я не знаю, – ответила я. – Во всяком случае, ничего такого, что могло бы объяснить смерть Розы Васильевой.

– Ладно, не злись, – примирительно сказал Олег, накрывая мою ладонь, лежащую на столе, своей. Его рука была жесткой и теплой, и я не упустила случая переплести свои пальцы с его. – Просто нам всем сейчас придется нелегко, и надо быть ко всему готовыми. Я не собираюсь афишировать эту нелепость с протезом – в конце концов, это не имеет отношения к смерти пациентки, но, боюсь, за нас возьмутся всерьез, и тогда объяснений не избежать. Роберту придется выдумать что-то правдоподобное, потому что даже я не верю в то, что он ошибся. Моей задачей является защищать своих людей, и Роберт, как это мне ни неприятно, тоже к ним относится, но я могу делать это лишь до тех пор, пока не сомневаюсь в их правоте. Я не стану покрывать Караева, если окажется, что он что-то недоговаривает. И тебе не советую, – добавил он, крепко держа мои пальцы в своих.

Меня трясло до конца ужина, и я с трудом заставила себя закинуть в рот пару ложек салата. Зато выпила больше обычного. Голова стала тяжелой, но, по крайней мере, мне немного полегчало.

* * *

Утром я получила извещение о денежном переводе и никак не могла взять в толк, что с ним делать. В обеденный перерыв, накинув шубу, я перебежала через дорогу в ближайшее отделение сбербанка. Я сунула извещение в окошко, и усталая девушка спросила меня монотонным, как у православного священнослужителя, голосом:

– Какую сумму будете снимать?

– А сколько там? – поинтересовалась я.

Девушка полезла в компьютер.

– Восемьдесят пять тысяч, – ответила она. – Так сколько?

– Погодите, а можно выяснить, кто перевел деньги на мой счет?

– К сожалению, нет, – покачала она головой. – Информация отсутствует – вероятно, отправитель пожелал остаться неизвестным. Вы будете снимать деньги или нет?

– Нет, – ответила я и отошла от окошка.

Как это понимать? У меня нет богатых родственников, и никто не мог отвалить мне такую сумму за здорово живешь! Почему отправитель не назвался? Может, произошла какая-то ошибка? Мама рассказывала, что одной из ее приятельниц однажды перечислили огромную пенсию. Старушка решила, что это – та самая долгожданная прибавка, обещанная по телевизору президентом, и на радостях накупила бытовой техники. А потом выяснилось, что произошел сбой в компьютерной системе банка, и деньги перевели на счет бабули, хотя предназначались они другому адресату. Банк потребовал вернуть деньги. Возможно, я вляпалась в такую же историю. Тогда ни в коем случае нельзя трогать эту сумму, ведь в любой момент ошибка может обнаружиться!

Все еще пребывая в задумчивости, я едва избежала «лобового» столкновения с Павлом в коридоре, ведущем на наше отделение.

– Что ты здесь делаешь? – удивленно спросила я вместо приветствия.

– На самом деле, Агния Кирилловна, я шел с вами поговорить, – неловко переминаясь с ноги на ногу, сказал парень. – Можно?

Я взглянула на часы: до операции с Шиловым оставалось около сорока минут, и я вполне могла уделить ординатору Роберта немного времени.

– Дело в том, – начал Павел, когда мы устроились за одним из столиков в пустом буфете на первом этаже, – что я попросил о переводе в другую больницу.

– Уходишь? – изумилась я. – Мне казалось, что тебе нравится у нас работать.

– В том-то и дело! После того, что произошло между мной и Олегом Валентиновичем… Понимаете, как я мог оставаться? Роберт Альбертович одобрил мое решение, между прочим!

Еще бы он не одобрил! В свете происходящего Роберту только на руку, если бы один из тех, кто невольно выдал его махинации с инъекциями синовиальной жидкости, оказался подальше от нашей больницы.

– Ну а я-то чем могу помочь? – спросила я. – Если ты уже принял решение…

– Я передумал! – быстро сказал Павел и посмотрел на меня глазами больной собаки. Глаза у него… В общем, мальчик мне всегда нравился, и сходство с Дэном еще больше способствовало возникновению теплых чувств по отношению к молодому ординатору. – Видите ли, с тех пор как Роберта Альбертовича отстранили от операций, я несколько раз ассистировал Шилову.

– Неужели? И что случилось такого, повлиявшего на твое решение?

– Шилов – классный хирург, – ответил парень. – Наверное, самый лучший из всех, кого я знаю. Он так работает… Знаете, как… скульптор, что ли? Если, конечно, можно сравнивать. Я надеюсь, что когда-нибудь смогу стать таким же, как он, а для этого мне просто необходимо остаться здесь, понимаете?

Мне приятно было услышать оценку работы Олега от того, кто и в самом деле знал в этом толк.

– Шилов относится к тебе предвзято? – спросила я. – После того скандала?

– Да нет, я не заметил, – пожал плечами Павел. – Он даже дал мне «порулить»… В смысле, Роберт Альбертович никогда не допускал меня непосредственно к работе, а Олег Валентинович дал попробовать, что это такое… Но я ума не приложу, что делать с моей просьбой о переводе?

– Отзови ее, – посоветовала я. – Скажи, что передумал, – это нормально.

– Вы так считаете? – с надеждой в голосе спросил он.

– Разумеется, даже и думать нечего!

– Но я уже сказал Роберту Альбертовичу, что ухожу…

– Послушай меня, Паша, – сказала я твердо. – Это твоя жизнь и твоя карьера. Если ты полагаешь, что можешь многому научиться у Шилова, то никто не может тебе в этом помешать, и даже Роберт Альбертович не имеет права указывать, что делать и чего не делать, усек?

– Все сочтут меня невротиком, принимающим решения и тут же их меняющим, – тоскливо произнес Павел.

– А ты наплюй, – посоветовала я. – Когда получишь лицензию на эндопротезирование, сможешь ответить им действием. Караев никогда не подпустил бы тебя к работе, а Шилов, судя по всему, видит, что у тебя талант.

– Вы действительно так считаете, Агния Кирилловна?

– Ну, я же не хирург и вряд ли могу судить о том, насколько ты хорош, но я тоже врач, и мне кажется, у тебя есть потенциал, Паша. Рядом с тобой должен находиться такой наставник, который вытащит из тебя все самое лучшее. Думаю, Олег Валентинович – тот самый человек. Если он не настаивает на твоем уходе, значит, готов простить былые ошибки, а ты уж не будь дураком и воспользуйся шансом!

– Вы… вы – самый лучший анестезиолог в этой больнице! – расплывшись в облегченной улыбке, воскликнул Павел. – Да что там – в больнице, во всем Питере нет никого лучше вас…

– Ну, раз ты действительно так считаешь, – осторожно прервала я его излияния, – то мне нужна консультация.

– Консультация? Моя?

– Да, твоя. Скажи-ка мне, Паша, чем отличаются эндопротезы «СПАН» и «Зиммер»?

Павел удивленно посмотрел на меня: он явно не ожидал, что я могу интересоваться вещами, не имеющими никакого отношения к моей специальности.

– Ну, во-первых, «СПАН» – отечественный протез, – сказал он, не задавая вопросов. – В основном он уходит на экспорт в страны бывшего Союза, а наша медицина предпочитает пользоваться проверенными иностранными марками. «Зиммер» как раз из их числа. Эта фирма стала родоначальником эндопротезирования и до сих пор, как говорится, впереди планеты всей.

– Предположим, у тебя имеется выбор – поставить пациенту «СПАН» или «Зиммер», – сказала я. – Что бы ты выбрал?

– Однозначно «Зиммер», – не задумываясь, ответил ординатор.

– Почему?

– Видите ли, с точки зрения цены «СПАН», разумеется, предпочтительней – особенно в том случае, когда пациент вынужден платить за все самостоятельно, из своего кармана. «Зиммер» намного дороже. С другой стороны, «СПАН» на рынке недавно, всего три-четыре года, а для того чтобы выявить надежность эндопротеза, требуется около десяти-пятнадцати лет. Кроме всего прочего, не надо забывать, что до того, как перейти на производство протезов, завод, выпускающий «СПАН», специализировался на выпуске деталей для авиационной промышленности из титановых сплавов. Они, конечно, руку уже набили, но прошло еще недостаточно времени, чтобы эти ребята могли претендовать даже на возможность сравнения с гигантом этой индустрии! Насколько я знаю, до последнего времени у «СПАНА» были серьезные проблемы, мешавшие его широкому использованию.

– Например? – поинтересовалась я.

– Например, они довольно быстро изнашивались при высоких нагрузках. Во-вторых, эти протезы срастались с костной тканью. Вроде бы проблему решили при помощи термоводородной и вакуумной ионно-плазменной обработки поверхности…

Увидев мой недоуменный взгляд, Павел спустился с небес на землю и пояснил:

– Ну, поверхность эндопротеза покрывается специальной наноразмерной пленкой, которая не изнашивается, а титановое напыление якобы не отслаивается даже при значительных нагрузках. И тем не менее, пока не прошло достаточно времени, большинство ортопедов предпочитают проверенные протезы.

– Значит, кроме тех дефектов, которые первоначально существовали у «СПАНа», никаких других нет? – уточнила я.

– По крайней мере, об этом не сообщалось, – пожал плечами Павел. – Вы это к чему, Агния Кирилловна?

– При установке такого эндопротеза не существует никакой угрозы жизни пациента?

– Всегда есть шанс, что организм отторгнет материал протеза. Это бывает редко, но тем не менее все же случается.

– Но в этой ситуации пациент не умирает?

– Разумеется, нет! Хотя даже в этом случае ситуация малоприятная, ведь протез придется изъять.

– Повторное протезирование возможно?

– Да, но необходимо подобрать материал, совместимый с тканями этого конкретного больного. Если он уже отторг один протез, то существует риск повторного отторжения.

– А возможно выяснить это до того, как изымать собственный сустав и заменять его протезом?

– К сожалению, нет, – покачал головой Павел. – Все определяется только опытным путем, как с зубными протезами, например.

– Да, только отсутствие зубов не приковывает человека на всю жизнь к инвалидному креслу! – пробормотала я.

– Это – один из рисков, – возразил ординатор. – Как и тромбоэмболия, от которой умерла та пациентка, из-за которой всю больницу сейчас трясет.

– А ты не знаешь, – спросила я через пару минут, переварив информацию, – применялся ли «СПАН» в вашем отделении?

– Я такого не припомню, – ответил Павел. – Может, и применялся, но я никогда не присутствовал на этих операциях. В последнее время выделили большие деньги на социальные операции, а тендер выиграл «Зиммер», поэтому в основном его и ставили. Правда, пару раз я видел «Имплант», тоже отечественный, и другие иностранные, в том числе итальянские, но их ставили пациентам за их собственные деньги.

– То есть, – подытожила я, – насколько я понимаю, «Зиммер» – самый дорогой из всех протезов?

– Это так, – подтвердил Павел. – И самый лучший, заметьте! А с какой, простите, стати, вас заинтересовала столь специфическая тема, Агния Кирилловна? Если, конечно, я лезу не в свое дело…

– Да тут нет никакого секрета, Паша, – улыбнулась я. – Просто я подумала, что, раз уж частенько работаю с ортопедами, пора заняться ликбезом и узнать немного о том, с чем вы имеете дело. Знаешь, мне пора: операция на хирургии начинается через несколько минут.

– Да-да, мне ведь тоже нужно идти, – заторопился ординатор и поднялся. – Значит, вы считаете, мне следует поговорить с Шиловым? – уточнил он напоследок.

– И как можно скорее, – подтвердила я.

…Поднявшись на служебном лифте, я столкнулась с женщиной, которая выходила с черной лестницы: очевидно, она не смогла дождаться лифта и поднялась пешком. Наверное, она в нашей больнице новичок: многие родственники пациентов, не впервые приходившие сюда, уже успели сообразить, что вызывать лифт с первого этажа – дело практически безнадежное, поэтому они поднимались на второй и уже там нажимали на кнопку. Кстати, именно поэтому люди на первом этаже и вынуждены томиться в ожидании минут по двадцать!

Я обратила внимание на эту женщину, потому что она выглядела очень ухоженной, – я редко встречаю таких, что понятно, учитывая место моей работы. Невысокая, с очень тонкой талией, стройность которой подчеркивал металлический пояс с кожаными вставками, пышными волосами пшеничного цвета, затянутая в узкие джинсы, она производила впечатление совсем юной – особенно со спины. Однако, приглядевшись повнимательнее, я поняла, что она, пожалуй, даже старше меня. Не то чтобы я заметила на лице незнакомки морщины – напротив, они практически отсутствовали, за исключением мелкой, едва различимой сеточки вокруг глаз, – однако по выражению лица женщины всегда можно определить, молода она или обладает достаточным жизненным опытом.

Внезапно незнакомка развернулась и обратилась ко мне:

– Простите, боюсь, я немного заблудилась. Вы не подскажете, как попасть к заведующему ортопедическим отделением?

Наверное, родственница пациента, подумала я, потому что, судя по уверенным движениям незнакомки, она вряд ли испытывала проблемы с опорно-двигательным аппаратом. Олег каждый день принимал десятки людей, приходивших по поводу своих родных, которые не имели возможности попасть на прием, так как не могли передвигаться самостоятельно.

– Я вас провожу, – сказала я. Мне все равно нужно было в ординаторскую, а она располагается рядом с кабинетом Олега.

Мы вошли в небольшой зальчик, куда выходили двери трех кабинетов – заведующего, ординаторской и сестринской, и именно в этот момент вышел Шилов в сопровождении Гоши, который должен был ассистировать ему на сегодняшней операции на коленном суставе.

– Большое вам спасибо, – улыбнулась мне незнакомка и стремительным шагом направилась к Олегу.

– Вот я и приехала, милый! – радостно произнесла она и чмокнула его в щеку. – Думала, что не доберусь!

Мне потребовалось несколько секунд, чтобы прийти в себя и сделать вид, что ничего особенного не происходит.

– Я вас догоню, – сказала я и нырнула в дверь ординаторской. Там, на мое счастье, никого не оказалось, и я смогла перевести дух.

Так вот, значит, как выглядит жена Олега! Я ни секунды не сомневалась, что это она. А чего я, собственно, ожидала? Между людьми частенько возникают проблемы, они думают, что приняли решение раз и навсегда, а потом выясняется, что кто-то что-то не так понял, сказал, не подумав… Может, поразмыслив, Марина и Олег поняли, что напрасно разбежались, и решили начать сначала? Вот только почему он мне даже не намекнул на возможное развитие событий? Из разговоров с Олегом я поняла, что между ним и его женой все кончено, а она запросто появляется в больнице и ведет себя так, словно они только вчера расстались.

Нет, я вовсе не ожидала, что мы с Олегом поженимся, станем жить счастливо и умрем в один день (хотя бы потому, что мой личный статус так и оставался до конца не ясным). Однако мне казалось, что я имею право на честность с его стороны! Если Марина и он еще не до конца решили, будут ли вместе или разойдутся окончательно, почему не сказать мне об этом прямо? Ведь меня не смущал тот факт, что Роберт женат! Ну, разве что немного, когда я встречалась с его женой, то спрашивала себя, чего еще ему нужно при такой замечательной половине… А может, я сама себя обманывала, уверяя, что ни на что не рассчитываю? Вероятно, я слишком расслабилась именно потому, что нашла того, кто мне действительно нужен, но так боялась ошибиться, что урезонивала себя, напоминая о возможности окончания этих почти идеальных отношений. И тем не менее не была к этому готова!

Я специально тянула время, чтобы появиться в операционной перед самым началом работы, когда вся бригада будет уже в сборе, и Олег не сможет урвать момент для разговора со мной. Я не сомневалась, что он попытается все мне объяснить, но не хотела давать ему шанс: лучше всего закончить нашу love-story прямо сейчас, пока еще остались пути к отступлению. В конце концов, я работаю в этой больнице уже очень давно – начала задолго до того, как Шилов возник на горизонте, – и не собираюсь уходить только потому, что короткое время спала с ним. Черт подери, он ведь не моим отделением заведует, а потому не может считаться начальником. Значит, я не совершила ничего предосудительного и могу продолжать спокойно работать.

Сразу же по окончании операции я быстренько рванула к дверям. Шилов устремился за мной, но тут в проем просунулась голова медсестры.

– Агния Кирилловна, вас главный вызывает! – крикнула она и многозначительно поджала губы, одновременно закатывая глаза, показывая, что надо идти «наверх».

Я боялась разговора с главным, но объяснения с Олегом страшили меня гораздо больше, поэтому я с готовностью последовала за медсестрой, на ходу срывая с себя операционный халат.

В кабинете главного мне приходилось бывать всего пару раз. На самом деле никому не захотелось бы часто туда захаживать, ведь в основном это было связано с чем-то неприятным. Сергей Никандрович Добров никак не соответствовал своей фамилии, являясь человеком довольно вздорным, язвительным и даже грубым. Он держал своих подчиненных в ежовых рукавицах, и они боялись перечить ему, даже когда он был не прав. Единственным его слабым местом, на мой взгляд, была любовь к хорошеньким женщинам, и я имела возможность убедиться, что женские чары действуют на него безотказно. Но те случаи – другое дело, ведь я просто попадала под горячую руку, а потому, уверенная в своей правоте, легко избегала нагоняя. Теперь же я с тяжелым сердцем переступала порог кабинета Доброва, чувствуя себя со всех сторон виноватой – главным образом потому, что продолжала покрывать Роберта. Я знала, что главный в курсе того, что происходило в отделении ортопедии и травматологии на протяжении того времени, что им управлял Ивахин, и смотрел на это сквозь пальцы, так как покойный зав когда-то являлся одним из его преподавателей в Военно-медицинской академии и их отношения были приятельскими. Думаю, что и сам Добров не чуждался маленьких «нарушений», которые кормили врачей, и я была искренне удивлена, что завом травматологии неожиданно стал Шилов, а не Роберт Караев: все знали, что они с главным тоже в неплохих отношениях.

Как и ожидалось, Добров пребывал в скверном настроении.

– Ну и что там у вас происходит? – сразу же спросил он, не ответив на мое приветствие.

Я решила прикинуться дурочкой: в большинстве случаев общения с авторитарными, грубыми людьми этот метод срабатывает.

– В смысле, Сергей Никандрович? – вскинув брови, переспросила я.

– Вы хотите сказать, что понятия не имеете, зачем я вас вызвал, Агния Кирилловна?

О, а вот это уже прогресс – он помнит мое имя!

– Нет, почему же, – пожала я плечами, присаживаясь на стул, хотя мне этого никто не предлагал. – Полагаю, это имеет отношение к смерти Розы Васильевой?

– Вы правильно полагаете, – едко ответил главный. – Что вам известно об этом деле?

– Ровно столько, сколько знают отделения реанимации и травматологии: Роза Васильева умерла от обширной ТЭЛА.

Добров повернулся ко мне в анфас (до этого он сидел боком, почти не глядя на меня, словно демонстрируя таким образом свое величайшее недовольство).

– А вот ее родичи, понимаете ли, считают иначе! – стукнул он рукой по столу. Очевидно, сила удара оказалась слишком велика, и главный поморщился, потирая ребро ладони. – Под ударом находятся сразу два отделения моей больницы, и пострадать могут многие. Нам, как вы наверняка понимаете, такое положение дел чрезвычайно невыгодно!

– Разумеется, – смиренно склонила я голову.

– И вы понимаете, что должны сделать все, чтобы Васильевы, подавшие на нас в суд, оказались не правы?

– Конечно, Сергей Никандрович. Только я, честно говоря, не вижу, как могу помешать им делать то, что они хотят? Отчет патологоанатома говорит о том, что оснований для иска нет: гибель пациентки вряд ли могла стать результатом проведенной операции…

– Вот оно: «вряд ли»! – прервал меня главный. – Значит, основания все-таки имеются!

Стараясь, чтобы мой голос звучал как можно спокойнее, я сказала:

– Ну, единственное, к чему в данном случае мог бы придраться адвокат потерпевшей стороны, это анализы умершей. Если бы, скажем, выяснилось, что Васильева была склонна к повышенному тромбообразованию, а соответствующих мер не приняли, то можно говорить по меньшей мере о халатности со стороны лечащего врача. Но, насколько я понимаю, с этим все в порядке?

– Да, – с явным облегчением ответил главный. – Судя по документам, предоставленным Караевым, анализы подозрений не вызывали. Гибель пациентки вполне можно объяснить роковой случайностью: всем известно, что смерть от ТЭЛА может наступить и без видимых причин, и никакая профилактика в любом случае не способна снизить риск до нуля. Но адвокат сейчас говорит не об этом.

– Неужели? – подняла я брови.

– Именно! Он обвиняет больницу в том, что умершей не был оказан надлежащий послеоперационный уход, что ее выставили из палаты реанимации раньше времени и оставили без наблюдения на ночь. А это, Агния Кирилловна, извините, целиком вина вашего отделения!

– Если вы не в курсе, Сергей Никандрович, – мягко сказала я, – то я не дежурила в тот вечер и ночь, когда все случилось.

– Да знаю я, знаю! – раздраженно повел плечами Добров. – Те, кто виновен в случившемся, уже имели со мной разговор.

Я могла представить, что это был за разговор! Главный никогда не стеснялся в выражениях, более того, он обладал навыками той изощренной грубости, которая отличает образованного человека от неотесанной деревенщины. Честное слово, легче выслушать поток матерных ругательств, изливаемых на тебя каким-нибудь мастером, нежели унизительные, полные ядовитого сарказма замечания, с легкостью слетающие с языка Доброва!

– Я, конечно, не снимаю с себя ответственности… – снова начала я.

– А вот это правильно! – тут же опять перебил Добров. – Виноваты все, кто делал операцию пациентке и кто недоглядел, не смог предвидеть того, что с ней может произойти!

– Вы правы, Сергей Никандрович, – согласилась я.

Наверное, Добров не ожидал, что я окажусь такой покладистой, и ждал возражений. Не услышав их, он окончательно остыл, и злобно-напряженное выражение на его лице сменилось усталостью.

– Сами-то вы что думаете? – спросил он совершенно другим тоном, нежели тот, которым начинал нашу беседу. – Почему Васильева умерла?

– Хотела бы я знать! – искренне ответила я. – Нет ничего, чего желала бы больше, но, к сожалению, теряюсь в догадках.

Это была практически правда: даже если Роберт подделал результаты анализов, это еще ни о чем не говорило, ведь мы понятия не имели, каким мог оказаться уровень протромбина в крови Розы Васильевой. Вина Роберта лишь в том, что он невнимательно просмотрел данные анализов. Это, конечно, серьезный недосмотр, но только в случае, если пациентка и в самом деле принадлежала к группе риска. Сейчас оставалось только гадать, и я никак не могла взять в толк, почему адвокат, обладая столь скудными основаниями, согласился вести дело Васильевой. С другой стороны, доказать вину отделения реанимации скорее всего будет несложно, ведь с пациенткой и в самом деле поступили более чем некорректно, не позволив ей до конца прийти в себя под пристальным наблюдением врачей и переведя в послеоперационную палату, где ей никто не мог оказать помощь.

– Шилов отстранил Роберта Караева от работы до окончания тяжбы, – говорил между тем главный. – В принципе ничего другого он сделать и не мог – я сам потребовал бы принятия мер, если бы Шилов меня не опередил. Но я не хочу терять такого классного специалиста, как Караев, и не желаю дурной славы о своей больнице. Вполне возможно, Агния Кирилловна, что вас вызовут на процесс, как человека, который присутствовал на операции Васильевой и, кроме того, работает в отделении, по вине которого, как утверждается адвокатом, наступили необратимые последствия. Вы меня понимаете?

Я кивнула, но внутренне поежилась: никогда не была в суде и вовсе не мечтала о том, чтобы испытать это сомнительное удовольствие.

– Нам всем придется балансировать, – продолжал Добров, – между не вполне ясной правдой и, так сказать, честью мундира. Для нас, врачей, работников одного учреждения, второе гораздо важнее первого, и вы должны это понимать. Я ни в коем случае не призываю вас лгать – даже не думайте! – но помните, что каждое ваше слово может послужить как на пользу, так и во вред больнице.

* * *

Придя тем вечером домой, я хотела только одного – принять душ, завалиться в постель, укрывшись с головой одеялом, и попытаться привести в порядок свои мысли, которые просто вываливались из головы через все естественные отверстия. Но мне это так и не удалось, потому что дома поджидал сюрприз. Сюрпризов я не люблю. Вернее, не то чтобы не люблю, но отношусь к ним с опаской, придерживаясь мнения, что приятных неожиданностей не бывает.

Первой, кто встретил меня у дверей, естественно, оказалась Куся, как всегда несущая тапок в зубах. Она не слишком заботилась о том, чтобы каждый получал именно свою обувь, потому что для нашей собаки важен сам факт добрых намерений. Вот и на этот раз я увидела, что она держит в пасти тапок мамы, а моя пара преспокойно лежит там, где ей и положено – у вешалки для верхней одежды.

Вторым стал Дэн, вылетевший из гостиной с сияющей улыбкой на лице.

– Мам, у нас появился богатый спонсор! – выкрикнул он.

– Что ты городишь? – нахмурилась я. – Какой еще спонсор?

– По почте прислали ноутбук, прикинь?

Встревожившись не на шутку, я поспешила в комнату сына. У входа валялась красочная коробка с надписью по-английски «apple», а на столе Дэна стоял, переливаясь иссиня-черными боками, новенький лэптоп со всемирно известным логотипом в виде надкусанного яблока.

– Как это сюда попало? – спросила я, указывая пальцем на технику.

– Я же говорю, по почте прислали, – ответил Дэн. Его улыбка угасла: он не мог не заметить напряженного выражения моего лица. – Прихожу из школы, а в ящике извещение…

– Кто отправитель?

– Неизвестно, в том-то и дело! Может, у нас объявился богатый родственник? – предположил Дэн.

В это верилось с трудом: у нашей семьи отродясь не было состоятельных родичей!

– Сколько эта штука может стоить? – поинтересовалась я.

– Тысяч шестьдесят, по моим прикидкам, – ответил сын. – Но можно уточнить по компьютеру.

– Ого!

Я тут же подумала о восьмидесяти пяти тысячах, переведенных мне неизвестным. Кто-то хочет нас подкупить? Роберт? Никаких других идей мой мозг не родил. Значит, Роберт решил заручиться моей поддержкой. Зачем ему это понадобилось? Может, он подозревает, что я знаю о подмене анализов Васильевой? Или он просто боится, что я, будучи в курсе его мелких махинаций, могу здорово подпортить ему репутацию?

Как бы там ни было, я приняла твердое решение поговорить с Робертом.

– Запакуй эту вещь обратно, – сказала я, обращаясь к Дэну. – Она не наша.

Дэн даже спорить не стал. Мой сын чрезвычайно чувствителен к переменам в моем настроении. Обычно мы прекрасно понимаем друг друга, и для этого нам не нужны слова. Дэн и я работаем на одной волне, и сейчас он понял, что возражать матери не стоит, потому что она чем-то расстроена и озабочена.

После ужина я ненадолго заглянула к Голубевым. Галина Васильевна, как мне показалось, выглядела лучше обычного, да и настроение у нее отличалось от привычно угрюмого. Пока мы болтали, кто-то позвонил в дверь, и Светлана понеслась открывать – просто удивительно, сколько нерастраченной энергии у этой девушки! Хотя чему тут удивляться, ведь она целыми днями сидит дома в компании обездвиженного инвалида и ходит только из комнаты в кухню и обратно. Время от времени, правда, Светлана отправляется за покупками, в собес или поликлинику, а также платит за квартиру на почте, но разве всю эту деятельность можно считать достаточной для такого активного, молодого организма?

В коридоре раздался какой-то шум, а потом в комнату, чуть не плача, влетела Светлана, за которой маячила высокая худая фигура в дубленке. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы сообразить, что незваная гостья является племянницей Голубевой.

– Чему вы учите дочь, тетя Галя? – возмущенно заговорила Антонина. – Не впускать родню?

– От такой родни, как ты, надо разбрызгивать по квартире инсектициды! – отозвалась Галина Васильевна. – Чего тебе, Тоня?

Я впервые слышала, чтобы Голубева с кем-либо обращалась подобным образом: ее речь всегда отличалась интеллигентностью. Она разговаривала с племянницей явно с таким расчетом, чтобы разозлить ее и заставить уйти, но Антонина, видимо, дала себе зарок пропускать мимо ушей все, что ее не устраивает, пока не добьется поставленной цели.

– Какая-то аферистка вам дороже родной племянницы? – возмущенно спросила она, явно имея в виду меня. – Неужели вы не понимаете, тетя Галя, что она вас обхаживает, чтобы вы ей квартиру отписали?

– Как бы там ни было, тебя это никаким боком не касается, – заметила Галина Васильевна. – Кроме того, ты забываешь: на этой жилплощади я проживаю не одна, есть еще Светлана, которой в случае моей смерти и достанется все, чем я владею, – это немного, но на жизнь ей хватит.

– А вы, тетя Галя, тоже кое о чем забываете! – парировала Антонина, уперев руки в тощие бока и с вызовом переводя взгляд с Голубевой на меня. – Думаете, Света может о себе позаботиться? Думаете, она для этого достаточно в своем уме? Да вы фактически подписываете ей смертный приговор, оставляя одну в пустой квартире! За Светланой начнется охота, как только ваше тело опустят в могилу…

– Да что же это такое? – не выдержала я. – Вы приходите к живому человеку, который, между прочим, пока что умирать не собирается, и…

– Не надо, Агния, детка, – мягко проговорила Голубева, слегка сжимая здоровой рукой мою кисть. – Она не стоит ваших нервов, поверьте мне. А ты, Тоня, уясни себе, – она снова обратилась к племяннице, кипевшей от гнева, о чем говорило покрасневшее лицо и раздувающиеся, как у скаковой лошади, ноздри. – Я знаю, как решить вопрос со Светой, и не тебе рассказывать мне, что и как я должна делать. Ты квартиру не получишь – это я тебе клятвенно обещаю, так что не надо зря копья ломать. Возвращайся к своим проблемам, к своей семье, ведь у тебя, как я понимаю, достаточно забот с детьми и внуками? Вот и займись ими, а в мою семью не лезь!

Антонина, видимо, собиралась что-то ответить, но почему-то передумала и, резко развернувшись на каблуках, быстро зашагала в сторону прихожей, предварительно кинув на меня полный ненависти взгляд. Света засеменила следом, притихшая и испуганная, чтобы закрыть дверь.

* * *

На следующее утро я первым делом отправилась к Охлопковой.

– Елена Георгиевна, я хочу вас попросить не ставить в мой график операции в ортопедии, – сказала я, глядя в пол.

Заведующая окинула меня внимательным взглядом.

– Вы же всегда любили работать с этим отделением? – недоуменно произнесла она. – Да и они к вам привыкли: гораздо удобнее работать с одним и тем же анестезиологом… У вас что-то случилось, Агния Кирилловна?

– Да нет, ничего особенного…

– Если это связано со скандалом в реанимации, – продолжала Охлопкова, – то вам не о чем беспокоиться, это моя личная головная боль – и главного. Но, возможно, я не права? – Она вопросительно взглянула на меня из-под очков.

– Вы можете выполнить мою просьбу? – упрямо выпятив подбородок, спросила я.

– Что ж, как пожелаете, – вздохнула она. – Поставлю вместо вас Лапикову. Как только решите вернуться, дайте мне знать.

– Спасибо большое! – воскликнула я с облегчением.

Для меня и в самом деле было жизненно важно как можно дольше не встречаться с Олегом: мне требовалось некоторое время, чтобы перестать считать его «своим мужчиной», а я не могла сделать этого, вынужденная всякий раз сталкиваться с ним в операционной или в коридоре травматологии. Мой мобильный уже дымился от его звонков, которые я сбрасывала, и сообщений, которые я удаляла, не читая.

Охлопкова поставила в мой график три операции в хирургии позвоночника, но я пробиралась по коридорам в подвале, словно вор, боясь столкнуться с Шиловым в операционном блоке. Первым, кто попался на моем пути, оказался Роберт.

– Что ты здесь делаешь? – вырвалось у меня.

– Ну, мать, – пожал он плечами, – меня же отстранили от операций, а не от работы вообще!

– Надо поговорить, – сказала я, прежде чем он успел добавить что-то еще.

На его лице появилась довольная ухмылка – возможно, Роберт решил, что понимает, о чем идет речь. Его следующая реплика подтвердила мои подозрения:

– А я все гадал, как долго ты будешь избегать меня? Что, с Шиловым ничего не вышло? Я ведь тебя предупреждал…

– Мои отношения с Шиловым тебя не касаются! – резко оборвала я Роберта. – Я заканчиваю в двенадцать, до следующей операции останется около часа. Сможешь встретиться со мной на нейтральной территории?

– В столовой на первом этаже? – предложил Роберт.

– Договорились.

В назначенное время я вошла в столовую. Там оказалось довольно много народу, но не врачей, а в основном пациентов и тех, кто пришел их навестить. Обычно столовой на первом этаже пользовались те, кого не устраивал скудный рацион питания в отделениях: здесь можно было купить свежие плюшки, пиццу, разогретую в микроволновке, и выпить настоящего эспрессо.

Роберт уже ждал меня.

– Ну, я рад снова тебя видеть, – сказал он, подвигаясь поближе, но я отодвинула стул так, чтобы сидеть напротив и его не касаться.

– Ты в курсе, что приехала жена Шилова из Москвы? – спросил он.

– Ты знаешь? – удивилась я.

– Да как не знать, коли она торчит здесь с утра до вечера!

– Марина – в больнице?

– А как же! – усмехнулся Роберт. – Ходит кругами, как львица вокруг стада антилоп.

– Я хочу с тобой поговорить вовсе не о Шилове и его жене, – прервала я. – Меня интересует другое.

– Все, что захочешь, – мягко произнес Роберт, накрывая мою руку своей.

– Зачем ты все это делаешь – банк, компьютер? – спросила я, вырываясь, но стараясь сделать это как можно незаметнее, чтобы на нас не обратили внимание.

Лицо у Роберта вытянулось.

– Ты, мать, бредишь, что ли? Какой такой компьютер?

– Не притворяйся! – разозлилась я. – Зачем ты перевел на мой счет деньги и прислал этот дорогущий ноутбук, а? Подкупить меня пытаешься?

С минуту Роберт озадаченно молчал. Потом ответил:

– Слушай, я понятия не имею, о чем ты говоришь: я не переводил тебе никаких денег и о ноутбуке впервые слышу. Можешь мне не верить, но я ничего такого не делал. Да и зачем?

– Да затем, что ты боишься, как бы я чего лишнего не сболтнула кому не надо!

– Ты? – его тон прозвучал издевательски. – Да что ты можешь рассказать?

– Ну, например, об анализе, который ты подменил.

– Значит, ты читала папку? – тихо пробормотал Роберт. – Черт, зачем тебе это понадобилось, Агния?!

– Или, скажем, о протезе «СПАН», который каким-то волшебным образом оказался поставлен погибшей пациентке вместо «Зиммера»? – словно не слыша его вопроса, продолжала я.

Роберт посмотрел мне прямо в глаза, и я увидела в его расширенных зрачках, почти сливающихся с темно-коричневой радужной оболочкой, сигнал опасности.

– Не понимаю, о чем ты говоришь, Агния, – сказал он. – С протезом вышла ошибка, признаю, но я уже все объяснил Шилову, и он меня правильно понял. Я ставил «СПАН» нескольким пациентам за плату, а в той суматохе, которая царила в отделении перед приходом нового зава, я вполне мог ошибиться! В любом случае ничего страшного бы не произошло, не позаботься твое любимое отделение о том, чтобы обеспечить Васильевой плавный переход из палаты реанимации на тот свет! Помнишь, что написано в заключении медэксперта? Обширная ТЭЛА. Даже тебе должно быть ясно, что тип протеза не имеет к этому никакого отношения!

– Возможно, и так, – вынуждена была согласиться я. – Но ты подменил анализы Васильевой…

– Ну и что? К этому прицепиться невозможно!

– Только в том случае, если у Васильевой не было склонности к повышенному тромбообразованию, – заметила я жестко. – Если анализ показал бы значение выше 142 %…

– Если бы да кабы! – оборвал меня Роберт. – Никто об этом никогда не узнает. Признай, ведь ты совсем не уверена в том, что у Розы Васильевой были проблемы с тромбами? Вполне возможно, что ее анализ не показал бы ничего сверхъестественного, даже если бы его и провели, как положено. Ну да, я замотался: когда у тебя по четыре-пять операций ежедневно, да еще и приходится выполнять чужие обязанности – ты ведь припоминаешь, что я исполнял обязанности зава отделением, потому что Шилов тогда еще не появился, – не захочешь, а допустишь оплошность. Но гибель пациентки в любом случае наступила в результате небрежности со стороны твоего, матушка, отделения!

– Может, и моего, но не моей лично! – парировала я. – Меня в тот вечер в больнице не было, припоминаешь?

– Да, этого греха на тебе нет, – согласился Роберт. – Но есть и другие, не забывай об этом! Главный хочет замять это дело, и ему невыгодно, чтобы его команда придерживалась разных точек зрения на проблему. Если меня тронут, то я потащу за собой всех – и Гошку, и тебя, и кое-кого еще – не сомневайся! Они знают об этом и не рыпаются, а вот твой настрой, дорогуша, мне не нравится. Чего тебе надо? Хочешь остаться чистенькой? После того, как принимала от меня приятные пухлые конвертики с купюрами?

– Я ни у кого не просила денег! – попыталась оправдаться я. – Ты говорил, что пациенты сами…

– Как же, сами! – перебил меня Роберт, и лицо его покраснело от прилившей крови. – Черта с два тебе кто-то что-то даст сам! Ты отлично устроилась, мать: не тебе приходилось выцарапывать гроши из клиентов, но ты никогда не уходила домой обиженной. Кто плакался мне о своей горькой доле, о долгах мужа, которые тебе приходится выплачивать? И разве я не сделал все, чтобы тебе помочь, поддержать – не только морально, но и материально? Я всего добился в этой жизни сам и не позволю никому разрушить построенное мной за долгие годы! Твой Шилов родился с серебряной ложкой во рту: с таким папашей, как у него, вообще не приходится беспокоиться – самая лучшая школа, потом мединститут, ординатура у светила, диссертация, бесчисленные монографии, вторая диссертация… Кстати, спроси у Шилова, почему он сбежал из Москвы, бросив все – и в том числе недоделанную докторскую диссертацию?

– Диссертацию можно делать где угодно, – сказала я. – Но я что-то не понимаю, к чему ты ведешь?

– К тому, мать, что, как нас учили в Меде, «у каждого хирурга есть свое кладбище»! И у Шилова оно не меньше, чем у меня, а то и больше! Спроси у него, что случилось с его пациенткой Ингой Савостьяновой?

– Я ни о чем не собираюсь спрашивать Шилова, – твердо сказала я, хотя, не скрою, слова Роберта меня задели. – Это меня не касается. А в отношении Розы Васильевой…

– А что с ней? – невинно пожал плечами Роберт. – Если ты не станешь болтать, то никто ни о чем не узнает. Но, заметь, даже если ты откроешь рот – чего я тебе очень не советую делать, – доказать, что пациентка умерла из-за несделанного анализа на протромбин, невозможно: посмертно его не проведешь, потому что время упущено, а в карте Васильевой отсутствует информация о повышенной свертываемости крови.

– Конечно, отсутствует! – воскликнула я. – Ты ведь прекрасно знаешь, Роза сама хвасталась, что обладает хорошим здоровьем, и даже карточку в поликлинике завела только после того, как стала мучиться ногами.

– Вот и делай выводы, – спокойно сказал Роберт. – Кому нужна твоя правда? Что ты хочешь доказать?

Я и сама не знала, чего хочу. Нет, знала! Я точно знала, что мечтаю проснуться и обнаружить, что ничего этого не было – ни моих отношений с Робертом, ни денег, которые я принимала от него, ни разу не задавшись вопросом, насколько «добровольными» являлись пожертвования пациентов, ни, самое главное, смерти Розы Васильевой. И только одно я не хотела изменить – то, что случилось между мной и Олегом. От этих воспоминаний я ни в коем случае не хотела бы отказываться, хотя они и причиняют сильную боль.

* * *

Разговор с Робертом измотал меня гораздо больше, чем операции: я чувствовала себя совершенно измученной. Я не собиралась бороться ни с ним, ни с системой: кто я, в конце концов, такая? Все идет, как идет, как и должно идти, и не мне менять жизнь!

Но мне не суждено было расслабиться, потому что, едва я вышла за двери больницы, как оказалась лицом к лицу с Мариной Шиловой.

– А я вас жду, Агния! – приветливо сказала она. – Надеялась увидеться в отделении, но мне сказали, что в ближайшее время вы там не появитесь, вот и пришлось караулить на улице.

Вот уж чего я никак не могла ожидать, так это того, что жена Олега, оказывается, сгорает от желания меня видеть!

– Вы что-то хотели? – подавляя вздох, спросила я.

– Мне бы поговорить, – почти робко, с вопросительной интонацией в голосе произнесла Марина. – Давайте пойдем куда-нибудь, посидим – разумеется, я все оплачу…

– Не говорите глупости! – воскликнула я.

– Нет, – возразила она, – это ведь моя идея. Я понимаю, что вы устали. У вас тяжелая работа – по Олегу знаю, но мне действительно очень нужно кое-что вам рассказать.

– Хорошо, – согласилась я. – Здесь напротив есть небольшой суши-бар.

– Отлично! – хлопнула в ладоши Марина. – Обожаю японскую кухню – Олег приучил.

Меня уже начинало раздражать, что в каждой произнесенной фразе жена Олега упоминает его имя, но я только покрепче сжала зубы и сделала вид, что ничего не замечаю. Признаюсь, мне казалось, что Марина делает это специально, чтобы продемонстрировать, насколько глубока ее связь с Шиловым.

В суши-баре народу было немного – будний день все-таки. Мы выбрали столик у окна и сели. Марина явно хорошо знала японскую кухню: она сразу же сделала заказ, едва взглянув на меню. Я же колебалась, не зная, что здесь можно есть. По правде сказать, я всегда с недоверием относилась к сырой рыбе и не представляла, как вообще к ней подступиться. Зная, что морепродукты сохраняют свежесть лишь в течение нескольких часов – в лучшему случае, одних суток, – я боялась притрагиваться к ним. В конце концов, мы живем не на берегу океана!

Марина, очевидно, заметила мою нерешительность.

– Здесь не все сырое, – сказала она, улыбаясь. – Есть копченая рыба, жареные креветки и очень вкусные супы. Позвольте мне заказать для вас?

Я кивнула, с облегчением вздохнув. В ожидании заказа мы заговорили.

– Понимаете, Агния, я хочу, чтобы вы меня правильно поняли: я не пытаюсь лезть в вашу личную жизнь – ни в коем случае! Вы женщина привлекательная, свободная, самостоятельная, а Олег… Он был один и просто не мог пройти мимо вас! Вы же знаете мужчин, они как большие дети, абсолютно не умеют о себе позаботиться!

Между прочим, я склонна не согласиться с Мариной: Олег совершенно не производит впечатления человека, нуждающегося в опеке.

– Наши отношения с Олегом всегда были непростыми. Возможно, он вам об этом рассказывал? – Она вопросительно взглянула на меня. – Видите ли, я певица. Профессия, прямо скажем, не сидячая: приходится много путешествовать, мы редко виделись, а после приезда заново привыкали друг к другу. Мы часто ссорились, даже хотели расстаться – особенно в тот период, когда… Агния, Олег рассказывал вам о Дашеньке?

– Да, – ответила я. – Мне очень жаль, что с вашей дочерью произошла такая трагедия. Я сама мать, и могу себе представить, что вы, должно быть, испытали и испытываете до сих пор!

– Вы правы, это невозможно пережить, – тихо сказала Марина, и мне показалось, что она сейчас заплачет. Но женщина взяла себя в руки. – Мы оба с Олегом вели себя тогда глупо. Вместо того чтобы вместе пытаться преодолеть несчастье, мы постоянно ругались, обвиняя друг друга в гибели дочери. Наверное, я виновата больше, чем он, ведь Даша находилась со мной, когда утонула…

Мне было нечего на это сказать, поэтому я сочла за благо промолчать.

– К счастью, – продолжала Марина, – подруга посоветовала мне обратиться к психологу. Мы отправились туда вместе с Олегом, хотя он и возражал. Через несколько сеансов мы пришли к выводу, что нашей уменьшившейся семье необходимо сменить обстановку – просто для того, чтобы выжить. Олег решил осесть в Питере. Это решение меня не удивило и даже обрадовало, потому что я знала, что он здесь учился, у него тут полно институтских друзей, а я все равно могу продолжать гастролировать, и перемена места жительства на это никак не повлияет. Мы договорились, что Олег поедет первым, найдет жилье, разберется с работой, а потом я присоединюсь к нему. К сожалению, процесс немного затянулся. У меня образовались очередные концерты на периферии, да и Олег никак не мог выбрать время, чтобы закончить ремонт, купить мебель и так далее. В общем, как только мой график позволил, я подумала: бог с ними, с удобствами, но лучше я буду рядом с мужем!

Она ненадолго замолчала, и я почувствовала себя неловко. Правильно уловив мое настроение, Марина сказала:

– Вы не подумайте, Агния, я и не думаю винить вас в том, что Олег увлекся. Честно говоря, я и его не виню, ведь столько всего произошло между нами, и еще столько предстоит сделать, чтобы наладить наш быт и восстановить отношения! Но я твердо намерена сделать для этого все, даже готова снова попробовать родить. Ведь я еще не слишком стара, как думаете?

– Конечно, нет, – ответила я то, что от меня желали услышать. – В наше время медицина творит чудеса.

– Понимаете, – доверительно приближая ко мне лицо, сказала Марина, – я ведь несколько старше Олега. Не намного, конечно, но это существенно, когда задумываешься о том, чтобы иметь детей. Когда тебе за сорок, есть определенный риск. Раньше я и думать не могла на эту тему – слишком свежи были воспоминания о Дашеньке. Теперь я пересмотрела свое отношение и снова хочу ребенка. Олег с восторгом воспринял мою идею – я даже не ожидала, представляете?!

– Желаю вам всего наилучшего, – сказала я, стараясь выглядеть безразличной. – Но зачем вы меня пригласили и говорите все это?

– Я просто хотела прояснить ситуацию. Вы, похоже, хороший человек, Агния, и мне бы не хотелось, чтобы между нами возникли трения, ведь вы и я теперь будем часто видеться!

К тому времени, как принесли наш заказ, разговор уже увял. Я не знала, что еще сказать Марине, и единственным моим желанием было вскочить и, трусливо поджав хвост, сбежать из бара. Это выглядело бы глупо и несолидно, поэтому я осталась. Если бы не обстоятельства, то я бы даже сказала, что жена Олега произвела на меня приятное впечатление. Мы вполне могли бы подружиться – разумеется, до того, как мы с Олегом…

Тем не менее после беседы с Мариной мне стало немного легче, потому что я поняла, что приняла правильное решение не встречаться с Шиловым и не отвечать на его звонки и сообщения. Если он собирался сказать мне то же самое, что его жена, и извиниться за случившееся, я просто не смогла бы этого вынести. С другой стороны, если бы он попытался убедить меня, что между нами ничего не изменится и я могу оставаться его любовницей, как в свое время было с Робертом, то я просто не желала об этом слышать.

Однако больше всего на меня повлияла исповедь Марины в отношении их с Олегом решения завести ребенка. Оно делало невозможным любое неформальное общение с Шиловым, и я даже радовалась: если бы оставалась надежда, я постоянно боролась бы с желанием повторить то, что произошло между нами, но теперь это казалось совершенно невероятным и диким, а потому на меня снизошли покой и умиротворение. Эта страница моей жизни перевернута, и пора думать о будущем. Ведь я еще не слишком стара, не так ли?

* * *

– Что ж, – заметила Лариска после того, как услышала рассказ о нашем с Робертом разговоре, – во многом он, похоже, прав: ваша пациентка умерла не от того, что ей поставили протез, а от легочной тромбоэмболии.

Она только что поставила мне световые пломбы на передние зубы, и я практически не чувствовала верхней челюсти: сказывалось действие анестезии. Я уже давно собиралась заняться зубами, но все как-то не хватало времени – то одно, то другое… Но сегодня мне просто необходимо было с кем-то поговорить, и старая подруга подходила для этого лучше кого-либо другого.

– Да, – согласилась я, все еще сидя в стоматологическом кресле. – Только вот есть одно «но»: Васильевой поставили вовсе не тот протез, который указан в ее направлении!

– Но ведь Роберт и это объяснил, верно? Он ошибся – с кем не бывает? Вот я, например, однажды… В общем, поставила я одной пациентке пломбу, а у нее на следующий день челюсть так раздуло – ужас! Оказалось, аллергия на состав, представляешь? Пришлось вытаскивать и заменять.

– Но есть небольшая разница: ты не могла знать, что у пациентки будет такая реакция, кроме того, та женщина жива!

– Ну, это мне, считай, повезло, – покачала головой Лариска. – А если бы анафилактический шок? Вот и Роберт мог ошибиться.

– Но его ошибка не объясняет, как протез, который вообще не должен был оказаться в отделении, попал туда и был установлен Васильевой! – возразила я.

– То есть?

– Я тут провела небольшое исследование и выяснила, что, похоже, эндопротез «СПАН» в нашей больнице не ставился ни разу – ни за плату, ни бесплатно! Как, спрашивается, это понимать?

– Кто тебе сказал?

– Шилов, а потом еще Павел…

– Но, погоди, Шилов ведь недавно пришел, а Павел – он же всего лишь ординатор, верно? Неужели ты и вправду думаешь, что он в курсе всего происходящего в отделении?

Я задумалась. Лариска могла оказаться права. С другой стороны, протезы не хранятся в отделении – для этого там просто нет места. Значит, их должны установить, как только привезут, а привозят их только под направление от лечащего врача. Так каким же образом Розе Васильевой мог достаться протез, предназначенный, к примеру, для другого пациента? Протез, на который в отделении не оказалось никаких бумаг?

– Кстати, – продолжала Лариса, не замечая моей задумчивости, – тебе Милка еще не звонила?

– Кто? – не сразу сообразила я. – Какая Милка?

– Да Милка Егорова! – всплеснула она руками. – Ты где вообще витаешь, а?

Теперь до меня дошло. Мила Егорова была старостой нашей группы на первых двух курсах и всегда отличалась ответственным подходом к любому делу. Мы могли на нее положиться в том, что она получит стипендию за всю нашу группу раньше других старост, заранее узнает расписание практических занятий и даже уговорит преподавателя досрочно принять экзамен у улетающего на каникулы к семье студента или, наоборот, позволить пересдать предмет двоечнику. Я не разговаривала с Милой уже несколько лет.

– А почему она должна была мне звонить? – поинтересовалась я у Лариски.

– У Валерки юбилей!

– Да ты что?! – подпрыгнула я в кресле. – И сколько же ей стукает?

– Семьдесят пять, прикинь?

Валерку на самом деле звали Валерией Семеновной Гальпериной, но столь фамильярное прозвище приклеилось к ней задолго до того, как я пришла в Первый мед. Валерка была невероятно интересным человеком, умным и знающим, и, ко всему прочему, удивительно доброй и душевной женщиной. Она преподавала у нас гинекологию и акушерство и одновременно являлась куратором нашей группы. Благодаря ее золотому характеру мы и сохранили с ней отношения даже тогда, когда каждый выбрал специализацию. Помню, было время, когда я даже думала о том, чтобы поступить в ординатуру на гинекологию – опять же из-за Валерки!

– В общем, – продолжала Лариска, – Милка предложила завалиться к Валерке с угощением и отметить как следует!

– Ты что, неудобно как-то! Вдруг она гостей не ждет?

– Ты что, Милку не знаешь? Она уже обо всем с Валеркой договорилась, и та ждет нас в воскресенье к пяти часам. Милка тебе в любом случае позвонит, но ты просто будь готова, лады? И не назначай никаких свиданий на воскресенье! – хихикнула Лариска, выпихивая меня из кресла.

…Дэн с мамой уже давно видели десятый сон, но мне не спалось. Мысли о том, что произошло с Розой Васильевой, не давали мне покоя. В конце концов я вышла в широкий коридор, где стоял наш компьютер.

Когда-то эта квартира была обычной, типовой, но Славка решил все переделать – чего у него не отнимешь, так это инициативности! Мой бывший умел не только генерировать идеи, он приложил немало усилий к тому, чтобы сделать ремонт, и кое-какие работы даже выполнял сам. Славка сделал полную перепланировку, снес пару стенок, сломал ненужные стенные шкафы, и у нас получился широкий, почти круглый коридор, из которого во все стороны расходились двери – в комнаты, в ванную и туалет.

Появилась возможность разместить компьютер не в одной из комнат, против чего я категорически возражала, а в коридоре, где он никому не мешал. Я уселась в кресло, включила машину и некоторое время сидела в нерешительности. Дело в том, что мои отношения с компьютером всегда строились по анекдоту: «Телефон-телефон, чукча кушать хочет»! Как и тот пресловутый герой с Чукотки, умом я понимала, что у этого аппарата огромные возможности, но на практике… Я понятия не имела, какими такими заклинаниями можно выбить из него полезную информацию, и все мои навыки сводились к примитивному использованию почтового агента и просмотру фотографий.

– Ма, ты чего здесь? – услышала я голос Дэна. Он стоял в дверях своей комнаты и тер заспанные глаза.

– Да вот, – сказала я, – по работе кое-что понадобилось.

– В час ночи? – недоверчиво спросил сын.

– Это очень важно.

– Ну, – мученически вздохнул Дэн, – если это так важно, что ты не можешь спать, то, пожалуй, надо тебе помочь. Ну-ка, схлынь!

Я встала из кресла и придвинула стул, стоящий у противоположной стенки, поближе к компьютеру.

– Что мы пытаемся сделать? – спросил Дэн.

– Мне нужно выяснить, какие фирмы-посредники занимаются продажей эндопротезов «СПАН», – сказала я.

– Впервые слышу такие слова, – пробормотал сын. – Как это правильно пишется?

Я продиктовала.

– Попробуем погуглить…

– Прости, что сделать? – переспросила я.

– В «гугле» поискать, – терпеливо, как малому ребенку, объяснил Дэн. – Это такая поисковая система. Ладно, мам, не парься, я все сделаю!

Я расслабилась.

– Вот, гляди, – сказал он, выводя на экран информацию. – Всего в Питере шесть фирм-посредников, торгующих твоим «СПАНом». Вот их адреса и телефоны. Тебе распечатать?

– Ага! – радостно ответила я.

Надо же, как все, оказывается, просто, когда за дело берется знающий человек! Теперь я могла отправиться в постель. Завтра – вернее, уже сегодня – выходной, кроме того – будний день, значит, я могу совершено спокойно заняться обзвоном этих фирм и даже, если потребуется, съездить туда. Да, все это время я пыталась делать вид, что происходящее меня не касается и я в любом случае ничего не могу изменить. Это очень удобная позиция, и до сих пор она меня вполне устраивала, но теперь я чувствовала, что просто не могу и дальше позволить событиям развиваться независимо от меня.

* * *

Несмотря на то что легла очень поздно, я проснулась в десять – свежая и бодрая, готовая к новым свершениям. Правда, я не совсем представляла, что именно буду «свершать», но точно знала, что сегодняшний день потрачу не впустую.

Погуляв с Кусей и накормив ее, я по-быстрому приняла душ и села за телефон, предварительно набросав на листке бумаги вопросы, которые следует задавать. Я решила представиться пациенткой, которой необходимо эндопротезирование тазобедренного сустава. Моя «легенда» состояла в том, что, так как я вынуждена делать операцию за собственные деньги, а лечащий врач порекомендовал мне приобрести «СПАН», то я решила обзвонить фирмы-посредники и, так сказать, прицениться. Кроме того, я задавала вопрос, с какими именно больницами сотрудничают данные фирмы и входит ли в этот список та, где я якобы собираюсь оперироваться.

В первых трех фирмах мне вежливо ответили, что, к сожалению, они вообще никогда не поставляли «СПАН» в названную мною больницу. В четвертой, под говорящим названием «Новая жизнь» я, судя по всему, попала на секретаршу.

– Да, – ответил молодой женский голос, – мы действительно сотрудничаем с больницей №… Вы хотите приобрести протез? Какой именно тип вас интересует?

– Доктор рекомендует «СПАН», – сказала я. – Какие документы мне необходимо предоставить?

– Ваш лечащий врач должен написать на направлении, протез какой комплектации вам необходим.

– А что, они бывают разные?

– Конечно: цементные или бесцементные, например. Это определяется рекомендацией оперирующего хирурга. Есть и другие детали, которые необходимо выяснить заранее.

– Спасибо, – сказала я. – Теперь благодаря вам я знаю, как это делается.

– Как только получите бумагу от врача, приходите, – сказала девушка. – Можете даже приехать и поговорить с одним из наших специалистов.

– А сегодня можно?

– Конечно, мы работаем без перерыва до семи вечера.

Я повесила трубку. Интересные дела получаются: Павел сказал, что за время его пребывания в больнице он не слышал, чтобы кому-то ставили «СПАН». Тем не менее в фирме «Новая жизнь» мне сообщили совсем другую информацию. Паша работает с нами уже около двух лет, и Олег также упоминал, что, судя по документам, никто в отделении со «СПАНОМ» не работал. Конечно, нет ничего удивительного, что врач рекомендует пациенту тот или иной протез, основываясь на цене, качестве и индивидуальных показаниях, но тогда почему же никто не в курсе? Я решила, что пока остановлюсь именно на «Новой жизни» и не стану обзванивать две оставшиеся фирмы – все равно вряд ли успею объездить все, так как располагались они в разных концах города, а дома куча дел, которые нужно успеть переделать за выходной.

…В холле «Новой жизни» все выглядело так, чтобы вызвать доверие у посетителей и убедить их в том, что они обратились именно туда, где им помогут наилучшим образом. Неброские цвета, удобная мебель, большие аквариумы с экзотическими рыбками вдоль стен, приглушенный свет – в общем, чрезвычайно располагающая и приятная обстановка.

В приемной, вопреки моему ожиданию, сидел молодой человек, а не девушка, с которой я беседовала утром.

– Чем могу служить? – дружелюбно улыбнулся он, поднимаясь с места.

– Я хотела бы побеседовать с вашим директором или его заместителем, – ответила я.

– Вы по частному делу или представляете какую-то организацию?

– По частному. Дело в том, что мне предстоит операция…

Я осеклась, заметив, как взгляд молодого человека скользнул по моей фигуре, словно пытаясь понять, в чем именно состоит моя проблема.

– То есть, – мило улыбнулась я, заметив его плохо скрываемое удивление, – не мне, конечно, а моему мужу предстоит операция по эндопротезированию тазобедренного сустава.

– А-а, – протянул молодой человек, и на его лице появилось выражение понимания. – Конечно! Ему, наверное, трудно передвигаться самостоятельно?

– Вот-вот! – подхватила я. – Поэтому я везде хожу за него.

– У вас имеется направление от лечащего врача?

– Я пока что лишь интересуюсь. – Снова улыбнулась, стараясь выглядеть как можно более убедительно. – Видите ли, весь вопрос в цене…

– Но цена порой зависит от комплектации, – заметил молодой человек. – Ничего невозможно сказать без соответствующего документа.

– Меня интересует примерный разброс цен на протезы различного производства – просто чтобы составить впечатление о том, в какую сумму может вылиться операция.

– Подождите пару минут, – сказал мой собеседник. – Я посмотрю, у себя ли Леонид Петрович.

Он вышел из холла в узкий коридор, оставив меня в компании рыб. Через несколько минут парень вернулся и с вежливой улыбкой сообщил:

– Леонид Петрович вас ожидает.

В кабинете генерального директора «Новой жизни» было так же солидно и уютно, как и в приемной, – та же удобная мебель из настоящей кожи и приятные для глаза пастельные тона. Сам директор также производил соответствующее обстановке впечатление: небольшого роста мужчина немного за сорок в очках и дорогом костюме, прекрасно сидевшем на подтянутой фигуре. При моем появлении он вежливо встал и улыбнулся.

– Проходите, присаживайтесь. Меня зовут…

– Леонид Петрович, – сказала я быстро, – я уже в курсе.

– А вы..?

– А… Анна Романовна, – быстро выдала я имя-отчество матери.

– Очень приятно. Так вы по поводу мужа, как я понял?

– Совершенно верно. Дело в том, что у него был перелом шейки бедра, и теперь необходимо эндопротезирование. Понимаете, мой Слава – он еще молодой, полный сил и энергии мужчина…

– Конечно, конечно, – закивал генеральный директор. – Качество жизни вашего мужа должно соответствовать его возрасту и занятию. Наверное, лечащий врач убедил вас в том, что операция позволит ему вернуться к той жизни, которую ваш муж привык вести?

– Да, – кивнула я, – и мы уже смирились с необходимостью операции, хоть и нелегко было решиться, вы же понимаете?

– Разумеется, – благожелательно улыбнулся директор.

– Теперь весь вопрос в том, какой протез выбрать – отечественного производства или зарубежного?

– Лично я рекомендую зарубежный, – сказал Леонид Петрович. – Видите ли, у них больше срок службы, да и механические функции обычно лучше.

– Видите ли, – смущенно произнесла я, – мы несколько ограничены в средствах…

– Тогда нет вопросов – существуют и отечественные протезы, мало в чем уступающие заграничным.

– Например, «СПАН»? – подсказала я.

– Совершенно верно. Если не секрет, в какой больнице планирует оперироваться ваш муж? – поинтересовался директор.

Я назвала номер больницы, где работаю.

Лицо Леонида Петровича оставалось по-прежнему доброжелательным, но выглядел он несколько удивленным.

– А фамилия врача? – задал он следующий вопрос.

– Караев, – ответила я. – Роберт Альбертович Караев. Ваша секретарша сказала мне по телефону, что вы сотрудничаете с больницей №…

– Боюсь, вы ошибаетесь, Анна Романовна, – мягко прервал меня директор. – Дело в том, что мы никогда раньше не работали с этой больницей. Понимаете, у нас есть определенные заказчики, с которыми мы постоянно сотрудничаем, но, к сожалению, эта больница в их число не входит.

– Но ваша секретарша… – пробовала возразить я.

– У меня нет секретарши, – покачал головой Леонид Петрович. – Молодой человек в приемной – единственный, кто отвечает на все телефонные звонки.

– Но тогда с кем же я разговаривала утром?

– Понятия не имею! – развел руками директор «Новой жизни». – Очевидно, произошло досадное недоразумение. Тем не менее оно не имеет отношения к вашему желанию приобрести эндопротез для мужа. Вы остановились на «СПАНе», как я понимаю?

– Да, – пробормотала я, пытаясь осмыслить только что услышанное.

– И у вас имеется направление?

– Пока нет. Мы с мужем сначала хотели узнать цены…

– Я покажу вам прейскурант, – вставая, сказал директор. – Вы можете посидеть в приемной, все изучить и выбрать наиболее подходящий вариант. Затем вам нужно пойти к лечащему врачу мужа… Как, вы сказали, его фамилия?

– Караев.

– Вот-вот, к Караеву, и взять у него направление. Там будет информация о том, какой именно комплектации протез необходим для операции.

Поблагодарив директора, я вышла в коридор. Посидев для вида в приемной минут десять, я захлопнула папку с прейскурантами и, попрощавшись с секретарем, вышла на улицу.

Морозный воздух сразу же освежил меня. Этой зимой погода словно взбесилась: термометр мог с утра показывать плюс пять, а к вечеру температура падала до минус десяти. Из-за этого у мамы постоянно скакало давление, да и я частенько приходила на работу сонная, как осенняя муха.

Я шла по улице, погруженная в размышления. Я же не сумасшедшая, так? Я прекрасно помню, что утром разговаривала с секретаршей (или кто там еще была эта девица?), и она сказала мне, что «Новая жизнь» постоянно сотрудничает с нашей больницей, а всего несколько часов спустя директор той же самой фирмы пытается убедить меня в том, что этого разговора не было?!

Я понимала, что нужно во всем разобраться, но понятия не имела, что делать дальше. В детективных фильмах все всегда так просто – одна ниточка непременно тянет за собой другую, а что делать, когда первая же из них приводит тебя в тупик?

* * *

Последующие два дня больница гудела, словно пчелиный улей. Невозможно было представить, чтобы смерть одного человека наделала столько шума! Адвокат Васильевых развернул бурную деятельность, и на еженедельной десятиминутке, которая у нас обычно проходила по пятницам, главный еле сдерживался, чтобы не перегрызть горло каждому, кто посмеет с ним спорить – по любому поводу. Надо ли говорить, что желающих не нашлось! Он ни разу не упомянул ни Васильевых, ни имени их адвоката. Это стало своего рода табу. Все, кто мог иметь отношение к делу, были предупреждены и «обработаны» лично Добровым, поэтому он, вероятно, не видел необходимости в насаждении еще большей паники и распространении дальнейших сплетен. В этом я полностью его поддерживала: хватит уже того, что каждый день в моем отделении ко мне приставали с вопросами о том, как продвигается расследование и не появились ли новые факты, – как будто я первая, с кем начальство поделилось бы информацией. Не представляю, каким образом я стала одним из главных фигурантов в истории с Розой Васильевой, но, похоже, все считали именно так. Конечно, никто меня ни в чем не обвинял, но каждый из коллег почему-то думал, что мне известно больше других!

Самое интересное, что вопреки всем ожиданием и даже предупреждению главного адвокат ни разу не возник в поле моего зрения. Я знала, что он разговаривал с Еленой Георгиевной, после чего, по словам дежурной медсестры, она пила валидол и даже на полчаса заперлась в своем кабинете, чтобы, как выразилась сама Охлопкова, «прийти в себя после инквизиции». Судя по слухам, адвокат беседовал и с Робертом, причем не один раз, а также с патологоанатомом, с Шиловым и даже операционной медсестрой и медсестрой, дежурившей на ортопедии и травматологии в день смерти Розы Васильевой. Я осталась за бортом расследования и не понимала, радоваться мне или насторожиться, поскольку меня оставили «на закуску»?

После десятиминутки я быстренько улизнула из конференц-зала, так как заметила Олега, а он – меня. В оперблоке столкнулась с Гошей. От его обычно веселого настроения не осталось и следа. Мне даже показалось, что он похудел и осунулся, – неужели их там так сильно трясет? Увидев меня, он, похоже, обрадовался.

– Хорошо выглядишь, Агния, – сказал он, печально улыбаясь.

– А ты – просто ужасно! – бодро заявила я, рассчитывая, что Гоша, как всегда, подхватит и мы немножко попикируемся. Но я ошиблась: он явно не был склонен со мной шутить.

– Очень устал, – сказал Гоша вместо этого. – Наверное, пора в отпуск.

– Может, и правда пора, – согласилась я. – Вас там замучили, наверное?

Лицо Гоши мгновенно потемнело.

– Шилов пытается не подпускать к нам этого ушлого адвоката, – ответил он со вздохом. – Требует, чтобы все допросы велись в его присутствии, и, чуть что, пресекает неудобные вопросы, оправдываясь тем, что иск не уголовный, а гражданский. Но, честно говоря, все уже достало!

– Я понимаю, – сочувственно произнесла я.

– У вас в отделении тоже все бурлит, да?

– Есть немного. Меня пока не трогают, но…

– А с чего им к тебе-то цепляться? – пожал плечами Гоша. – Ты ни при чем. А вот заведующую вашу каждый день обрабатывают – и сам главный, и адвокат. Я даже слыхал, что из комитета два раза звонили – кажется, на самый верх ее вызывают. Видимо, снимать собираются!

– Ох, только не это! – воскликнула я. Мысль о том, что строгая и сухая, но чертовски разумная и справедливая Охлопкова уйдет, не доставила мне радости.

– Да, тетка она неплохая, – кивнул Гоша. – Может, обойдется?

Мы не могли беседовать дольше и разошлись по своим операционным. Перед тем как войти в двери, я оглянулась и увидела удаляющуюся в противоположном направлении спину Гоши и его непривычно опущенные плечи.

* * *

Я заметила, что маленькие беды переносятся легче, когда впереди тебя ожидает нечто приятное. Ты ждешь этого события, готовишься к нему, и все печали как бы отступают на второй план, потому что думаешь: завтра (или на следующей неделе, или через месяц) произойдет нечто хорошее – день рождения друга, визит в театр, интересная встреча – и жизнь вновь окрашивается в яркие тона. У меня впереди было свидание с Валеркой и однокурсниками. Мы тогда были молоды и понятия не имели, что произойдет с нами в дальнейшем. Мне было страшно интересно узнать, чем занимаются мои бывшие приятели, а самое главное – какими они стали!

Лариска подхватила меня на своем «Опеле» у моей парадной. По дороге мы купили большой торт и букет цветов.

– Завтра Валерке можно будет встать на углу и торговать тортами и цветами до вечера! – с усмешкой подмигнула мне подруга.

Наверное, она права: каждый из визитеров непременно притащит стандартный «набор», и нашей бедной старушке придется соображать, куда девать все это добро, ведь оно скоропортящееся и требует быстрого употребления.

Удивительно, но пришли все, кроме двух человек, ныне живущих в других городах. Минут двадцать мы провели, внимательно разглядывая друг друга, пытаясь понять, кто изменился больше, кто меньше, в лучшую сторону или в худшую. Большинство моих бывших однокурсников неплохо устроились, работали в частных клиниках или фирмах, торгующих медицинским оборудованием или лекарствами. Те, для кого деньги давно перестали составлять проблему, пришли, так сказать, во всеоружии – обвешанные золотыми цепями и швейцарскими часами. Самыми скромно одетыми оказались мы с Лариской да сама Мила, которая нас всех собрала. Она работала в третьей городской больнице и звезд с неба не хватала. Зато в семейном плане у нее оказалось все в порядке: трое детей, работящий муж, дача, машина – в общем, осуществленная мечта бывшего советского интеллигента.

Валерка, как ни странно, показалась мне совершенно такой же, как и пятнадцать лет назад, когда она присутствовала на защите моего диплома. Потом я звонила ей время от времени – в основном чтобы поздравить с праздниками или справиться о здоровье, – но лично мы так ни разу и не встретились с тех пор, как я закончила институт. Валерка была страшно рада всех нас видеть. Она смотрела на нас снизу вверх, широко раскрыв прозрачные глаза, словно удивляясь, что все эти взрослые важные люди – ее бывшие студенты.

Как и предсказывала Лариска, тортов было почти столько же, сколько и людей, а для цветов не хватило ваз, поэтому частично Валерка разместила их в трехлитровых банках, а те, что не поместились и туда, оказались в ванне, наполовину наполненной водой.

Тостам не было конца. Валера наготовила кучу еды, да и ребята постарались, привезя деликатесов и дорогого алкоголя, и мы предавались воспоминаниям добрых часа три. Затем все расползлись по разным углам. Некоторые отправились курить на балкон, другие остались поболтать на кухне, а часть пошла в гостиную, чтобы посмотреть видеозаписи с нашего выпускного вечера. Я, Лариска и еще трое наших девчонок разместились на диване в спальне Валерки. Она вытащила из стенного шкафа большие фотоальбомы, и мы принялись с интересом их рассматривать. Молодая Валерка весело глядела почти со всех фотографий в первом альбоме. Как выяснилось, она никогда не отличалась красотой, но ее лицо словно бы светилось изнутри, а улыбка, казалось, могла очаровать даже камень. Кроме нее, на фотографиях мы видели ребят, учившихся с ней на одном курсе. В следующих альбомах чередой проходили перед нашими глазами все студенты, которых учила Валерка – начиная с тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года.

Я не слишком люблю рассматривать фотографии – занятие это, на мой взгляд, довольно скучное, но тем не менее я никогда не отказываюсь, чтобы никого не обидеть. Но в тот день я убедилась, что порой следует уделять внимание и таким на первый взгляд бесполезным забавам.

– Глянь-ка, Агния! – взвизгнула Лариска, тыча мне под нос страницей из фотоальбома. – Разве это не Роберт?

Я взглянула на большую фотографию, где были изображены четверо молодых людей в белых халатах на фоне белой больничной стены. Действительно, одним из них оказался именно Роберт Караев – Лариска не ошиблась. Он сильно изменился с тех пор, набрал килограммов двадцать, стал солиднее, но ошибиться невозможно. Однако гораздо больше Роберта мое внимание привлек один из парней, стоявший с ним в обнимку и широко улыбающийся с черно-белого снимка.

– Валерия Семеновна, – обратилась я к Валерке, – а кто это?

Она сдвинула очки на нос и, внимательно посмотрев на фото, покачала головой.

– Честно говоря, девочки, понятия не имею. По-моему, это вообще не мои студенты – возможно, я вела у них практику. Честное слово, даже не вспомню!

– А что такое? – поинтересовалась Лариска, сообразив, что что-то происходит.

– Если не ошибаюсь, – задумчиво ответила я, – то этот парень рядом с Робертом – генеральный директор фирмы «Новая жизнь».

– Ну и что? – непонимающе переспросила подруга.

– А то, что этот мужик, честно глядя мне прямо в глаза, утверждал, что никогда раньше не слышал имени Роберта Караева!

Я показала снимок всем своим бывшим сокурсникам, но ни один из них, к сожалению, не смог ничего сказать. В общем-то, вряд ли стоило этому удивляться, ведь Роберт и парни на фото хоть и заканчивали тот же Первый мед, но семью годами раньше нас.

– Наверное, стоит спросить на кафедре, – посоветовал Толик Бондаренко. – Если тебе так нужно найти этого человека, вполне могут помочь.

Неплохая идея! Но визит придется отложить, потому что завтра у меня рабочий день, а вот послезавтра… Даже не знаю, почему меня так возбуждало мое маленькое расследование, ведь я никогда не считала себя авантюрной натурой. Тем не менее чем дальше я продвигалась, тем интереснее мне становилась, и я уже стала забывать, что затеяла все это исключительно из-за того, что испытывала непреодолимое чувство вины перед умершей Розой Васильевой. Меня увлекал сам процесс. И еще я разозлилась. Разозлилась потому, что генеральный директор «Новой жизни», посчитав меня глупой курицей, лгал мне в глаза. Да, но зачем, черт подери, это могло ему понадобиться?

* * *

Я едва дождалась момента, когда смогу съездить в свою альма-матер – Первый мед, или, вернее, теперь уже Санкт-Петербургский государственный медицинский университет имени академика Павлова. В мое время он назывался иначе, не столь громко и важно, но суть от этого ничуть не менялась: это учреждение вот уже на протяжении долгих десятилетий оставалось одним из лучших в стране, и конкурс на поступление туда оставался все таким же бешеным, как и в те годы, когда училась я.

Уже на подходе к главному корпусу я ощутила сильнейший приступ ностальгии. И почему я так редко сюда наведываюсь? Может, все же стоит обдумать предложение приятельницы и пойти преподавать на полставки? В конце концов, я кандидат наук, и зарплата даже за небольшое количество часов будет неплохой прибавкой к тому, что мне платят в больнице.

В главном корпусе я выяснила у секретаря, как пройти на кафедру травматологии и ортопедии. Выходя из дверей, нос к носу столкнулась с Леной Изюмской, той самой, что сватала меня сюда, – вот случается же такое!

– Никак надумала? – спросила Лена обрадованно. – А то у меня как раз есть теплое местечко для тебя!

– Еще думаю, – ответила я. – Слушай, а ты здесь на каком факультете преподаешь?

– Ну, – скромно опустив глаза, сказала Лена, – честно говоря, ни на каком. Я сейчас являюсь заместителем ректора по работе с кадрами. А ты думаешь, почему я приглашала тебя к нам работать?

Честно говоря, мне как-то в голову не приходило, что моя приятельница могла так высоко взлететь!

– Тогда ты, наверное, сможешь мне помочь! – воскликнула я, переварив информацию. – Мне нужно найти одного человека, который заканчивал Первый мед на семь лет раньше нас.

– Ты знаешь его имя?

– Леонид Петрович Демченков. Я уже узнала, как найти секретаря отделения травматологии…

– Хм, тогда тебе действительно повезло встретить меня, подруга! – усмехнулась Лена. – Секретарь тебе не поможет, потому что дело было давно. Тебе нужен архив, а туда тебя без разрешения никто не пустит.

– Дай угадаю: ты можешь дать мне такое разрешение?

– Совершенно верно, ведь стоит же моя должность хоть чего-то! А зачем тебе нужен этот мужик?

Я рассказала Лене полуправду, умолчав о личном аспекте в этом деле. Она, кажется, заинтересовалась и пообещала помочь, чем может. Представив меня работникам архива и попросив их быть внимательными к моим просьбам, Лена напоследок напомнила:

– Ну, если все же надумаешь, звони: буду рада видеть тебя здесь!

Я пообещала и закопалась в бумаги. Удивительно, но, несмотря на повальную компьютеризацию, большинство документов в архиве Первого меда до сих пор хранится в бумажном виде.

– Так надежнее, – пояснила архивариус, – ведь электронная информация хоть и легкодоступна, но с ней может всегда случиться неприятность. Например, вирус компьютерный поймаем – и крышка всем документам!

– А если, скажем, пожар? – предположила я.

– Вероятность пожара в архиве гораздо меньше вероятности того, что случится беда с компьютером, – покачала головой моя собеседница и, предложив мне обращаться в случае чего, удалилась так же неслышно, как, наверное, двигаются по старинным замкам привидения.

Я потратила несколько часов, прежде чем обнаружила списки групп выпускников факультета ортопедии и травматологии за нужный год. К моему большому разочарованию, в них значился только Роберт Караев, а о Демченкове не было ни одного упоминания. Но не могла же я так ошибиться, в самом деле! Вообще вся эта история представлялась мне теперь гораздо более странной, чем в самом начале, но, похоже, я опять зашла в тупик – это становится добрым обычаем. Очевидно, следователь из меня никудышный…

Тем не менее я переписала все имена выпускников, включая Роберта, и решила все же наведаться к секретарю факультета. Козырнув именем Лены Изюмской, которое произвело нужное впечатление на молодую девушку за столом в кабинете декана, я показала ей список фамилий и поинтересовалась, не могла ли произойти ошибка, в результате которой какое-нибудь имя туда не попало. Девушка внимательно изучила имена и покачала головой.

– Знаете, – сказала она, – может, ваш Демченков не закончил курс? Некоторых студентов, например, отчисляют за неуспеваемость…

Черт, как же я об этом сразу не подумала! Фотография, на которой Роберт стоял рядом с генеральным директором «Новой жизни», относилась к ранним годам обучения. Возможно, секретарша права, и Демченкова отчислили?

– Придется вернуться в архив, – вздохнула я.

– Зачем? – удивилась девушка. – Там вы не найдете информацию о поступивших студентах, она есть только о выпускниках.

– Постойте, а ведомости, например?

– Они не хранятся так долго, ведь столько лет прошло! – покачала головой секретарша.

Затем, видимо, заметив мой расстроенный вид, она вдруг сказала:

– Постойте-ка, можно еще раз взглянуть на список?

Я протянула ей бумагу.

– Кажется, у меня для вас хорошая новость: либо Г. В. Жаров – всего лишь однофамилец, либо один из наших преподавателей! Если он учился в этой группе, то, вероятно, вспомнит того, кто вам нужен.

– А как мне его найти?

– Давайте посмотрим расписание, – предложила девушка.

Мы подошли к большой пластиковой доске, висящей на стене, – приятно видеть, что кое-какие новые технологии все же используются в стенах этого учебного заведения: доска, на которой можно изменять расписание занятий в случае необходимости, гораздо удобнее листа ватмана, на котором от постоянных стираний и переписываний уже через некоторое время невозможно ничего прочесть!

– К сожалению, он сегодня не работает, – сказала секретарша. – У него занятия по понедельникам и четвергам, а нынче среда. Но я могу выяснить, как его найти в больнице, где он работает, если хотите.

Разумеется, я хотела: нельзя же бросать дело на полпути? Нет, раз уж начала, потянула за ниточку, то нужно попробовать размотать весь клубок – если, конечно, есть чего мотать…

Я вышла от секретаря с листком бумаги, на котором был написан адрес больницы, где в свободное от преподавания время трудился Г. В. Жаров. Я решила съездить к нему сегодня, хоть его место работы и находилось далеко от университета: в конце концов, когда у меня еще выдастся свободный день?

Жаров, к счастью, оказался в ординаторской, как и сказала дежурная медсестра. Он сидел там один, заполняя какие-то документы.

– Простите, – сказала я, прикрывая за собой дверь, – вы – Геннадий Викторович Жаров?

– А вы по какому вопросу? – нахмурился он.

Как и большинство хирургов, он, судя по всему, не слишком любил общаться с людьми. Наверное, Жаров принял меня за пациентку.

Я представилась, и он немного расслабился, хотя теперь его лицо приобрело недоуменное выражение: действительно, зачем бы это врачу из другой больницы жаждать с ним побеседовать?

– Ваши координаты мне дали в Первом меде, – пояснила я. – Мне очень нужно найти одного человека, студента, который, возможно, учился с вами в одной группе – по крайней мере, на первых курсах. Его звали Леонид Демченков. Вам знакомо это имя?

– Ленька? – переспросил Жаров удивленно. – Ленька Демченков? А что, собственно, случилось?

Я не заготовила «легенду» на случай, если он вдруг начнет задавать вопросы, а потому немного растерялась.

– Ну, видите ли… В общем, Роберт Караев просил меня его разыскать! – вдруг выпалила я единственное, что пришло мне на ум.

– Роберт?

Теперь Жаров выглядел еще более удивленным.

– Но ведь они общаются, насколько я знаю? По крайней мере, мне всегда так казалось…

– Значит, они все-таки учились вместе?

– Вы задаете странные вопросы, – заметил Жаров, внимательно глядя на меня. – Говорите, что Караев просил вас разыскать Леньку, но не уверены, что они вместе учились?

– Ладно, ваша взяла! – вздохнула я. – Роберт меня ни о чем не просил, просто я увидела фотографию в одном старом альбоме, и она показалась мне… А информация о том, учились ли вы вместе, – секретная? Вы не можете мне просто сказать – да или нет?

– Очевидно, вы уже поняли, что ответ – да. Дальше что?

– Я хотела бы узнать, почему фамилии Демченкова нет в списках выпускников?

– Потому что он и не выпускался, – ответил Жаров.

– Его отчислили за неуспеваемость?

– Почему – отчислили? – удивился мой собеседник. – Ленька всегда хорошо учился. Только вот к третьему курсу он понял, что врач из него не получится.

– Почему?

– Он боялся крови. Даже в прозекторской чувствовал себя не в своей тарелке, в обморок падал… Это его папаша, тоже врач, хотел, чтоб Ленька в медицину пошел, а его все в бизнес тянуло. Кажется, у него что-то получилось: я слышал, у Демченкова дела идут ничего себе?

– Это точно, – кивнула я. – А в каких отношениях были Демченков и Роберт Караев?

– Так дружили они – с первого курса, – пожал плечами Жаров. – Прямо неразлейвода приятели! Но я все рано не понимаю, почему вас это так интересует? Что-нибудь случилось с кем-то из них?

– Извините, я не могу сказать, – ответила я. – Мне просто нужно было знать. Но они оба в порядке, – добавила я, заметив выражение недоверия на лице Жарова. – Спасибо за беседу.

И я поспешила поскорее уйти, чтобы он не начал задавать новых вопросов. Наверное, мне следовало лучше подготовиться к встрече с бывшим сокурсником Роберта, но у меня в таких делах опыта нет, а потому все приходится сочинять на ходу. Что ж, в следующий раз буду умнее!

* * *

– Ну и что? – спросила Лариска, когда я выложила ей результаты своего расследования.

Мы сидели в ее машине и трескали беляши, купленные подругой у станции метро, – мама убила бы меня за это! Она считает, что мясо в беляшах прежде гавкало и мяукало, а не мычало и блеяло, а потому ни мне, ни Дэну не разрешалось есть такую пищу – по крайней мере, на виду у мамы.

– Они знакомы, это ты выяснила, – продолжала Лариска с набитым ртом. – И что с того?

– А то, что Демченков зачем-то скрывает свое знакомство с Робертом!

– Может, он просто не сообразил, о ком ты говоришь? Так бывает, слышишь фамилию…

– Ну да, разумеется, ведь «Роберт Караев» – чертовски распространенное словосочетание, верно? – разозлилась я из-за Ларискиного упрямства. – Особенно вкупе с тем, что он является хирургом-ортопедом!

– Ладно-ладно! – Руки Лариски взлетели в защитном жесте, словно она боялась, что я вот-вот наброшусь на нее и растерзаю. – Допустим, он понял, кого ты имеешь в виду, но по какой-то причине решил сделать вид, что это не так. Возможно, причина эта никак не связана с тем, что интересует тебя? Может, они поссорились? Столько воды утекло со времен института… Кроме того, не забывай, что пути Роберта и этого Демченкова давно разошлись: один работает по специальности, а другой ударился в бизнес – людей разводят и меньшие различия!

Возможно, в чем-то моя подруга и была права, но я просто не могла принять ее точку зрения, потому что мне не давала покоя мысль о большом количестве совпадений в этом деле. Во-первых, смерть Розы Васильевой – допустим, она умерла от естественных причин, и это доказал Багдасарян, так что придраться тут не к чему, за исключением подмены анализов Робертом. Заметь он, что анализ на протромбин отсутствует в предоставленном пациенткой списке, Роза могла бы остаться жива – но возможно, и нет, потому что, как нам известно, смерть от ТЭЛА может наступить внезапно даже при условии, что проведены все профилактические мероприятия. Но есть еще протез – не «Зиммер», как положено, а «СПАН», и это – полная загадка. Детские оправдания Роберта по этому поводу никак нельзя принимать всерьез, особенно потому, что я прекрасно знаю Караева: он не такой человек, который может позволить случайности вмешаться в его жизнь! Он привык контролировать все и вся, и хотя, конечно, мог не заметить отсутствия одного-единственного анализа, но две ошибки с одной пациенткой – это слишком! А теперь еще и отказ генерального директора «Новой жизни» признавать свое знакомство с Робертом, подмена секретаря – теперь я уже не сомневалась, что парень появился в приемной Демченкова не случайно. К чему все эти ухищрения?

– Мне нужно понять, почему Демченков сказал, что не знает Роберта, – пробормотала я, жуя свой беляш – вкусный, маслянистый и резинистый, как теннисный мяч. – Если мне удастся, то все части головоломки встанут на свое место, я уверена!

– А по-моему, – вздохнула Лариска, – ты копаешь там, где ничего нет. И все отчего – из чувства вины перед погибшей пациенткой? Мне кажется, за долгие годы работы ты уже должна научиться переживать такие потери! Помнишь, Валерка говорила, что нельзя умирать с каждым пациентом, иначе в больницах просто не останется врачей?

Я прекрасно это помнила и всегда старалась следовать завету своей наставницы, но сейчас прямо чувствовала, что нахожусь близко к чему-то важному – тому, что, конечно же, никак не сможет воскресить Розу Васильеву, но, возможно, сделает ее смерть не напрасной.

– Слушай, – вдруг сказала Лариска, перестав работать челюстями. – А что, если попробовать разыскать ту девицу?

– Что? – не поняла я.

– Ну, раз уж ты не можешь жить спокойно, пока не найдешь все ответы, то, может, попытаться найти пропавшую секретаршу? Не уволили же ее, в самом деле, за то, что она сболтнула лишнего?

Я застыла с недоеденным беляшом в руке. Вот уж не подумала бы, что Лариска может высказать столь здравую идею – особенно в ситуации, которую сама она считала не стоящей и выеденного яйца.

– Да, но я ведь не могу снова туда пойти! – уныло покачала я головой. – Меня там уже знают…

– Зато меня – не знают! – триумфально воскликнула Лариска. – Я схожу в эту «Новую жизнь», разведаю обстановку, а потом доложу тебе.

Это мне в голову не пришло, да и могла ли я ожидать, что подруга сделает такое для меня? Нет, воистину, друг познается в беде! Даже тогда, когда он не верит твоей интуиции, все равно остается на твоей стороне просто потому, что он – твой друг.

* * *

Дома царила суматоха: Дэну предложили устроить выставку его картин в университете. Ну, как оказалось, не совсем персональную выставку, но начало все же неплохое: около десятка молодых художников должны были показать свои работы. Ожидалось, что придут критики, телевидение и владельцы частных галерей.

– Может, это мой шанс? – возбужденно говорил Дэн, испытывая одновременно и неуверенность, и необычайный душевный подъем. – Может, я неплох, а?

– Ну что ты, радость моя, ты просто гениален! – улыбнулась я.

– Мам, ну ты всегда так – не поймешь, то ли издеваешься, то ли серьезно говоришь! – обиженно воскликнул Дэн.

– Я абсолютно серьезна, сын: неужели ты не понимаешь, насколько повысится мой социальный статус, как матери гения?

Дэн только рукой махнул. Я и сама не знаю, почему меня всегда тянет шутить, когда речь заходит об искусстве Дэна. Может, я все никак не могу поверить, что мой мальчик вырос, обладает способностями и может заинтересовать своими работами не только меня и бабушку, но и посторонних людей, действительно считающих моего сына талантливым?

Мама с Дэном уже подготовили картины, которые он планировал представить, но, к моему удивлению, сын отказался показывать их мне.

– Ты все увидишь на месте, – заявил он. – Пусть остается интрига!

Ну, интрига так интрига – в конце концов, это его звездный час, и я не собираюсь портить ему удовольствие.

Пока Дэн и мама возились, заворачивая картины и предохраняя их несколькими слоями толстой бумаги от повреждений, которые могли произойти при транспортировке, я спокойно приняла душ и приготовила себе чай. С полотенцем на голове и в домашнем халате, прихватив поднос с йогуртом и фруктами, я отправилась в гостиную, мечтая провести время у телевизора, расслабиться и поесть. Однако в тот вечер мне было суждено об этом забыть.

Едва я успела погрузиться в очередную серию какого-то сериала, как из коридора раздался оглушительный лай Куси: она всегда так реагирует на звонок в дверь. Телевизор, очевидно, заглушил его, поэтому ни я, ни мама с Дэном ничего не услышали бы, не повысь наша девочка голос.

– Это к тебе, доча! – крикнула мама, открывшая дверь. – Молодой человек, – заинтригованно добавила она, просовывая голову в проем. – Очень молодой. И, – понизив голос, – кажется, с ним не все в порядке!

Искренне недоумевая, что за «очень молодой» человек мог вломиться ко мне вечером в четверг, я вскочила с дивана и поспешила в прихожую. Там стоял Павел, ординатор Роберта, – вот уж кого никак не ожидала увидеть! Взглянув в лицо молодого человека, я тут же поняла, что мама права: с ним что-то не так. Он держал в руках куртку, словно боясь повесить ее на крючок.

– Простите, Агния Кирилловна, но я просто не знал, к кому еще пойти!

Мама и Дэн интеллигентно удалились в комнату сына, прикрыв за собой дверь, но я успела заметить изумленный взгляд ребенка, брошенный на незваного гостя. Я подошла поближе и тут же заметила, что шея молодого человека испачкана чем-то коричневым или темно-красным.

– Что случилось, Паша? – встревоженно спросила я. – Ты сам не свой!

– Это… Гоша, Агния Кирилловна!

– Что – Гоша? – переспросила я. – Мы с ним сегодня разговаривали. Что произошло?

– Он пригласил меня посидеть в баре после смены, – быстро заговорил молодой человек, – мы и пошли. А потом… Понимаете, он хотел купить сигарет и двинул к киоску, а я его ждал на тротуаре. Когда Гоша возвращался… Машина как из-под земли взялась, я просто не представляю, как…

– Какая машина, что ты несешь?! – закричала я, беря парня за грудки и встряхивая, как могла, сильно.

– По-моему, «Мицубиси», хотя и не уверен…

Я поняла, что дело плохо, и, схватив Павла за руку, буквально втащила его в гостиную. Он, похоже, плохо соображал, что происходит, и шел за мной, как телок на бойню. Усадив его в кресло, я сняла с него куртку. Руки мои нащупали что-то липкое. Я понюхала воротник: ни с чем не спутаешь – запах крови.

– Что случилось с Гошей, Паша? – спросила я, присаживаясь на корточки и глядя на парня снизу вверх.

– Он в больнице, – тихо, словно пробуждаясь ото сна, произнес молодой человек. – Слава богу, мы находились не так далеко.

– В нашей больнице?

– В нашей – пока. Но, возможно, его отвезут в Поленовский институт – травма головы, похоже, серьезная, и у нас могут не справиться… Представляете, Агния Кирилловна, этот гад даже не остановился!

– Ты его видел? – требовательно поинтересовалась я. – Водителя?

Павел только головой покачал.

– Стекла были затемнены!

– Боже, какой кошмар! – пробормотала я. – Одно за другим просто…

– Гоша в последнее время какой-то странный ходил, – словно не слыша меня, продолжал Павел. – Думаю, ему просто домой не хотелось, потому он мне и предложил в бар сходить. Он еще все время тянул, как будто уходить не хотел, а вышел…

– Ты ни в чем не виноват! – прервала я Павла, беря его голову в ладони и заглядывая в глаза. – Так случилось, ничего не поделаешь, но твоей вины в происшедшем нет. Сейчас ты сходишь в ванную, примешь душ…

– Я не могу…

– …примешь душ, – не обратила я внимания на его робкие возражения, – поешь с нами, придешь в себя, и только потом мы отпустим тебя домой. Ясно?

– Ясно.

На лице парня читалось явное облегчение. Я его понимала. Павел, насколько я знала, жил один, снимая комнату в коммуналке, и идти домой после того, чему стал свидетелем, ему хотелось меньше всего. Я порылась в шкафу и вытащила рубашку и брюки Славки – благо они с Павлом были примерно одинакового роста, хотя мой бывший, пожалуй, несколько плотнее. Снабдив парня чистой одеждой и полотенцем, я отправила его в ванную.

– Ну, ма, ты даешь! – тихо сказал Дэн, выходя из своей комнаты.

– В смысле? – не поняла я.

– Ладно, Роберт, предположим, мне никогда не нравился, но – этот?! – Сын развел руками. – Он не слишком молод для тебя?

– Паша?! Да что ты себе вообразил?

– Так он… это… не твой бойфренд, что ли? – растерялся Дэн.

– Разумеется, нет!

– А что ему надо в нашей ванной?

Я в двух словах обрисовала ситуацию.

– Тогда ладно, – милостиво согласился мой сынуля.

Мама, услышав отчет Дэна, вздохнула с облегчением и отправилась на кухню накрывать на стол. Она никогда не вмешивалась в мою личную жизнь с тех пор, как пропал Славка, считая меня абсолютно свободной женщиной и понимая, что у меня существуют некоторые вполне здоровые потребности, реализовать которые я имею полное право. Думаю, когда я порой звонила маме и виноватым голосом сообщала ей, что мне необходимо подежурить за кого-то из коллег, она прекрасно понимала, что далеко не всегда это правда. Однако Павел, с учетом его возраста, очевидно, напугал маму и лишил ее обычной невозмутимости.

Поразмыслив некоторое время над случившимся, я уже собиралась переодеться во что-то более приличествующее приему гостей, пусть и незваных, как вдруг в дверь снова позвонили.

– Просто день открытых дверей! – сквозь зубы бормотала я, открывая. На этот раз Куся даже не пошевелилась на своей подстилке, решив, очевидно, что поток визитеров продолжился и не имеет смысла каждому из них устраивать торжественный прием.

На пороге стоял Шилов собственной персоной.

– Агния, надо погово… – начал он, но не закончил фразу, застыв с полураскрытым ртом и глядя куда-то за мою спину. Обернувшись, я увидела Павла, стоявшего на пороге ванной и облаченного в вещи моего мужа. Полотенце висело у него на шее, а выражение лица в данный момент полностью совпадало с шиловским – на мгновение мне даже показалось, что он готов кинуться обратно и запереть за собой дверь.

Не издав больше ни звука, Олег развернулся и начал спускаться по лестнице, даже не удосужившись вызвать лифт. Я боролась с желанием броситься за ним и все объяснить: господи, а что ему оставалось думать после того, как он увидел меня в халате и с полотенцем на голове в компании ординатора, выходящего из моей ванной? Места для сомнений не оставалось!

Я посмотрела на маму и Дэна, стоящих в дверях кухни. Дэн выглядел растерянным, а на лице моей мамочки читалось восхищение, смешанное с беспокойством: как же, целых два мужика за один вечер – и все по душу ее драгоценной доченьки!

Павел, бледный, как простыня, прислонился к косяку.

– Агния Кирилловна, простите…

– Все в порядке, – твердо сказала я, захлопывая входную дверь. – Ничего не произошло: это мой дом, ты – мой гость, и Олег Валентинович должен это понять. Если нет – это его проблема.

Но я знала, что это может стать проблемой и моей, и в особенности Пашиной: окажись Шилов мстительным, как Роберт, парень мог пострадать, в сущности, ни за что! До меня ему, конечно, не добраться, ведь мы, слава богу, работаем в разных отделениях, а вот Павел… С другой стороны, какого черта Олегу вообще надо? К нему приехала жена, они собираются заводить ребенка, так почему Шилов считает, что имеет право предъявлять претензии?

В конце концов я накрутила себя до такой степени, что совершенно позабыла о том, что Олег собирался о чем-то поговорить со мной.

Мы сели ужинать в полном молчании. Мама пыталась некоторое время развлекать нас светской беседой, но, получая односложные ответы от меня и гостя, сдалась и, быстренько закончив с едой, извинилась и отправилась в комнату. Дэн через несколько минут сделал то же самое. Павел и я остались наедине.

Он тут же с облегчением отложил вилку, которой до этого ковырялся в салате.

– Дурацкая ситуация получилась, – пробормотал ординатор, виновато глядя на меня.

– Почему ты так решил? – поинтересовалась я.

– Ну, вы и Олег Валентинович…

– Что, вся больница уже в курсе?

– Нет, только наше отделение. То есть, – быстро поправился он, – я хотел сказать, что люди болтают…

– Все в порядке, Паша, – успокоила я парня. – Кончай оправдываться: что получилось, то получилось. Может, оно и к лучшему – ты же знаешь, что к Шилову жена приехала из Москвы?

– Да уж, как же, – вздохнул Павел. – Противная тетка!

Я ничего не сказала, не испытывая ни малейшего желания беседовать ни о Марине, ни об Олеге. Павел понял это и не стал продолжать. Разговор на некоторое время затух. Я поставила кофе, и тут Паша вдруг снова заговорил:

– Агния Кирилловна, я ведь вам еще не все… В смысле, про Гошу…

Я резко развернулась.

– Ты о чем?

Парень замялся.

– Он мне кое-что рассказал там, в баре, – ответил он наконец.

– Выкладывай! – потребовала я, снова садясь напротив Павла.

– Понимаете, мы ведь с Гошей раньше не очень-то и общались – он врач, я – всего лишь ординатор, никто, как говорится!

Да, я прекрасно помнила отношение большинства врачей к новоиспеченным специалистам без опыта, ведь сама была в таком положении, хоть и давно. Некоторые, правда, составляли исключение, но большинство врачей предпочитали ординаторов просто не замечать. Они поручали им самую грязную и неинтересную работу, которая скорее впору санитаркам или в крайнем случае медсестрам, забывая, что ребята пришли в больницу учиться и набираться опыта, а не выносить грязь за теми, кто уже состоялся в профессии. Поэтому, думаю, Паша сразу потянулся к Роберту, который специально приваживал его в надежде извлечь определенную выгоду из общения с молодым и зеленым парнем. Роберту, как врачу с солидным стажем и признанному специалисту, несолидно самому вытряхивать деньги из пациентов. Гораздо проще поручить такое дело «шестерке», которая будет делать все, чтобы заслужить благосклонность «хозяина».

– Поэтому я так удивился, когда Гоша предложил выпить вместе, – продолжал парень. – Обычно он сверху вниз на меня глядел, лишнего слова не говорил, а тут вдруг разоткровенничался, представляете?

– И о чем же?

– Да обо всем: о том, что ему уже тридцать пять, а ничего-то он в жизни не добился с тех пор, как закончил институт. Гоша мечтал о том, чтобы самостоятельно проводить операции на коленном и тазобедренном суставах. Сегодня он сказал, что, судя по всему, ему никогда не дождаться, чтобы Роберт Альбертович допустил его к этому делу. В общем, мне показалось, что между ним и Караевым наметился какой-то разлад. Странно, мне всегда казалось, что они довольно близко общаются!

– Это так, – согласно кивнула я.

На каждом отделении оперирующие врачи часто предпочитают работать в определенном окружении, но Роберт и Гоша, можно сказать, просто неразлейвода! Иногда, конечно, Роберту приходилось работать в паре с другими врачами, но было совершенно очевидно, что предпочитает он именно Гошу. Потому-то мне всегда и казалось странным, что Роберт никак не желает допускать его к самостоятельной работе и держит на вторых ролях, хотя Гошиных умений вполне достаточно для ответственной работы. Помню, как-то раз в разговоре со мной Роберт проговорился, что специально «тормозит» Гошину лицензию по эндопротезированию. «Молод еще, – со смехом сказал он тогда. – Пусть еще поработает в паре, поучится, чтобы не стыдно было сказать потом, что он – ученик Роберта Караева!»

– Так вот, – говорил между тем Павел, – Гоша сказал, что не видит перспективы оставаться в нашей больнице. Он понял, что до пенсии будет работать в подмастерьях у Роберта Альбертовича, а поэтому всерьез решил уйти и даже, насколько я понял, подал заявление о переводе в Институт Вредена. Это, в конце концов, специализированный ортопедический центр, и там-то уж, как полагал Гоша, ему не придется все время быть на побегушках. По-моему, он уже договорился во Вредена, и его согласились взять, только потребовали рекомендации с предыдущего места работы.

– То есть от Караева? – уточнила я.

– Судя по всему, да, – кивнул Паша, – ведь Шилов работает недавно и плохо его знает.

Я задумалась. Вряд ли переход Гоши в другую клинику встретил у Роберта горячее одобрение – совсем наоборот, зная его, я скорее могла предположить, что Роберт сделает все, чтобы не допустить такого поворота событий. Гоша работал с ним в одной связке, знал всю подноготную Караева и, в чем я нисколько не сомневалась, принимал участие во всех его махинациях. Отпустить такого человека означало подвергнуть опасности себя: вдруг Гоша решит разоблачить Роберта? Хотя – с чего бы? Выдать Роберта означало бы подставиться самому, и Гоша вряд ли бы рискнул. Да, но почему он так внезапно засобирался? Я знала, что Гоша недоволен ситуацией с тем, что Роберт тормозит его лицензию, не подпуская к самостоятельным операциям, но в разговорах со мной он ни разу не заикался о том, чтобы уйти из больницы. Так почему же он неожиданно поделился с Пашей, человеком, с которым практически не общался, считая это ниже своего достоинства? Не связано ли все происходящее со служебным расследованием и присутствием адвоката семейства Васильевых? Может, Гоше есть что сказать по этому поводу – посерьезнее, чем поборы за переливание крови и мзда за инъекции синовиальной жидкости, и именно поэтому он так спешит расстаться с нашим общим местом работы?

Однако на визите Паши неприятности не закончились. Практически сразу же после его ухода прибежала перепуганная Светлана. Она сказала, что матери плохо и надо вызывать «Скорую». Так как эта ответственность всегда лежала на мне, я набрала номер, объяснила ситуацию и отправилась к соседке. Медики приехали быстро, сделали инъекцию и ушли восвояси – а что еще, собственно, они могли предложить инвалиду? Госпитализацию? Уж мне-то, как никому другому, известно, что больницы отказываются принимать лежачих пациентов ввиду невозможности предоставить им надлежащий уход, и происходит это лишь в крайнем случае, когда на кону жизнь и смерть человека. К счастью, сегодня не тот случай.

Я оставалась с Голубевой, пока она немного не пришла в себя.

– Я решила проблему, Агния, дорогая, – с трудом ворочая языком, проговорила больная, немного придя в себя.

– Проблему? – не поняла я. – Вы о чем, Галина Васильевна?

– Со Светой, – ответила она. – Теперь могу и умереть спокойно…

– Да ладно вам все смерть призывать! – потрепала я ее по здоровой руке. – Все будет хорошо.

– Теперь точно так и будет, – слабо улыбнулась она и устало смежила веки: снотворное начинало действовать.

* * *

Я сидела в маленькой уютной кондитерской напротив метро «Озерки» и грела руки о чашку с кофе. Честно говоря, больше всего на свете я боялась, что Шилов не придет после того, как увидел у меня в квартире Павла. Чтобы позвонить Олегу, мне нужно было переступить через собственную гордость, чего я никак не могла заставить себя сделать. Поэтому я трусливо послала ему сообщение, приглашая встретиться.

Он пришел. Когда я повернула голову на звук открывающейся двери, то на мгновение замерла, увидев Олега. Я все пыталась забыть, как он привлекателен. Сейчас, снова увидев его высокую фигуру в отлично сидящем коричневом пальто, светлые волосы, чуть припорошенные снегом, я испытала одновременно радость от предстоящей встречи, разочарование от того, что он все так же хорош, как и в тот вечер, когда убежал от меня вниз по лестнице, и боль, потому что понимала: он принадлежит другой женщине.

Олег снял пальто и молча уселся напротив меня.

– Ты хотела поговорить, – сказал он сухо. – Я здесь.

Я вкратце изложила ему результаты своего маленького расследования. Он слушал молча и очень внимательно. Когда я закончила, Олег сказал:

– Ты что-то недоговариваешь. С чего это вдруг тебе приспичило заняться этим делом?

Я глубоко вздохнула, еще не уверенная в том, стоит ли рассказывать Шилову о моих предположениях.

– Это может иметь отношение к тому, что случилось с Гошей.

– С Савельевым? – переспросил Олег. – С тем, что его сбила машина?

– Да. Кстати, как он?

– Его отвезли в Поленовский институт, – ответил Шилов. – Сегодня утром.

– Это хорошо.

– Почему это хорошо? У парня тяжелые повреждения головы, возможно, пострадает мозг, а ты говоришь – хорошо?

Его серо-зеленые в крапинку глаза буравили меня насквозь.

– Это хорошо, – выдавила я, – потому что, если я права в своих предположениях, у Поленова Гоша будет в безопасности.

– Я тебя не понимаю! – развел руками Олег. – Ты можешь толком сказать, о чем говоришь, Агния? Объясни по-человечески!

Я знала: стоит мне открыть рот и начать делиться с Шиловым своими предположениями, ничего вернуть будет уже нельзя. Возможно, я не права и у меня паранойя, но внутренний голос подсказывал, что в этом деле слишком много совпадений, и если их не сложить воедино, чтобы получилась цельная картина, может случиться еще что-нибудь, чего исправить будет уже нельзя.

– Понимаешь, – начала я, – у меня создалось впечатление, что произошедшее с Гошей несчастье… В общем, оно могло быть и неслучайным!

– Что?!

– Из того, что рассказал мне Павел…

При упоминании этого имени лицо Олега потемнело, но он не произнес ни слова.

– …я заключила, что Гошу могли сбить намеренно. Водитель уехал с места происшествия. Паша сказал, что он появился ниоткуда – вынырнул из-за поворота и ударил Гошу, когда тот возвращался от ларька.

– Допустим даже, что это так, – кивнул Олег. – И что?

– Помнишь, ты удивился, когда Багдасарян написал в своем заключении, что извлеченный у Васильевой в результате вскрытия протез оказался не «Зиммером», как полагалось по документам, а «СПАНом»?

– Разумеется, помню. Караев сказал, что произошла ошибка, и спорить с этим невозможно, потому что есть только его слова и результаты вскрытия. Допускаю, что, проводя в среднем по четыре операции в день, он мог и напортачить с протезом. Теперь, однако, это не имеет никакого значения, потому что Розе Васильевой уже неважно, что именно ей поставили, ей все равно никогда не придется воспользоваться ни «СПАНом», ни «Зиммером»! Служебное расследование практически закончено. Адвокат Васильевых сработал хорошо, и, судя по всему, больницу здорово «пощиплют» в материальном плане.

– Мне всегда казалось, – тихо произнесла я, – что отвечать должен тот, кто виноват.

– А это что значит? – не понял Олег.

Я полезла в сумочку и вытащила ксерокопию результата анализов Розы Васильевой.

– Вот, – сказала я, подвигая бумажку к Шилову.

Он взял ее в руки, быстро просмотрел и спросил:

– И что? Эту же бумагу мы представили адвокату Васильевых!

– Нет, не эту. Посмотри внимательно на протромбин.

– Протромбин? Да тут нет про…

Олег внезапно осекся, так как до него, видимо, дошло.

– Погоди, – пробормотал он, – что это такое?

– Это – предоперационный анализ Васильевой, – ответила я.

– Без протромбина? – уточнил он. – Я правильно понимаю?

Я кивнула.

Шилов шумно вздохнул и откинулся на спинку стула, прикрыв глаза. Через несколько секунд он снова их открыл и уставился на меня.

– Значит, – опасно спокойным голосом заговорил Олег, – все это время у тебя была эта бумага, и ты молчала? Молчала, хотя знала, что ведутся и служебное, и независимое расследования?! Почему?!

Наверное, Шилов закричал бы, если бы его не сдерживала обстановка, в которой мы были далеко не одни.

– Потому, – ответила я, – что это выглядело бы… В общем, выглядело бы…

– Это выглядело бы так, будто ты закладываешь своего бывшего любовника новому? – безжалостно закончил Олег, буравя меня взглядом.

Я ничего не ответила. Вместо этого я отпила из своей чашки уже ставший холодным кофе – просто чтобы что-то сделать и не сидеть истуканом. Я понимала, что виновата, но наказать меня больше, чем я наказывала себя сама, храня тайну Роберта и не имея возможности о ней никому рассказать, вряд ли возможно. Наверное, Олег это понял, потому что сказал:

– Ладно, я с этим разберусь. Но почему ты вдруг решила, что Роберт мог сделать нечто большее, чем просто проявить халатность?

– Потому что он мне угрожал, – нехотя ответила я.

– То есть как – угрожал? Чем?

Я не могла рассказать Олегу все – до сих пор не могла, поэтому промолчала.

– Я тебя не понимаю, – снова начал злиться Шилов. – Ты никогда не говоришь всего, постоянно о чем-то умалчиваешь! Как, спрашивается, я должен все выяснить, если ты отказываешься помогать?

– Да я разве отказываюсь?! – воскликнула я. – Я же дала тебе в руки доказательства, и теперь ты, по крайней мере, можешь попробовать предпринять какие-то шаги!

– Ты так и не сказала, при чем здесь Гоша и то, что с ним произошло, – заметил Олег.

– Гоша с Робертом долго работал в одной связке, – пояснила я.

– Да, вот только теперь мы вряд ли скоро сможем с ним поговорить, – с горечью пробормотал Олег. – Если вообще сможем…

– Роберт опасен, – сказала я. – Особенно теперь, когда чувствует, что его загоняют в угол. Дело ведь не только в гражданском иске, который подали родичи Васильевой, – в конце концов, это дело больницы и главного, ему и ответ держать. Но Роберт знает, что я знаю о подмене анализа, а Гоша, очевидно, знал гораздо больше меня. Ты в курсе, что он собирался переводиться в институт Вредена?

– Да, – кивнул Шилов. – Он отдал мне заявление.

– Гоша не мог не сказать и Роберту.

– И ты думаешь, что Караев… Постой, ты всерьез думаешь, что он мог захотеть избавиться от Гоши из-за этого злосчастного анализа? Но это же абсурд! Даже имея на руках эту бумажку, доказать что-либо невозможно, ведь мы не знаем, был ли у Васильевой опасно высокий уровень протромбина! Она мертва, сведения в карточке отсутствуют, и Роберт не может об этом не знать!

– А он знает. Я с ним говорила, – добавила я, сразу же отвечая на невысказанный вопрос Олега. – И он предупредил меня, чтобы не совала нос не в свое дело, потому что доказать я все равно ничего не смогу.

– В чем конкретно ты подозреваешь Караева?

– Не уверена, – покачала я головой. – Но что-то определенно есть – что-то, чего он очень боится. И я думаю, Гоша пострадал именно из-за этого.

– У Роберта «Мерседес», – заметил Шилов. – Гошу, кажется, сбила «Мицубиси».

– Ой, не смеши меня! – всплеснула я руками. – Неужели ты думаешь, Роберт сам сел бы за руль для этой цели?

– Это все твои домыслы!

– Правильно, – согласилась я. – Потому я тебе все и рассказала, чтобы ты попробовал превратить эти, как ты говоришь, домыслы в реальные доказательства. Поверь мне, Роберт гораздо опаснее любого, с кем ты был знаком до сегодняшнего дня!

Я замолкла, понимая, что, продолжая, могу ступить на очень опасную и скользкую тропу.

– Он был твоим любовником, – жестко напомнил мне Шилов.

– Да, – кивнула я. – И поэтому я хорошо его знаю – пожалуй, лучше, чем кто-либо другой.

– Зачем ты это делаешь? – тихо спросил Олег.

– Затем, что Гоша был моим другом. То есть, – тут же поправилась я, – он все еще мой друг, и я не хотела, чтобы с ним что-то случилось, и не хочу, чтобы плохое произошло с кем-нибудь еще.

– С кем, например? – поинтересовался Олег. – С Павлом?

– Павел ничего не знает, – уверенно заявила я.

– Это он тебе сказал?

– Да, и я ему верю!

– Ну, разумеется! – криво усмехнулся Олег.

Я быстро поднялась.

– Мне пора. Подумай над тем, что я тебе сказала, – хорошенько подумай!

– Погоди! – попытался удержать меня за руку Олег. – Куда ты?

– Мне надо идти! – ответила я, вырывая руку. – Ты знаешь, где меня найти, если что-то выяснится.

С этими словами я почти бегом направилась к двери, чувствуя, что еще одна минута наедине с Шиловым – и я забуду все обещания, данные самой себе. Ну почему, почему все так получилось? Стоило мне найти мужчину моей мечты, стоило поверить в то, что в моей жизни еще возможно что-то хорошее, как немедленно возникли препятствия, преодолеть которые просто невозможно! Мои отношения с Робертом, переросшие, похоже, в открытую вражду, недоверие Олега, внезапное появление его жены, неприятности на работе и, в довершение ко всему, несчастье с Гошей – как можно с этим справиться?! Не говоря уже о том, что снова приближался день ежемесячной уплаты «дани», а в кармане у меня гуляет ветер. Правда, на моем счете лежали деньги, полученные от неизвестного, – ведь Роберт, похоже, искренне удивился, когда я обвинила его в попытке дать мне взятку, да и ноутбук можно продать… Но все же опасно прикасаться к этим деньгам, ведь я так и не выяснила, кто их отправитель!

* * *

Остаток дня я провела как на иголках в ожидании встречи с Лариской, которая отправилась в «Новую жизнь» на поиски бесследно исчезнувшей секретарши. Подруга позвонила, когда я уже начала терять терпение, и назначила встречу в холле больницы.

– Ну, ты и умеешь тянуть время! – воскликнула я при виде чинно вплывающей в вестибюль Лариски. – Я уже вся извелась!

– Ничего, хороших новостей можно и подождать! – улыбнулась она загадочно.

– Давай, не тяни! – взмолилась я.

– В общем, так, – начала Лариска, присаживаясь на длинную скамейку и развязывая шарф. – Прихожу я туда, а встречает меня девчонка, а вовсе не парень, которого видела ты!

– Вот это да! А ведь Демченков утверждал, что парень – единственный, кто принимает посетителей и отвечает на звонки!

– Генерального, кстати, на месте не оказалось, – продолжала Лариска. – Девочку зовут Юля Рамазанова. Я наплела ей что-то про больную маму, и мы очень мило побеседовали.

– А откуда мы знаем, что это – именно она? – спросила я.

– Обижаешь! – надула губки Лариска. – Ты же с отечественной мисс Марпл разговариваешь, а не с лохушкой какой-нибудь! Я сказала, что хочу подъехать завтра вместе с мамой и поговорить с генеральным директором, спросила, будет ли Юля работать. Она ответила, что работает ежедневно, включая субботу!

– А кто же был тот паренек? – пробормотала я себе под нос.

– Видела я одного, похожего по описанию на твоего лжесекретаря, – он там, похоже, охранником работает.

– Очень интересно! И кому понадобилось проделывать такие манипуляции, чтобы запудрить мне мозги?

– А давай туда съездим? – предложила Лариска.

– Что, прямо сейчас? – Я посмотрела на часы.

– Ты скоро заканчиваешь? «Новая жизнь» до семи работает.

– Да, собственно, я уже закончила. Хотела еще с документами поработать, но это может и до завтра подождать…

– Значит, едем? Подловим девчушку прямо у дверей, тепленькой?

Несмотря на час пик, добрались мы быстро – просто повезло! До окончания рабочего дня Юли оставалось пятнадцать минут, и я надеялась, что она не ушла раньше и до сих пор находится в офисе. Мы с Лариской не сводили глаз с тяжелой железной двери так долго, что начала болеть голова, но терпение увенчалось успехом.

– Вот она! – пихнула меня в бок Лариска, когда дверь открылась и на улицу вышла девушка в короткой песцовой шубке. Мы практически одновременно сорвались с места, только подруга слегка задержалась, чтобы закрыть машину.

– Юля? – уточнила я, подбегая.

– Да, – удивленно подняв на меня глаза, подтвердила девушка. – А вы кто, простите?

В этот момент к нам приблизилась Лариска.

– Вас я знаю! – сказала Юля, переводя на нее взгляд.

– Совершенно верно, мы сегодня виделись, – подтвердила подруга.

– Послушайте, Юля, – быстро заговорила я, – меня зовут Агния Смольская, мы с вами не знакомы, но…

– Агния?

Мне показалось, что в голосе Юли прозвучала паника, хоть она и старалась изо всех сил придать своему лицу недоуменное выражение.

– Извините, я не понимаю! Мне пора, – сказала она и развернулась.

– Погодите! – попросила я. – Мне очень нужно с вами поговорить насчет эндопротезов…

– Все, что вы хотите, можно узнать в нашей фирме в рабочее время, – резко прервала меня Юля. – Я всего лишь секретарь и не скажу вам больше, чем сказал Леонид Петрович, когда вы приходили в прошлый раз.

– Стоп! – подняла палец вверх Лариска. – А откуда вы знаете, что она приходила, ведь вас, Юля, насколько я понимаю, на месте в то время не было? И откуда вы знаете Агнию, ведь по телефону она не представилась?

Юля явно растерялась. Если бы у нее имелся хотя бы один шанс сбежать, она, несомненно, рванула бы прочь, но девушка прекрасно понимала, что ей не удастся от нас скрыться, мы все равно ее догоним, а бегство от двух теток по людной улице выглядело бы смешно и нелепо.

– Юля, – успокаивающим (по крайней мере, мне хотелось так думать!) тоном снова заговорила я, – у вас могут быть большие неприятности, если вы и дальше продолжите лгать. Нам известно, что утром того дня, что я звонила в «Новую жизнь», вы находились на посту, а уже через пару часов пропали, и ваше место занял молодой человек. Он ведь работает в фирме охранником, не так ли?

Юля ничего не ответила, только опустила глаза, очень внимательно разглядывая носки своих сапог.

– Леонид Петрович дал мне несколько выходных… – пробормотала она неубедительно.

– Прямо так – в середине дня? – недоверчиво переспросила я. – Вы поговорили со мной по телефону, а потом генеральный вас отпустил?

– Я не понимаю, к чему вы клоните, – тихо пробормотала девушка, избегая встречаться со мной взглядом. – Что тут такого?

– Ваш шеф пытался уверить меня в том, что вы не работаете в «Новой жизни», что она не ведет никаких дел с больницей, где работаю я, и что он слыхом не слыхивал о своем лучшем друге Роберте Караеве!

При звуке этого имени Юля слегка вздрогнула.

– А, значит, это имя вам тоже знакомо! – впервые подала голос Лариска.

– Послушайте, – заговорила Юля, и в ее голосе прозвучали умоляющие интонации, – я практически ничего не знаю! Почему вы ко мне привязались?!

– Потому что вы – только маленький винтик в, возможно, чертовски крупной махинации, – ответила я, – а винтики, как известно, первыми попадают под раздачу. Вы действительно хотите нажить себе проблем, покрывая шефа?

Юля боязливо оглянулась в сторону двери.

– Ладно, – тяжело вздохнула она. – Только давайте продолжим в другом месте: Леонид Петрович, слава богу, уже уехал, но нас может заметить кто-то еще.

– Поговорим, где вам будет угодно! – с готовностью согласилась я.

– Вы на машине? – спросила Юля. – Тогда лучше там!

Мы сели в Ларискину машину.

– Курить можно? – спросила девушка.

Мы с подругой сейчас готовы были на что угодно, только бы разговор состоялся. Глубоко затянувшись и выдохнув дым в полуопущенное затемненное стекло, Юля, наконец, заговорила.

– В общем-то, я толком ничего не знаю – как и сказала с самого начала. В тот день я зарегистрировала ваш звонок – шеф требует, чтобы я фиксировала в специальном журнале всех потенциальных клиентов, особенно если они собираются приехать в тот же день. Вы не представились и слишком быстро повесили трубку, поэтому на месте имени я поставила прочерк. Шеф вышел проверить журнал, потому что собирался отъехать, и обнаружил запись. Ну, начал спрашивать, кто да что… Я сказала, что дама интересовалась протезами типа «СПАН» и назвала больницу, в которой собирается оперироваться. Не знаю, почему, но шеф вдруг занервничал, спросил, не называли ли вы фамилию оперирующего хирурга, а я сказала, что нет, ведь это чистая правда! Он продолжал спрашивать, что еще я успела вам рассказать, и я снова сказала правду – что мы уже несколько лет поставляем «СПАН» в эту больницу. Тут Леонид Петрович как с цепи сорвался: начал кричать, что, мол, я тут не затем сижу, чтобы всем, кому ни попадя, секретную информацию разбазаривать. Но откуда же я знала, что это – тайна?! Потом он успокоился, извинился, сказал, чтобы я отдохнула пару дней и на работу не приходила. Уезжать он, по-видимому, передумал, потому что снял пальто и вернулся в кабинет.

– И вы ушли? – спросила я.

– А что мне оставалось делать? К тому же не так часто шеф разрешает мне брать отгулы, а тут – такое счастье!

– И вас не удивило происходящее? – поинтересовалась Лариска.

– Кто я такая, чтобы вопросы задавать? – пожала плечами Юля. – Это проблемы шефа, а не мои…

– Они могут стать и вашими, если не будете с нами откровенны, – заметила Лариска: она вообще вела себя так, будто всю жизнь занималась допросом свидетелей, и сейчас мы словно играли в игру «хороший следователь – плохой следователь»: Лариска была плохим.

– Да чем я-то могу помочь?! – возмутилась Юля. – Когда вернулась на работу, шеф приказал, чтобы я докладывала ему обо всех звонках в отношении протезов «СПАН», особенно – если позвонит некая Анна Романовна (фамилии он не называл) или Агния Кирилловна Смольская. Это вы, как я понимаю? А в тот день меня вообще на месте не было, я же говорю!

– Зато вы присутствовали в другие дни, – мягко сказала я. – Вы слышали от шефа имя Роберта Караева?

– Фамилии не знаю, – покачала головой Юля. – Но какой-то Роберт звонит ему довольно часто, примерно три-четыре раза в месяц. Обычно они подолгу беседуют, но о чем – понятия не имею.

– Слушайте, Юля, а насколько хорошо раскупаются у вас «СПАНы»? – спросила я.

– Да плохо они идут, – ответила Юля. – Я вообще не понимаю, зачем Леонид Петрович их столько заказывает – ну да, они дешевые, но большинство врачей предпочитает ставить эндопротезы иностранного производства, они надежнее. Или, на худой конец, кое-какие наши тоже неплохи, особенно для тех, кто особыми деньгами не располагает.

– А почему «СПАН» не берут? – задала вопрос Лариска.

– Я не разбираюсь, – вздохнула Юля. – Вроде бы его производят не так давно, и прошло еще недостаточно времени, чтобы судить о надежности. Но ваша больница забирала практически все!

– Как странно! – пробормотала я. – А как платили – по безналу?

– Нет, всегда наличкой.

– А кто приезжал за протезами? Роберт Караев?

– Я же сказала, что никогда его не видела! – покачала головой Юля. – Может, и Роберт.

– Высокий такой, здоровый, как бык, черные волосы и глаза, лет сорока пяти – сорока восьми? – уточнила я.

– Ничего подобного: молодой такой парень – не старше тридцати пяти, невысокого роста, короткие светлые волосы. Брал он за раз протезов двадцать – двадцать пять, насколько я помню.

Отпустив Юлю, мы еще некоторое время сидели в Ларискиной машине, не трогаясь с места.

– Ну, и что мы теперь будем делать? – спросила подруга нетерпеливо, видя, что я не тороплюсь делиться с ней своими выводами.

– Даже не знаю, – ответила я задумчиво. – За протезами в «Новую жизнь», судя по Юлиному описанию, приезжал Гоша.

– А он сейчас лежит в больнице в критическом состоянии, да? Отлично!

– Да, с ним не поговоришь, – подтвердила я. – Ясно одно: в нашей больнице людям вовсю ставили «СПАН», но почему-то об этом нет никаких документов. В чем подвох? Кроме того, если уж вообще говорить о типе протеза, то почему Роберт, всегда предпочитающий самое лучшее, выбирает именно «СПАН», да еще и в таких количествах?

– Тебе нужна помощь, – заметила Лариска. – Сама ни за что не разберешься – голову сломаешь!

– Ты права, – согласилась я. – И, кажется, я почти придумала, к кому за этой помощью обратиться!

* * *

В половине седьмого мы с мамой вошли в зал, где сегодня открывалась выставка молодых художников. Я искала глазами Дэна. Он ушел из дома рано утром, чтобы присутствовать при подготовке, и сейчас затерялся в толпе разномастной публики, пришедшей на вернисаж.

Должна признаться, я никогда не думала, что творчество моего сынули может вызвать интерес такого огромного количества разнообразного народа. Конечно, выставлялся не он один, но меня прямо-таки распирало от гордости при мысли, что все эти люди пришли, чтобы увидеть его картины!

– А вот и она! – раздался голос у меня над ухом. – Не узнать невозможно!

Я обернулась и увидела мужчину лет пятидесяти, сухого и поджарого, с аккуратной венецианской бородкой, в безупречном темно-сером костюме с малиновым галстуком. Выглядел он импозантно, и мне польстило, что он обратился ко мне. Но я была абсолютно уверена в том, что этот человек обознался, поэтому сказала:

– Простите, разве мы знакомы?

– Заочно, душа моя, заочно, – ответил он, улыбаясь и беря меня под руку. – Я видел ваш портрет. Конечно, мальчику еще далеко до совершенства, но то, что я мгновенно узнал вас в такой огромной толпе весьма привлекательных дам, говорит в его пользу!

– Вы видели мой портрет? – удивилась я. – Но Дэн сказал, что он еще не закончен…

– Неужели? – удивился незнакомец. – Ну, у него, полагаю, имелись на то свои причины. Значит, вы еще не видели эту картину? Какое упущение! Вы должны немедленно пойти со мной.

И он с силой, которой никто не заподозрил бы в субтильном теле, потащил меня вперед, проталкиваясь между людьми, которые бродили среди картин, попивая шампанское.

Я и не заметила, как оказалась перед картиной. Надпись на табличке гласила: «Зимнее солнце». Честное слово, мне и в голову не пришло бы, что на ней изображена я, – не потому, что женщина на холсте показалась мне не похожей на меня, а потому, что я просто не могла представить себе, что эта красивая, томная натурщица – действительно я!

Женщина сидит в кресле, слегка откинув голову на спинку и подставив лицо слабым утренним лучам солнца, проникающим сквозь окно. На ней тонкая ночная сорочка и шерстяная шаль, небрежно переброшенная через плечо. Темные волосы рассыпаны по плечам, глаза слегка прикрыты. Слева большое зеркало, в котором отражается часть комнаты и другая половина ее лица.

– Это я? – задала я глупый вопрос, зачарованно глядя на картину сына. Я прекрасно помнила, какого труда стоило Дэну уговорить меня позировать, но никогда не думала, что получится так здорово! Дэн тогда минут сорок бегал вокруг меня, переставляя мебель в комнате так, чтобы в зеркальное отражение попало только то, что ему нужно, а я все понять не могла, неужели нельзя все сделать проще, без суеты? Он заставил мен распустить волосы и уложил их по спинке кресла, как он выразился, «в живописном беспорядке»… Вот хитрюга: каждый раз, когда я спрашивала у Дэна, как продвигается работа над портретом, он неизменно отвечал, что он еще не готов!

– По-моему, вас нельзя не узнать, – заметил незнакомец с бородкой. – Картина сложна по композиции, должен сказать, она удалась – мои комплименты Даниилу!

– Простите, – сказала я, с трудом отводя взгляд от картины, – а вы кто?

На лице мужчины появилось выражение искреннего ужаса.

– Я не представился?! Боже, что вы, должно быть, подумали!

– Да ничего такого…

– Нет-нет, – замахал он тщательно ухоженными руками, – это просто непростительно с моей стороны! Меня зовут Аристарх Львович Немизов, я – галерист, и без ложной скромности скажу, что в художественных кругах обеих столиц мое имя кое-что значит.

– Нисколько в этом не сомневаюсь, – улыбнулась я, подавая ему руку.

– Ма, вы уже здесь! – услышала я радостный голос сына, проталкивающегося ко мне сквозь толпу. – А где бабушка?

Только теперь я осознала, что где-то по пути потеряла маму.

– Уверен, ничего страшного не произошло, – подал голос Немизов. – Здесь трудно потеряться!

Я увидела, как расширились глаза Дэна, когда он увидел моего нового знакомого.

– Вы?..

– Да, – только и ответил Немизов. – Вот мы и познакомились с вашей матушкой, молодой человек. Она – сплошное очарование!

Я не привыкла к такому количеству народа, который, похоже, действительно разбирается в искусстве. Я никогда не обманывалась на свой счет: не способна отличить импрессионистов от модернистов, а уж более сложные классификации вообще выше моего понимания. И еще я никогда не любила музеи и не понимала, как человек может провести весь день, любуясь одной «Моной Лизой», когда вокруг полно других шедевров!

– У вашего сына, несомненно, есть будущее, – сказал между тем Немизов. – Ему еще многому следует научиться, но из всех работ, представленных здесь, самые зрелые, на мой взгляд, принадлежат именно его кисти.

Мне было очень приятно это слышать, оставалось лишь надеяться, что галерист произнес эти слова не только для того, чтобы доставить мне удовольствие.

– Спасибо, – сказала я. – Я всегда боялась, что Дэн, увлекаясь искусством, останется за бортом жизни. Ну, знаете, вольется в среду неформалов, станет носить рваную одежду и жаловаться, что его гений остался непризнанным!

– Что ж, вы правы, – кивнул Немизов. – Такое случается – и нередко. Однако я бы на вашем месте уже перестал волноваться за Даниила. Я всегда вижу, когда передо мной действительно молодое дарование, а когда – подделка. Пожалуй, я стану следить за вашим сыном – возможно, когда-нибудь мне посчастливится сказать, что я был одним из первых, кто заметил его талант.

Остаток вечера обещал быть таким же приятным, как и начало, но тут я увидела в толпе человека, которого никак не могла ожидать здесь встретить. Отворачиваться было уже поздно, поэтому пришлось натянуть на лицо улыбку и помахать рукой в ответ на приветствие. Ко мне приближалась Марина Шилова.

Я незаметно поискала глазами Олега. Не увидев его, испытала невероятное облегчение: мне только не хватало столкнуться с ним нос к носу здесь, когда в жизни моего сына происходит столь важное событие! Однако благодаря присутствию Марины мне не удалось полностью отключиться от проблем, связанных с ее мужем и моей работой, и это несколько подпортило мое безоблачное настроение.

– Видела ваш портрет, – лучась доброжелательностью, сказала Марина. – Честно говоря, не представляла, что вы можете иметь отношение к художнику, написавшему такие великолепные картины!

Ее слова прозвучали несколько двусмысленно, и, поняв это, Марина добавила:

– Я обратила внимание на фамилию, но не могла предположить, что вы родственники! Как у вас дела? Я хотела вытащить Олега, но, вы знаете, он терпеть не может подобные места!

Я не знала, что мне говорить, поэтому промолчала, растерянно пытаясь придумать предлог, чтобы сбежать от нежданной собеседницы. Я ничего против нее не имела, но в мои планы никак не входило установление дружеских взаимоотношений хотя бы потому, что это означало бы постоянное лицемерие.

Но помощь пришла неожиданно – в лице все того же Немизова.

– Пойдемте, дорогая, – сказал он, подхватывая меня под руку, – я хочу познакомить вас с очень интересными людьми. Простите великодушно, – слегка поклонился он Марине, – наслаждайтесь вернисажем.

– Спасибо! – поблагодарила я галериста, когда мы оказались на приличном расстоянии от шиловской половины.

Я вновь получила возможность вздохнуть свободно и провести еще некоторое время в компании приятного мужчины, знакомство с которым могло впоследствии оказаться полезным для моего сына.

– Ну, ты даешь, мать! – воскликнул он, когда мы, наконец, покинули университет и вышли на свежий воздух. – Сам Немизов – и ты с ним на короткой ноге!

– Да кто такой этот Немизов, в конце концов? – пожала я плечами.

– Кто такой НЕМИЗОВ? – переспросил мой сынуля, делая страшные глаза, словно я сказала какую-то ересь и меня следовало немедленно сжечь на костре. – Да он самый знаменитый галерист в Питере. Попасть к нему – значит сделать себе имя, заработать волшебные отзывы в прессе – в общем, войти в городскую элитную тусовку!

– Ну, – пожала я плечами, – будем надеяться, что я не напрасно потратила время в его обществе и наше знакомство когда-нибудь сыграет тебе на руку.

– Тебе звонили, между прочим, – сказал вдруг Дэн. – Ты сотовый дома забыла, а он трезвонил весь вечер, как бешеный.

– Кто звонил?

– Мужик.

– Чего ему было надо?

– Тебя, разумеется.

– Не умничай! – предупредила я.

– В общем, он назвался Шиловым и сказал, что вам нужно поговорить – срочно.

– Ну, ничего, – ответила я. – Думаю, это может подождать до завтра.

* * *

Поднявшись на следующее утро, я обнаружила на мобильнике послание от заведующей моим отделением. Охлопкова срочно требовала меня к себе. Это показалось мне странным и тревожным: до сих пор она ни разу мне не звонила, и ее номера даже не было в моем списке, но ошибка исключалась, так как под коротким текстом значилась подпись Елены Георгиевны.

Позавтракав и одевшись быстрее обычного, я отправилась в больницу.

– Елена Георгиевна, что случилось?! – выпалила я, едва стукнув в дверь заведующей один раз и сразу же влетев внутрь.

Охлопкова подняла на меня изумленные глаза, казавшиеся стрекозиными из-за толстых стекол очков.

– Агния… Кирилловна? – произнесла она, запинаясь. – Что такое?

– Но вы же меня вызывали…

– Я?!

Похоже, Охлопкова понятия не имела, о чем я говорю. Тем не менее я продемонстрировала ей телефон с сообщением за ее подписью.

– Но это не мой номер, – заметила Елена Георгиевна. – Странно, кому понадобилось так глупо шутить? У вас же, насколько я помню, сегодня выходной?

Я кивнула.

– Вот и отправляйтесь отдыхать, – подытожила Охлопкова. – Мне очень жаль, что вам пришлось прибежать сюда, но, уверяю, Агния, моей вины в этом нет. Да, дурацкая ситуация…

Я была озадачена. Действительно, кому это нужно – чтобы я, как савраска, летела в больницу, когда вообще не предполагала там появляться, только для того, чтобы выяснить, что пала жертвой глупого розыгрыша?

Раз уж я все равно очутилась в больнице, то решила заскочить к Шилову, ведь он зачем-то меня разыскивал. Однако выяснилось, что на месте его нет, – впрочем, как и никого из других ортопедов: ординаторская оказалась пуста.

Что ж, как бы то ни было, я не собиралась сразу же возвращаться домой, потому что уже запланировала визит к главному ортопеду города, Георгию Анатольевичу Зубову, заседающему в Институте имени Вредена. Так уж совпало, что мой выходной пришелся на его приемный день, и я не хотела упускать возможность.

– Странно, что вы, Агния Кирилловна, интересуетесь такими вещами! – сказал Зубов, когда я в двух словах объяснила ему цель визита. – Вы ведь не ортопед, а анестезиолог, так что же заставило вас заниматься, как бы это выразиться помягче, не совсем своим делом?

– Это личное, – уклончиво ответила я. – Вы можете мне помочь?

– Ну, это смотря что вы хотите узнать, – ответил Зубов.

– Я хотела бы знать, как вы относитесь к тазобедренным эндопротезам типа «СПАН»? Вы используете их в своем институте?

– «СПАН»? – удивлено поднял брови главный ортопед. – А что, у кого-то жалобы?

– Дело не в этом, – покачала я головой. – Я спрашиваю у вас как у специалиста и человека, знакомого со всеми типами протезов, устанавливаемых в Санкт-Петербурге: каково ваше отношение к «СПАНу»?

Зубов крякнул, положил ручку, которую до этого машинально вертел пальцами, и откинулся на высокую спинку своего кожаного кресла.

– Вы обещаете не ссылаться на меня? – спросил он.

Я кивнула, недоумевая в душе, почему он задает такой вопрос.

– Тогда я скажу так: если бы вы пришли ко мне, как пациентка, то я не рекомендовал бы вам ставить «СПАН». Понимаете, сейчас вовсю развернута кампания поддержки отечественного производителя, и это неплохо: в конце концов, пора уже и родной промышленности заняться каким-нибудь полезным делом, не все же на оборонку работать! Но, как и в случае с автомобилями, простите за сравнение, эндопротезы должны выдерживать конкуренцию с зарубежными аналогами или хотя бы с уже проверенными типами отечественных.

– А «СПАН» такой конкуренции не выдерживает? – уточнила я.

– Нельзя так прямо этого утверждать. Должно пройти время – не меньше десяти-пятнадцати лет, а эта марка на рынке недавно. Тем не менее ее активно навязывают специалистам, и они порой вынуждены ставить эти протезы тем, у кого нет денег на более качественные и, соответственно, более дорогие.

– Кто навязывает?

– Ну, Агния Кирилловна, – закатил глаза Зубов, – вы же сами понимаете – такова политика…

Невольно я тоже подняла глаза к потолку, словно и впрямь надеялась увидеть там ответ на свой вопрос.

– Хорошо, – сказала я, – а что вам известно о «Новой жизни»?

– Это Демченкова фирма, что ли? – поморщился Зубов.

Меня несколько удивила такая реакция.

– Да, именно его, – подтвердила я.

– Что ж, знаю я эту «Новую жизнь». Сначала-то дела у него шли не ахти как здорово, у этого врача-недоучки! Я слышал, он практически разорился, но потом вдруг как-то быстро начал подниматься. Кстати, какой-то его родственник руководит предприятием, которое и выпускает этот «СПАН»…

– Правда? – едва не подпрыгнула я на своем стуле. – Это точно?

– Разумеется! – развел руками Зубов. – Они раньше выпускали детали для авиационной промышленности, а когда она загнулась, начали кумекать, что бы такого придумать, дабы выбраться из долговой ямы. И не нашли ничего лучше, как заняться выпуском эндопротезов. Наверное, они думали, что их сразу завалят заказами, но, оказывается, для этого нужно время, а его-то у них и не было. Видимо, наверху есть кто-то, кому выгодно продвигать «СПАН», поэтому они его и штампуют, но ортопеды все равно предпочитают другие типы. «Новая жизнь» несколько раз пыталась принимать участие в тендере на государственный заказ со своим «СПАНом», но с треском провалилась – и слава богу, я так думаю!

Всю дорогу до дома я обдумывала разговор с главным ортопедом города. Он только подтвердил то, о чем до сих пор говорили Паша и Шилов, но я выяснила и кое-что новенькое: оказывается, Леонид Петрович Демченков напрямую связан с производителем «СПАНа», который является его родственником. Также он связан и с Робертом Караевым, который посылал Гошу за протезами и платил наличными, не ведя никаких документов. Что все это может означать?

Выйдя из лифта, я едва не споткнулась о Светлану, сидящую на ступеньках около моей квартиры.

– Господи, Света, ты чего здесь?! – воскликнула я. – С мамой что-то?

Девушка посмотрела на меня большими, грустными, как у бездомной собаки, глазами, и сказала:

– Мама долго спит.

– Спит? – встревожилась я. – А как давно она спит, Света?

– С самого утра, – ответила та. – Я ходила в собес, а когда вернулась, она спала. Я пыталась ее разбудить, чтобы покормить, но не смогла. Я испугалась, тетя Агния, и пришла сюда. У вас дома никого нет, вы знаете?

– А ну-ка, Светлана, пойдем к тебе! – скомандовала я.

Войдя в квартиру Голубевых, я сразу же почувствовала этот запах. Пусть говорят, что запаха смерти не существует, – возможно, это не доказано научно, но я всегда улавливаю его ноздрями. Ни с чем не сравнимый дух. Еще несколько дней назад в квартире Голубевых пахло по-другому. Старостью, болезнью, затхлостью – но не смертью!

Галина Васильевна лежала, вытянувшись и слегка откинув голову. Ее лицо хранило спокойное выражение, словно она и в самом деле была погружена в сон. Но я-то видела, что сон этот – вечный, оставалось только как-то помягче объяснить это Светлане. Мать для бедной девушки, которая так и не вышла из детского возраста, являлась средоточием всего на свете – житейской мудрости, защиты от внешнего мира, жестокого к таким, как Светлана, домашнего тепла.

К моему удивлению, долго готовить Свету не пришлось.

– Мамочка умерла? – спросила она, нижняя губа предательски задрожала, но девушка не расплакалась.

– Да, Светик, – обнимая ее за плечи, ответила я. Для того чтобы это определить, мне не требовалось даже щупать пульс ее матери.

– Мы должны кого-то позвать? – спросила она, доверчиво глядя на меня.

– Да, нужно вызвать тру… машину, которая отвезет твою маму в больницу. Я сейчас.

Уже через полтора часа в дверь квартиры Голубевых ломились «гробовые» агенты. Я знала, что после звонка в «Скорую» они автоматически получают уведомление о том, что где-то дожидается свеженький труп, и наперегонки мчатся по адресу, полные желания услужить за не всегда скромную сумму денег. Я быстро и доходчиво объяснила им, что платить мы не собираемся, а все оформим через больницу. Разочарованные агенты удалились, Галину Васильевну увезли, я предложила Светлане переночевать у нас, догадываясь, что она напугана происшедшим и ей будет страшно оставаться одной в квартире, где недавно умерла ее мать.

– Какое несчастье! – пробормотала мама, когда, вернувшись от подруги, застала у нас Светлану. – И что ты теперь будешь делать?

– Как – что делать? – удивилась я. – Займусь похоронами.

– Да я не об этом, – махнула рукой мама. – Света ведь теперь одна, а она совсем несамостоятельная!

– Это ты зря, – возразила я. – Света прекрасно обслуживает себя. Нехорошо так говорить, но ей теперь, со смертью матери, станет легче, ведь не придется ухаживать за инвалидом целыми днями!

Вот как бывает: у тебя только улучшится настроение от приятно проведенного времени, только ты забудешь о неприятностях – хотя бы на короткий срок – и решишь, что все преодолимо, как судьба в очередной раз дает тебе по лбу, напоминая, что ничего-то, человече, в этой жизни от тебя не зависит!

На следующее утро мама отправилась со Светланой в морг, так как мне нужно было на работу, а младшая Голубева, разумеется, была абсолютно не способна «разрулить» дело с похоронами. Им предстояло оформить все документы. К счастью, хотя бы проблема с местом на кладбище перед нами не стояла. У Голубевых имелось несколько могил на Северном, и со смерти последнего родственника прошло достаточное количество лет. Это существенно облегчало задачу, ведь известно, каких денег в наше время стоит место последнего упокоения!

На работе мне было некогда думать о чем-либо, кроме своих непосредственных обязанностей: заболела одна из моих коллег, и ее операции раскидали между оставшимися. Таким образом, вместо обычных четырех-пяти у меня в графике оказалось сразу семь анестезий – правда, всего три операции были по-настоящему серьезными и проводились под общим наркозом. В подвале, где располагаются операционные, примерно часа в три я столкнулась с Шиловым.

– Почему ты не перезвонила? – сердито спросил он.

– Ой, знаешь, не до этого было! – отмахнулась я. – У меня соседка умерла, надо помочь с похоронами. Кстати, вчера я заходила, но тебя не застала.

– Ясно, – кивнул он. – Надо поговорить. Сможешь зайти сегодня после смены?

– Постараюсь, – вздохнула я, с тоской представляя себе, как поползу к нему на этаж после семи операций подряд. С другой стороны, дома меня ожидала не самая лучшая обстановка, и я, чисто из эгоистических соображений, предпочитала провести некоторое время в обществе Шилова, чем сразу же после тяжелого трудового дня окунаться в похоронные проблемы.

Закончили мы позже, чем ожидалось. Мне еще пришлось задержаться в ординаторской, чтобы заполнить журнал за себя и болеющую коллегу, поэтому, когда Охлопкова неожиданно заглянула в кабинет, там находилась только одна я.

– Идите домой, Агния Кирилловна, – сказала заведующая, озабоченно глядя на меня. – Вы плохо выглядите.

– Уже заканчиваю, – вздохнула я, указывая на журнал.

– Я разрешаю вам сделать это завтра. Кстати, вы так и не выяснили, кто прислал сообщение от моего имени?

Я отрицательно помотала головой.

– Ну, ладно, давайте-ка домой!

Разумеется, я не собиралась ей рассказывать, что до того, как отправиться домой, еще собираюсь встречаться с Шиловым.

Он уже ждал меня в своем кабинете.

– Садись, – сказал он. – Ты, кажется права в отношении фирмы «Новая жизнь».

– Что с ней не так?

– Ничего особенного я не обнаружил. Совсем наоборот, они неплохие посредники, и проблем с их протезами, кажется, до сих пор не возникало – у тех, кто действительно с ними сотрудничает. Судя по документам, наша больница и в самом деле не работает с этой фирмой, так что, похоже, генеральный тебе не соврал. Дело не в этом.

– Тогда в чем же? – удивилась я.

– В том, что я поднял документы за прошедшие три года, когда меня еще и в проекте не было в этой больнице. Здесь действительно ни разу не ставили «СПАН»! Ставили «Зиммер», «CL UNIVERSAL» Мура и Томпсона, из наших – «ИМПЛАНТ» и «Эндосервис». И только «СПАН» не использовался ни разу, а ты сказала, что секретарша в фирме проинформировала тебя о том, что нам их поставили много. Куда они, спрашивается, делись? Кроме того, я звякнул в «Новую жизнь». – Шилов не дал мне прервать его. – Дважды, но в разное время.

– И что?

– А то, что оба раза я разговаривал с девушкой, а не с мужчиной. Похоже, к твоему приходу и в самом деле готовились! Кроме того, удивителен еще такой момент: зачем генеральному директору разговаривать с обычной клиенткой? В фирме, судя по компьютерному сайту, который я, надо сказать, досконально изучил, около десятка служащих, так почему же не нашлось какого-нибудь сотрудника рангом пониже, чтобы пообщаться с тобой?

Тут я решила, что пора рассказать Олегу о том, что я успела выяснить у Юли. Затем добавила, что встречалась с главным ортопедом города, и вкратце передала Шилову суть нашей беседы.

– Да, – кивнул он, – Зубов тебе все правильно сказал. Многие фирмы-посредники борются за госзаказы. Получение госзаказа – гарантированное поступление денег на счета фирмы по меньшей мере в течение одного года, а если повезет, то и нескольких лет. Выиграть тендер на поставку дорогостоящих эндопротезов в государственные и муниципальные клиники – огромная удача. Не секрет, что чиновники частенько лоббируют интересы какой-либо компании и таким образом выигрывается тендер. Для широкого использования порой поступают не лучшие протезы, а те, которые продвигает та или иная фирма-посредник. То же самое, между прочим, происходит и с лекарственными препаратами, и с медицинским оборудованием. Так вот, если, скажем, фирма тендер не выигрывает и не получает госзаказ, ей приходится довольствоваться частными заказами, что, разумеется, в разы уменьшает прибыль. А если протез еще и непроверенный… В общем, сама понимаешь! Если бы нашелся врач, который согласился (за определенную плату) использовать эндопротезы такой фирмы в большом количестве, убеждая клиентов в том, что только эта модель отвечает высшим показателям соотношения цена-качество, то это пошло бы на пользу и ему, и компании-посреднику.

– Ну да, – кивнула я. – Врачи, например, часто работают с фармацевтическими компаниями или аптеками, продвигая на рынке услуг определенные препараты и получая свою долю прибыли. Кстати, и рецепты они предпочитают выписывать на дорогостоящие зарубежные препараты, так как их процент с продаж в этом случае выше, чем они получили бы с отечественных аналогов.

– Точно! – согласился со мной Шилов. – Строго говоря, это преступление, своего рода взятка. Хотя, если Роберт в самом деле связан с этой фирмой и выписывает «СПАН» платным пациентам, то обвинить его будет непросто, ведь в денежном плане эти протезы выгоднее, кроме того, так сказать, поддержка отечественного производителя, да и клиент имеет право выбора, в конце концов! С другой стороны, если Роберт придерживает информацию и не говорит пациентам всей правды – например, о том, что «СПАН» еще не прошел проверку временем, то он виноват. Однако в любом случае в документации почему-то вообще отсутствуют сведения об установке этих протезов! В общем, я ни черта не понимаю…

У меня было ощущение, что ответ где-то рядом. Он вертелся в голове, словно белье в барабане стиральной машины, но никак не мог оформиться в нечто определенное. Когда Шилов говорил о лоббировании интересов фармацевтических компаний, в моем мозгу словно зажглась лампочка. На мгновение мне показалось, что я все поняла, но ощущение быстро прошло, так и не вылившись в разгадку.

– Слушай, – сказала я, внезапно вновь нащупав что-то, – а какова ценовая разница «СПАНа» и, скажем, «Зиммера»? Я смотрела прейскурант в «Новой жизни», но, честно говоря, сидела как на иголках и даже не помню, какие цифры там стояли!

– Ну, точно я не скажу, ведь мы по безналу работаем, но примерно в три – три с половиной раза.

Картина начала понемногу вырисовываться, но выглядела она так неприглядно, что мне страшно было открыть рот, чтобы озвучить Шилову свои мысли. Он между тем выжидающе смотрел на меня, практически не оставляя места для маневра. Я понимала, что, если не выскажу все сейчас, потом невозможно будет объяснить, почему промолчала. Смолчать в этот момент означало поставить крест на моем желании разобраться с этим делом – ради Гоши, ради Павла, ради себя самой и, в конце концов, ради Розы Васильевой, которой помочь уже невозможно, но зато она – вернее, ее смерть – могла помочь другим людям.

– Помнишь, – решилась я наконец, – случай с «Нолтрексом» и «Ферматроном»?

– Это когда пациентке кололи синовиальную жидкость за пятьсот рублей? Павел колол?

– Ага.

– Ну и что?

– Ты еще сказал, что у нас на складе «Ферматрона» нет, зато «Нолтрекса» – завались?

– Да, но ты-то откуда об этом знаешь? Насколько я помню, я говорил с…

Тут Олег осекся, поняв, что разговаривал только с Павлом и Робертом.

– Знаю, – не желая вдаваться в подробности, сказала я. – И еще мне известно, что замена «Нолтрекса» «Ферматроном» – не случайность и даже не забота о пациентах.

– Что это значит? – не понял Олег.

– То, что Роберт намеренно заменял сравнительно дешевый препарат более дорогим, когда видел, что пациент может позволить себе заплатить.

– Ты хочешь сказать, – медленно проговорил Шилов, до которого, очевидно, стала доходить суть моих слов, – что Караев брал со склада «Нолтрекс», колол его всем пациентам подряд…

– …а «Ферматрон» впаривал тем, кто мог заплатить, – подтвердила я. – Только и они его редко получали. Откуда больные могли знать, какой именно препарат им вкалывают? В выписках тех, кто платил наличными, Роберт писал «Ферматрон».

– Но послушай, – прервал меня Шилов, – после того случая я сверил количество ампул с «Нолтрексом» на складе с количеством, которое вкололи пациентам, – недостачи не было!

– Верно, – кивнула я. – Потому что Роберт – не дурак, в чем ты наверняка уже имел возможность убедиться. Когда он видел, что количество синовиальной жидкости на складе уменьшается, он покупал дешевый «Нолтрекс» на свои деньги и пополнял запасы.

– Разница в цене – в два раза, – словно сам себе сказал Олег. – «Ферматрон», получается, существовал лишь виртуально?

– В большинстве случаев – да, – подтвердила я. – Роберт брал деньги как за «Ферматрон», а колол «Нолтрекс». Навар очевиден!

Шилов помолчал несколько минут, судя по всему, пытаясь уяснить для себя суть и цену вопроса.

– Ты полна сюрпризов, – сказал он, наконец. – Сначала поддельные результаты анализов, теперь… Но то, что ты рассказала мне сейчас, – подсудное дело!

– Доказать ничего невозможно, – покачала я головой. – Ведь, как ты сам сказал, на складе все в порядке, а искать пациентов, которым кололи «Нолтрекс», но плативших за «Ферматрон»…

– Да уж – бесполезно! – воскликнул Олег. – И в милицию с одними словами не пойдешь… Господи, я даже уволить Роберта не могу, потому что, кроме твоих слов, у меня нет никаких доказательств! Но какое все это имеет отношение к эндопротезам и «Новой жизни»?

Он подошел к самому главному, и я поняла, что обратного пути не будет. Если я сейчас выскажу свои подозрения, то дать им обратный ход уже не получится, ведь слово, как известно, не воробей!

– Представь, – собравшись с духом, начала я, – что с протезами Роберт проделывает то же самое, что с синовиальной жидкостью. Он приобретает у посредника эндопротезы «СПАН». По государственной программе определенным категориям пациентов совершенно бесплатно выписывали «Зиммер»…

– Ты хочешь сказать, что льготники получали «СПАН», а тем, кто платил, он устанавливал бесплатный «Зиммер»?!

Очевидно, Шилову мое предположение показалось просто чудовищным, и это отразилось на его лице.

– Это… это просто невозможно! – произнес он наконец.

– Почему? – поинтересовалась я. – Потому что твой мозг работает иначе, чем мозг Роберта? Уверена, что он даже не считает свои действия преступлением, можешь мне поверить! Что, собственно, плохого делал Роберт? Он блестяще проводил операцию, протезы вставали на место, как будто всегда там были. Качество «СПАНа» вполне приличное, хотя сами протезы еще не получили широкого использования. Разумеется, «Зиммер» лучше, насколько я понимаю, по ряду показателей, но, самое главное, он – дороже, так почему бы не сыграть на разнице? Пациенты уходили домой довольными – и те, кому поставили «Зиммер», и те, кому – «СПАН». В конце концов, льготники получали дорогостоящий протез бесплатно, и их вообще не должно интересовать, какую модель им устанавливают, ведь платят они не из своего кармана!

– Ты действительно считаешь, что Роберт ничего плохого не делал?! – словно не веря своим ушам, пробормотал Олег.

– Я считаю, что Роберт так думает, – ответила я. – По крайней мере, может так думать. Он и в самом деле блестящий хирург-ортопед, и к нему прямо-таки ломятся пациенты. Признай, что не было ни единой жалобы за все это время, – ты ведь поднимал документы?

Шилов только кивнул головой.

– Если бы Роза Васильева не умерла от ТЭЛА, то никто не узнал бы о «маленьком» секрете Роберта!

Глядя в ошарашенное лицо Шилова, я добавила:

– Не я придумала эту схему, Олег. Я даже не уверена в своей правоте. Но только так можно сложить все факты в единую стройную цепочку, тебе не кажется? Даже объясняется нежелание генерального директора «Новой жизни» признаться в том, что он имеет дело с Робертом, – он просто не хочет подставлять человека, который обеспечивает ему хороший уровень продаж! А если еще вспомнить слова Зубова о том, что у Демченкова какой-то родственник возглавляет предприятие по производству этого самого «СПАНа»…

– Ты права в том, – глухо произнес Олег, – что пока жалоб от пациентов не поступало. Тем не менее срок службы отечественных протезов даже не приблизился к сроку службы большинства зарубежных, не говоря уже о «Зиммере». Через пять-семь лет могут начаться проблемы, и тогда протез придется менять…

– Совершенно верно, – согласилась я. – Но разве пациент обратится к другому врачу, если Роберт в свое время прекрасно провел операцию? Да, пациент рассчитывал не на семь, а, скажем, на пятнадцать-двадцать лет безупречной работы протеза, но Роберт, когда хочет, может объяснить и оправдать все, что угодно! Больной каждые полгода ложится в нашу больницу, видит Роберта, верит ему, так почему же он должен подвергать сомнению его слова? Шансов, что другой врач узнает о несоответствии записей в бумагах пациента реально установленному типу протеза, ничтожно мало!

– Это точно, – кивнул Олег, уже немного пришедший в себя после моего заявления. – Даже в случае, если с протезом происходит неприятность и он ломается, а пациент попадает в больницу по «Скорой», ни один хирург не возьмется за повторную операцию, зная, что первая была сделана в другой больнице. Как правило, больному окажут первую помощь, но даже извлекать эндопротез не станут, а направят его к тому врачу, который его устанавливал, – просто во избежание недоразумений и неприятностей, ведь никто не хочет брать на себя ответственность, если что-то вдруг пойдет не так!

– Вот видишь! – воскликнула я. – Теперь понимаешь, насколько безопасна была эта схема, пока не умерла Васильева? Роберт отправлял Гошу за протезами, а сам предпочитал не светиться: это очень удобно, ведь никто, кроме директора «Новой жизни», его закадычного приятеля, никогда не видел Роберта! Нежелание Роберта отпускать Гошу в самостоятельное плавание вполне понятно: он считал, что хорошо делится с ним, а брать в долю кого-то еще страшно – вдруг он окажется не таким покладистым, как Гоша? Хотя, думаю, Роберт уже подыскал замену – так, на всякий случай…

– Павла?

Я кивнула.

– Вряд ли Паша согласился бы, но ведь Роберт не просто так его приваживал и учил своим «штучкам»! К счастью, парень оказался более порядочным, чем считал Роберт.

Олег бросил на меня уничтожающий взгляд, однако я не собиралась оправдываться. Что ж, даже и к лучшему, если Шилов считает нас любовниками: по крайней мере, я не выгляжу покинутой женщиной, что было бы просто неприемлемо для моего самолюбия.

– В общем, когда Гоша засобирался уходить на волне, поднятой из-за смерти Васильевой… – продолжала я, но Олег опять не дал мне закончить.

– Он стал угрозой, – высказал он мою мысль. – За те деньги, которые были вовлечены в схему с эндопротезами, можно и убить! Думаешь, Роберт на такое способен?

Я не знала, что ответить. Зная, как жаден Роберт до денег, я не могла поклясться, что он остановится перед чем-то, чтобы уберечь свое материальное положение. Более того, речь шла не только о деньгах, но и о его репутации как хирурга, над созданием которой он так долго трудился, о его месте в больнице, об уважении коллег и начальства… Мог ли Роберт убить за все это?

– В любом случае, – проговорил Олег, проводя пятерней по волосам, – мы не сможем ничего доказать! Как узнать, сколько «СПАНов» поставил Роберт вместо «Зиммеров»? Даже если предположить, что мы поднимем истории болезни всех его пациентов и высчитаем льготников…

– Рентген? – предположила я. – Надо предложить им сделать снимки…

– И тогда – ничего! – покачал головой Олег. – Снимок покажет только, что вместо собственного сустава стоит протез – и все. Производителя протеза невозможно определить при помощи рентгена. Более того, все это – лишь наши предположения, и я в любом случае сомневаюсь, что убедил бы хотя бы нескольких пациентов Караева даже сделать снимок!

– Тогда как узнать правду?

– Как? Да вытащить протезы, разумеется! – горько усмехнулся Олег. – Думаешь, мы отыщем хотя бы одного желающего? Вот если бы мы смогли…

– Смогли – что?

– Найти те протезы, которые Роберт не успел еще установить.

– Думаешь, он их не все пустил в дело?

– Да брось! Он же не мог знать, что Роза Васильева умрет! А секретарша из «Новой жизни» утверждает, что Гоша сразу забирал по много «СПАНов», значит, что-то же должно было остаться? Где Роберт мог их хранить?

– Вряд ли у себя дома, – покачала я головой. – У него там антикварная мебель, он так над ней трясется…

– А ты хорошо знаешь его квартиру, – криво усмехнулся Шилов.

Я поняла, что каждое мое слово отдаляет меня от Олега все больше и больше.

* * *

Следующим утром я собиралась на работу. Мама возилась со стиральной машиной и потому не слышала звонка, а Дэн уже усвистал в школу. Открыв дверь, я увидела на пороге мужчину средних лет в пуховике и сдвинутой на затылок клетчатой кепке.

– Капитан Родин, следственный отдел прокуратуры, – представился мужчина.

– Следственный отдел? – удивилась я. – Вы кого-то разыскиваете? Преступника?

Нежданный гость внимательно смотрел на меня, словно пытаясь составить общее представление о моей личности и склонности ее к противоправным действиям.

– На самом деле, – произнес он наконец, – я здесь, чтобы побеседовать с вами, Агния Кирилловна. Ведь вы – Агния Кирилловна Смольская, я прав?

Я кивнула.

– Могу я войти?

Я отступила от двери, и следователь вошел в прихожую. Он интеллигентно снял обувь и не отказался от Славкиных тапок.

Мы прошли в гостиную.

– Только, если можно, побыстрее: у меня сегодня четыре операции…

– Я все понимаю, – кивнул капитан. – Думаю, это не займет много времени. Меня интересуют обстоятельства смерти вашей соседки, Галины Васильевны Голубевой.

– Боюсь, я ничем не смогу вам помочь, – покачала я головой. – Дело в том, что я отсутствовала в тот момент, когда она умерла, и узнала обо всем только от ее дочери, которая встретила меня на лестничной площадке. Мы вместе вошли в квартиру…

– Да-да, это мне уже известно, – прервал меня следователь. – Расскажите мне то, чего я не знаю.

– То есть?

– Где вы были в то время, когда умерла Голубева?

Его взгляд мгновенно утратил дружелюбное выражение и стал жестким, колючим, словно Родин решил пробуравить меня насквозь и выудить информацию из самых недр моего существа.

– Я? Вы что – меня подозреваете в чем-то?

– Ответьте, пожалуйста, на мой вопрос! – требовательно сказал следователь. – Где вы находились между одиннадцатью часами утра и тремя часами дня?

– Я… Я была…

Я сама не понимала, почему вдруг стала заикаться, когда мне совершенно нечего было скрывать. Очевидно, это реакция на давление со стороны следователя, при котором каждый, наверное, начинает чувствовать себя виновным.

– Я зашла в больницу, – сказала я.

– Во сколько?

– Точно не знаю… Где-то около одиннадцати.

– Зачем? – поинтересовался Родин. – Ведь у вас, насколько я знаю, вчера был выходной?

– Да, но я получила сообщение…

– От кого?

– От заведующей моим отделением. Она просила прийти – срочно.

– Какая-то проблема?

– Нет, как выяснилось.

– Что это значит?

– Кто-то, очевидно, решил пошутить. Заведующая сказала, что ничего мне не посылала.

– Фамилия этой женщины? – потребовал следователь, раскрывая блокнот.

Я назвала.

– Мы это проверим. У вас сохранилось сообщение?

– Я его стерла, чтобы не мешало: видите ли, мы в больнице общаемся таким образом, потому что застать анестезиолога на отделении практически невозможно, а он может понадобиться…

– Понятно, – снова перебил меня Родин. – Куда вы отправились потом?

– В институт Вредена.

– Зачем?

– Поговорить с… одним врачом.

– Он сможет это подтвердить?

– Думаю, да.

Родин записал данные Зубова.

– Сколько времени это все заняло?

– Значит, так, – попробовала сосредоточиться я, – от больницы до института на маршрутке – минут двадцать – двадцать пять, примерно полчаса там…

– А потом вы поехали сразу домой?

– Нет, пришлось сделать покупки.

– Это подтвердить никто не сможет?

– Нет, я была одна, – упавшим голосом ответила я. – А что вообще случилось? Почему вы меня допрашиваете, могу я узнать?

– Можете, – кивнул Родин. – Вскрытие Голубевой показало, что она умерла от передозировки препарата, который вы ей кололи… Лабеталола, – уточнил он, заглянув в свой блокнот. – Вследствие передозировки наступила… – он снова сверился с записями, – ишемия мозга и смерть.

– Что-о? – не поверила я. – Но этот препарат назначил врач из ее поликлиники… И вчера утром я даже не заходила к Голубевым! – воскликнула я, чувствуя, что меня пытаются загнать в угол, из которого не будет выхода. – Светлана может это подтвердить!

– Она ничего не может подтвердить, потому что ходила в собес получать гуманитарную помощь. Светлана Голубева отсутствовала в течение полутора часов, и именно в это время была убита ее мать. Кстати, никакой помощи она не получила, потому что в собесе как раз вчера оказался санитарный день, а женщина, звонившая накануне по телефону, сказала, что получить подарки можно только в тот день, – странно, правда?

Я едва расслышала его последние слова, пробормотав:

– Убита?! Вы утверждаете, что Голубеву убили?!

– Ну, сама она, будучи практически полностью парализованной, не могла себя убить, верно? – усмехнулся следователь. – Значит, ей помогли. Разве у вас не хранятся ключи от ее квартиры? Соседи говорят, что Голубева пару лет назад передала вам дубликат, поскольку ее дочь частенько забывала ключи дома, когда куда-то уходила, а мать, естественно, открыть ей не могла.

Я вдруг почувствовала, что начинаю задыхаться. В этот момент в комнату вошла мама.

– Агния, что происходит? Кто… Вася? – вдруг проговорила она, сложив руки лодочкой и склонив голову набок. – Вася Родин?

– Анна… Романовна? – словно не веря своим глазам, пробормотал следователь и вскочил с места как ошпаренный.

– Вася, какими судьбами?! Ты совсем не изменился, только пополнел немного, зато не полысел!

– Агния – ваша дочь? – ошарашенно спросил следователь.

– Ну да, – подтвердила мама. – А что случилось?

– Откуда ты его знаешь, мам? – спросила я. – Это следователь из прокуратуры!

– Из прокуратуры? Да он в моей школе учился, доча, это же Вася… А при чем тут прокуратура?

– Я… э… думал – просто однофамилица… – начал заикаться следователь. – В общем, я лучше пойду, а? – он с надеждой переводил взгляд с меня на маму и обратно. – Очень рад был вас увидеть, Анна Романовна!

И он рванул к двери.

– Куда же ты, Вася? – удивилась мама. – Может, чаю?

– Не могу, Анна Романовна, я на службе. В другой раз.

И, схватив свою кепку и куртку с вешалки, даже не потрудившись одеться, следователь вылетел на лестничную площадку.

– Надо же, Вася Родин – и в прокуратуре! – всплеснула руками мама, глядя ему вслед. – Отъявленным хулиганом был в школе. Классная руководительница на него постоянно жаловалась, и ко мне на ковер приводили не раз… Стал-таки человеком, а? Кто бы мог подумать! Кстати, а что ему надо было?

Думаю, мне повезло, что мама когда-то являлась директором школы, в которой волею случая учился этот Родин, иначе он бы из меня котлету сделал, и на работу я бы уж точно в тот день опоздала!

Как я в тот день отработала – просто не знаю: мне постоянно казалось, что за моей спиной находится следователь Родин со своим блокнотом, куда тщательно заносит каждый мой шаг. Вечером, вернувшись домой, я застала у нас в гостиной Светлану в слезах. Дэн и мама отпаивали ее горячим чаем и пытались успокоить.

– Что здесь происходит? – задала я вопрос.

– Представляешь, – возмущенно начал сын, – эти гады звонят Светке и угрожают отправить ее в дурдом!

– Кто звонит? – не поняла я.

– Да родственнички Галины Васильевны! – объяснила мама. – Они, конечно же, не представляются, но Света говорит, что сегодня было уже пять или шесть подобных звонков.

– А еще они говорят, что тетю Агнию за какую-то решетку посадят! – громко всхлипнув, добавила Света.

– Вот уж глупости! – воскликнула мама и с беспокойством посмотрела на меня. Маме ведь я рассказала, зачем приходил ее бывший ученик, – не могла не рассказать, ведь она практически стала свидетелем нашего разговора, – но вот Дэн не был в курсе. Я поняла, что сейчас должна поделиться информацией со Светой и сыном, правда, не была уверена, как воспримет ее дочь Галины Васильевны, и вообще поймет ли бедная женщина, что имеется в виду.

– В общем, так, ребята, – сказала я, стараясь придать своему голосу твердость и уверенность. – Ко мне сегодня приходил следователь из прокуратуры.

– Следователь? – удивился Дэн. – Это еще зачем?

– Меня подозревают в убийстве Галины Васильевны.

– Что-о-о? – воскликнул Дэн.

– Ма-а-мы? – воскликнула Светлана.

– Да, – кивнула я. – В крови Галины Васильевны обнаружили избыток лекарства, которое я колола ей по назначению врача из поликлиники. Я в тот день не работала, и потому у меня отсутствует алиби на те несколько часов, на которые пришлась ее смерть. Кроме того, у меня ключи от их со Светой квартиры…

– И на этом основании тебя обвиняют? – не поверил Дэн. – Я, конечно, не специалист, но, по-моему, для того чтобы убить человека, по меньшей мере необходим мотив…

– Ой, тетя Агния! – вдруг тихо взвизгнула Светлана, прикрыв рот рукой. – Кажется, я что-то плохое сделала!

– Что, Света? – спросила я.

– Да сказала этому дядьке, что деньги пропали, но я не хотела, честное слово: он попросил меня проверить, не пропало ли чего, и я полезла в шкаф, где мама хранила те деньги – ну, «похоронные»… Пропали те тыщи, в общем, а потом еще шкатулка…

– Что – шкатулка? Тоже пропала?

– Нет, не пропала, но колечка маминого там больше нет. Может, оно куда-то закатилось? Но я всю комнату обыскала…

– Боже мой! – схватилась за голову моя мама. – Да вы представляете, что теперь будет?! Агния, они же тебя еще в краже денег и драгоценностей обвинят!

Да, дело дрянь, подумала я.

– Тетя Агния, – произнесла вдруг Света, глядя на меня собачьими глазами, – а за какую решетку вас посадят?

– Замолчи! – зло бросил Дэн, вскакивая с места и принимаясь ходить взад-вперед по комнате. – Никуда ее не посадят!

– А те люди по телефону сказали…

– Да черт с ними, с этими людьми! Ты что, не понимаешь, что им квартира твоя нужна?! – взорвался сын. – Они хотят тебя на улицу выбросить или в психушку сдать, а сами квартиру продадут и денежки поделят!

– Прекрати! – прикрикнула я на Дэна. – Не смей говорить ей такие вещи!

Сын пристыженно покраснел и снова сел.

– Это очень плохо, тетя Агния, да? – еле слышно спросила Светлана. – Что я все тому дядьке рассказала?

– Нет, милая, ничего страшного, – успокоила ее я. – Раз он все равно уже знал, то ты ни в чем не виновата.

– Значит, вас не посадит за решетку? – уточнила она.

– Надеюсь, что нет.

– Это хорошо! – вздохнула с облегчением Светлана.

Ее лицо снова приобрело безмятежное выражение, слезы практически высохли – она вела себя, как большинство маленьких детей, которые не умеют долго огорчаться и расстраиваться.

* * *

Я сразу поняла, что что-то не так, – как только вошла в отделение. Две медсестры как-то странно переглянулись при виде меня, и одна начала шептать другой на ухо. Когда я с ними поравнялась, девчонки мило улыбнулись и замолчали, словно не желая говорить в моем присутствии.

Идя по коридору, я увидела, как из кабинета Охлопковой вышел Шилов – уже второй раз я видела его здесь: впервые он пришел сюда из-за смерти Розы Васильевой. Олег встретился со мной глазами, но не поздоровался, не улыбнулся. Его лицо было похоже на каменную маску, а глаза – словно налиты кровью. Я еще долго смотрела в его удаляющуюся спину, не понимая, чем, собственно, могла заслужить подобное? Но Елена Георгиевна не позволила мне мучиться догадками: выйдя из кабинета и увидев меня, она сказала:

– Агния! Очень хорошо, что вы тут, – зайдите ко мне на минутку.

Я вошла в кабинет. Охлопкова, вопреки обыкновению, пропустила меня вперед и закрыла за нами дверь на ключ.

– Чтобы никто не помешал, – пояснила она.

Сев напротив меня на свой «начальственный» вращающийся стул с высокой спинкой, заведующая немного помолчала, словно собираясь с мыслями, и сказала:

– Агния, я должна сообщить вам неприятную информацию, только вы, пожалуйста, постарайтесь воспринять все спокойно, без лишних нервов, ладно?

Я кивнула.

– Дело в том, что сегодня меня вызывал главный. Он требует, чтобы я отстранила вас от работы.

– Но почему?! – воскликнула я. – Что произошло?

– Дело в той женщине, вашей соседке, – пояснила Охлопкова. – Приходил следователь, опрашивал тут всех, и меня в том числе. Разумеется, я подтвердила ваш рассказ о сообщении, посланном от моего имени, однако…

– Он что, думает, я сама себе послала сообщение?!

– По-моему, – вздохнула Елена Георгиевна, – он вообще считает, что никакого сообщения не было!

– Но тогда зачем мне было прибегать к вам в свой выходной день?

– Мне показалось, этот следователь полагает, что вы пытались создать себе алиби на время убийства.

– Что-о?

– Да. Вы убили ее, потому прибежали сюда, постарались, чтобы вас увидели… В общем, я только высказываю свое мнение, а вы уж сами делайте выводы, Агния!

Я заметила, что за все время разговора Охлопкова ни разу не использовала мое отчество. Это говорило о том, что она, похоже, и в самом деле мне доверяет и хотела бы помочь.

– Я, конечно же, охарактеризовала вас с самой лучшей стороны, – продолжала заведующая отделением. Увидев мою попытку открыть рот для выражения благодарности, тут же добавила: – Поверьте, я вовсе не грешила против истины: вы – ценный работник и, как я уже говорила, хороший человек, поэтому я сочла своим долгом сказать об этом следователю. Однако, Агния, на вашем месте я подыскала бы себе алиби получше, потому что ваше пребывание в больнице в свой выходной день, кажется, вызвало у этого человека слишком много подозрений. Если бы вы смогли узнать, кто прислал вам сообщение…

– Я и сама жалею, что стерла его! – вздохнула я.

– Ну, ничего не попишешь. Вероятно, это не было безобидной шуткой, как мы посчитали вначале. Похоже, кто-то хотел, чтобы вы находились в больнице! В любом случае мне придется выполнить требование главного и отстранить вас, Агния Кирилловна, до окончания расследования. Идите домой, отдохните, соберитесь с мыслями – может, что-нибудь придумаете?

Выйдя от Охлопковой, я медленно побрела к выходу. Впервые в жизни больница не казалась мне домом – местом, где я знала всех и вся и всегда чувствовала себя в своей тарелке! Мне казалось, что люди смотрят мне вслед и говорят про себя: «Вот идет убийца старушки-инвалида!»

Дома никого не оказалось – даже Куси. Судя по всему, Дэн отправился куда-то с приятелями и решил прихватить с собой собаку – значит, они скорее всего пошли в парк, а это как минимум часа на три.

Я не знала, куда себя девать, слонялась по квартире, пытаясь найти себе применение. Надо же, я всегда мечтала о том, чтобы не надо было бежать на работу, а можно было бы расслабиться, посидеть у телика с чашкой чая или кофе и посмотреть интересные фильмы, которые мне не удается посмотреть из-за бешеного графика! Теперь я получила такую возможность, но повод был слишком неудачным, чтобы я могла расценить это как подарок судьбы. Честно говоря, я предпочла бы сейчас стоять у операционного стола, заниматься тем, что я умею – и, между прочим, люблю – делать.

Так что никакого удовольствия от пребывания дома в неурочный час я не получала. Звонок в дверь отвлек меня от невеселых размышлений, но я не была готова увидеть на пороге Шилова.

– Ты одна? – сухо поинтересовался Олег.

– Нет, – покачала я головой, стараясь справиться с внезапно охватившим меня волнением, – черт подери, этот человек всегда так на меня действует! – Но все любовники сидят по шкафам, так что нам никто не помешает.

Шилов никак не среагировал на мою горькую шутку и прошел в комнату, скинув на ходу пальто и ботинки.

– Не ждала тебя, признаться, – сказала я, входя за ним и прикрывая дверь – просто на всякий случай, если, например, придет кто-то из домашних. – Утром ты был не слишком любезен…

– Так я еще и любезничать с тобой должен?! – рявкнул Олег, и я даже вздрогнула от неожиданности, потому что никогда не видела его в таком гневе.

– А что, собственно говоря, происходит? Почему ты считаешь возможным…

– Потому что ты врала мне все время!

– Я?!

– Ты пела мне про Караева, а сама что делала?

– А что я делала?

– И у тебя еще хватает наглости спрашивать?! Ты брала деньги с людей, ты заставляла их платить за то, что должна делать за зарплату! Ты думала, что имеешь на это право только потому, что твой бывший оставил тебе долги и нужно как-то выкручиваться? Это не оправдание, знаешь ли!

– Кто тебе сказал про деньги?! – опешила я. – И про долг?

– Значит, это правда?

– Это Роберт! – догадалась я. – Роберт тебе рассказал?

– Какая разница – кто? Важен сам факт: ты вымогала у больных деньги!

– Ничего я не вымогала! – пробовала защищаться я, но чувствовала, что мне вряд ли удастся оправдаться перед взбешенным Олегом. – Я только…

– Не смей! – прервал он меня взмахом руки. Честно говоря, мне даже показалось, что он собирался меня ударить, но в последний момент опомнился и сдержался. – Ты ничем не лучше Караева, только он действует масштабнее, а ты – так, по мелочи. Наверное, вы стоите друг друга, иначе не продержались бы вместе так долго! Боже, кому я поверил? Женщине, которая ложится подо все, что движется и носит белый халат! Возраст, должность значения не имеют? Это что, фетиш у тебя такой – мужики в белом?

Звук пощечины прозвучал так же неожиданно для меня, как и для Шилова, но я быстрее взяла себя в руки. На его щеке расплывалось красное пятно, оставленное моей пятерней.

– Значит, так, – заговорила я дрожащим от злости и обиды голосом, – ты в моем доме, черт возьми, и я не собираюсь стоять тут и выслушивать оскорбления! Да еще от тебя, от человека, который прячет свои секреты глубоко под землей!

– Что?!

– Вспомни Ингу Савостьянову! – окончательно слетев с катушек, заорала я – вот уж не думала, что это имя настолько крепко впечаталось в мой мозг и сейчас всплыло с такой легкостью. Я старалась забыть свой разговор с Караевым, когда он посоветовал мне напомнить Олегу о том, что случилось несколько лет назад с этой Ингой и, судя по всему, легло пятном на его репутацию. Ведь Шилову пришлось оставить успешную практику и уехать из Москвы, а такое не происходит по пустякам!

Олег отпрянул от меня, словно увидел змею, которая изготовилась ужалить его.

– Так вот, значит, в чем дело… – пробормотал он, глядя на меня так, словно только сейчас впервые увидел. – Мадам проводила частное расследование – это ведь именно то, что она умеет делать так хорошо!

– Ничего я не проводила… – начала я, но Олег снова не дал мне закончить.

– Ты никогда не говоришь все до конца, – тихо сказал он. – У тебя все время какие-то секреты. Ты никогда не спрашиваешь прямо, но один бог знает, где ты черпаешь информацию! Насколько я понимаю, ты даже не представляешь, что именно связано с этим именем, просто слышала что-то, отголоски – и больше ни черта ты не знаешь! Хочешь знать, помню ли я Ингу? О да, как я могу забыть, ведь она разрушила все, что я имел! Вся моя жизнь полетела псу под хвост, и я ничего не мог поделать – просто так сложилось, и пришлось смириться. Я думал, что навсегда избавился от этого, но нет – человек, от которого я меньше всего мог бы ожидать осуждения, снова напоминает мне обо всем! Хочешь знать про Ингу? Изволь. Ей было семнадцать, и она была дочерью члена комитета Госдумы – к несчастью, личного друга моего отца. Он-то и попросил меня заняться девочкой, потому что в результате неудачно проведенной операции после перелома колена со смещением нога стала укорачиваться, и Инга начала хромать. Другие врачи давали неутешительный прогноз: в ближайшем будущем ее может ожидать полная дистрофия конечности, если не предпринять срочных мер по исправлению врачебных ошибок, допущенных при операции. Девушка она красивая, и происходящее повергло ее в глубокую депрессию. Отец решил, что я, как специалист в этой области, могу хотя бы попытаться помочь. Я согласился, потому что это было важно для отца, но никак не мог предположить, в какие последствия все это выльется! Потребовалось несколько операционных вмешательств, но мне все-таки удалось исправить ситуацию. Через полгода Инга была в полном порядке. За прошедшее время мы довольно часто виделись, ведь я был не только оперирующим, но и лечащим врачом. Она вдруг возомнила, что влюблена в меня, – до такой степени, что начала преследовать везде – на работе, дома, встречала меня у больницы и норовила проводить, искала со мной встреч во всех местах, где я бывал, – вплоть до деловых ужинов в ресторане! Потом выяснилось, что папаша Инги «забыл» сообщить мне одну важную деталь, касающуюся ее здоровья: в четырнадцать лет ей поставили диагноз «параноидальная шизофрения». Когда девчонка принимала таблетки, все шло нормально, но едва она заканчивала их принимать – начиналось по новой! Инге казалось, что от таблеток она становится вялой и менее привлекательной, поэтому, когда она находила объект для обожания, то он вынужден был на себе испытать всю мощь ее страсти! Как выяснилось впоследствии, я оказался не единственным «счастливчиком»: до этого Инга влюбилась в одноклассника, и эта неожиданная «радость» закончилась для него госпитализацией с четырьмя ножевыми ранениями. После этого ее и отправили в психушку, где поставили диагноз и посадили на лекарства. Потом «повезло» учителю физкультуры – правда, слава богу, обошлось без жертв, потому что мужик оказался сильным и скрутил девчонку в один момент. Обо всем этом я узнал только после того, как произошло непоправимое.

Как ты понимаешь, я всячески избегал встреч с девчонкой, но она не успокаивалась. Инга каким-то образом разыскала Марину, с которой мы к тому времени уже расстались, и начала забрасывать ее письмами с угрозами, потому что считала ее единственным препятствиям для наших «отношений»! Наконец я поговорил с Савостьяновым и потребовал, чтобы он положил конец выходкам своей дочери. Наверное, он попытался бы что-то сделать, но не успел, потому что однажды утром Инга ворвалась в аудиторию, где проходило совещание, и сразу же бросилась через все помещение к окну. Дело было в мае, стояла жара, и все окна были распахнуты настежь. Она вспрыгнула на подоконник, прежде чем кто-то успел среагировать, и, крикнув что-то о моей черствости и о том, что беременна, соскочила вниз. Мы находились на девятом этаже!

– Она действительно… была беременна? – спросила я, потрясенная рассказом Олега.

– Ты что, совсем меня не слушала?! – заорал он. – Разумеется, нет – я к ней ни разу не прикоснулся, и потом это стало известно, но история получила невероятный резонанс. Журналисты расстарались, я превратился в монстра, совратившего девочку и бросившего ее с ребенком. Потом, по мере всплывания фактов, чудовище сделали из Инги, и снова заработало сарафанное радио! Отец очень сожалел о том, что вообще обратился ко мне с просьбой помочь Савостьяновым. Его беспокоила шумиха в прессе, но больше всего он боялся, что Савостьянов использует свои связи, чтобы что-то сделать со мной. Он, наверное, понимал, что я ни в чем не виноват, но Инга все же была его дочерью, притом единственной, а я оказался виновником ее гибели, пусть ничего от меня и не зависело! В общем, мне было предложено уехать из Москвы, и я даже не собирался спорить, потому что уже так устал, что сам счел отъезд меньшим из зол. Не знаю, в каком виде тебе преподнесли эту историю, но все было именно так, как рассказываю я, а ты… Теперь я начинаю думать, что Караев, возможно, не так уж и виноват, а если да, не ты ли подкидывала ему идеи? Ты здорово умеешь манипулировать людьми, Агния, и поэтому ты, возможно, гораздо опаснее Роберта! Тебе верят, потому что разве можно усомниться в словах женщины с таким лицом? Может, все, о чем говорил следователь, – тоже правда? Может, ты действительно убила ту старушку, чтобы завладеть квартирой? Ведь ты в отчаянном положении, постоянно нуждаешься в деньгах! Как только у Роберта начались неприятности, ты поняла, что источник твоего побочного дохода иссяк, надо искать другие способы добывания средств, – и нашла выход, да?

Не знаю, что владело мной в тот момент, когда Олег стоял, осыпая меня оскорблениями и несправедливыми упреками, но я не могла пошевелиться и молча слушала все, что вылетало из его рта. Такого ужаса и унижения я, наверное, не испытывала за всю свою жизнь, но единственное, о чем я могла думать в тот момент, так это о том, что опять ошиблась в отношении Шилова, поверив Роберту. И – самое невероятное! – чувствовала огромное облегчение, оттого что узнала правду, и что она, вопреки моим ожиданиям, оказалась вовсе не такой, какой пытался ее представить Роберт.

Внезапно Олег замолчал. Его взгляд в одно мгновение угас и стал безжизненным, словно он понял всю тщетность своих слов, как будто объект его гнева и злости не стоил того, чтобы метать перед ним бисер. Он отступил к двери, а потом, резко развернувшись, распахнул дверь и вышел на лестничную площадку. Он захлопнул за собой дверь с таким шумом, что с вешалки упала моя шуба.

Я была оглушена, раздавлена, уничтожена. Взглянув в зеркало, я обнаружила там совершенно незнакомую женщину с огромными, налитыми чернотой глазами, в которых ничего нельзя было прочесть. Эта женщина словно заглянула в бездну черной дыры, да так и не смогла переварить то, что увидела там. Я уже привыкла к мысли, что между мной и Олегом все закончилось, даже, пожалуй, смирилась с этим, но понимание, что он ненавидит и – самое ужасное – презирает меня, считая ровней Роберту, причиняло почти физическую боль.

Если бы не мысль о маме и Дэне, я, наверное, решила бы, что жить больше незачем, но они существовали в моей жизни и были важнее, чем Роберт, Инга, Марина, Славкин долг, смерти Розы Васильевой и Голубевой – и важнее, чем Олег. Поэтому я не стала топиться в ванной, вешаться или вскрывать себе вены.

В ванную я все-таки пошла – чтобы умыться как следует, с мылом, до боли растирая щеки и лоб, пока они не стали красными, как мясо вареного рака. А потом легла в постель и зарылась в одеяло, пытаясь прогнать все мысли. У меня в голове крутились слова, когда-то услышанные то ли по телевизору, то ли по радио, хотя, вполне возможно, прочитанные в какой-нибудь книге: «Бог дает человеку лишь столько, сколько тот может вынести, и никогда не требует большего». Должна ли эта мысль меня успокоить?

…Когда я проснулась – а это, судя по потемневшему окну, было уже вечером, – в ноздри проник запах чего-то вкусного. В комнату несмело заглянул Дэн и, увидев, что я не сплю, вошел.

– Бабушка испекла «Наполеон»! – объявил он преувеличенно радостным голосом. – Пошли, что ли, ударим по нему всей батареей?

Я не хотела расстраивать сына и обижать маму, ведь они волновались за меня и переживали, как, наверное, никто на свете. Поэтому я встала, снова умылась, причесалась, заплела волосы в косу и отправилась на кухню.

– Надо Светлану позвать, что ли? – пробормотала я.

– А я уже ей позвонил! – тут же отозвался Дэн. – Она идет.

Мы вчетвером пили чай с маминым «Наполеоном», когда раздался телефонный звонок. Дэн рванулся в коридор, где стоял ближайший аппарат. Некоторое время он отсутствовал, и я, как ни старалась прислушиваться к звукам, доносящимся из коридора, не слышала ничего, кроме отдельных слов, скорее даже междометий, издаваемых моим сыном.

Наконец Дэн вернулся. Лицо у него было озадаченное.

– Представляете, это Денис звонил – ну, который выставку устраивал, помните?

Как же, забудешь такое!

– Так вот, – медленно продолжал Дэн, – он продал одну из моих картин. Я, правда, ее продавать не хотел, но клиент очень настаивает, и Денис решил мне позвонить, чтобы поинтересоваться, не передумаю ли я…

– Что за картина? – спросила я.

– «Зимнее солнце».

Это была та самая картина, для которой я позировала Дэну!

– Он предлагает девяносто тысяч!!! – выпалил сын, едва не свалившись с табурета от возбуждения. – Вы можете себе такое представить?

– Нет! – одновременно среагировали мы с мамой.

– Конечно, продавай! – добавила она. – Нам не поимешают деньги, а картина… Что ж, пусть она кого-то радует, раз он не пожалел такую сумму!

– Так мне сказать ему? – спросил сын, переводя взгляд с меня на бабушку. – Правда, сказать?

– Да, – согласилась я. – В конце концов, это твоя картина, малыш.

– Да я таких еще штук сто нарисую – если ты, ма, мне опять попозируешь!

В тот момент я подумала, что поток несчастий, обрушившийся на меня, наконец иссяк. Как же я ошибалась!

* * *

В день похорон Галины Васильевны ярко светило солнце. Мы ожидаем, что в такие дни будет дождливо – ну, в крайнем случае, пасмурно, – однако погода не зависит от нашего настроения. Поэтому мне пришлось даже нацепить солнцезащитные очки, которые я вообще-то носить не люблю, но мои глаза просто плохо переносят яркий солнечный свет, особенно когда вокруг лежит снег.

Родственники Голубевой тоже притащились. На этот раз их было уже не двое: десять или двенадцать человек – очевидно, Антонина приволокла все свое семейство, включая малолетних внуков! Они стояли отдельно, словно приготовившись к нападению, но еще не решив, какой стратегии следовать и как двигаться – колонной или «свиньей».

В стороне от них я заметила пожилого мужчину, чье лицо показалось мне смутно знакомым. Через несколько минут я вспомнила, что как-то раз столкнулась с ним в дверях у Голубевых. Я тогда еще подумала, что это еще один родственник, претендующий на свою долю в наследстве. Интересно, почему он не вместе с ними?

Когда гроб опускали в могилу, Антонина вдруг заголосила дурным голосом. Ей, я уверена, позавидовала бы любая профессиональная плакальщица – такая сила в легких и такой артистизм исполнения!

Гроб начали забрасывать мерзлой землей, и тут, подняв глаза, я заметила среди людей на другой стороне могилы Родина – того самого следователя из прокуратуры, который убежал из нашего дома, как только выяснил, что я являюсь дочерью своей матери. Рядом с ним стояли двое немолодых милиционеров. Когда они успели материализоваться – ума не приложу, ведь они выглядели весьма заметно в своей униформе!

Народ стал постепенно расходиться, но племянница Галины Васильевны и ее здоровенный сынок явно не торопились. Родин подошел ко мне, оставив своих людей позади. Мама тут же подскочила, словно надеясь защитить меня от любой угрозы, исходящей от ее бывшего ученика.

– Агния Кирилловна, – обратился ко мне Родин, – вам придется проехать со мной.

– Что это значит? – спросила мама. – Почему?

– Анна Романовна, пожалуйста! – умоляюще сложил руки следователь. – Вашей дочери ничто не угрожает, но дело того требует!

– Я что, арестована? – поинтересовалась я спокойно, хотя внутри у меня все сжалось от страха.

– Ни в коем случае! – возразил Родин. – Всего лишь задержаны – на сорок восемь часов.

– Вася! – воскликнула мама, и я поняла, что есть кто-то, кому в этот момент еще хуже, чем мне.

– Мама? – подошел Дэн, до этого успокаивавший Светлану. – Что случилось?

– Ничего, сынок, – ответила я бодро. – Мне придется поехать со следователем…

– Как – поехать? – переспросил Дэн. – Прямо сейчас?!

– Но у нее же ничего с собой нет! – пробормотала беспомощно мама. – Двое суток… Ни зубной щетки, ни полотенца…

– Вы можете привезти все это попозже, – сказал Родин. Я видела, что он чувствует себя ужасно, но должен был делать то, что полагается, невзирая на лица. – Ничего страшного не случится, Анна Романовна, – я за всем прослежу, обещаю!

Последним, что я увидела перед тем, как сесть в машину вместе с Родиным, были гаденькие улыбки на лице племянницы Галины Васильевны и ее сына. На самом деле их гримасы были настолько идентичными, что именно сейчас стало абсолютно очевидно, что эти двое – и в самом деле родная кровь.

Меня препроводили в КПЗ – во всяком случае, так пояснил парень, сопровождавший меня, потому что Родин испарился, как только мы подъехали к серому кирпичному зданию, у которого сгрудилось несколько десятков милицейских машин.

Правильно говорят в народе – от сумы да от тюрьмы не зарекайся! Никогда не знаешь, куда заведет кривая дорожка судьбы. Вот и я – никогда в жизни не думала, что загремлю в КПЗ, а на тебе – вот она я, стою перед железной дверью и сейчас войду в совершенно новый мир, который до этого, к счастью, видела только в кино.

– Заходите, не стесняйтесь! – хохотнул мой провожатый. – Здесь не кусаются!

Я в этом засомневалась, как только дверь захлопнулась у меня за спиной. Помещение оказалось маленьким – наверное, четыре метра на четыре, не более, и в нем, помимо меня, уже находилось шесть женщин. Трое из них выглядели довольно колоритно, и их яркий, кричащий прикид не оставлял сомнений в отношении рода их занятий. Со всей очевидностью можно было предположить, что это работницы горизонтального жанра. Каждая из них была, наверное, не старше двадцати или даже восемнадцати лет. Еще две, по виду казашки, жались в углу – тетки средних лет. Похоже, находились они в таком месте не впервые, но все же чувствовали себя неуютно среди представительниц превалирующей национальности. Шестая женщина привлекла мое внимание гораздо больше других. Высокая, здоровая, широкоплечая и тем не менее не толстая девица лет тридцати пяти, одетая в дорогой спортивный костюм. У нее было круглое гладкое лицо, совершенно лишенное косметики, и светлые волосы, собранные в строгий пучок на затылке.

– Эй, шалавы, подвиньтесь-ка! – прикрикнула здоровая девица на молодых проституток. – Дайте новенькой присесть!

Девчонки неохотно повиновались – судя по всему, дама в спортивном костюме пользовалась в их среде определенным авторитетом.

– Эй, тебя как звать-то? – поинтересовалась она, как только я села рядом.

– Агния, – неуверенно отозвалась я.

– Вот это да! – хлопнула себя по крепким ляжкам девица. – Агния? Редкое имечко, ничего не скажешь! Я до сих пор только про одну Агнию слыхала – знаешь, про кого я?

– Про Агнию Барто? – несмело предположила я.

– Точно! – радостно воскликнула «спортсменка».

– Подумаешь! – пробурчала одна из «ночных бабочек». – Меня вот, например, Глорией зовут, а вот ее, – она ткнула локтем в бок свою подружку, – Анжеликой…

– Ой, заткнулась бы ты, Гонорея! – отмахнулась «спортсменка». – Тебя за что повязали, Барто? – поинтересовалась она, с любопытством снова поворачиваясь ко мне.

– В убийстве подозревают, – ответила я.

– Вот это да! – охнула одна из проституток, и все они заметно подались вперед в ожидании интересной истории.

– И кого же ты грохнула? – спросила «спортсменка».

Я решила, что нет смысла отмалчиваться, и выложила все начистоту. Кричать, что я не виновата, тоже не собиралась, – если мне не верит даже мамин бывший ученик, то кого я могла бы надеяться переубедить здесь – да и зачем?

– Так, я что-то не просекла, – заговорила одна из юных проституток, когда я закончила свое повествование, – ты старушку-то того или как?

– Или как! – огрызнулась я.

– Да ладно вам! – прикрикнула «спортсменка». – Ничего, еще менты зубы об тебя поломают… Вот со мной все проще – дело слишком очевидное, да я и не отрицаю!

– Чего не отрицаешь? – не поняла я.

– Олька сожителя своего пришила, во как! – поделилась со мной девчонка, которая до сих хранила молчание и только прислушивалась к разговору.

– Да случайно все вышло! – громко вздохнула «спортсменка». – Не хотела я, да вот, поди ж ты…

Ольга Кучеренко и в самом деле оказалась бывшей спортсменкой, чемпионкой нескольких международных соревнований по тяжелой атлетике – в прошлом, разумеется. В последнее время она преподавала в школе олимпийского резерва и проживала вместе со своим бойфрендом в коммуналке. Бойфренд, тоже бывший спортсмен, не работал, в отличие от Ольги, и крепко пил. Она терпела его только потому, что больше у нее в Питере никого не было – ни единой живой души, с кем можно было бы поделиться своими печалями, а Вовка, парень ее, когда бывал трезвым (в последнее время такие периоды случались все реже и реже), умел выслушать. Ольга планировала купить собственную квартиру и откладывала каждую копейку. От ее боевого прошлого остались кое-какие сбережения в валюте, и бывшая спортсменка надеялась в скором времени зажить по-человечески, имея собственный угол, продав комнату в коммуналке и добавив накопления. Деньги она, как водится, хранила не в банке, а под матрасом. В один прекрасный день она пришла домой и полезла в свой тайник, чтобы, как обычно, проверить наличие в нем денег – просто на всякий случай. Их там не оказалось! Да еще, как выяснилось, и Вовка куда-то пропал. Он явился через неделю – довольный, пьяный, в новой дубленке и с огромным золотым перстнем на мизинце. Бойфренд Ольги обнаружил тайник случайно и решил, что, как ее гражданский муж, имеет полное право распорядиться сбережениями жены. Поняв это, Ольга ударила Вовку – всего один раз кулаком в ухо – и убила.

– Глупо, конечно, – сетовала бывшая спортсменка, – но я так разозлилась – просто сама не своя была из-за того, что этот змееныш сделал! Теперь упрячут меня года на три – так адвокат говорит.

– Может, и не упрячут, – авторитетно заметила одна из проституток – я уже знала, что ее звали Катей, хоть она сначала и представилась Глорией. – Может, условно дадут – ты ведь первый раз, да и умысла не было… В общем, если повезет, отмажешься!

– Хорошо бы, – вздохнула Ольга. – Уж очень садиться не охота из-за глупости! И Вовку жалко… Он, в общем-то, неплохой был, когда трезвый. А пьяному ему совсем крышу сносило, дурной становился – не передать словами! Вот какого он, спрашивается, черта под мой матрас полез? Ведь знал же, что я его не брошу, что вместе переедем, когда квартиру куплю…

– А что у тебя с рукой? – поинтересовалась я, когда Ольга ненадолго замолчала и, казалось, погрузилась в раздумья над своей тяжкой судьбой.

– Да это все Вовка, – повела плечами спортсменка и поморщилась от боли. – Я ведь его сильно стукнула, наверное, тогда руку и вывихнула!

– А чего же к врачу не обратилась? Здесь же, наверное, есть какой-нибудь медпункт?

– Да обратилась она! – отмахнулась Катя. – Только им, понимаешь, дела до нас нет – посадили, значит, долг свой выполнили, а что тут дальше происходит – не их печаль. Хоть мы тут все передохнем – они только рады будут!

– Хочешь, я посмотрю? – предложила я Ольге.

– А можешь? – подозрительно спросила она. – А, ладно, все равно хуже не станет!

Караев как-то продемонстрировал мне пару приемов вправления костей, и сейчас мне представился случай испробовать их на живом человеке. Я нащупала больное место, встала и, упершись коленом в ключицу Ольги, изо всех сил дернула на себя ее руку. Девица взвыла от боли, но тут же замолкла и с явным интересом принялась двигать плечом.

– Слушай, а не болит! – радостно провозгласила она. – Ты, значит, и в самом деле доктор, да?

– Чего тут у вас происходит? – сурово спросил охранник, просовываясь в дверь. Видимо, он услышал Ольгин вопль и решил, что мы друг друга по меньшей мере убиваем.

– Все в порядке, начальник! – мило улыбнулась Катя. – У меня месячные начались – живот заболел!

– Я тебе сейчас покажу месячные… – начал парень, но Катька не растерялась:

– Правда, покажешь? А я думала, у мужиков такого не бывает!

– Да пошла ты… В общем, так, Смольская – на выход! – скомандовал милиционер.

– А чего она сделала-то? – вступилась Ольга.

– Закройся! – рявкнул парень. – Смольская, я сказал – тебя к капитану!

Я поднялась.

– Еще увидимся! – крикнула мне вслед Ольга.

В этом я нисколько не сомневалась.

Родин ждал меня в комнате для допросов. Он предложил мне присесть и спросил, не возражаю ли я против того, чтобы он курил во время нашего разговора. Интересно, если бы я возразила, он бы ко мне действительно прислушался? Тем не менее я заметила, что отношение следователя ко мне явно изменилось с тех пор, как он узнал, что я являюсь дочерью своей матери.

– А я вас помню! – сказал он вдруг, пристально глядя на меня. – Вы носили две длинные косы в школе, верно?

Я кивнула.

– Я тогда в выпускном классе был, а вы, наверное, в шестом или седьмом…

– Это вы так пытаетесь меня к себе расположить? – догадалась я. – Чтобы я вам сказала, что убила свою соседку?

– А вы ее убили?

– Нет!

– Что ж, я вам верю, – спокойно сказал Родин, выпуская колечко сизого дыма в потолок.

– Неужели?

– Да, правда, верю. Только вот доказательства все против вас, Агния. Хотите послушать, как ваше дело выглядит со стороны?

– Ну давайте, – вздохнула я.

– Так вот. Во-первых, с абсолютной точностью доказано, что Голубева умерла от передозировки лабеталола, который вы вводили ей от последствий инсульта. Во-вторых, у вас отсутствует алиби на момент смерти вашей соседки, потому что никто не может подтвердить ваше местонахождение в течение нескольких часов, которые вы, по вашим же собственным словам, провели в дороге. Правда, ваша заведующая и Зубов подтвердили, что действительно встречались с вами, но даже несмотря на это, вы имели достаточно времени для убийства Голубевой. У вас были ключи от ее квартиры: дверь оказалась не взломанной, а просто захлопнутой, что исключает насильственное проникновение. Кроме того, одна соседка видела, как примерно в то время, когда произошло убийство, к лифту подходила женщина. Ей показалось, что вышла она именно из квартиры Голубевых, и она приняла ее за врача из поликлиники, которая время от времени заходила к покойной. Эта соседка, правда, видела ее только со спины: говорит, что дама была примерно вашего телосложения и одета в длинную шубу. К сожалению, это все, что она смогла сказать.

– А как же мотив? – внезапно припомнив слова Дэна, спросила я с надеждой. – Какой у меня мог быть мотив для убийства?

Мне показалось, что в глазах Родина появилось выражение недоверия.

– Вы и в самом деле не видите мотива?

Я покачала головой.

– Ну, во-первых, вам срочно требовались деньги – из-за долга вашего мужа, который необходимо выплачивать, несмотря на его исчезновение.

Интересно, кто ему об этом рассказал? Только Роберт и Шилов знают правду, ну, еще Лариска, но до нее следователь вряд ли успел бы добраться за столь короткий период времени!

– Далее, – продолжал Родин, – на вашем банковском счете находится восемьдесят пять тысяч рублей. Их перевели единовременно, отправитель неизвестен. Не вы ли были тем самым отправителем? Какое совпадение, что из платяного шкафа убитой старушки пропали «гробовые» деньги, не так ли? Но и это не самое главное.

Господи, не главное?! Что же он еще припас?

– Дело в квартире, неужели не понятно? – проговорил следователь, пристально глядя на меня.

– В квартире? – непонимающе переспросила я.

– Только не говорите, Агния, что вы понятия не имели: Голубева составила завещание на ваше имя!

– Что-о-о?! – вырвалось у меня. Услышав слова Родина, я едва не свалилась со стула, на котором сидела вполне удобно. – Галина… Васильевна… оставила…

– …квартиру вам, – закончил следователь, очевидно, уставший от того, как медленно я выговариваю одну-единственную фразу. – Значит, вы хотите уверить меня в том, что Голубева вам об этом не говорила?

– Но это чистая правда! – воскликнула я в отчаянии. – И такого вообще быть не может, потому что Света – наследница по прямой линии, она инвалид детства, и мать просто не могла обойти ее в завещании!

Родин все еще смотрел на меня с недоверием.

– А она и не обошла, – ответил он, наконец. – Разве вы не знали, что в завещании есть одно условие: вы становитесь собственницей квартиры только в том случае, если принимаете на себя опекунство над Светланой Голубевой?

– Опекунство?

Я понимала, что со стороны, должно быть, выгляжу глупо, постоянно повторяя последние слова Родина, но просто ничего не могла с собой поделать: новость прозвучала для меня совершенно неожиданно и, судя по всему, должна была меня обрадовать. Однако в свете текущих обстоятельств она показалась мне равносильной смертному приговору. Теперь я вспомнила последние, как потом оказалось, слова Галины Васильевны, обращенные ко мне. После того как уехала «Скорая», она сказала: «Я решила проблему!» Вот, значит, что она имела в виду!

– Вы думаете, что мне недостаточно было завещания? Считаете, что не успела старушка его составить, как я поторопилась отправить ее на тот свет, чтобы поскорее завладеть жилплощадью? – тем не менее спросила я без особой надежды.

Родин ответил не сразу. Некоторое время он изучал свои большие ладони, лежащие на столе, а потом сказал:

– Честно говоря, это несколько не вяжется с вашим обычным поведением – насколько можно судить по характеристикам от соседей и с места работы. Более того, это никак не вяжется с тем, что вы являетесь дочерью Анны Романовны.

– Вы о чем?

– А разве мама вам не рассказывала?

Я покачала головой.

– Значит, решила, что этого не следовало говорить… Что ж, узнаю Железную Леди!

«Железная Леди» – именно так ученики называли мою маму в бытность ее директором школы. Я всегда об этом знала и только удивлялась, ведь для меня она была мамой, самым дорогим и близким человеком, заботливым и любящим. Но другие дети уважали и даже, пожалуй, боялись ее, потому что мама всегда была строгой и принципиальной, могла проявить жесткость, если того требовали обстоятельства.

– Думаю, – продолжал Родин внезапно потеплевшим голосом, – из нашего с ней разговора вы могли бы сделать определенные выводы, если бы задумались. Возможно, вам просто не до этого. Ваша мама повлияла на мою жизнь, вот почему я изменил отношение к вашему делу – я не могу поверить, чтобы такая женщина, как Анна Романовна, так плохо воспитала свою дочь, вырастив из нее преступницу.

– Мама… Что она сделала?

– Понимаете, Агния, за долгую следовательскую практику я пришел к выводу, что люди меняются чрезвычайно редко, но все же порой случается и такое. Я – яркий тому пример. От меня стонали все учителя – класса до восьмого, наверное, потому что ваш покорный слуга не отличался примерным поведением. В общем-то, оно и понятно, ведь при отце, хроническом алкоголике, и матери, вынужденной заботиться о четверых мальчишках без всякой помощи со стороны мужа, из меня вряд ли получилось бы что-то путное. Анна Романовна относилась к той редкой категории директоров школ – а я, поверьте, за годы работы в органах повидал их немало, – которым не все равно. Она знала не только ребят из своего класса, но и всех, кто учился в ее школе, как минимум по именам, если не по фамилиям! Анна Романовна не раз проводила со мной беседы, пытаясь наставить на путь истинный, но у нее ничего не получалось. Я свел знакомство с ребятами намного старше меня, интересы которых распространялись далеко за пределы мелкого хулиганства вроде битья окон и драк стенка на стенку. Это были серьезные люди, и они не занимались благотворительностью. От меня хотели только одного – действий, причем криминального характера. В школе я был довольно низкорослым. Я и сейчас, как видите, не гигант, но тогда выглядел гораздо моложе своих лет. Это, в глазах моих новых взрослых друзей, являлось огромным преимуществом. Я прекрасно помню, как впервые влез в форточку на первом этаже и открыл дверь изнутри, впустив своих приятелей. Мы вытащили из квартиры уехавшего на море профессора заграничную технику и две шубы, принадлежавшие его супруге. Эта афера прошла гладко, и я почувствовал себя Арсеном Люпеном, не меньше, и решил, что отныне такая жизнь – моя судьба. Мы вместе провернули еще несколько подобных дел, а потом нас повязали. Мне, как самому младшему из преступной группы, грозило меньше всего, но по тем временам у меня все равно было бы гораздо больше проблем, чем сейчас у любого подростка, – спасибо мягкости наших законодателей!

И вот тогда-то за меня вступилась Анна Романовна. Честно говоря, я никак не мог ожидать от нее такого, ведь наше общение до сих пор ограничивалось лишь порицаниями на директорском ковре! Тем не менее именно от нее поступила настоящая помощь. Анна Романовна взяла меня на поруки. У нас состоялся серьезный разговор – совсем иной, нежели все, что были до этого. Ваша мама говорила, что я уже перешел черту, за которой нет и не может быть ничего хорошего, но у меня еще есть один маленький шанс вернуться к нормальной жизни. Анна Романовна напомнила мне о матери, о моих братьях и о том, что у каждого в жизни существует мечта. Не может быть, сказала она, что моя мечта – тюремная койка и баланда! И я, с удивлением для себя, понял, как мне себя жалко – просто до слез. Не знаю, как мне это удалось, но я и в самом деле изменился. Это произошло не сразу, а постепенно, и все же – произошло, исключительно благодаря Анне Романовне. Меня бы выкинули из школы сразу же после восьмого класса, но опять вступилась ваша мама. Она посчитала, что для меня гораздо лучше будет провести в стенах школы еще пару лет, чем сразу же броситься во взрослую жизнь, ведь мы с ней оба знали, что один раз это уже случилось. Разумеется, никто и не думал, что из меня в результате выйдет что-то путное… Так вот я что хочу сказать, – добавил Родин после короткого молчания, во время которого я переваривала полученную информацию. – Иногда очень важно просто поверить человеку. Порой это может стать фатальной ошибкой, но не думаю, что в вашем случае, Агния, будет так. Однако вы тоже должны мне что-то дать – что-то, способное пролить свет на это дело. Вы меня понимаете?

Я тяжело сглотнула комок в горле и кивнула.

– Тогда говорите.

Мне не слишком улыбалась перспектива «стучать» на кого-то, но требовалось спасать себя, поэтому я решила, что в данном случае лучше действовать по принципу «помоги себе сам».

– У Галины Васильевны были родственники, – сказала я.

– Да, – кивнул Родин. – Я видел их на похоронах – довольно большая группа, надо заметить. Кстати, соседи говорили, что они никогда не появлялись у Голубевых и никак им не помогали. Это правда?

– Что не помогали – чистая правда, а вот что не появлялись… В общем, дело обстояло так…

* * *

Я сидела, скорчившись на койке, и размышляла. Мне казалось, что моя жизнь и так достаточно трудна и запутанна и ничто не могло усложнить ее еще больше. Оказывается, я ошибалась: всегда есть шанс ухудшить отвратительное положение вещей и сделать его невыносимым! Мало мне проблем на работе, так еще теперь вляпалась в такую историю, из которой даже не знаю, как выпутаюсь!

Может, следовало рассказать Родину и о деле, связанном со смертью Розы Васильевой и «Новой жизнью»? С другой стороны, я ведь поделилась с Шиловым своими подозрениями на этот счет и даже предложила ему версию – довольно фантастическую, но все же вполне правдоподобную, если вдуматься! Пусть теперь он немного поработает, если считает себя таким правдолюбцем, а у меня и своих неприятностей – выше крыши! А с Родина достаточно и того, что я поведала ему об Антонине и ее непреодолимом желании завладеть жилплощадью Галины Васильевны. В конце концов, почему я должна страдать из-за того, о чем даже не подозревала?

Но что-то мешало мне самой поверить в то, что именно племянница Голубевой могла убить ее. Да, баба она скандальная и жадная, но все же для того, чтобы убить человека, требуются определенные качества, которыми, как мне казалось, Антонина не обладала. Ее сыночек, человек-гора? Исключено, ведь соседи видели женщину, а не мужчину. С другой стороны, та женщина могла выходить и из другой квартиры, а соседи ошибались? Если нет, то кто еще? Врач из поликлиники? Она столько лет ходила к Голубевым и внезапно позарилась на «гробовые» деньги старушки и ее единственное украшение? Верится с трудом…

Слава богу, в КПЗ отсутствовало то, что называется пугающим словом «параша». Как только я вошла в камеру, то в ужасе огляделась, ища ведро или унитаз: самым страшным для меня было бы опорожнять содержимое мочевого пузыря на виду у всех! Однако выяснилось, что для того, чтобы сходить по нужде, надо вызвать охранника. Это не так страшно, можно пережить. Но я и представить себе не могла, что проведу здесь двое суток! А что, если Родин мне ничуточки не поверил и сейчас с удвоенной силой начнет копать, чтобы поглубже упрятать меня лет этак на двадцать? Что, если он не сможет подтвердить ни одной из моих теорий – или не захочет! – и я так и останусь единственной подозреваемой в деле убийства Голубевой, а потому – априори виновной?!

Нет, такого просто не могло произойти – только не со мной… И тут мне пришла в голову пугающая мысль о том, что наверняка каждый человек, оказавшийся в моем положении, думает точно так же. Ведь невозможно поверить в то, что невиновного человека осудят и посадят в тюрьму, и тем не менее невиновные сидят годами, а никому и дела нет…

Девчонки уже начали укладываться спать, когда дверь в нашу камеру отворилась и на пороге возник Родин. Он выглядел довольным, и этот факт показался мне подозрительным и не обещающим ничего хорошего.

– Ну, Агния Кирилловна, и заставили же вы нас попотеть! – сказал он громко, и мне показалось, что его слова звучат несколько наигранно. – Почему сразу было не сказать, что у вас имеется неопровержимое алиби на время убийства?

– Во, я же говорила – все обойдется! – радостно воскликнула Ольга-спортсменка.

– Погодите, какое алиби?.. – пробормотала я.

– Да ладно вам, Агния Кирилловна, – как-то слишком быстро перебил меня следователь. – Ваш муж мне все рассказал.

– Мой – кто?! – переспросила я.

– Вячеслав Смольский – ваш муж?

Я не знала, что ответить, но Родину, похоже, этого и не требовалось.

– А еще теперь, когда мы выяснили происхождение денег на вашем счете, – продолжал Родин, – нет никакой нужды держать вас взаперти. Ведь вы в любом случае никуда не убежите, верно?

– Денег…

– Советую принять этот подарок, – шепнул мне на ухо Родин, беря меня под руку и таща к двери наружу.

Я умолкла, поняв, что происходит нечто, от меня не зависящее, но, судя по всему, вполне устраивающее следователя.

– Удачи! – крикнули одновременно Катя и Ольга, прежде чем за мной закрылась дверь.

– Послушайте, что все это значит? – спросила я тихо, когда Родин тащил меня по коридору.

– Просто идите домой и ни о чем не думайте! – посоветовал он мне. – Теперь этим делом займутся другие люди, а вы можете вернуться к своим обязанностям в больнице, дома – в общем, везде, где находили себе применение раньше.

– Значит, обвинения с меня сняты? – с замиранием сердца спросила я.

– Нет – пока. Но вы ведь не сбежите за границу? Я так и сказал вашему адвокату: она может выйти под подписку, и сейчас с ней встречаться необязательно!

– Адвокат? – переспросила я. – А кто нанял для меня адвоката?

– Ваш муж, разумеется!

– Да какой такой муж?!

– Идите домой, Агния, – устало сказал Родин. – Уже вечер на дворе, темно, вы устали. Отдохнете немного, поспите, а потом я с вами свяжусь, можете не сомневаться! Если вспомните что-то, относящееся к делу, позвоните мне сами. – И он протянул мне листок с номерами городского и мобильного телефонов.

Итак, я оказалась на улице. Морозный воздух сразу же ожег мне щеки, потому что в КПЗ было очень жарко и душно. Я поежилась в шубе и натянула перчатки. Мне вдруг показалось, что все случившееся было лишь сном, а теперь я проснулась и обнаружила себя в совершенно незнакомом месте, не имея ни малейшего представления, как и почему здесь оказалась.

Спустившись по ступенькам, я начала оглядываться в поисках какой-нибудь остановки транспорта или маршрутного такси, ведь меня привезли сюда на казенном «уазике», и я не знала, как добираться до дома. В этот момент от одной из машин, припаркованных у проезжей части, отделился какой-то человек и направился прямо ко мне. Что-то в очертаниях его фигуры, в походке показалось мне очень знакомым, но я не могла вспомнить, кого же он мне напоминает, пока мужчина не подошел ближе.

– Ну, здравствуй, Агния! – произнес он, остановившись напротив меня на расстоянии дыхания. – Вот, наконец, и встретились!

Он пополнел, заматерел, отрастил бороду, и только ярко-синие глаза – такие же, как у Дэна – нисколько не изменились. Только теперь они уже не казались наглыми и веселыми, в них появилось нечто, чего я пока не могла определить.

Все время, что он отсутствовал, я размышляла над тем, какие пытки применю, если когда-нибудь этот человек снова решит вернуться в мою жизнь. Я мечтала, как буду выцарапывать эти синие глаза ногтями прямо из глазниц под аккомпанемент нескончаемых воплей боли, как спущу его с лестницы и выброшу следом все вещи, которые напоминали мне о его существовании на протяжении двух долгих лет, и как мой сын громко и отчетливо скажет ему, что отныне у него больше нет отца. У меня были припасены самые жестокие и обидные слова, которые сейчас почему-то застряли в горле, и я смогла только произнести – визгливо и жалко, как голодная дворняжка:

– Славка… Где же ты был, Славка?!

И я кинулась на шею тому, кого все это время мечтала уничтожить. Славка обхватил меня руками и крепко прижал к себе, словно не ожидал такого проявления чувств и не мог поверить, что такое вообще стало возможным.

…Мы грелись в его машине – кстати, новенькой модели «Доджа» – и разговаривали.

– Я смотрю, ты поднялся! – горько заметила я, разглядывая бывшего мужа, словно видела его впервые в жизни. По сути, Славка формально все еще приходился мне супругом, хотя и я, и мама, и все мои друзья называли его «бывшим» просто потому, что он исчез из моей жизни, а потому не мог считаться настоящим. – Машина, дорогой прикид…

– Все это начало происходить совсем недавно, – словно оправдываясь, сказал Славка. – Два года я колесил по необъятным просторам родины, скрываясь по деревням и маленьким городкам.

– Штирлиц, не иначе! – усмехнулась я, не желая принимать его жалких объяснений.

– Нет, ты не понимаешь! – В голосе Славки прозвучало неприкрытое отчаяние. – Они же искали меня – ну, те люди, у которых я денег взял! Ты думаешь, они успокоились, когда я сбежал? Да я несколько раз чуть под их каток не попал – еле-еле ноги унес!

– А о своей семье ты, конечно, не подумал! – воскликнула я.

– Да не предполагал я, что они к тебе приклеются! Думал, искать будут, я от них побегаю, а потом что-нибудь придумается… Мне и в голову не приходило, что они мой долг с тебя станут требовать, ведь ты живешь на зарплату, и они об этом знают…

– Ага, – кивнула я, – только им наплевать, на что я живу! Ты даже не представляешь, что мне приходилось терпеть все эти два года, но не это главное. Главное – ты втянул меня в такую историю, из-за которой я оказалась в кутузке! Боже, да разве я когда думала…

– Ну, прости меня, прости! – взмолился Славка. – Я все возмещу!

– Правда? Отмажешь меня от следствия, что ли? Не знала, что у тебя такие связи…

– Связей нет, зато теперь есть деньги – достаточно, чтобы дать, кому надо…

– Вот уж спасибо – нет! – взвизгнула я. – Даже не думай пытаться подкупать Родина – этим ты подпишешь мне смертный приговор. Этот человек, похоже, на моей стороне, он будет копать, чтобы выяснить правду, поэтому держись от него подальше, понял?!

На некоторое время в машине повисло напряженное молчание. Потом я спросила:

– Значит, те деньги на моем счете – твоих рук дело? И компьютер?

Славка удрученно кивнул.

– Следователь уже знает – я ему сказал. Кажется, это тебе немного помогло? Понимаешь, я долгое время не знал, что эти ребята с тебя мой долг требуют. Потом, когда узнал, захотел помочь, да сам еле концы с концами сводил. Мне и на стройке пришлось поработать вместе с гастарбайтерами, и бабкам на селе картошку помогал копать, крыши крыть – в общем, чего только я не делал… По всему северо-западу пробежал, представляешь? А потом в Выборге осел. Нашел работу. Там с мужиком познакомился, и он предложил мне одно дельце провернуть с компьютерами…

– Опять! – не выдержала я.

– Да ты погоди, получилось же – раскрутились мы немного. В общем, я теперь при деньгах, как видишь, и могу тебе помочь. Не отказывайся, пожалуйста, Агния, ведь я очень виноват перед всеми вами и хочу, так сказать, искупить вину.

– А как ты собираешься это делать? – поинтересовалась я. – Думаешь, ты можешь просто вернуться в семью, и все будет, как раньше?

– Да нет, я на такое и не рассчитывал, – покачал головой Славка. – У тебя, наверное, теперь своя жизнь…

– Это ты правильно говоришь, – подтвердила я. – Своя жизнь, из которой ты сам себя исключил.

– Я очень об этом жалею, поверь! И я не жду, что ты позволишь мне вернуться, но надеюсь, что общаться с Дэном…

– Кто я такая, чтобы мешать вашему общению? – пожала я плечами. – Дэн уже взрослый. Он, между прочим, теперь сам зарабатывает на жизнь!

– Да знаю я, – тепло улыбнулся Славка. – Я ведь уже почти месяц в Питере и следил за вами. Был на его выставке…

– Почти месяц – и ни разу не зашел?! – возмутилась я.

– Ну, ты пойми, я боялся! Не знал, как к тебе подступиться, ведь ты, должно быть, на меня зла до невозможности!

– Это ты точно подметил!

– Зато теперь вы можете больше не волноваться за долг – я выплатил большую часть с процентами. Теперь от тебя отстанут, а я постепенно возмещу тебе все, что ты им отдала. Дела у меня идут хорошо, даже несмотря на кризис, так что…

И тут меня внезапно осенило.

– Слушай, а «Зимнее солнце», случайно, не твоих рук дело?

– Какое такое солнце? – не понял Славка.

– Картина Дэна. Он написал картину, которую назвал «Зимнее солнце», а вчера ее продали за кругленькую сумму. Покупатель пожелал остаться неизвестным. Я подумала, что ты таким образом решил помочь сыну деньгами…

– Нет, – покачал головой Славка. – Сейчас я вспоминаю, что действительно видел картину, но, честное слово, не покупал!

– Интересно! – пробормотала я. – Ну, по крайней мере, Дэн обрадуется, когда узнает, что может спокойно пользоваться ноутбуком: я ведь запретила ему прикасаться к компьютеру, пока мы не выясним, кто его прислал!

* * *

Уже на следующий день я побежала к Охлопковой и рассказала ей все как есть. Она могла бы, конечно, упереться и до последней буквы выполнить распоряжение главного на пушечный выстрел не подпускать меня к зданию больницы, ведь обвинение в убийстве Голубевой пока не снято. Однако Елена Георгиевна решила иначе. Она предупредила меня, что не может допустить до операций, но даст мне бумажную работу и позволит продолжать занятия с практикантами. Что ж, это уже что-то, и я не жаловалась: в любом случае я вернулась к работе, а это хорошее начало.

Коллеги удивились моему возвращению, но у них, слава богу, хватило такта не подвергать сомнению распоряжение заведующей. Первым, кого я увидела, входя в больницу, оказался Павел.

– Агния Кирилловна! – радостно воскликнул молодой человек. – Как же я рад вас видеть!

Похоже, это действительно было так.

– А я уже два дня ассистирую Шилову на всех операциях – никогда мне не давали столько работы! Глядишь, я так и лицензию смогу получить!

– Я за тебя рада. А как же Роберт?

– А он куда-то пропал.

– То есть? – не поняла я.

– Да его уже двое суток никто не видел! Дома Караева нет – по крайней мере, так его жена говорит, на работу он не является… В общем, что-то, похоже, происходит, только никто не знает, что именно.

– Вот это номер! – пробормотала я.

В этот момент мимо нас прошла Люда, и мы замолчали. Выглядела она не ахти – какая-то помятая и явно чем-то расстроенная. Разумеется, любовник куда-то свалил, и если раньше благодаря покровительству Роберта она имела хоть какой-то вес, то теперь ее золотые деньки закончились!

– Здравствуйте, Агния Кирилловна, – кротко поздоровалась она. Да, воистину – чудо! Раньше девушка предпочитала делать вид, что меня не замечает, а если и здоровалась, то нехотя, сквозь зубы.

Люда прошла, и я спросила:

– А как там Гоша?

– Пока никак, – вздохнул ординатор. – Я вчера вечером был в Поленовском институте – хотел про него узнать. Гоша все еще в реанимации, и врачи не уверены, чем все закончится. По крайней мере, состояние стабильное – так они уверяют, а в остальном…

– Мне бы тоже надо туда сходить, – заметила я.

– Да бросьте вы, Агния Кирилловна, – куда вам сейчас Гошей заниматься, у вас у самой проблем предостаточно!

– Ну, знаешь, одно другому не мешает: в конце концов, Гоша – мой хороший друг, и я не могу просто сидеть спокойно и ждать неизвестно чего!

* * *

Я всегда была твердо уверена в том, что лозунг времен советской власти «помоги себе сам» несет в себе очень даже большой смысл. Конечно, Родин предупредил меня, чтобы я не вмешивалась и предоставила ему работать по делу, однако не в моих привычках позволять другим действовать за моей спиной. Всегда надо быть в курсе того, как продвигаются твои дела, а разрешать «дяде» манипулировать твоей жизнью – самое худшее, что только можно себе представить.

Именно поэтому, придя с работы вечером, я пригласила к себе Светлану Голубеву.

– А можно я приведу с собой дядю Илью? – спросила Света.

– Какого еще дядю? – удивилась я. – Ладно, приводи, поглядим!

Когда я открыла дверь, то увидела Светлану в компании невысокого, полного мужчины в очках. Я узнала его: тот же самый мужчина приходил на похороны и стоял в стороне от остальных родственников Галины Васильевны.

– Так вы, значит, и есть тот самый дядя Илья?

Он ответил:

– А вы, значит, та самая Агния? На самом деле я Свете такой же «дядя», как вы – «тетя», но, думаю, нам стоит поговорить об этом в квартире. Что скажете?

Я посторонилась, пропуская гостей в прихожую.

– Так все-таки кто вы? – спросила я, когда мужчина в сопровождении Светы прошел в гостиную, где уже сидели мама и Дэн.

– Илья Петрович Лазарев, личный друг покойной Галины и, по совместительству, нотариус. Это я составлял завещание.

Так вот оно что! А я-то принимала его за родича, жаждущего завладеть жилплощадью Голубевых!

– Значит, это вас я должна благодарить за все неприятности, которые сейчас переживаю! – воскликнула я, не успев даже подумать о том, что могу своими словами обидеть друга Галины Васильевны.

– Ну, видите ли, – развел он руками, – когда Галя диктовала мне свое завещание, она искренне полагала, что делает вам щедрый подарок. Кто же мог знать, что так получится, ведь она не собиралась умирать скоропостижно!

– Но я, по крайней мере, могла ожидать, что мне сообщат о таком важном решении!

– Вы правы, Агния, – согласился нотариус. – Но это, честно говоря, была именно моя идея – сохранить условия завещания в тайне. Во-первых, это позволяло держать на расстоянии Антонину, ее племянницу, и всю многочисленную родню – только представьте, что пришлось бы вам пережить, узнай они о намерении Гали оставить вам жилплощадь!

Я понимала, что это чистая правда, и внутренне поежилась.

– Буду с вами честен, Агния, я назвал не единственную причину молчания Галины. Не сомневаюсь, вам неприятно будет услышать, что я не доверял вам. Галя утверждала, что вы глубоко порядочный и честный человек, однако, поверьте, в силу моей профессии мне не раз приходилось наблюдать, как честные и порядочные люди вмиг утрачивают положительные качества, стоит впереди замаячить деньгам! Пожалуйста, не обижайтесь, но я даже просил Галю подумать как следует и попытаться найти другое решение проблемы. К сожалению, по здравом размышлении мы пришли к выводу, что другого выхода обезопасить Свету нет. Я неплохо знаком с Антониной, а потому не сомневался, что после смерти ее матери эта женщина сделает все, чтобы Свету признали невменяемой. Она отправила бы девушку в психушку, а сама завладела бы квартирой. Так как у Светланы нет других близких, всем было бы все равно, что с ней происходит, и никто бы не заступился!

– Но Галина Васильевна могла бы оставить квартиру вам, – возразила я. – Вы ведь были ее близким другом?

– Я – старый человек, Агния, – покачал головой Илья Петрович. – Мы с Галей ровесники, а Света молода. Вы – другое дело: вы гораздо моложе, сильнее, у вас есть семья. Все это станет хорошей защитой для Светланы от Антонины и других жадных родичей. Но я настоял, чтобы в завещании было одно условие: вы становитесь владелицей квартиры только в том случае, если принимаете на себя заботу о Свете.

– Значит, если я откажусь…

– Каждый останется при своем.

– Тогда я отказываюсь! – решительно произнесла я. – Следователь не оставит меня в покое, и мне совершенно не нужны неприятности. Разве вы не понимаете, что благодаря этому злосчастному завещанию я могу оказаться за решеткой?! А Светлана одна не останется, уверяю вас: у нее есть вы, есть я… В общем, за то, чтобы мы не оставили ее своей заботой, платить необязательно!

Нотариус задумчиво посмотрел на меня.

– Галина не хотела, чтобы ее дочь стала для вас обузой, Агния, понимаете? Своими действиями она лишь хотела сделать вам подарок, отблагодарить за то, что вы делали для ее семьи все это время – и еще сделаете. Похоже, Галина в вас не ошиблась, вы именно такая, как она описывала. Но на самом деле я пришел сюда не для того, чтобы поговорить о завещании. Я хочу вам помочь.

– Вы же нотариус, а не адвокат? – уточнила я. – Кроме того, мой бывший муж уже нанял для меня кого-то…

– Дело не в этом. Насколько я понимаю, наличие у вас ключа от квартиры соседей послужило одним из основных доказательств в пользу вашей причастности к смерти Гали, верно?

Я кивнула, не понимая, куда он клонит.

– А что, – продолжал нотариус, – если я скажу, что кто угодно мог проникнуть в квартиру во время отсутствия Светланы?

– То есть? – подал голос Дэн, до этого напряженно прислушивавшийся к разговору.

– Света, – обратился к девушке Илья Петрович, – расскажи Агнии, что было в тот день.

– Ну, позвонили из собеса, – сказала Света, радуясь, что ей одновременно внимает такое количество людей. – То есть звонили вечером и сказали, что гуманитарную помощь можно получить только на следующий день с десяти утра до трех дня.

– Это я знаю, – перебила я. – Следователь сказал мне, что Света так и не смогла ничего получить, потому что в собесе оказался санитарный день. В общем, звонок оказался липовым.

– Точно: кому-то просто нужно было убрать Светлану из дому. Но она не все рассказала следователю. Вы же знаете, Агния, что с этой девочкой нужно уметь разговаривать, – ласково похлопав Свету по руке, улыбнулся нотариус. – Она отвечает на четко поставленные вопросы, но не умеет сама находить связь между фактами и событиями. Поэтому-то она и не сказала следователю, что утром того дня был еще один звонок – из поликлиники. Звонила участковый врач и сказала, что придет к Галине. Этот звонок никого не удивил, ведь накануне вызывали «Скорую».

– Это правда, – подтвердила я.

– Света, продолжай, – попросил Илья Петрович.

– Я сказала маме, что нужно подождать врача, но она ответила, что в собесе, наверное, очередь и мне стоит пойти пораньше, к открытию, чтобы быть среди первых. Поэтому она попросила меня оставить дверь открытой, чтобы врач могла войти, пока меня нет.

Я знала, что Галина Васильевна порой так поступала. Когда я оказывалась дома, а Света куда-то уходила по делам, она звонила мне, и я открывала дверь доктору. Если же я тоже отсутствовала, то Светлана не закрывала дверь, а врач после осмотра просто ее захлопывала. Кстати, ведь я в тот день должна была быть дома, но кто-то прислал мне сообщение от имени Охлопковой! Не слишком ли много «липовых» вызовов, чтобы считать все это совпадением?

Я потянулась к трубке и стала набирать телефон Родина, который он дал мне напоследок.

* * *

– То есть у того, кто пришел к Голубевой в отсутствие дочери, имелось достаточно времени для введения ей смертельной дозы лабеталола, – сказал Родин, когда я выложила ему результаты своего разговора со Светланой и нотариусом. – Странно, но ее дочь мне ничего такого не говорила…

Родин сидел у нас на кухне. Он явился поздно вечером – после моего звонка. Родин предупредил, что освободится поздно и, если мои домашние не возражают, мы могли бы побеседовать у меня.

– Если ты вдруг не заметил, Вася, – сказала моя мама, разливая по чашкам ароматный цитрусовый чай, – то наша Света – не самая сообразительная девушка в мире! С ней нужно уметь разговаривать, правильно задавать вопросы…

– Может, вы и правы, Анна Романовна, – согласился Родин. – Значит, к делу может оказаться причастна врач из поликлиники?

– Очень в этом сомневаюсь! – воскликнула я. – Понимаете, я с ней очень хорошо знакома, и она не из таких. Кроме того, у нее ведь просто не было мотива!

– Ну, почему же? – возразил Родин. – Старушкины «гробовые» да плюс колечко, как вы утверждаете, антикварное – чем не мотив? Я, разумеется, все выясню. Кроме того, раз дверь была открыта, то войти могла, к примеру, пресловутая Антонина, племянница Голубевой, о которой вы мне все твердите. Она ведь не знала об условиях завещания, так?

Я подтвердила.

– Ну, вот, значит, Антонина могла надеяться «убрать» старушку, пока та не наделала глупостей и не завещала квартиру кому-нибудь – например, вам или той же участковой докторше… Соседка сказала, что видела женщину, выходящую из квартиры Голубевых. Судя по описанию, под него подходит и Антонина – я видел ее на кладбище, со спины вас с ней вполне можно перепутать. А участковая?

– Она примерно такого же роста и телосложения, – удрученно ответила я. – В шубе – вполне можно обознаться.

– Только вот с Антониной загвоздка выходит, – снова заговорил следователь. – Она знала, какое лекарство вы колете Голубевой?

Я отрицательно помотала головой.

– Только я и участковая были в курсе.

– Не стоит исключать того, что Антонина могла, конечно, как-то выяснить этот факт… В любом случае рад вам сообщить, Агния, что теперь вы – не единственная подозреваемая в этом деле.

* * *

Два последующих дня в больнице показались мне настоящим адом. До операций меня по-прежнему не допускали, зато бумажной работы Охлопкова навалила такую гору, что я подумала – мне до самой пенсии не разгрести! Как же мне хотелось снова попасть в операционную, в свою привычную среду! Но я понимала, что пока длится следствие, об этом придется забыть. Заведующая отделением и так нарушила все правила, позволив мне работать – пусть и таким жалким образом. Я очень рассчитывала на Родина, ведь он, кажется, единственный, кто может помочь в этом деле и вытащить меня из неприятностей. Странно, но все эти дни я практически не думала о Шилове. Теперь, когда я немного пришла в себя и успокоилась, мысли о нем снова начали меня терзать. С какой-то стороны он был прав: я сама виновата, что подорвала его доверие. Если бы я с самого начала ничего не скрывала от Олега и была честна, то этого не случилось бы… Хотя, может, он вообще не рискнул бы со мной связаться, узнав, с каким количеством проблем мне приходится справляться. Да ведь и я вовсе не такая «белая и пушистая», какой он, судя по всему, считал меня поначалу: как бы то ни было, а я брала деньги у Роберта, хоть и знала, как он их получает. Да, я понятия не имела, что он занимается откровенным вымогательством, но вполне могла бы предположить – зная его предприимчивую натуру!

Я мотнула головой, словно пытаясь отогнать от себя мысли о Шилове, – они никак не помогали мне сосредоточиться на написании лекции для практикантов, которая ожидалась завтра, а у меня там еще и конь не валялся. Последние бумаги я заполнила полчаса назад и, посмотрев на часы, увидела, что уже половина десятого вечера. Тем не менее я решила еще задержаться, зная, что дома как следует поработать не удастся, ведь мама и Дэн непременно начнут добиваться моего внимания.

В это время все в больнице успокоилось, звуки и разговоры стихли, и лишь изредка я слышала, как, мягко ступая по линолеуму в коридоре, мимо ординаторской проходит дежурная медсестра. Я положила ручку и, сложив руки над головой в замок, сделала несколько тянущих движений вверх, чтобы расправить позвоночник. Нет, еще неделя такой работы, и превращусь в соляной столб!

Внезапно мне пришло в голову, что Шилов, возможно, еще не ушел. Да, мы расстались, у нас нет никакого будущего, но то, что он может считать меня убийцей, почему-то не давало мне покоя. Он винил меня в том, что я недоговариваю, избегаю откровенных бесед – может, пришло время изменить своим привычкам? Может, стоит рассказать Олегу все и поставить все точки над «i»?

Я решительно встала, закрыла ординаторскую и направилась к лифту. В ортопедии царила тишина. Пациенты расползлись по палатам, часы посещений давно закончились, а дежурный врач, наверное, уже спустился в приемный покой. Постовой медсестры на месте не оказалось – возможно, пошла в туалет или еще куда? Лампа на ее столе горела.

Я подергала дверь кабинета Шилова, но, к моему разочарованию, она оказалась заперта. Что ж, видно, не судьба. Конечно, это могло подождать и до завтра, но тогда у меня может уже не хватить духу на разговор: я готова к нему именно сегодня, сейчас, а потом… Ладно, все равно уже поздно – и пора домой.

Проходя мимо сестринской, я увидела сквозь щель, что там горит свет, и услышала шорох. Я решила на всякий случай поинтересоваться у постовой сестры, действительно ли Шилов ушел домой, – просто для очистки совести. Открыв дверь, я, к своему удивлению, увидела Люду. Она стояла на коленях у продавленного дивана и что-то вытаскивала из ящика под ним, приподняв и удерживая плечом сиденье. Рядом с ней на полу стояла большая спортивная сумка.

Люда резко обернулась на звук открывшейся двери. При виде меня на ее лице возникла настоящая паника: очевидно, она делала нечто, чего никто не должен был видеть.

– Агния… Кирилловна? – нервно сглотнула она.

Мой взгляд был прикован к сумке: мне показалось, что в герметичных пластиковых пакетах, лежащих там, я вижу нечто до боли знакомое.

– Что ты здесь делаешь? – спросила я.

– Я… – забормотала Люда, тщетно пытаясь придумать правдоподобное объяснение. – Я тут… вот…

И вдруг она зарыдала, спрятав лицо в ладонях.

– Я не виновата, Агния Кирилловна! – всхлипывала она. – Это все он… Он меня заставил все здесь вычистить, чтобы никто…

Я раздвинула края сумки и поняла, что не ошиблась.

– Это – «СПАН», да? Роберт тебя заставил?

Люда судорожно кивнула. В сумке лежали искусственные тазобедренные суставы – тяжелые металлические запчасти, которые должны быть установлены вместо разрушенных костей и хрящей. По виду довольно тяжелые – как, интересно, Людмила собиралась их тащить на себе в таком количестве? Конечно, девка она здоровая, но не до такой же степени!

– Я не виновата! – снова всхлипнула Людмила, размазывая тушь по румяным щекам. – Он сказал, что это – единственная улика, поэтому ее нужно уничтожить.

Значит, все это время протезы хранились здесь и доставались по мере надобности? Кому пришло бы в голову разбирать старый диван? Роберт, конечно, мог бы прятать их и дома, но, наверное, не хотел подвергать себя даже малейшей опасности: даже если бы, по какой-то несчастливой случайности, протезы обнаружились, то связать их с Робертом было бы не так-то легко!

– А ты знаешь, где Роберт сейчас? – спросила я.

– Нет, – покачала головой Люда и шмыгнула носом. – Он… Он обычно звонит.

– Люда, мы должны пойти в милицию и все рассказать!

К моему удивлению, девушка легко согласилась.

– А вы пойдете со мной? – спросила она только.

– Конечно, пойду! Но сейчас уже поздно…

– Ой, нет уж, давайте сейчас, а то потом я… я просто…

И я прекрасно поняла Люду: только что подобные же мысли посещали меня в отношении разговора с Шиловым.

– Ну, ладно, – вздохнула я. – Наверное, нас никто не примет, но давай попробуем. Надо взять протезы с собой – в качестве улик.

Мы подхватили сумку за ручки с двух сторон.

– Моя машина на парковке, – сказала Люда.

– У тебя есть машина? – удивилась я. Это и в самом деле казалось невероятным: на зарплату медсестры вряд ли можно так разжиться! С другой стороны, кто сказал, что Люда заработала на авто? Может, кто-то сделал ей щедрый подарок…

Парковка располагалась со стороны приемного покоя, только немного дальше. Миновав выстроившиеся ряды «Скорых», мы подошли к воротам. Сейчас на парковке было мало машин, и одна из них принадлежала Люде. Охранник сидел внутри, о чем говорил свет, горящий в окошке, но он занавесил его – правильно, за чем тут следить, когда автомобилей почти нет?

Мы подошли к большой «Зафире», и Люда поставила сумку на обледенелый асфальт. В этот момент дверца машины распахнулась.

– Тебя только за смертью посылать! – раздался возмущенный мужской голос. Увидев того, кому он принадлежал, я приросла к месту: из машины вылез не кто иной, как Леонид Демченков, генеральный директор «Новой жизни».

– Ну, извини! – развела руками Людмила. – Вот, увязалась за мной – говорит, в милицию поедем!

– А, ну да – прямо сейчас и рванем, все вместе! – хохотнул Демченков, внимательно меня разглядывая. – Нет вам покоя, Агния, как я погляжу: ну чего вам, в сущности, не хватает? Жили бы себе, как раньше, так нет – надо было влезть в то, о чем вы понятия не имеете!

– Вы ошибаетесь, имею! – возразила я, пятясь назад.

– Вот это-то и плохо, Агния, – почти удрученно сказал Леонид. – Поэтому сейчас вы поедете с нами.

– Никуда я с вами не поеду! – воскликнула я и уже собиралась заорать, пытаясь привлечь внимание охранника парковки, когда Демченков, в один прыжок преодолев разделяющее нас расстояние, схватил меня за рукав шубы и резко втолкнул в машину. Наверное, я закричала – даже не помню, так испугалась, – но охранник даже не выглянул, очевидно, он смотрел телевизор. Я сопротивлялась изо всех сил, пытаясь выбраться, но Люда, нырнув на заднее сиденье рядом со мной, деловито сорвала с шеи шарф и, пока Леонид держал меня, связала мои руки за спиной. Потом он закрыл дверь и вернулся к сумке с протезами, закинув ее в просторный багажник.

– Сиди тихо, – предупредил он меня, возвращаясь, – а то и рот заткнем! И как ты не догадалась прихватить какой-нибудь парализатор – адилин, что ли? – обратился Демченков к Людмиле, на что та раздраженно ответила:

– Знаешь, дорогой, у меня как-то не было на это времени: она мешалась под ногами!

Видимо, имелась в виду я. Господи, как же я могла так опростоволоситься? Люда никогда не была любовницей Роберта, она была любовницей Демченкова! Нет сомнений, она прекрасно знала обо всем, чем занимаются бывшие сокурсники, и ее актерская игра достойна Национальной премии киноискусства!

– Отпустите меня! – закричала я. – Ну что вы собираетесь делать – убить меня?

– Видит бог, я не думал, что до этого дойдет! – вздохнул Леонид и, плюхнувшись на водительское сиденье, захлопнул дверь. Все это время двигатель машины оставался включенным, поэтому времени на разогрев не потребовалось, и она сразу же тронулась с места.

– А правда, Ленчик, – подала голос Люда, – что мы делать-то с ней будем?

Демченков ничего не ответил, сосредоточенно глядя на дорогу перед собой.

– У вас ничего не выйдет! – сказала я, пытаясь блефовать. – Я все рассказала следователю о ваших махинациях, так что…

– Ерунда! – прервал меня генеральный директор «Новой жизни». – Даже если так, это только слова, без каких-либо доказательств. Протезов больше нет, Роберт, трусливая скотина, свалил за границу – вот уж не думал, что его так легко запугать! Да, деньжат-то он скопил, ничего не скажешь – благодаря мне, между прочим, – хватило на домик то ли в Греции, то ли на Мальте…

– И нам пора, по-моему, – заметила Люда, проверяя, достаточно ли крепко связаны у меня руки.

– Ну уж нет! – ухмыльнулся в зеркало Демченков. – У меня, знаешь ли, раскрученный бизнес, детка, и я не собираюсь довольствоваться мелочами, как Роберт! Думаешь, мало таких, как он? Да я еще десяток найду, можешь быть уверена! И никто нас не зацепит, никто!

– Есть еще Гоша! – не сдавалась я.

– Пока – есть! – парировал Леонид. – Думаю, это ненадолго: чем дольше длится кома, тем меньше шансов у пациента прийти в себя – видишь, я кое-что еще помню из курса общей медицины!

– Значит, Гошу – это вы…

– Побойся бога, дорогуша, для этого есть другие люди! Гоша был самым слабым звеном в нашей команде, но вот Роберт… Признаться, от него я никак не ожидал столь позорного бегства!

Мы выехали за город. Честно говоря, я совершенно не представляла, где нахожусь: за окном было темно, мелькали голые деревья и кусты, но направление определить не представлялось возможным. Потом я почувствовала, что мы съезжаем с шоссе: машину стало трясти, я чувствовала себя так, словно еду на верблюде по барханам и качаюсь из стороны в сторону.

Через некоторое время такого мучительного для моего мягкого места движения Леонид резко затормозил.

– Выходим! – скомандовал он.

Люда буквально выпихнула меня из машины. Мы были в лесу, довольно далеко от дороги, насколько я смогла сообразить. Подталкивая в спину, Люда заставила меня двигаться вперед. Демченков достал из бардачка фонарик и шел следом. Я ничего не различала в темноте, кроме своих ног и десяти-пятнадцати сантиметров вокруг.

– Куда вы меня ведете? – спросила я. – Что вы собираетесь делать?

Я задавала эти вопросы просто для того, чтобы занять моих «сопровождающих» и дать себе время подумать, как бы от них убежать, понимая, что ничего хорошего они не планируют.

– Так что? – спросила Люда, продолжая толкать меня в спину, если я замедляла шаг.

В этот момент мы вышли к небольшому озеру, покрытому тонким слоем льда. Место показалось мне чертовски зловещим.

– Так что у тебя за план? – с любопытством поинтересовалась Людмила. Ну и нервы у этой девчонки – в таких обстоятельствах она сохраняла прямо-таки олимпийское спокойствие!

– Придется от нее избавиться! – ответил Демченков.

– Да? И как ты это сделаешь?

– Не я, а ты: тебе не впервой!

Люда уперла руки в бока, и на ее лице появилось выражении гнева.

– Нет уж, извини: то была старуха – два шага до смерти, а тут… Я, можно сказать, избавила ее от страданий. Да она должна быть мне только благодарна, но теперь ты предлагаешь мне… Знаешь что, так не пойдет!

– Ты убила Галину Васильевну?! – задохнулась я.

– Убила – это громко сказано, – возразила Людмила, слегка поморщившись. – Просто оказала услугу.

– Не бесплатно, между прочим! – подал голос Демченков. – Да еще и в квартире у бабки пошарила, да? Деньги, драгоценности…

– Да какие там драгоценности – одно несчастное колечко!

Люда вытянула перед собой руку, любуясь сиянием рубинов и бриллиантов в лунном свете. И как это я не заметила антикварного кольца Голубевой на пальце Люды? Слишком была занята сумкой с протезами!

– Раздевайся! – вдруг рявкнул Леонид.

– Что-о?! – одновременно воскликнули мы с Людой.

– Снимай с нее шубу – давай, шевелись!

– Это еще зачем? – нервно спросила я, прижимая руки к телу, пытаясь помешать Людмиле. – Думаете, так просто убить человека? Это вам не людей нанимать! К грязной работе вы не привычны…

– А никто тебя убивать и не собирается! – оборвал меня Демченков. – Сама загнешься в лесу голая – мороз больше двадцати градусов! Людка, надо ее еще водичкой из озера облить – так быстрее будет.

Я замерла в ужасе, поняв, какую ужасную казнь готовит мне Леонид: на ум тут же пришел подвиг Карбышева из учебников по истории. Фашисты обливали его холодной водой из шлангов на морозе, пока он не превратился в ледяную статую!

Очевидно, Людмила тоже все поняла, потому что принялась деловито стягивать с меня шубу, несмотря на мое ожесточенное сопротивление. Ей пришлось развязать мне руки, чтобы снять шубу, и Демченков крепко держал меня, пока она этим занималась. Затем последовала очередь халата, под которым у меня был только тонкий свитер. Ужасно и как-то совершенно глупо, но у меня в голове внезапно пронеслась мысль о том, что как раз сегодня я надела комплект нового белья, очень красивого – черт, а мне не все равно, в каком лифчике и трусах обнаружат впоследствии мой замерзший труп? Странно, но я совершенно не ощущала холода: наверное, ужас заполнил меня настолько, что притупил все остальные ощущения. Люда заново связала мне руки.

– А чем мы ее привяжем? – спросила Люда, приостановившись. – Шарфа недостаточно!

– Надо достать канат из багажника, – пробормотал себе под нос Леонид. – Я сейчас!

И он исчез в кустах. Я поняла, что у меня есть один-единственный шанс уговорить Людмилу не убивать меня – сейчас или никогда!

– Люда, ты же не убийца! – принялась уговаривать я. – Это Роберт и Леонид, они тебя заставили. Если ты поможешь мне…

– Извините, Агния Кирилловна, – покачала головой Люда, – уже слишком поздно. В любом случае меня посадят, а в мои планы это не входит! Честно, мне жаль, что так вышло, но кто же вас просил вмешиваться? Сами виноваты!

И тут мы услышали громкий автомобильный гудок, донесшийся со стороны дороги, словно кто-то нажал на него и не отнимал руки.

– Какого лешего он там делает? – удивленно пробормотала Людмила.

А через короткое время я услышала голос, громко орущий на весь лес, голос, от которого у меня мурашки побежали по позвоночнику:

– Агния!!! Агния, где ты, черт подери?!!

Прежде чем Люда успела сделать ко мне хоть шаг, я завопила на пределе своих легких:

– Олег!!! Сюда!!! СЮДА!!!

Шилов выскочил из кустов с монтировкой наперевес. Его лицо было разбито, пальто порвано и испачкано чем-то темным – то ли смазкой, то ли кровью. При виде меня он бросил монтировку и сорвал с себя пальто и шарф, одновременно пытаясь развязать руки.

– Осторожно! – предупредила я, чувствуя, как меня уже начинает колотить – и от холода, но больше от нервного напряжения. – Там Демченков…

– О нем можешь не волноваться! – ответил Шилов, помогая мне облачиться в его верхнюю одежду и заматывая свой шарф вокруг моей шеи. – А где эта сучка?

Я оглянулась в поисках Людмилы, но не обнаружила ее: судя по всему, девушка решила ретироваться, сообразив, что дело решается не в их с Леонидом пользу.

– Я думала, что пропала! – пробормотала я, прижимаясь к Олегу всем телом. – Как ты здесь оказался?

– Я шел к парковке, когда увидел там тебя с мужчиной и женщиной. С такого расстояния было невозможно разглядеть, кто они, но потом ты закричала, а они затолкали тебя в машину. Я видел, что все происходит не по твоей воле, но не успел добежать: они уже уехали.

– И ты поехал следом?

– А что мне оставалось?

Я не стала говорить, что имелась целая куча вариантов, в которые не входил план по моему спасению, но промолчала, чувствуя себя невероятно уютно и комфортно в объятиях Олега.

* * *

– Рад, что с вами все в порядке в конце концов! – сказал Родин, как только увидел меня. – Признаюсь, гораздо приятнее общаться с вами в роли бывшего ученика вашей мамы, нежели в роли злого следователя.

– А уж мне как приятно! – усмехнулась я, провожая его в гостиную.

Охлопкова дала мне несколько выходных после всего, что случилось, считая, что у меня, возможно, душевная травма и мне требуется время, чтобы прийти в себя. На самом деле я ничего такого не чувствовала, хоть и сама себе удивлялась. Казалось бы, я должна была ощущать тревогу, упадок сил и так далее, но все оказалось не так. Честно говоря, я с большим удовольствием вернулась бы к обычной работе в операционной, а не торчала дома, выдумывая себе занятия.

– Ну, как вы – в порядке? – поинтересовался Родин, присаживаясь на диван и изучая мой внешний вид. – Выглядите хорошо.

– Спасибо. Есть новости?

– Ну, во-первых, Григорий Савельев пришел в себя в больнице. Во-вторых, ваш приятель Шилов рассказал мне всю историю – о вашем расследовании, о протезах – в общем, обо всем, из-за чего сыр-бор поднялся. Роберт исчез – если верить Людмиле, которую мы задержали, его уже нет в стране. Его жена говорит, что ничего не знает, но, думаю, лжет. Тем не менее у нас нет никакой возможности на нее воздействовать, так что – сами понимаете… В свете этого Демченков занял очень удобную позицию: он утверждает, что схему с протезами придумал именно Караев, а он, дескать, просто жертва обстоятельств.

– И вы ему верите? – возмутилась я.

– Разумеется, нет, – поспешил успокоить меня Родин. – Они ведь с Людмилой ни больше ни меньше собирались убить вас! Слава богу, что у них не хватило духу поступить, как настоящие убийцы, и просто пристрелить вас, например, и утопить в озере. Да еще счастье, что Олег Шилов оказался достаточно сообразительным, чтобы поехать за вами, хотя, по-хорошему, ему следовало бы вызвать наряд милиции для страховки. Откуда он знал, что по прибытии на место не угодит в лапы, скажем, вооруженной банды? В общем, надо сказать, вам обоим здорово повезло!

– Да уж, – усмехнулась я. – А я какого дурака сваляла – своими руками помогла Людмиле вынести из больницы остатки протезов!

– Откуда вам было знать? – снисходительно пожал плечами Родин. – И бывалые ошибаются, а вы у нас, так сказать, начинающий следачок! В общем, Демченков пока не колется, но зато подельница его поет, как майский соловей, так что показания Демченкова нам не так уж и нужны – особенно в свете того, что ваш приятель Гоша теперь в порядке и тоже бросил свою горсть земли на могилу генерального директора «Новой жизни». Думаю, именно Демченков и нанял кого-то «разобраться» с Гошей, потому что у Роберта, как показывает практика, просто не хватило бы духу ни на что подобное: он мелкий мошенник, но уж никак не убийца! Между прочим, со слов Людмилы, именно Роберту вы, Агния, похоже, обязаны жизнью.

– Как это? – чуть не подпрыгнула я.

– Как только Караев с приятелем поняли, что вы копаете непосредственно под них, Демченков хотел вас убрать примерно так же, как планировал избавиться от Савельева. Но Роберт стеной встал на вашу защиту: он не хотел вашей смерти. Тогда решено было вас просто подставить, убив старушку-соседку, ведь ни Роберт, ни Демченков с Людмилой не могли знать, что помимо вас у следствия могут оказаться и иные подозреваемые – родственники, например. Людмилу отчасти сгубила ее же собственная жадность: ну не могла она уйти из квартиры, не покопавшись в голубевских закромах! Между прочим, эта вконец испорченная девица и в самом деле считает, что, убив старушку, не сделала ничего страшного: та ведь на ладан дышала и все равно умерла бы не сегодня завтра! Что же касается Гоши, то они, если верить все той же Людмиле, кого-то нанимали для того, чтобы сымитировать несчастный случай, ведь Гоша находился на грани и в любой момент, как они полагали, мог сломаться и всех выдать. Кстати, Людмилу Демченков специально приставил к Караеву – следить за «целевым» расходованием материалов, чтобы Роберт ничего не прикарманил лично для себя. Она вела учет всем установленным «СПАНам» и обо всем докладывала любовнику.

– А как они обстряпали убийство Галины Васильевны? – спросила я Родина.

– Вы же сами рассказывали Роберту о Голубевых и их тяжелом положении, верно? И он знал, что у вас имеется ключ от их квартиры, поэтому, когда встал вопрос о том, как убрать вас со сцены, решено было разыграть эту карту. Людмила просто выяснила в районной поликлинике телефон и адрес старушки. Сначала она позвонила и представилась работником собеса, чтобы на следующий день выманить из дому Светлану, а утром – уже от имени участкового врача, предупреждая о своем приходе. В то же время Людмила послала на ваш мобильный сообщение якобы от Охлопковой, надеясь, что у вас может и не оказаться ее номера в телефонной книжке, – так и вышло. Удалив вас со Светой со своего пути, Людмила беспрепятственно проникла в квартиру Голубевых и, зная от Роберта, какой именно препарат вы кололи своей соседке, ввела ей лабеталол.

– Но ведь Галина Васильевна ее не знала! – воскликнула я. – Ну, ладно врач из поликлиники пришла бы делать укол, а так неизвестно кто?

– А Людмила сказала, что она временно заменяет участковую, потому что та на больничном. Она для вида померила старушке давление, расспросила о состоянии, а потом спросила, делали ли ей в тот день укол. Так как вы убежали на работу до этого, Голубева ответила отрицательно, и Людмила, как говорится, сделала свое черное дело. Передозировка лекарства привела, по словам нашего патологоанатома, к почти мгновенной смерти. Уходя, Людмила захлопнула за собой дверь, чтобы подозрение пало на того, у кого есть ключ, – то есть на вас, Агния. Но она не учла, что соседка по этажу видела, как она выходила от Голубевых. Эта женщина уже опознала Людмилу – правда, только по ее шубе, так как не видела лица, но этого тоже вполне достаточно, учитывая, что сама Людмила запираться не стала. Несмотря на свою жадность и беспринципность, девица оказалась довольно трусливой и, в отличие от Демченкова, ничего скрывать не стала. Тем не менее она утверждает, что вся инициатива исходила лишь от него и Караева, а она являлась лишь исполнителем. Что ж, я не против такого расклада: мы заключили с ней сделку, и теперь показания генерального директора «Новой жизни» нам больше не требуются. Людмила, разумеется, замазана не меньше других, а то и больше, учитывая убийство старушки. Кроме того, ей тоже обламывалось немало, но она все-таки далеко не так важна, как тандем Демченков – Караев… А вы молодец, Агния, – вдруг подмигнул мне Родин. – Добрались почти до самого конца – и добрались бы, если бы вам не помешали! Мне бы такой коллега пригодился, но, полагаю, вы не собираетесь в ближайшее время менять работу?

Я покачала головой и улыбнулась.

– Честно говоря, ничего такого особенного я не сделала – просто шла по следу…

– Как раз этим мы и занимаемся! – прервал меня Родин.

– Но то, что мне удалось что-то выяснить, – чистая случайность! – снова возразила я. – Просто повезло.

– Везение в нашем деле – не последняя вещь, между прочим.

– Значит, Роберт и Демченков уже пару лет занимались прибыльным бизнесом подмены протезов? – спросила я, желая перевести разговор в другое русло: мне надоело краснеть от незаслуженных, на мой взгляд, комплиментов Родина.

– Не два, а почти четыре, – усмехнулся тот. – Сначала в деле был еще и бывший зав Ивахин.

– Да вы что?! – не поверила я.

– Именно. Пока он оперировал, ребята делили прибыль на двоих. Потом Ивахин стал слишком стар и оперировать перестал, и Роберту пришлось подыскать замену в лице Гоши. Тем не менее свою долю старик требовать не перестал – так сказать, за «крышу». А потом он, очень кстати для Роберта и Демченкова, умер. Сначала, насколько я понял, дело было не очень прибыльным: на социальные протезы стояла огромная очередь, и квоты выдавались в час по чайной ложке. Зато в последние два года, когда развернули обширную программу по социальному эндопротезированию, бизнес стал воистину золотым! Оба приятеля получали отличный навар: Демченков помогал родственнику, директору завода, сбывать непроверенные протезы и получал половину денег, которые Караев выручал за перепродажу бесплатных «Зиммеров». Пациентов он выбирал постарше…

– Почему постарше? – прервала я Родина.

– То есть таких, – пояснил Родин, – у кого шанс повторной операции невелик. Гоша объяснил, что эндопротезы ставятся не на всю жизнь и примерно через пятнадцать-двадцать лет требуют замены. А у «СПАНа», судя по тому, что удалось узнать у главного ортопеда города, срок жизни намного меньше! Роберт старался ставить «СПАН» только престарелым пациентам, надеясь, что им никогда не придется менять протез, ведь при этом может вскрыться его афера, особенно если, не дай бог, операцию будет делать какой-то другой врач. Таким образом, если бы не смерть Розы Васильевой, ее обозленные родичи и ваше, Агния, обостренное чувство вины, Караев и Демченков еще долго работали бы на благо себя, любимых!

– Меня еще вот какой вопрос интересует, – сказала я. – Неужели у платных пациентов Роберта ни разу не возник вопрос, почему им приходится давать деньги ему в руки, а не проводить через кассу?

– Разумеется, не все шло так гладко, как того хотелось нашим друзьям, ведь схема и в самом деле предполагала некоторую степень доверия со стороны пациентов. Мы с вами, разумеется, знаем, что в основном доверие больных к лечащему врачу безгранично, но порой находились люди, удивленные тем, что деньги за эндопротез они должны платить непосредственно Караеву. Они заводили разговор об официальных каналах, накладных, чеках и так далее. В таких случаях Роберт предпочитал не рисковать и делал все по закону – во избежание неприятностей. Однако, к счастью для Роберта, такое случалось нечасто, и тех, кто ему верил, было гораздо больше, чем скептиков и «законников». Кроме того, он же не скрывал от них ценник, и, даже если у кого и возникали сомнения, то нужно было копать слишком глубоко, чтобы понять, в чем же здесь заключается подвох: пациенты платили Роберту ровно столько, сколько «Зиммер» стоит на рынке, а не больше! В общем, дело, можно сказать, закрыто. Жаль, конечно, что Караев ушел, но, возможно, мы еще до него и доберемся – кто знает?

* * *

Итак, я вернулась к нормальной работе. Коллеги встретили меня по-разному. В основном доброжелательно, даже с сочувствием, учитывая то, в какой переделке мне пришлось побывать, но некоторые начали сторониться.

От Шилова я больше не бегала – не видела в этом смысла, ведь все равно возврата к прошлому быть не могло, а благодарность за спасение жизни мешала мне сердиться на него из-за лжи в отношении его жены и их желания воссоединиться и родить ребенка.

Я, наконец, выяснила отношения со Славкой. Видит бог, мне это далось нелегко, но, когда я выложила ему начистоту все, что думаю о нашем с ним будущем, он, как ни странно, обрадовался. Оказалось, за те два года, что мы жили вдали друг от друга, он не скучал. Собственно, я в этом и не сомневалась, но выяснилось, что примерно полгода назад у него появилась постоянная привязанность – молодая девушка Люся, которая, ко всему прочему, ждала от моего мужа ребенка. Не скрою, мне стало немного досадно: каждая женщина мечтает о том, чтобы мужчина, пусть уже фактически и бывший муж, любил лишь ее и хранил верность, но жизнь есть жизнь, а мужчины всегда останутся мужчинами, и бесполезно их винить за то, какие они есть. В любом случае я была рада, что мы расстанемся без истерик, разборок и взаимных обид. Видимо, с кредиторами Славка совсем расплатился, потому что сказал, что я могу больше не беспокоиться. Слава богу, еще одной проблемой меньше!

Дело шло к празднику Восьмого марта. Добров решил закатить огромную корпоративку – наверное, в свете текущих событий ему показалось, что коллектив несколько разобщился, и надо бы снова показать всем, какая мы большая и дружная семья. Судя по тому, что, по слухам, на праздник ожидалось начальство из комитета, главный собирался сделать хорошую мину при плохой игре. Большинству народа было на это наплевать – праздник всегда праздник, даже если он показушный.

Конференц-зал украсили тюльпанами и нарциссами, пригласили струнный оркестр, дирижер которого был личным другом главного, а столы ломились от всяческих яств. Надо отдать должное нашему Доброву – он умел пускать пыль в глаза, при этом не скупясь на позолоту и праздничные фейерверки.

Я пришла на праздник одна. Славка предлагал свои услуги, узнав, что мне не с кем появиться на вечеринке, но я отказалась: унизительно появляться в обществе с бывшим мужем, который к тому же готовится стать отцом не моего ребенка. Нет уж, я – женщина вполне самостоятельная, и мне никто не нужен – ну вообще никто! Вон, Охлопкова всегда одна – и что? Кто-нибудь усомнится в том, что она – настоящая женщина?

Я решила, что ничто не помешает мне хорошо провести время. За день до мероприятия я обежала кучу магазинов и прикупила себе симпатичный костюмчик моего любимого темно-синего цвета. Я потратила полдня на самостоятельную укладку волос, и результаты своих усилий прочла на лице мамы и Дэна, когда появилась в комнате, чтобы продемонстрировать им, как собираюсь выглядеть на вечеринке.

– Ма, а ты уверена, что тебя не опасно отпускать одну? – восхищенно спросил сын, разглядывая меня, словно одну из своих картин. – Там же полно мужиков!

– Вот и хорошо! – возразила мама. – Может, и мать твоя пристроится, ведь папаша-то зря времени не терял!

Мама моя, хоть и любила Славку, все же затаила на него обиду за то, что он завел себе другую женщину. Наверное, со временем это пройдет, и их былые хорошие отношения возобновятся – время покажет.

– Да ты о матери-то моей не беспокойся! – рассмеялся Дэн. – Она хоть завтра может удачно выйти замуж – только сначала надо с отцом развестись.

Первым в зале я увидела Пашу. Его сопровождала симпатичная и, судя по виду, очень застенчивая девушка – редкость, которая сразу становится заметной!

– Агния Кирилловна! – радостно воскликнул Павел, быстро приближаясь. – Хочу познакомить вас со Светой.

Девушка залилась краской и сказала:

– Ой, а вы та самая Агния, которая разоблачила грандиозную аферу с эндопротезами, да? Паша говорит, что вы – самая смелая женщина в мире!

– Глупости! – отмахнулась я. – Меня просто вела судьба, и от меня мало что зависело, честное слово!

Они еще немного потусовались около меня, но потом их позвала молодежь из другой группы, и ребята, бросая на меня виноватые взгляды, направились туда.

Честно говоря, появление здесь уже не казалось мне хорошей идеей, и даже присутствие Славки послужило бы мне сейчас некоторым утешением. Находиться в толпе народа, в большинстве своем составляющего пары, не так уютно, как мне представлялось дома, поэтому я начала подумывать о том, чтобы тихонько слинять. Главное, чтобы начальство этого не заметило, а то скажут потом, чего доброго, что я противопоставляю себя коллективу.

И в этот момент я заметила Шилова. Он стоял у одного из столиков, где разливали шампанское – дешевое, но зато в изобилии. В этом весь Добров: он считает, что качество вполне можно заменить количеством. Оглянувшись в поисках Марины и не увидев ее, я несколько удивилась. Шилов же колебался пару секунд, а потом, взяв со стола второй стакан, пошел в мою сторону. Бежать было поздно, и я, нацепив самую что ни на есть широкую улыбку «без подтекста», сделала шаг навстречу.

– Ты одна? – задал он риторический вопрос. – А Павел?..

– Вон он, со своей девушкой, – махнула я в сторону молодежи.

– Вы расстались? – изумленно спросил Олег.

– Ну, понимаешь, нам это даже не потребовалось, ведь мы никогда и не были вместе! – пожала я плечами.

– То есть как это не были? – переспросил Шилов. – Послушай, ведь я же застал вас обоих у тебя дома в самой недвусмысленной ситуации, какую только можно вообразить: он принимал у тебя душ, и это, уж извини, я видел собственными глазами!

– Да неужели? – подняла я одну бровь. – А что именно ты видел? Например, как Паша смывает с себя кровь Гоши, в которой перепачкался, делая ему искусственное дыхание после наезда?

Шилов открыл рот, чтобы что-то сказать, но промолчал. Через некоторое время он снова заговорил, но голос его звучал уже гораздо менее уверенно.

– Но Павел ведь пришел именно к тебе! – сказал он с упреком.

– А к кому он должен был прийти? К тебе? Он и пришел, но ты дал ему выходной и отправил домой. В том состоянии, в котором он находился, Паша не мог оставаться один, ведь он снимает квартиру у чужих людей, а ему требовалось присутствие друга.

– Твое? – недоверчиво уточнил Шилов.

– Да, мое, – подтвердила я с вызовом. – Между прочим, ты что-то тоже один?

– А с кем ты хотела меня видеть?

– Ну, не то чтобы хотела, но, по крайней мере, ожидала увидеть в сопровождении супруги.

– Ожидала? – удивился Олег. – А с какой, прости, стати?

– Извини, может, я чего не понимаю, но… Когда Марина рассказала мне о том, что вы решили начать все сначала и завести второго ребенка, я подумала, что ты просто обязан привести ее на вечеринку, разве нет?

– Второго – кого?!

Шилов выглядел так, будто проглотил пробку от бутылки с шампанским и она застряла у него в горле.

– Маринка тебе сказала про ребенка? – проговорил он наконец, вновь обретя голос. – И про «все сначала»?

– Да, – кивнула я. – Вас можно поздравить? Жить здесь будете или вернетесь в Москву?

Шилов смотрел на меня, слегка склонив голову на– бок. Наконец он сказал:

– Марина уже улетела в Москву – вместе с подписанными бумагами на развод.

На этот раз я лишилась дара речи.

– Я ведь не скрывал от тебя, что женат, верно? – продолжал Олег, видя, что я не отвечаю, но, возможно, неверно истолковывая мое молчание. – Но я также говорил, что не развожусь, только потому, что не вижу необходимости тратить время на формальности, так как ограничен во времени. Так и было – до тех пор, пока я не понял, что такая необходимость назрела. Я занялся оформлением документов и послал их Марине на подпись. Не знаю, что произошло, но она вдруг – после стольких лет! – почему-то решила, что мы могли бы попробовать снова быть вместе, и потому примчалась сюда. Сначала она сказала, что близится очередная годовщина гибели Дашки и ей трудно находиться одной в эти дни, – не мог же я ее выгнать?! Но потом Марина завела разговор о том, зачем приехала на самом деле, и я быстро ей объяснил, что возврата к прошлому быть не может – даже если я не буду с тобой, то к ней не вернусь никогда! И она подписала бумаги.

Мы помолчали немного. Я медленно пила теплое шампанское, принесенное Олегом, не чувствуя вкуса, – и это к лучшему, наверное, потому что нет ничего хуже плохого игристого вина, да еще и в подогретом состоянии.

– А ты, значит, возвращаешься к мужу? – спросил Олег, снова первым нарушив молчание. И, не дожидаясь моего ответа, продолжал: – Он, наверное, неплохой человек…

– Конечно, ведь мы столько лет прожили вместе. Но ты ошибаешься насчет нашего воссоединения: оно просто невозможно.

– Это почему же?

– Ну, потому, например, что у него ожидается ребенок от другой женщины. Понимаешь, Славка всегда был ветреным – наверное, это у них семейное. Женщины вокруг него вились косяками, но теперь все серьезно: он нашел настоящую спутницу, и она беременна. С разводом мы не торопимся – в последнее время у меня было полно проблем, да и делить нам нечего, ведь квартира принадлежит маме…

Олег залпом осушил свой пластиковый бокал и, поставив его прямо на пол, быстро спросил:

– Тебе весело?

– Чего? – не поняла я.

– Я спрашиваю, тебе весело – здесь? Если нет, то пошли отсюда!

– Погоди, я же ни с кем не попрощалась…

– Потом попрощаешься! – рявкнул Шилов, хватая меня за локоть и таща в сторону двери, нимало не заботясь о том, что некоторые люди в зале повернулись в нашу сторону и с интересом наблюдали за происходящим, – между прочим, среди любопытствующих были Охлопкова, Павел и главный.

Мы выскочили в коридор, и я вприпрыжку, будто дрессированная мартышка, бежала за Олегом. Не помню, как мы одевались в гардеробе, как бежали к автостоянке и ехали к нему домой. Память начала возвращаться ко мне только тогда, когда, втолкнув меня в темную прихожую своей квартиры, Шилов ногой захлопнул дверь и прямо там, не раздеваясь, принялся целовать меня, прижав к стене так плотно, что я едва могла дышать. Я чувствовала себя как героиня порнофильма, и это ощущение мне нравилось. Оно постепенно захватывало меня, и я уже решила, что до кровати нам ни за что не добраться, как вдруг Олег снова схватил меня за руку и увлек за собой в гостиную. Там ничего не изменилось: не появилось больше мебели, не стало ни на йоту уютнее – за исключением одной новой вещи, которую я все же уловила краем глаза. Этой новой вещью была большая картина на стене, висящая сразу у входа. На картине сидела в мягком уютном кресле женщина в ночной рубашке. Плечи ее покрывала шаль, а волосы были распущены. Голова повернута немного в сторону, веки полуопущены, словно она еще не совсем пробудилась ото сна, а в окно за ее спиной едва просачивался слабый дымчатый свет зимнего солнца…

Content

Ирина Градова
Окончательный диагноз

* * *