Ирина Градова

Последний секрет Парацельса

Пролог

1538 год, Кольмар (Чехия)

Филипп с явным трудом приподнял ногу в массивном сапоге, сейчас показавшемся ему еще тяжелее, чем обычно. Черт, а ведь он еще не стар – всего сорока пяти лет от роду, – самый расцвет для мужчины! Говорят, что Филипп ведет невоздержанный образ жизни – ха, да что они понимают?! Вино помогает ему видеть вещи такими, какими они на самом деле и являются. Без прикрас. Благодаря вину и просветлению, которое оно вызывает, он написал немало книг, ставших сенсацией в научном мире. Он не верит в Бога? Ну, это, разумеется, серьезное обвинение, но, с другой стороны, как он может верить в то, чего не видел? А видел он чертовски много…

– Осторожней, мальчик! – взревел Филипп, когда маленький слуга дернул вверх слишком сильно и раздувшаяся кость на правой ноге причинила сильную боль.

Мальчишка сжался от страха и тут же принялся сыпать извинениями. Этот маленький ублюдок боится его вне всякого сомнения. Интересно, что ему рассказали про Филиппа – будто он колдун, способный наслать на парнишку порчу или, в самом лучшем случае, превратить в крысу?

Ученый вновь откинулся на спинку кресла с выражением удовлетворения на лице. Что ж, страх обычно порождает уважение, а уважение почетно, независимо от того, чем вызвано, разве не так? Филипп никогда не заблуждался на свой счет: его мало кто любит. Однако он ведь и не ищет всенародной любви! Ему достаточно того, что имя Парацельса вызывает всплеск эмоций везде, где бы оно ни прозвучало. Кто-то его сторонится, кто-то откровенно побаивается, другие взирают ему вслед чуть ли не со священным трепетом. И имя он себе выбрал вполне подходящее – Парацельс, что значит «подобный Цельсу», знаменитому лекарю античности. Сын надзирательницы богадельни Бенедиктинского аббатства в Айнзидельне и сельского врача вряд ли мог рассчитывать на блестящую карьеру. Отец имел возможность обеспечить ему поступление в какой-нибудь университет, но вместо этого Филипп, взяв деньги, с трудом собранные родителями, отправился путешествовать. Разумеется, сын не предупредил никого о том, что в его планы не входило несколько лет корпеть над учебниками, внимая старым, глупым, закоснелым профессорам, которые дрожат над каждым словом старинных фолиантов. Нет, он не собирался тратить зря свою молодость.

Путешествуя по свету, Филипп прошел такую школу, какой не даст ни один университет мира! Он учился медицине у старух-знахарок, цирюльников, цыган и даже палачей. Последние, между прочим, вопреки расхожему мнению и всеобщей нелюбви, немало знают о человеческой физиологии. Он лечил богатых, бедных, мужчин и женщин; он первым по-настоящему занялся женскими болезнями, тогда как до того лишь ведьмы и повивальные бабки кое-как разбирались в этой сложной материи. Отсутствие диплома и ученой степени компенсировалось нужными знакомствами, приобретенными благодаря умению врачевать. Филиппу удалось получить место профессора с хорошей оплатой в Базельском университете. Он снова столкнулся с отторжением коллег – потому что отрицал общепринятые подходы к медицине. Филипп написал множество научных трудов, но не на латыни, а на разговорном немецком языке, что являлось вопиющим нарушением университетских порядков.

Лечение, предложенное Филиппом, было эффективнее, чем действия его ученых коллег, но это вызывало лишь зависть и не давало признания! Его «Учение о сигнатуре», не имеющее аналогов, подвергалось резкой критике, как и большинство других трудов, а ведь именно он впервые использовал ртуть, серебро, сурьму и золото для лечения значительного числа заболеваний!

Да, опыт он ценил гораздо выше книжных знаний и всегда утверждал, что никто не может стать хорошим практикующим врачом, начитавшись одних только трудов известных предшественников. Филипп был успешен, и это страшно раздражало ученый мир любого города, куда бы он ни прибывал со своей миссией. Его травили, даже натравливали Церковь, но он, вместо того чтобы упасть духом и начать обороняться, вступая в бесконечную словесную полемику, в которой заведомо проиграет, продолжал лечить пациентов, от которых отказались хулящие его ученые мужи, причем делал это абсолютно безвозмездно. Именно он, Филипп Парацельс, практически в одиночку справился со вспышкой чумы, используя собственный метод, в который не верил ни один другой врач, называя его «чистой воды профанацией, призванной способствовать лишь самоутверждению его, Парацельса, а не реальному излечению пациентов»! Каждый успех Филиппа всегда воспринимался с недоверием и скепсисом, тогда как каждая неудача, напротив, вызывала бурю эмоций, всевозможных толков и «обсасывалась» конкурентами во всех подробностях…

Мальчик наконец закончил с сапогами и принес Филиппу медный таз и полотенце, чтобы тот мог умыться. Ученый сделал это с большой неохотой – сказывался долгий день, полный трудов. Интересно, что бы сказали его ученые соперники, узнав, что врачевание в последнее время занимало его мысли все меньше и меньше? Теперь Филиппа гораздо больше интересовала химия, точнее, алхимия. Работа с минералами, химическими соединениями и изучение их действия на человеческий организм позволяли Филиппу надеяться, что через некоторое время он доберется до самого главного, до того, что является первопричиной всякого заболевания. А значит, и до универсального средства излечения. Бессмертие – вот то, ради чего он работает, не обращая внимания на косые взгляды и презрение окружающих. И он, Филипп Теофраст Бомбаст фон Гогенхейм Парацельс, узнает секрет, чего бы это ни стоило. И тогда никто не сможет отрицать его вклад в мировую науку и упрекать в том, что он – недоучка и выскочка.

Да, бессмертие… Оно чертовски пригодилось бы ему сейчас, когда тело словно разваливается на куски, отказываясь повиноваться!

Филипп вытер лицо тонким льняным полотенцем и, переваливаясь, как старый гусь, из-за непрекращающейся боли в суставах бедра и ступни, направился в подвал, куда не имел доступа ни один из его учеников и тем более слуг.

Мальчик, все еще стоявший с тазом и полотенцем в руках, знал, куда направляется его хозяин, и провожал его взглядом, полным благоговейного страха. У него ни разу даже мысли не возникло проникнуть в таинственный подвал и посмотреть, что же там происходит на самом деле, хотя возможность была: Парацельс не прятал ключи, они всегда висели на гвоздике над его кроватью. Но нет, пусть кто угодно проявляет любопытство, только не он: только сам Великий Колдун может безбоязненно входить и выходить в эту дверь!

Я всегда считала, что желание женщины устроить пышную свадьбу – всего лишь баловство, дорогостоящая блажь, которая посещает только молодых непрактичных невест. Они хотят регистрироваться не в местном загсе, а непременно во Дворце бракосочетания, желают самого лучшего фотографа, платье от известного дизайнера, лимузин и, разумеется, огромного количества приглашенных гостей, которые должны все это оценить – иначе к чему, спрашивается, траты и хлопоты? Мою свадьбу с первым мужем можно было назвать «студенческой»: мы тихо расписались, выпили шампанского с родителями и зажили семейной жизнью. Никаких свадебных атрибутов, включая платье, пошитое на заказ, а уж тем более свадебное путешествие, мы себе позволить не могли, тем более что я уже носила Дэна и через шесть месяцев собиралась рожать. Ажиотаж вокруг банального вступления в брак казался мне непонятной, более того, прямо-таки дурацкой затеей.

Но все это до того момента, пока мне самой не пришлось ответить «да» на предложение человека, которого я люблю. Я честно сопротивлялась, но, когда деваться было уже некуда, а отказ, скорее всего, повлек бы за собой разрыв, чего я ни в коем случае не могла допустить, все мгновенно перевернулось с ног на голову и обрело смысл, ранее скрытый от меня завесой практичности и разумности. Я поняла, что тоже хочу всего: и гостей, и платья, и Дворца бракосочетания, а также свадебного путешествия… Даже куклу на капоте лимузина! То, что казалось мне беспричинной тратой времени и денег, теперь приобрело первостепенную важность. Я готова была сутками носиться по магазинам, ателье и ресторанам в поисках необходимого. Все вокруг считали меня сумасшедшей – и мама, и Шилов, и сын, – все, кроме моей любимой дорогой подруги Лариски. У Лариски никогда не было свадьбы – ни разу в жизни, зато имелись отличные девчонки от разных сожителей и неистребимая вера в то, что и на ее улице когда-нибудь случится праздник. Несмотря на страшную занятость – работа в трех зубоврачебных клиниках и забота о детях отнимали все ее время, – Лариска с готовностью согласилась помочь мне в хлопотах. Таким образом, мы по очереди крутились по городу в поисках необходимых свадебных атрибутов.

Такой важный процесс, как выбор свадебного наряда, Лариска просто не могла доверить мне одной. Поэтому сегодня, встретившись после работы, мы на Ларискиной машине объездили добрых полдюжины салонов для новобрачных, пытаясь подобрать подходящее платье. Подруга настаивала на том, что я непременно должна быть в белом, но я возражала: работая врачом-анестезиологом, я вынуждена носить белое каждый день, к тому же мне уже далеко не восемнадцать лет. Мне кажется, что белая тафта на взрослой женщине выглядит смешно. Я думала о чем-нибудь красном, хорошо подходящем к моим темным волосам, возможно, синем или даже зеленом, но Лариска упорно стояла на своем: платье невесты, независимо от возраста и занятия, должно быть только белым!

– Феерично! – авторитетно заявила Лариска, когда я в очередной раз вышла из примерочной, едва держась на ногах от усталости и еще от того, что каблуки на туфлях – единственной паре, подходящей к платью цвета слоновой кости, – оказались невероятно высокими.

– Просто отпад! – всплеснув руками, поддержала мою подругу продавщица: в устах этой женщины хорошо за пятьдесят слово «отпад» звучало несколько искусственно. Однако, глянув в зеркало в полный рост, я вынуждена была признать, что они обе правы.

– Это – из нашей последней коллекции, – продолжала продавщица, нарезая вокруг меня круги и время от времени тихонько ахая и качая головой, словно потрясенная моей неземной красотой. – Прибыло всего сутки назад, никто его еще не примерял, честное слово! Думаю, оно просто создано для вас!

Честно говоря, я сомневалась и до того, как позволила себе бросить взгляд на ценник, а уж теперь, с ужасом углядев количество нулей, сказала:

– Нет, думаю, это – слишком!

– Да ты что! – возмутилась Лариска, вскакивая с дивана: в отличие от меня, она прекрасно чувствовала себя на двенадцатисантиметровых шпильках. Думаю, она спокойно смогла бы пробежать в них кросс, потому что сроднилась с каблуками так давно, что я и не помнила ее без них. – Платье роскошное, ты в нем – просто королева!

Я попыталась скосить глаза так, чтобы Лариса поняла, что я недовольна не нарядом, а его стоимостью, однако подруга то ли не замечала моих мимических усилий, то ли просто не желала замечать.

– Не белое, заметьте, – почувствовав поддержку, вновь завелась продавщица, словно слова Лариски вдохнули в нее новую энергию. – Слоновая кость – самый модный оттенок в этом сезоне! И платье совсем не вычурное, потрясающе элегантное в своей простоте…

Она все трещала, а я смотрела на себя в зеркало и с грустью понимала, что больше всего на свете хочу именно это платье.

– Нет, – твердо сказала я, – мне это не подходит. Слишком дорого для одного дня в жизни!

– Что вы! – не сдавалась продавщица, почувствовав, что выгодная сделка ускользает у нее из рук. – Его можно носить как вечернее платье, и никто никогда не догадается, что когда-то оно было свадебным!

Я с тоской оглядела себя в высоком зеркале – с головы до ног. Из-под длинного подола изящно выглядывали носки туфель, а шелковистая, приятная на ощупь ткань окутывала колени, словно облако. Лиф красиво обрисовывал грудь, хотя в данный момент на мне отсутствовал поддерживающий бюстгальтер.

– Нитка жемчуга, – мечтательно пробормотала Лариса, глядя на меня, будто я торт, а она человек, находящийся на голодной диете. – И больше ни‑че-го!

Развернувшись на каблуках, я понуро возвратилась в примерочную. Видит бог, как мне не хотелось снимать это платье и отдавать его продавщице!

– У нас есть еще несколько симпатичных фасонов, – решила снова попытать счастья продавщица. – Если вы пройдете…

– Нет, спасибо, – прервала я, рискуя показаться невежливой. – Не думаю, что сегодня у меня хватит сил еще на какие-то примерки. Возможно, в следующий раз, – добавила я, заметив огорчение женщины: в конце концов, она не виновата, что я не могу позволить себе потрясающий наряд!

Через двадцать минут, сидя в кафе недалеко от свадебного салона, мы с Лариской пили кофе, а она ругала меня на чем свет стоит.

– Ну ты даешь! – сердито пыхтела подруга, буравя меня своими голубыми глазами из-под тонких стекол очков. – Такое платье… Да неужели Шилов, узнав о том, сколько оно стоит, не согласился бы заплатить? Он человек небедный…

– Нет, Лариска, – перебила я, встряхнув головой, словно упрямая лошадь. – Я хочу купить платье сама! Шилову вообще необязательно его видеть до свадьбы – ты же знаешь, это плохая примета!

– Еще чего! – всплеснула руками Лариса. – То ей платье не по возрасту, то теперь она про приметы толкует, как будто ей восемнадцать лет!

– Ничего, куплю другое: это не единственное платье в мире!

– Единственное, которое так потрясающе тебе подходит, – возразила Лариска. – Есть вещи, в которых человек выглядит так, словно он в них родился, и это свадебное платье – как раз такое! В общем, как хочешь, но я просто уверена, что ты теперь будешь жалеть о нем до самой свадьбы, да и после…

Как будто я сама этого не знаю! Но я также знаю, что ни за что не могу позволить себе выложить почти двести тысяч за один раз, ведь предстоят еще и другие расходы.

Звонок моего мобильника прервал неприятный разговор. Высветившийся номер был мне знаком, и я тут же вспомнила, что, заполняя свадебные приглашения, нужно не забыть указать в них имя Люды Агеевой.

– Привет! – прозвучало в трубке приветствие. – Чем занята?

Я скороговоркой вывалила на собеседницу сильно сжатую версию происходящего.

– Ты тоже обязательно должна прийти, Людка! – закончила я свой краткий монолог. – Приглашение вышлю на днях.

– Это что, Мамочка?! – взвизгнула Лариса. – Передавай огромный привет!

Это действительно была именно Мамочка, другими словами, Люда Агеева, наша с Лариской институтская подруга. Прозвище Мамочка приклеилось к ней в первую очередь потому, что Люда была на курсе старше всех: нам, желторотым девчонкам, едва исполнилось по восемнадцать, а ей тогда уже перевалило за двадцать пять – ну просто старуха, как нам тогда казалось! Кроме того, она уже родила ребенка и именно поэтому так поздно поступила в медицинский.

Но Люду звали Мамочкой не только из-за возраста, но и из-за отношения к нам, почти материнского, ласково-снисходительного. Таких людей, как Мамочка, мало на этом свете: ее практически невозможно обидеть, она всегда готова помочь ближнему. Мы всем курсом бегали к Люде за советом, она утешала нас, вытирала мокрые носы и глаза, когда у нас случались неудачи, казавшиеся настоящими катастрофами, и убеждала, что ничего страшного на самом деле не произошло, все скоро наладится. Люда вечно подкармливала постоянно голодных иногородних сокурсниц домашними сырниками и блинчиками, и они на протяжении всех лет обучения чувствовали над собой ее крыло.

– Ой, поздравляю тебя! – пробормотала Люда в ответ на мои излияния. Мне почему-то показалось, что она не слишком рада известию о моей свадьбе. Вообще-то, теперь я поняла, что голос Мамочки с самого начала звучал несколько напряженно.

– У тебя все нормально? – встревоженно поинтересовалась я.

– Ну, в принципе, – неуверенно ответила Люда. – Но это может подождать, раз у тебя такое событие…

– Брось! – воскликнула я. – Это же не прямо сейчас происходит, так что давай, рассказывай, зачем звонишь.

Сидевшая напротив Лариска слегка нахмурилась: со своего места она хорошо слышала голос Люды и все ее реплики.

– Ну, – начала Мамочка, – я просто поговорить с тобой хотела… об одном деле. Оно касается моей работы. И Дениса.

– Дениса? – удивилась я. – С ним что-то случилось?

– Надеюсь, что нет… Пока – нет.

Я очень удивилась, что Люда заговорила со мной о сыне. Насколько я знала, с ним все обстояло вполне благополучно. Парень успешно закончил школу, поступил в Первый медицинский, как и его мать в свое время. Отец Дениса, известный питерский адвокат, а ныне депутат Городского собрания, надеялся, что сын пойдет по его стопам и изберет юриспруденцию, но Денис всегда хотел стать хирургом – с тех пор, как ему исполнилось восемь и он попал в больницу с аппендицитом.

Что-то мне не понравилось то, как прозвучали слова Люды, да и тон оставлял желать лучшего.

– Что значит – пока? – переспросила я. – Что-то ты темнишь, Мамочка!

– Понимаешь, – вздохнула она в трубку, – разговор не совсем телефонный… Может, встретимся? Я понимаю, ты сейчас занята, крутишься как белка в колесе, но…

– Разумеется, встретимся! – перебила я, пока Люда еще чего-нибудь не наговорила. – Только сегодня я уже не смогу – надо заехать в ресторан, где будет проходить банкет, а завтра у меня ночное дежурство. Как насчет послезавтра? Часиков в семь?

– Отлично! – обрадовалась Люда. Я заметила, что голос ее слегка повеселел, и вздохнула с облегчением: скорее всего, ничего страшного не происходит, просто Люда, как любая мать, волнуется за свое чадо по всякому поводу. – Давай в нашем студенческом кафе, ладно?

Студенческим кафе мы называли небольшую забегаловку на Сенной, сохранившуюся еще со времен нашей юности. Кормили там недорого, и в продаже всегда имелись мороженое и пончики.

– Договорились! – быстро согласилась я, предвкушая перспективу спокойно посидеть с подругой и вспомнить старые добрые денечки.

Надо сказать, с Людой мы не виделись уже лет семь. Регулярно перезванивались, правда, в основном по праздникам. Просто так мы не болтали с Мамочкой уже очень давно, и я вдруг подумала, что совсем не в курсе ее теперешней жизни. Все ли у нее хорошо? Я человек открытый, общительный, всегда говорю то, что думаю, и все мои неприятности обычно легко читаются на моем лице. Люда совсем не такая: из нее слова не вытянешь, если дела плохи. Она никогда не любила делиться своими проблемами. Именно поэтому, несмотря на попытки убедить себя в том, что ничего серьезного, скорее всего, не случилось, я все же разволновалась из-за неожиданного звонка Мамочки.

В последний месяц я редко бывала дома: Олег требовал моего внимания, соглашаясь даже, чтобы Куся, черный терьер, также «прописалась» у него, чтобы маме не приходилось самой гулять с огромной собакой. Я никак не могла смириться с фактом, что теперь мне предстоит все время жить в квартире Шилова, так как любила свое жилище и переживала настоящий стресс из-за необходимости его покинуть. Олег мог сколько угодно говорить о том, что мама с Дэном живут в получасе езды на машине, но факт оставался фактом: меня насильственно вырывали из привычной среды и помещали в другую – словно подопытную мышь. Тем не менее приходить домой с Олегом, вместе ужинать, рассказывая друг другу о том, как прошел день, а потом с упоением заниматься любовью доставляло мне ни с чем не сравнимое удовольствие. Интересно, как долго продлится эта идиллия?

Так как сегодня я занималась покупками, Шилов оказался дома раньше. Едва открыв дверь, я уловила чудесные запахи. На мое счастье, мой будущий муж обожает готовить и, в отличие от меня, всю жизнь делающей это по обязанности, возится на кухне с удовольствием, превращая готовку в настоящий ритуал. Одна беда: Шилов вегетарианец, а я вот жить не могу без мяса. Однако он, надо признать, умеет приготовить и подать овощные блюда так, что отсутствие животного белка почти незаметно. Кроме того, против морепродуктов Олег ничего не имеет, поэтому голодная смерть мне в ближайшее время не грозит.

Шилов выскочил в коридор на звук хлопнувшей двери. Его волосы были взъерошены, поверх джинсов и футболки красовался аккуратный передничек, а в руках он сжимал две цветастые прихватки.

– Боже, как сексуально ты выглядишь в фартуке! – промурлыкала я.

– Если бы я знал, что ты так быстро обернешься, то снял бы все, что под ним, и встретил тебя во всей красе! – ответил Олег и, приблизившись, чмокнул меня в шею. – Я, понимаешь, решил, что вообще могу тебя сегодня не дождаться: вы, девочки, когда занимаетесь шопингом, обо всем на свете забываете!

Я решила не рассказывать ему, почему у меня внезапно пропало настроение продолжать беготню по магазинам: в конце концов, не сошелся же свет клином на этом дурацком платье?! Хотя совсем оно не дурацкое, если быть до конца честной…

– А чем вкусненьким пахнет? – перевела я разговор на более приятную тему.

– Креветки в соевом соусе, суп-пюре из брокколи и картофеля…

– Все, можешь не продолжать! – взвизгнула я, как Куся при виде миски с кашей. – Мечи на стол все, что есть, а я пока приму душ и переоденусь.

– Сейчас будет готово, – пообещал Шилов. – Десять минут, не больше.

Да, чего уж и говорить – повезло мне с будущим супругом! Единственное, из-за чего у нас с ним случаются трения, это моя обожаемая кофе-машина: я требую, чтобы он разрешил мне поставить ее на кухне, но Олег упирается рогом и отказывается, пока я не дам торжественную клятву, что буду пить кофе только по утрам и не больше двух чашек. Честное слово, если он не передумает, мне придется покупать растворимый. Это, конечно, плохо, но я просто не мыслю себе жизни без кофе!

Я проблаженствовала под душем добрых четверть часа. Облившись напоследок холодной водой, я вышла и, замотавшись пушистым махровым полотенцем до подмышек, встала перед зеркалом. С тех пор, как я встретила Олега, моя жизнь вошла в нормальное русло. Я перестала волноваться по любому поводу, стала чувствовать себя спокойнее, потому что несколько лет до этого мне казалось, что вся тяжесть мира лежит на моих плечах. Ответственность за семью, за кусок хлеба частенько заставляла меня хмуриться, и на лбу появлялись преждевременные морщины. Теперь размеренная жизнь изменила лицо. Морщины разгладились, улучшился цвет кожи, да и времени ухаживать за собой у меня стало гораздо больше, теперь я не жалела его для благой цели. Пожалуй, сейчас я выглядела лет на тридцать, и это не могло не радовать!

Намотав на длинные волосы – предмет моей неизменной гордости – полотенце и нацепив халат, я прошла на кухню. Олег уже сервировал стол. Он любил делать это красиво, а потому мама, не дожидаясь дня свадьбы, подарила нам два столовых сервиза по сорок шесть предметов каждый, хотя я понятия не имела, что мы станем делать с таким количеством посуды: у нас никогда не бывает столько народу одновременно!

– Ну, – сказала я, как только утолила первый голод и почувствовала, как блаженное тепло горячего ужина приятно растекается по моему организму, – как на работе?

– Да как всегда, в сущности, – отозвался Шилов. – Сегодня вот парня одного привезли с переломами. Представляешь, он как-то умудрился попасть под авто и сломать обе лодыжки, а больше никаких повреждений не получил – даже синяков нет!

– Операция нормально прошла?

– Нормально-то нормально, но вот теперь проблемы предстоят.

– Что за проблемы? – удивилась я.

– Да мужик-то бомж, похоже: вместо паспорта у него только ксерокопия, страховки медицинской нет, а разбираться со всем этим, разумеется, мне, ведь я же завотделением! Операция прошла успешно, но для того, чтобы парень мог и дальше спокойно передвигаться, надо ему пластины титановые поставить, а они, как ты знаешь, стоят будь здоров. У него, разумеется, денег нет.

– А родственники?

– Никого, – покачал головой Олег. – Во всяком случае, он так говорит. Да и сама посуди, даже если есть у мужика родичи, то либо живут на улице, как и он, либо отказались от такого «подарочка» и, уж конечно, не станут выкладывать денежки, чтобы ему помочь. Парень, видать, сильно пьющий, но на удивление неплохо сохранился. И еще интересный факт: в ксерокопии паспорта написано, что он пятьдесят восьмого года рождения, только этого просто не может быть: мужику и сорока нет!

– Может, в паспортном столе в свое время напутали? – предположила я. – Разве такое редко случается?

– Да уж, в нашей стране – сплошь и рядом, – усмехнулся Олег.

– Ну и что ты намерен делать с этим бомжом?

– Попробую через ФСС (*Фонд социального страхования) договориться, но не уверен, что получится – без страховки и выправленного паспорта.

Я с нежностью подумала, что на месте Шилова ни один заведующий отделением не стал бы заниматься такими вещами, а просто подлатал бы мужика да и выставил через пару недель на улицу. Кто же будет заботиться о том, что он станет делать, живя в ужасных условиях, с трудом передвигаясь, без постоянной крыши над головой и при необходимости каждый день искать себе пропитание?

Я пришла в кафе «Василек» за десять минут до назначенной встречи с Мамочкой. Оно нисколько не изменилось со времен нашей юности: те же старые, высокие пластиковые столики, предполагающие стоячую трапезу, вдоль окон – несколько окруженных стульями столов пониже. Я и не ожидала, что кафешка пользуется той же популярностью, что и раньше, ведь по соседству располагается столько новомодных заведений! Тем не менее почти все места оказались заняты молодежью. К счастью, один пустой столик все же отыскался, и я быстро направилась к нему, пока кто-то пошустрее меня не опередил. Усевшись, осмотрелась. Нет, все же я ошиблась, решив, что «Василек» совершенно не изменился. Раньше нужно было подходить к стойке буфетчицы, чтобы сделать заказ, а теперь в зале работала официантка – правда, всего одна.

Сразу бросалась в глаза молодость посетителей кафе: каждому не больше двадцати. За соседним столиком мило обжималась парочка влюбленных, явно студентов, и я на мгновение почувствовала себя очень старой, практически древней по сравнению с ними. И еще зависть – зависть к их молодости и беззаботности. Странное ощущение – сидеть в кафе своей молодости и наблюдать за жизнью как бы со стороны, хотя на самом деле в душе ты ничуть не изменилась и самой себе кажешься все той же юной девушкой, которая приходила сюда с подругами, прогуливая лекцию или получив зачет по латыни…

Я спрашивала себя: променяла бы я свой опыт, зрелость и нажитую мудрость на эту юность, если бы такая возможность неожиданно подвернулась? И сама же себе отвечала: вряд ли. И все же при мысли, что все это утеряно безвозвратно, меня почему-то захлестнула волна тоски.

Я вспомнила, что около месяца назад видела по телевизору одну интересную передачу, как раз касающуюся этой проблемы. Какой-то профессор утверждал, что физический потенциал человека рассчитан на 250–300 лет и что когда-нибудь, причем уже совсем скоро, наука найдет способ этот потенциал реализовать. Это означает, что люди станут жить на сто пятьдесят – двести лет дольше, чем сейчас, и их самая активная и продуктивная фаза жизни окажется существенно длиннее. От старости, к сожалению, панацеи все равно не изобретут, и все мы рано или поздно умрем, но… Пусть уж лучше поздно!

Взглянув на часы, я увидела, что Мамочка опаздывает. Не похоже на нее: Людмила чудовищно пунктуальный человек, и я, сколько себя помню, ни разу не приходила куда-либо раньше ее, а ведь прошло уже лишних пятнадцать минут! Официантка, неторопливо передвигаясь по залу, наконец добралась и до моего столика. Я решила сделать заказ, так как испытывала голод после напряженного дня в больнице – мне ведь так и не удалось спуститься в буфет. Через некоторое время мой салат и пирог лежали передо мной на видавшем виды пластиковом подносе, а Людмила так и не появилась. Вытащив мобильник, я позвонила подруге – долгие гудки. Я держала трубку, пока не прозвучал сигнал отбоя. Послав сообщение, напоминающее Мамочке, что я жду ее в «Васильке», я занялась трапезой.

Домой я вернулась в отвратительном настроении: Люда так и не пришла, и я, проторчав в кафе битый час, ушла, не дозвонившись до подруги. Квартира встретила меня гробовым молчанием. Это показалось странным. Мама, скорее всего, отправилась гулять с Кусей, а вот Дэн, к которому в гости собиралась прийти Вика, должен быть дома. Насколько я знаю, они договаривались заняться интернет-версией его картин. Вика – эксперт по компьютерам, настоящий продвинутый «гик», или даже скорее хакер, как теперь говорят. За время общения с ней я поняла, что для Вики не существует ничего невозможного в том, что касается техники, несмотря на то, что ей нет еще и двадцати. А уж выглядит девушка вообще лет на четырнадцать.

Сбросив туфли, я заглянула в гостиную, которая оказалась пуста, однако дверь в комнату сына была закрыта, и я, постучав из вежливости, вошла. Там горел приглушенный свет. Дэн и Вика стояли передо мной, неестественно вытянувшись, словно два суриката, с виноватыми выражениями на лицах.

– Целовались? – спросила я иезуитским тоном.

– Что-о-о?!

– Мы-ы-ы?!

Ребята взвыли одновременно, словно я обвинила их в убийстве с особой жестокостью.

На самом деле я и не думала контролировать ребят – просто пошутить собиралась. В конце концов, если они захотят, то сами все расскажут, а если давить, можно вызвать ровно противоположный эффект. Кроме того, я доверяю Дэну, ведь он парень разумный, как, впрочем, и Вика.

– Бабушка испекла блины, – сказал сын, пытаясь переключить мое внимание на еду. Голода я не испытывала, так как наелась в кафе в ожидании Люды, но сын, как и бывший муж Славка, здорово умел заговаривать зубы, и этот талант проявлялся даже в самых критических ситуациях. Видя, что я чем-то расстроена, он принялся уговаривать меня, и я все же сдалась и присела за стол с молодыми людьми. Пока они за обе щеки уминали блинчики, я цедила кофе и слушала их беззаботную болтовню. Вдруг Вика, зыркнув глазами в мою сторону, сказала:

– Ты ей сказал?

Дэн поперхнулся блином.

– Ой, черт!

– В чем дело? – напряглась я. – Ты во что-то вляпался, да? То-то я смотрю, вы что-то темните…

– Да нет, ничего такого! – поспешила перебить меня Вика. – Новость-то хорошая, честно-честно! Дэн… Ладно, пусть он сам расскажет, что ли?

– Мне заказали картину! – выпалил сынуля, прокашлявшись как следует и вытерев масляный рот пятерней, хотя на столе всегда стоят салфетки как раз для таких случаев. – Портрет. Угадай, кто заказал?

– Не иначе сам Президент Медведев? – предположила я.

– Да нет, лучше! – отмахнулся сын.

– Обама, что ли?

– Да какой Обама, ма! Полина Пятницкая, можешь себе представить?!

– Кто-кто? – озадаченно переспросила я.

– Ой, вы и даете, Агния! – воскликнула Вика. – «Запретные темы», ну?

– Что «ну»? – передразнила я девушку. – Понятия не имею, кто это!

– Мам, это шоу так называется, – снова вмешался Дэн. – Про… это.

– Про что про «это»? Эротика, что ли?

– Ага, – ответил сынуля и покраснел. Господи, благослови его способность краснеть всякий раз, когда мой сын говорит неправду или испытывает стыд! – Она часто ходит в один клуб, владелец которого купил у меня пару картин в прошлом январе, помнишь? Так вот, Полина хочет заказать свой портрет и повесить его в студии – прямо над тем знаменитым диваном, на котором она ведет свое шоу!

И тут до меня дошло, о ком он говорит.

– Ты, сынуля, шутишь, наверное, – заметила я. – Полина Пятницкая – ей же полтинник уже небось!

– Ну и что? – с вызовом спросил Дэн. – Деньги – они, ма, возраста не имеют. А заплатить она, между прочим, хорошо обещает.

– Да я не об этом, – отмахнулась я. – Неужели она все еще ведет это дурацкое шоу? Мне казалось, его давно сняли.

– Сняли, – подтвердил сын. – А теперь снова возобновили – по Первому каналу, представляешь? И там будет моя картина!

Я помнила Пятницкую еще с тех пор, как училась в институте, и уже тогда она была далеко не девочкой. Да, конечно, в сексапильности ей тогда было не отказать, но так это ведь сколько лет назад!

Дэн углубился в рассуждения о том, что, если Полине понравится портрет, у него могут появиться состоятельные и знаменитые клиенты. Вика радостно поддерживала его амбиции, и я решила не вмешиваться: пусть себе мальчик помечтает, никому от этого хуже не станет. Слава богу, в вуз мы его с бабушкой «поступили». Станет он известным художником или нет – еще вопрос, а вот высшее образование в области компьютерного дизайна все равно получит.

Оставив детей болтать о блестящем будущем, я ушла в гостиную. Я собиралась позвонить Люде домой и разобраться, почему она не пришла на встречу, хотя сама на ней и настаивала.

К моему удивлению, и в квартире Мамочки к телефону никто не подошел. Неужели она напрочь забыла о нашем уговоре и вместе с семейством куда-то укатила? Это, конечно, вполне возможно. И все же что-то мешало мне успокоиться и забыть о неприятном событии.

К сожалению, неприятности только начинались. Я успешно отработала на пульмонологии. Вторая операция предстояла на ортопедии, оперировать должен был Олег, и я предвкушала встречу с ним. Несмотря на то, что мы уже практически жили семьей, наши встречи в больнице до сих пор доставляли мне удовольствие. У нас существовали маленькие ритуалы, система особых взглядов, рукопожатий, касаний.

Однако сегодня все оказалось по-другому. Входя в операционную, Шилов едва взглянул на меня и, коротко поздоровавшись, встал у стола, на котором уже разместился подготовленный пациент – пожилой мужчина, которому предстояла операция по замене коленного сустава. Олега можно назвать королем в том, что касается таких операций, ведь один из инновационных методов их проведения назван его именем. Но сегодня он явно был не в своей тарелке. Я заметила, что скальпель в руке Шилова слегка подрагивает, и удивленно посмотрела на него. Закрытое маской лицо ничего не выражало, но, когда он взглянул на меня, в серо-зеленых глазах я уловила смятение. Павел, ассистировавший Олегу, слегка закатил глаза. Это могло означать что угодно.

Паша с некоторых пор стал правой рукой Олега. Парень обладал неоспоримым талантом и со временем определенно должен был получить лицензию на проведение эндопротезирования. Что же касается меня, то я питала к нему особую слабость – не только потому, что он здорово напоминал мне Дэна, но и в память о том, как он в свое время дал ложные показания и вытащил меня из КПЗ, где я находилась по нелепому обвинению в убийстве собственной соседки.

К счастью, операция прошла неплохо. Правда, через полчаса после начала пациент начал интенсивно терять кровь, но, к счастью, крови для переливания хватило с лихвой. Закончив, Шилов вышел из операционной, оставив Павла доводить ногу до ума. Когда я выскочила в предбанник, Олега уже и след простыл. Озадаченная, я вернулась к себе в анестезиологию. Что ж, если он не расположен к разговору, я могу это понять, все равно потолкуем дома.

Операцию в хирургии позвоночника неожиданно отменили – недосчитались каких-то анализов у пациентки, а потому у меня образовался почти трехчасовой просвет. Это оказалось весьма кстати: целая куча документов, которыми я пренебрегала всю неделю, настоятельно требовала внимания, и я решила, во избежание скандала с Охлопковой, заведующей моим отделением, срочно ими заняться. К счастью, в ординаторской никого больше не оказалось, и я, скинув туфли, принялась старательно корпеть над бумажками. Проделав примерно треть работы, я решила снова звякнуть Люде: утром опять пыталась до нее дозвониться, но трубку не снимали – ни дома, ни по мобильнику. Терпеть не могу неоконченных дел! Стану периодически названивать Мамочке, пока она наконец не соизволит ответить и объяснить свое странное поведение.

– Да? – раздалось в трубке почти сразу, как я набрала номер на допотопном аппарате, стоящем на столе в ординаторской.

– Ну, слава богу! – воскликнула я, испытав огромное облегчение. – Где ты ходишь, подруга, а? Я вчера больше часа проторчала в «Васильке», а ты так и не явилась! И как это, спрашивается, называется?

– Это… кто это говорит?

Только теперь я сообразила, что разговариваю не с Людой: дрожащий голос принадлежал другой женщине.

– Простите, – извинилась я, смутившись. – Позовите, пожалуйста, Людмилу.

– А кто это?

– Меня зовут Агния, я ее подруга. Можно с Людой поговорить?

– Агния, это тетя Оля. Ты меня помнишь?

Господи, ну конечно, помню! Тетя Оля являлась единственной родственницей Мамочки, не считая мужа и сына, она заменила ей рано умершую мать. Маленькая, полная, добродушная женщина с румяными щеками и зычным голосом, от которого, казалось, дрожали оконные стекла. Почему она подошла к телефону? Почему у нее такой странный тон?

– Да, разумеется, тетя Оля, – ответила я. – Как у вас дела? Я не знала, что вы сейчас живете с Людой!

– Люда… Ой, Агния, дочка, тут такое горе… Людочка-то наша умерла!

Трубка едва не выпала у меня из руки.

– Что?! – внезапно севшим голосом переспросила я. – Как… умерла? Когда?!

– Вчера, – всхлипнула тетя Оля.

Я в ужасе застыла, сжимая трубку так, что вполне могла ее сломать.

– Это… несчастный случай? – спросила я, когда вновь обрела способность разговаривать. У меня перед глазами ясно встала картина: вот Люда переходит дорогу, направляясь к кафе, где я сижу в ожидании. Тут из-за угла вылетает автомобиль и на полном ходу…

В трубке повисло молчание. Потом тетя Оля неуверенно проговорила:

– Может, ты бы приехала, а? У нас тут… В общем, не могла бы ты…

– Приеду сразу после работы, – сказала я. – Заканчиваю примерно в четыре часа.

Дав отбой, я сидела неподвижно, словно оглушенная. Все обычные звуки, казалось, ушли из этого мира, только в ушах стоял странный непрекращающийся звон, будто эхо слившихся воедино, пытающихся перешептать друг друга тысяч тихих голосов.

Мне с трудом удалось взять себя в руки, но я едва дождалась окончания рабочего дня. С одной стороны, страшно ехать к тете Оле. Это значит – окончательно поверить в то, что произошло с Мамочкой, а мой мозг отчаянно отказывался это принять. С другой – я просто не могла не узнать, что же именно случилось с моей подругой, которая все еще стояла у меня перед глазами как живая, говорила со мной, улыбалась.

Жилище Люды здорово отличалось от нашего. На самом деле оно представляло собой почти такую же трехкомнатную квартиру в кирпичном доме, но на этом сходство заканчивалось. Виктор, муж Мамочки, всегда хорошо зарабатывал и сделал квартиру похожей на картинку из заграничного журнала. Она была светлой, стильной, ультрасовременной во всем, начиная с мебели и заканчивая занавесками на окнах.

Тетя Оля встретила меня в дверях, одетая в черное платье и черную же шаль. Я едва узнала в этой старой женщине прежнюю тетю Олю, чей веселый голос, бывало, звенел по всей квартире, призывая домашних и гостей к столу. Тетя Оля жила в Кронштадте, но в Питер наведывалась частенько. Она практически вырастила Дениса, сына Люды, когда та восстановилась на втором курсе меда после большого перерыва.

Едва войдя, я мгновенно ощутила жуткую, давящую атмосферу. Странное ощущение дискомфорта в доме, где мне всегда радовались, где все так уютно и красиво. Я не могла не думать о том, что Люды, которая всегда была душой этого места, больше нет. Ее отсутствие я чувствовала каждой клеткой кожи.

– Ты совсем не изменилась, – попыталась улыбнуться тетя Оля, обнимая меня. Ее пухлые маленькие руки вцепились в мои плечи, словно в поисках поддержки.

– Да ладно вам, тетя Оля, – вздохнула я. – Не обо мне речь. Что с Людой случилось?

Лицо пожилой женщины, и без того заплаканное и бледное, лишилось последних красок.

– Люда… она в машине умерла, – как будто с трудом, выдавила она из себя.

– Авария?

Я так и знала!

– Н-нет, – покачала головой тетя Оля и снова начала громко всхлипывать, прижимая к глазам концы шали. – Людочка… она с собой покончила, Агния! Как такое могло произойти? Люда никогда… Никогда!!!

Тетя Оля плакала навзрыд, а я между тем пыталась осознать услышанное. Люда покончила с собой? Быть такого не может! Только не Мамочка, уж я-то знаю!

Мне с трудом удалось успокоить тетю Олю, и она смогла более или менее связно рассказать, что сама знала. Сидя в гостиной своей, уже покойной, подруги, я поняла, что, оказывается, совершенно ничего о ней не знала.

– Люда развелась с Виктором год назад, – начала свой рассказ тетя Оля, высморкавшись в большой мужской носовой платок. – У них уже несколько лет не ладилось, но ты же знаешь ее: Люда никогда не любила выносить сор из избы! Денис – тоже молчун, хотя и он был в курсе. В смысле того, что отец завел любовницу. Он и раньше погуливал, но Людмила относилась к этому терпимо. Во всяком случае, она мне так сказала, но я-то думаю, переживала сильно – а кто бы не переживал на ее месте? Только с этой, новой, все как-то по-другому вышло: видно, у Виктора с ней серьезно. Люда решила скандала не устраивать, а просто отпустила его – молча, ни слова не говоря. Даже чемоданы помогла собрать, представляешь?

Я очень даже представляла: в этом вся Люда!

– Зато уж Дениска в долгу не остался, вставил папаше по первое число! – продолжала тетя Оля, и в ее глазах засветилась гордость за внучатого племянника. – Порвал всякие отношения, вот уже год с ним не разговаривает. Виктор, конечно, пытался мосты навести – все-таки единственный сын, наследник, – но Дениска ни в какую не соглашается с ним общаться. Даже Люда пыталась его уговорить – бесполезно! Он простить отцу не смог, что тот бросил мать в самое тяжелое для нее время.

– А что за время? – поинтересовалась я.

– Ну да, конечно, она и тебе не рассказывала, – вздохнула тетя Оля. – У нее на работе были неприятности. Повесили на Люду обвинение в халатности – это на нее-то, с ее щепетильностью! Бывший муж мог бы помочь, разумеется, он ведь известный адвокат и на таких делах собаку съел. Но тот не стал ничего предпринимать. К счастью, все и так обошлось, без суда, с Люды все обвинения сняли, но нервы потрепали здорово. Видно, бесследно это не прошло… – и тетя Оля вновь принялась вытирать глаза шалью, уже и так насквозь промокшей от слез.

– Но вы же сказали, что это было давно, – заметила я. – Если бы Люда собиралась, то уже тогда свела бы счеты с жизнью! Кроме того, и вы, и я знаем, что она просто никогда не поступила бы так, верно?

– Ох, Агния, – покачала головой тетя Оля. – Кто ж может быть уверен? Чужая душа потемки. Но мне тоже кажется, что… ну не могла она, не могла – и все тут! Тем более так.

– Как она умерла? – спросила я.

– Ее Дениска в гараже нашел. Поздно было, наверное, первый час ночи. Она в машине сидела с включенным двигателем. Выхлопную трубу тряпкой заткнула…

– Боже мой! – пробормотала я, прикрыв рот ладонью. Нет, это никак не вязалось со всем, что я знала о Мамочке. Ну пусть, как сейчас выяснилось, знала я не так уж и много, хоть мы и считались подругами, но сотворить с собой такое? Тем более что она не могла не предвидеть, что именно Денис обнаружит ее тело, разве она могла так поступить с ним?! Я представила на его месте Дэна и даже поежилась: нет, ни за что на свете я не поставила бы сына в такую ситуацию!

– Не может быть! – уже в который раз за вечер произнесла я. – Люда собиралась поговорить со мной. Мы договорились встретиться в кафе. Тетя Оля, вы когда-нибудь слышали о том, чтобы человек, назначающий встречу, сводил счеты с жизнью?

Тетя Оля покачала головой.

– Я не знала о вашей договоренности, но… Ты не думаешь, что Люда собиралась с тобой… попрощаться?

Нет, об этом я не думала, должна признаться. С другой стороны, Мамочка ведь не просто так звонила, она хотела поговорить. Что-то беспокоило ее, но она отказалась обсуждать по телефону. И вдруг – такое. Что-то тут не вяжется, причем не вяжется со всех сторон: ни личность Людмилы, ни обстоятельства не предполагали самоубийства!

– Тетя Оля, – осторожно заговорила я после недолгого молчания, – а вы не знаете, по какой причине Люда могла бы беспокоиться за Дениса?

– За Дениску? – удивленно переспросила женщина. – Беспокоиться? Да нет вроде бы. А что такое?

– Ничего особенного, – ответила я. – Так, просто…

– Ой, Агния, темнишь ты что-то! – вздохнула тетя Оля. – Как так вышло, что я ни о чем не догадывалась? Давно я к Люде не наведывалась, это правда, но ведь по телефону мы регулярно разговаривали. Как по голосу не поняла, что у нее не все в порядке? Хотя какой тут порядок? Развод, на работе проблемы, но чтоб так… Нет, не понимаю, хоть убей, не понимаю!

Я предложила помочь с похоронами, но пожилая женщина затрясла головой.

– Спасибо тебе, конечно, но Дениска даже меня к этим делам не подпускает: он вообще был против того, чтобы я приезжала, только как я могла не приехать? Он сам везде ходит, один. Боюсь я за Дениску, Агния, он так изменился, на него смотреть страшно!

– Тетя Оля, а можно гараж осмотреть? – спросила я, пока пожилая женщина не начала рыдать по новой.

– Ой, Агния, ты, конечно, как хочешь, я тебе ключи дам, но только я с тобой, уж извини, не пойду. Не могу я зайти туда, где Люда умерла! Что ты надеешься там найти?

Я и сама не знала, что стану искать, но просто чувствовала, что мне нужно побывать в том месте, которое волею случая оказалось последним для моей подруги. Взяв ключи, я уже прощалась с тетей Олей в коридоре, как вдруг в двери повернулся ключ, и она распахнулась, едва я успела отскочить.

– Дениска пришел! – сказала тетя Оля с некоторым опозданием: я и сама уже видела сына Людмилы.

Боже мой, как же быстро растут чужие дети! Даже глядя на Дэна, я не перестаю удивляться, каким огромным он вымахал – и это из маленького орущего кулечка, вынесенного мною из роддома! Денис родился раньше моего сына. Сейчас передо мной стоял взрослый парень, высокий и широкоплечий, который выглядел гораздо старше своих лет. Светловолосый и голубоглазый, как и Люда, Денис стал красивым молодым мужчиной. Выражение лица и плотная складка губ говорили о недавно понесенной тяжелой потере. Очевидно, мое появление шокировало парня, хотя он узнал меня сразу, поздоровался и молча выслушал мои соболезнования. Увидев в моих руках Людины ключи с характерным брелком-белочкой, Денис спросил:

– Зачем вам ключи от гаража, тетя Агния?

Я замялась.

– Понимаешь, Денис, я хочу взглянуть… В общем, мы разговаривали с твоей мамой всего за несколько дней до того, как она умерла, и я должна увидеть это место.

Голубые глаза испытующе посмотрели на меня.

– Не знаю, зачем вам это понадобилось, но – дело ваше, – пожал плечами молодой человек. Мне показалось, что он с удовольствием отказал бы мне. – Извините, что не стану вас сопровождать.

Честно говоря, я могла понять несколько прохладный прием со стороны Дениса, но что-то в его поведении меня настораживало. Ощущение неопределенное, и я пока никак не могла его объяснить. Почему-то именно сейчас в памяти всплыл один случай из детства Дэна и Дениса. Дэн, еще совсем маленький, и сын Людмилы играли вместе на детской площадке в парке. Почему я была с двумя детьми? Ах да, Люда попросила меня посидеть с Дениской, а потом пришла его забирать. Мальчики попрощались, но Дэн никак не желал отдавать приятелю его машинку. Машинка была очень красивая, импортная. Славка тогда не работал, я ломалась в аспирантуре и в больнице, у моего сынишки игрушки были попроще. Виктор же хорошо зарабатывал, часто ездил в командировки и имел возможность обеспечить сына самым лучшим. Как сейчас помню тот момент. Дэн сидит в песочнице, на грани истерики, прижимая к груди машинку. Я подхожу и пытаюсь уговорить сына вернуть игрушку, Люде чрезвычайно неудобно, она не знает, как поступить. И тут Дениска говорит:

– Да ладно, оставь себе!

– Нет, – говорю я. – Спасибо тебе, Денис, но машинку нужно вернуть.

– Папа мне еще купит, – пожал плечами мальчик. – Пусть Данилка играет.

Его широко раскрытые бесхитростные глазенки встали перед моим мысленным взором, словно все это произошло только вчера, а не пятнадцать лет назад. От ребенка трудно было ожидать столь щедрого жеста, ведь дети по натуре большие эгоисты, поэтому, наверное, я так хорошо запомнила тот случай, хотя, казалось бы, ничего особенного, что могло бы так врезаться в память, не произошло.

Я ожидала застать в гараже развал, ведь там побывала милиция, однако ничего подобного. Ничто не говорило о том, что здесь копались: чистенько, все вещи на своих местах, машина одиноко стоит посередине, словно покинутый командой корабль. Строго говоря, так оно и есть, ведь «капитан» этого судна больше никогда не сядет за штурвал! Хорошая, добротная модель «Хонды», рыжего цвета. Не новая, но Люда, очевидно, за ней ухаживала. Я открыла дверцу и села в салон. Несмотря на то, что на этом самом сиденье умерла Люда, я не чувствовала могильного холода – совсем наоборот, ощущала себя вполне комфортно. Раз милиция не конфисковала автомобиль и не опечатала гараж, значит, у них не возникло никакого подозрения, что она могла умереть насильственной смертью.

– Что же ты хотела мне сказать, Мамочка? – произнесла я вслух, словно надеясь, что дух Люды, возможно, еще витающий здесь, сможет дать мне ответ.

Проведя в гараже около сорока минут, я решила, что зря все это затеяла. Разве я сыщик, чтобы надеяться увидеть то, чего не нашли профессионалы? На чем, собственно, зиждется моя уверенность в том, что Людмила не покончила с собой? На том, что она собиралась на встречу со мной? Но за несколько дней, что прошли с момента нашего разговора, многое могло измениться.

Войдя в квартиру Олега, я с удивлением обнаружила, что свет нигде не горит.

– Эй, есть кто дома? – крикнула я, скидывая туфли.

Шилов сидел в гостиной: его темный силуэт вырисовывался на фоне вечернего неба, уличных фонарей и светящихся окон соседних домов.

– Не надо! – предупредил он, когда моя рука потянулась к выключателю.

Я собиралась поделиться с Олегом своими переживаниями по поводу смерти Мамочки, но, похоже, это придется отложить.

– Что случилось? – спросила я. – Я еще утром заметила, что с тобой что-то не так.

Шилов помолчал.

– Помнишь, как мы с тобой познакомились? – спросил он через некоторое время.

Еще бы не помнить! Надо сказать, обстоятельства не из приятных.

– Тогда ты пациентку потеряла, – продолжал Олег, и я сразу же все поняла.

Да, как раз тогда, когда Шилов пришел к нам в отделение заведующим, одна из пациенток, которой я проводила анестезию, погибла. Операция прошла хорошо, и ничто не предвещало трагедии, но тем не менее женщина умерла.

– Кто-то умер? – тихо спросила я. – Кто?

– Ты знаешь, я ведь к такому не привык, – вместо ответа сказал Олег, слегка качнув головой. – Не тот у меня профиль, понимаешь?

Я понимала. Шилов – ортопед, он редко имеет дело с вопросом жизни и смерти. Чаще всего в его случае речь идет не о самой жизни, а о ее качестве, об умении мастерски, с ювелирной точностью сделать свое дело. Он не проводит операции на сердце или по трансплантации органов, не работает с черепно-мозговыми травмами, как его отец, нейрохирург. Потеря пациента в его работе – редкость. Такое может произойти разве что из-за того, что больной не перенес наркоза или, не дай бог, началось заражение, но этот процент настолько низок, что его, как правило, даже не принимают во внимание.

– Кто умер, Олежка? – спросила я, опускаясь рядом с ним в кресло. – Почему?

– Ты понимаешь, есть проблемы с ответами на оба вопроса.

– То есть? – не поняла я.

– Помнишь, я тебе про мужика рассказывал, у которого вместо паспорта только ксерокс?

– Это которому в паспортном столе лишних десять лет приписали?

– Вот-вот, – кивнул Шилов. – Он как раз и умер.

– Да ты что?! Операция же нормально прошла!

– Лучше не бывает. К вечеру его уже перевели в обычную палату, так как все показатели находились в норме. А ночью он возьми да и помри.

– Отчего умер-то? Сердце?

– Не-а. Газовая гангрена, представляешь?

– Гангрена?! За одну ночь? И никто ничего не заметил?

– В том-то и дело. Обычно на ее развитие требуется до семидесяти двух часов, и пропустить такое в условиях больницы не представляется возможным. Тем не менее факт остается фактом: пациент утром был уже мертв. Предварительное заключение – заражение крови, хотя точно только патологоанатом может сказать. Армен обещал управиться побыстрее.

Я знала Армена Багдасаряна. Мы познакомились с ним тогда же, когда и с Олегом: до той поры у нас не возникало необходимости общаться, хоть мы и работали в одной больнице. Именно он проводил вскрытие моей умершей пациентки и обнаружил подмену импортного протеза отечественным. Багдасарян – хороший друг Олега, и он, несомненно, сделает все возможное, чтобы разобраться в ситуации, однако я не могла не признать, что дело дрянь. Если человек умер от газовой гангрены, это могло означать, что во время операции в рану попала инфекция, а это, как правило, вина врачебной бригады. С другой стороны, смерть была какой-то уж слишком, необъяснимо скоропостижной. Выраженные признаки гангрены, как и сказал Олег, появляются в течение семидесяти двух часов, и при соответствующем лечении восемьдесят процентов пациентов выживают.

– Ну, Армен разберется, – решила подбодрить Олега я. – А ты сам-то что думаешь?

Он только плечами пожал.

– Даже предположить не могу. На мужике, честно говоря, можно было воду возить: все анализы – как у младенца, сердце – пламенный мотор. Из наркоза вышел быстро, без побочных эффектов. Вечером я к нему в реанимацию заглядывал, так он требовал перевести его в обычную палату, к мужикам, чтобы было с кем словом перекинуться. А утречком – бац, и прямиком в морг!

– Ты раньше времени горячку не пори, – сказала я, ероша его светлые волосы на затылке. – Сам же сказал, парень жил на улице, мог что-то подцепить – например, какую-нибудь трудно диагностируемую инфекцию, которую обычный набор анализов не выявляет. Может, хронические заболевания: откуда нам знать, ведь больничной или поликлинической карточки у него нет, так же как и паспорта… В общем, подождать надо, пока Армен что-нибудь путное сказать сможет.

Я старалась говорить разумно и спокойно, но то, что газовая гангрена развилась в течение нескольких часов и никто не поднял тревогу, казалось мне самой настоящей фантастикой.

Олег внимательно посмотрел мне прямо в глаза.

– А у тебя такое часто, да?

Я отвела взгляд, поняв, что имеет в виду Шилов. Да, мне приходится терять пациентов гораздо чаще, чем ему. Слава богу, всю неприятную работу по беседе со скорбящими родственниками берет на себя ведущий хирург. Мое дело, как анестезиолога, маленькое, но потом все равно начинаются комиссии, допросы с пристрастием, объяснительные, приватные беседы с Главным, никогда не доставляющие удовольствия, учитывая склочный характер последнего. Независимо от того, кто именно виноват в смертном случае, мороки потом не оберешься! С другой стороны, я понимаю, что это необходимо: врачебная халатность, постановка неправильного диагноза или элементарная ошибка во время самой простой операции может привести к летальному исходу. В конце концов, жизнь пациента, пусть и на короткое время, оказывается полностью во власти медиков, и они должны сделать все возможное, чтобы ее сохранить. Поэтому я искренне сочувствовала Олегу, хотя мое собственное состояние из-за нелепой, необъяснимой смерти Людмилы, наверное, мешало мне в полной мере окружить Шилова заботой.

– А у тебя как? – вяло поинтересовался Олег, всецело поглощенный собственной депрессией.

– Да так, – пожала я плечами, делая над собой усилие, чтобы не разрыдаться у него на плече и окончательно не привести будущего мужа в разобранное состояние. Нет, делать этого никак нельзя, ведь он не сумеет сейчас оказать мне никакой поддержки, только расстроится еще больше. Какой прок в том, что мы оба будем сидеть весь вечер на диване в темной комнате и рыдать на пару?

– Все как обычно, – добавила я после короткой паузы и отправилась на кухню разогревать ужин.

Утром нас всех ожидала внеочередная летучка, созванная Главным. Как обычно, ничего хорошего ждать не приходилось: я лишь надеялась, что это просто очередная вожжа попала под хвост начальству и ничего действительно серьезного не произошло. Однако, к сожалению, ошиблась.

– Я собрал вас здесь для того, чтобы рассказать об ужасном, беспрецедентном случае, произошедшем прошлым вечером, – начал Добров, и шепоток в зале для совещаний мгновенно стих. Голос Сергея Никандровича Доброва всегда оказывал на присутствующих магическое воздействие, особенно в сочетании с внушительными размерами.

Тон Главного всегда был такой, словно тот издевался и ерничал, даже если ничего подобного и в помине не было.

– О чем это он? – склонившись ко мне, тихо спросила Марина. Мы работаем в одном отделении и обычно держим дистанцию, так как терпеть друг друга не можем.

– Понятия не имею, – отозвалась я, вперив заинтересованный взгляд в Доброва.

Он между тем продолжал.

– Возможно, кто-то из вас уже слышал о том, что на одного из наших патологоанатомов, Багдасаряна, было совершено нападение, когда он вчера вечером возвращался домой. Случилось это недалеко от нашей автомобильной стоянки. Сторож, разумеется, ничего не видел – коллега не успел войти в ворота, – но именно он и обнаружил его примерно через полчаса.

Я поискала глазами Шилова и встретилась с его ошарашенным взглядом.

– Это ограбление? – выкрикнул кто-то из зала.

– Похоже, – кивнул Главный. – Должен сказать, что случай с Багдасаряном – не единственный. Около месяца назад кто-то напал на старшую медсестру пульмонологического отделения, ударил ее по голове и забрал сумочку. Правда, в тот раз она уже находилась за территорией больничного комплекса, но это дела не меняет. Сегодня утром, до встречи с вами, я имел неприятный разговор со следователем, который указал на очевидные прорехи в работе службы безопасности нашей больницы. Я уже делаю все необходимое для того, чтобы подобное не повторилось, но тем не менее прошу всех вас проявлять предельную осторожность, когда вы покидаете здание. Старайтесь ходить по двое, смотрите, кто следует за вами. Следователь сказал, что у Багдасаряна пропали бумажник и ключи. Еще он заметил: если преступник облюбовал больницу, то он снова может попытаться напасть на кого-то. Поэтому всем нам следует быть очень внимательными.

Покинув конференц-зал, я подождала Шилова, но он, очевидно, задержался, чтобы поговорить с Добровым с глазу на глаз. Взглянув на часы, я поняла, что операция в хирургии позвоночника начинается через двадцать минут, и медленно двинулась к лифту в надежде, что Олег может успеть меня догнать. Он не успел.

Я зашла к нему в кабинет только в конце рабочего дня. Шилов заполнял какие-то бумаги и поднял голову, когда я вошла.

– Ну как? – задала я вопрос.

– Армен в реанимации. Тяжелая черепно-мозговая травма. Господи, Агния, я не понимаю, что происходит – какая-то полоса несчастий!

– Ты прав, – вздохнула я, положив руку ему на плечо. – И твоему покойнику, значит, придется подождать: Армен, наверное, еще не провел вскрытие.

– Да уж, – вздохнул Шилов. – Судя по всему, ждать придется долго! Он ведь обещал все сделать быстро, а теперь… Кто станет торопиться исследовать причину смерти человека, которым никто не интересуется? Разумеется, в первую очередь займутся теми, чьи родственники подпирают дверь прозекторской!

У меня появилась идея.

– Слушай, может, выход и есть. Мне надо кое с кем поговорить. Встретимся дома, ладно?

– Хорошо, – согласился Олег. – В любом случае мне нужно еще поработать. Это займет пару часов, тебе нет смысла меня ждать.

Я уже собиралась выйти, как вдруг он поднялся со своего места и приблизился на опасно близкое расстояние. Его рука нащупала кольцо на моем пальце.

– Прости, что тебе приходится сейчас нелегко со мной, – тихо сказал он, наклоняясь к самому моему уху. Его теплое дыхание шевельнуло волосы у моего виска, и приятная дрожь прокатилась по всему телу. Я скосила глаза на небольшой дерматиновый диван, стоящий у стены: именно на нем чуть больше полугода назад состоялось наше близкое знакомство. Диванчик был маленький и неудобный, но тогда мне так не показалось. Да и сейчас я бы с удовольствием повторила эксперимент, но Олег внезапно отстранился.

– Ладно, – вздохнул он, – работать надо.

Я удрученно удалилась, оставив Шилова наедине с бумагами и компьютером. Вернувшись в кабинет, позвонила Леониду. Мы познакомились с Кадреску, патологоанатомом, также работающим в ОМР, тогда же, когда и с Лицкявичусом. Дозвонилась сразу. К моему удивлению, он, выслушав мою просьбу, тут же согласился ее выполнить. Что ж, может, Леонид и похож на графа Дракулу по глянцевой версии журнала «Космополитен», но в готовности помочь ему не откажешь! Кадреску сказал, что освободится через полчаса и сможет сразу же подъехать. В мою же задачу входило уломать заведующего патолого-анатомическим отделением позволить заезжему специалисту заняться вскрытием «нашего» трупа. С этим никаких осложнений я не предвидела. Завпатологией Яков Петрович Самойлов – отличный старичок, падкий на лесть и обожающий женский пол. Выпивает он крепко, но дело свое знает, а потому ему многое прощается. Я знала, что он не выносит Шилова, а все потому, что тот, на его взгляд, слишком правильный. Кроме того, Олег – мужчина, следовательно, его чары в любом случае оказались бы бесполезны.

Чтобы заручиться согласием Самойлова, мне понадобилось десять минут и шоколадка, купленная в ларьке на первом этаже.

– Заходите к нам почаще, – напутствовал меня заведующий. Я широко улыбалась, а про себя думала: «Да не дай бог!» В конце концов, патолого-анатомическое отделение – не самое популярное место в больнице, и как раз сюда-то хотелось бы заходить как можно реже. Лучше будет, если вообще больше не придется!

Я встретила Леонида на стоянке и сразу же отметила, что у него новое авто – сиреневый «Пежо». Проследив за моим восхищенным взглядом, Кадреску пояснил:

– Красили на заказ. Первоначально она была голубой.

Кроме машины, ничего в Леониде не изменилось за те несколько месяцев, что мы не виделись. Он остался все так же привлекателен, несмотря на какую-то потусторонность во внешности. Непроницаемые черные глаза по-прежнему смотрели с высоты почти двухметрового роста не прямо на меня, а слегка в сторону, словно больше всего на свете Леонид боялся встретиться с собеседником взглядом, и от этого создавалось впечатление, что Кадреску равнодушен ко всему, что его окружает. Однако я уже имела возможность убедиться в том, что это отнюдь не так.

– Мы можем работать? – поинтересовался он.

Я кивнула.

– Сколько понадобится времени?

– Это зависит… – неопределенно пробормотал Леонид. – В общем, там видно будет.

Сначала я хотела позвать Шилова, чтобы он поучаствовал во вскрытии и сам услышал все от патологоанатома, но потом передумала: зачем зря его беспокоить? Лучше устроить беседу потом, имея на руках результаты.

Я уже второй раз за сегодняшний день спускалась в «подвал». На самом деле морг и операционные находятся на одном уровне, но здесь я всегда чувствую себя заживо погребенной, меня неизменно пробирает дрожь, а в горле встает неприятный комок. Видимо, именно таков на вкус страх перед смертью, встречаться с которой не хочется никому. Санитар, сидевший при входе, вытащил из ушей наушники, взглянул на письменное разрешение заведующего и, пожав плечами, словно говоря: ну, хозяин – барин, провел нас туда, где хранились тела, готовые к вскрытию.

– Так-так, Полетаев Сергей Дмитриевич… Где-то тут он должен быть, – копаясь около холодильника, бормотал парень. Я старалась держаться на безопасном расстоянии, а потому осталась стоять у самого входа. Смерть всегда казалась мне чем-то неестественным, поэтому я не хотела подходить ближе, чем это потребуется. В данном случае я была вполне уверена, что Леонид и без моей помощи прекрасно разберется. Холод пробирал меня до костей, а он, хоть и был одет в рубашку с короткими рукавами, казалось, чувствовал себя как рыба в воде.

– Ух ты! – выдохнул санитар, поворачиваясь лицом ко мне. На его веснушчатой физиономии застыло выражение изумления.

– Что? – спросила я, невольно подавшись вперед.

– Тут никого нет, – спокойно констатировал Кадреску.

– То есть как это нет? – переспросила я.

– Да вот так, – пожал плечами санитар. – Тела нет. Видимо, его выдали родственникам.

– Видимо?

Издевательский тон Леонида словно бритвой резанул по барабанным перепонкам.

– В вашей конторе никогда не слыхали про отчетность? – продолжал он. – Что значит «видимо»? Где документы?

– Да есть документы… наверное, – не слишком уверенно пробормотал санитар, напуганный напором патологоанатома. – Что вы на меня-то набрасываетесь? Мое дело маленькое – принял, погрузил, оприходовал. Это врачи бумагами занимаются, знаете ли, а у меня все четко: вот под этим номером должен был лежать ваш Полетаев, но его нет. На нет, как говорится, и суда нет!

– Хорошо, что ты про суд вспомнил, – спокойным тоном, в котором тем не менее ясно читалась угроза, заметил Кадреску. – Если окажется, что тело пропало, а потом объявятся родственники или другие заинтересованные лица, процесса вашей больнице не избежать!

Теперь уже нервно заерзала я: совсем недавно моя больница уже попала в центр громкого уголовного дела, до сих пор еще некоторые коллеги смотрят на меня косо. Они считали, что не следовало поднимать шум из-за происшествия с подменой эндопротезов, все можно было решить миром, не вынося, так сказать, сор из избы. А теперь получалось, что я снова могла стать инициатором скандала из-за пропажи тела из морга! Этого мне совсем не хотелось. Я не желала подставлять хорошего человека, заведующего патологией, который пошел мне навстречу и выдал разрешение на имя Леонида. Кроме того, я ведь пригласила Кадреску по собственной инициативе, даже не поставив в известность Шилова, которого это непосредственно касалось.

Каким-то невероятным образом поймав мой умоляющий взгляд (ведь он, следуя своей привычке, по-прежнему смотрел мимо меня), Леонид сбавил обороты.

– Ты можешь поискать документы о выдаче тела? – спросил он у санитара, смягчившись.

– Да вот ищу же я! – развел руками парень, разгребая страшный беспорядок на столе. – Вы же знаете, что тут у нас произошло?

Разумеется, он имел в виду нападение на Багдасаряна, поэтому мы с Леонидом кивнули почти одновременно.

– У Армена Вартановича всегда все в порядке, – продолжал ворчать санитар. – Но ведь есть и другие, вы меня понимаете?

– А можно узнать, проводил ли он уже вскрытие пациента или нет? – поинтересовалась я.

– Ну, раз документов нет, значит… Хотя погодите! Когда он должен был этим заниматься?

– Очевидно, вчера, – ответила я. – Или же вообще еще не приступал.

– Вчера дежурил Лавров, – потерев переносицу, проговорил санитар. – Может, он в курсе?

– А мы можем с этим Лавровым как-то связаться? – спросил Леонид.

– У меня есть его мобильный номер. Сейчас…

Кадреску записал цифры на свою «Нокию».

– Простите, – вздохнула я, когда мы покинули морг.

– За что? – удивился патологоанатом. – Вы все сделали правильно: если бы не вы, пропажу тела вообще никто бы не заметил до того момента, как его востребуют родственники, а это, как мы оба с вами понимаем, было бы весьма нежелательно для больницы!

– Да уж, – согласилась я, представив, как люди ломятся в кабинет заведующего патологией, пытаясь выяснить, куда делся мертвый Полетаев, и угрожая судебным разбирательством. – Хотя, с другой стороны, вряд ли кто-то обратился бы за телом. Олег пытался найти близких Полетаева, но тот сам утверждал, что таковых не имеется!

– Значит, вы поступили вдвойне правильно, Агния, – отозвался Кадреску. – Если у человека нет никого, кто вступился бы за его интересы, пусть даже и после смерти, эту миссию взяли на себя вы. Никто не должен умирать в одиночестве.

Я с удивлением посмотрела на Леонида. Он никогда не казался мне человеком, способным на сочувствие. Очевидно, я ошибалась, хотя лицо патологоанатома по-прежнему сохраняло каменное выражение, несмотря на сказанные им слова. Странный все-таки человек этот Кадреску! Мои мысли вернулись к покойному, и я подумала, что страшно, наверное, умереть вот так, когда ты никому на свете не нужен. Никто не хватится, не станет обзванивать больницы и морги в надежде получить хоть какую-то информацию. И пусть, возможно, этот гражданин Полетаев сам виноват в том, что лишился семьи и друзей, он все же не заслуживал такого конца. Невольно пришла на ум цитата из книги Филдинг о Бриджит Джонс: «…я умру в одиночестве, и тело мое будут рвать на части бездомные собаки…»

– Не волнуйтесь, Агния, – говорил между тем Леонид. – Я свяжусь с этим Лавровым и все выясню. Если он ничего не сможет мне сказать, то я поговорю с вашим Самойловым. Дело плохо пахнет, я такое за версту чую, так что просто расслабьтесь и предоставьте его мне, ладно?

Я вздохнула с облегчением. Кадреску абсолютно надежен в том, что касается ответственного отношения к делу. Во время нашего общения он показал себя с самой лучшей стороны.

– А вашему будущему мужу пока не обязательно что-либо знать, – добавил патологоанатом. Я вспыхнула до корней волос. Значит, и он в курсе? Интересно, чьих рук, вернее, языка это дело – Вики или самого Лицкявичуса?

Прежде чем идти к Олегу, я, зная, что он все равно задерживается, заехала к маме: мне просто необходимо было поделиться с ней своей трагедией, каковой, несомненно, являлась безвременная кончина Людмилы. Только мама могла понять и утешить меня сейчас, ведь Шилов занят своими проблемами, связанными со смертью Полетаева.

Однако, едва я переступила порог собственной квартиры, мама встретила меня словами:

– Слава богу, ты решила все-таки зайти, а то я уж собиралась тебя вызванивать!

– Вызванивать? А что случилось?

– Да тут какая-то странная женщина заходила, – пожала плечами мама. – Бормотала что-то бессвязное, потом сказала, что ей нужно срочно возвращаться в Кронштадт…

– В Кронштадт?! Так это, наверное, была Людина тетя!

– Какая такая Люда? – спросила мама. – Ты мне ничего не говорила, не предупреждала… Да ты вообще в последнее время со мной разговаривать перестала, дочь: я сижу тут, какие-то люди приходят, а я вообще не в курсе! В общем, эта женщина передала тебе письмо. Я его, разумеется, не читала – оно запечатано, да и вообще я чужих писем не читаю, но, Агния, что происходит, скажи на милость? Это опять связано с твоим пресловутым ОМРом, да? Знаешь, я бы предпочла, чтобы ты все-таки ставила меня в известность о том, чем занимаешься, чтобы я, принимая людей и звонки по телефону, не чувствовала себя полной дурой!

Не слушая маму, я вскрыла конверт и сразу же узнала почерк Люды: я списала у нее столько лекций в свою бытность в меде, что ни за что не смогла бы забыть руку своей подруги!

«Дорогая Агния, – писала она, – надеюсь, что мы встретимся, как и планировали, но у меня есть еще одно дело, которое нужно решить до того, как я смогу поговорить с тобой. Если все пройдет благополучно, то я все тебе расскажу. Если же со мной что-то случится – неважно что, – то обещай присмотреть за Денисом. Он, конечно, считает себя взрослым, но может натворить немалых дел, оказавшись без моего пригляда. В общем, надеюсь, что ты никогда не прочитаешь это письмо. Целую, люблю. Люда».

Листок задрожал у меня в руке, и мама, все еще стоявшая рядом, с тревогой спросила:

– Что такое? Плохие новости? Ну, я как чувствовала, что эта тетка не к добру явилась! Странная такая, все оглядывалась, точно за ней черти гнались…

– Да нет, ма, – покачала я головой, сворачивая записку. – Она вовсе не странная, просто у нее большое несчастье случилось. И у меня – тоже.

Я рассказала о том, что произошло с моей подругой. Конечно, она вспомнила Люду, ведь мы иногда приходили домой, чтобы позаниматься вместе. Помнила она и ее сына, хотя видела всего однажды.

– Боже мой! – пробормотала мама, массируя пальцами виски. – Что же такое творится на свете?! Совсем еще молодая женщина… Что могло заставить ее покончить с собой?

– То-то и оно, мам, – вздохнула я. – Не верю! Мне нужно с кем-нибудь поговорить. С кем-то, кто…

И тут я вспомнила про Карпухина. Майор являлся координатором Отдела медицинских расследований от следственных органов со дня его создания. Лицкявичус, глава ОМР, доверял ему безоговорочно, как и каждый из нас. Да, конечно, гибель Людмилы не имеет никакого отношения к отделу, но Карпухин, по крайней мере, мог бы помочь мне выяснить, в каком направлении движется расследование. Едва эта мысль пришла мне в голову, как я начала успокаиваться. Единственное, что несколько удивляло и настораживало меня, так это скорый отъезд тети Оли. Неужели у нее внезапно образовались настолько неотложные дела, что она даже не стала дожидаться похорон племянницы? Почему письмо от Людмилы она не отдала мне сразу? А Денис? Парень теперь остался совершенно один, лицом к лицу со своим горем. Что там Люда писала в своем письме? «Присмотри за Денисом»? Очевидно, мне и в самом деле придется это сделать. Думаю, мальчик не будет в восторге. Но, по крайней мере, попытаюсь.

Карпухин согласился встретиться со мной рано утром в парке. Вот уж не думала, что майор старается вести здоровый образ жизни и бегает трусцой. Однако так и оказалось! Шилов давно пытается приучить меня к утренним или хотя бы вечерним пробежкам: сам он делает это регулярно, причем еще и серьезно занимается йогой и даже сам ведет группу на базе нашей больницы для коллег из медперсонала. Я же человек неспортивный. Нет, в детстве и юности чем я только не занималась – и легкой атлетикой, и фигурным катанием, даже в волейбол играла в юношеской команде. Но после рождения Дэна – как отрезало: любой спорт вызывает у меня почти что физическое отвращение.

Тем не менее ради майора Карпухина я решила поступиться своими принципами и достала с верхней полки большого встроенного шкафа старый спортивный костюм. Надела, разумеется, кроссовки, без которых, по моим представлениям, жизнь не имеет смысла. Кроссовки – моя любимая обувь, у меня их пар семь-восемь, практически на каждый день недели, разных фасонов и расцветок.

– Классный цвет! – похвалил обувь Карпухин. – Издали заприметил.

Это точно: такой канареечно-желтый цвет невозможно пропустить.

– Ну, побежали? – предложил майор.

– А может, не стоит? – кисло ответила я.

– Да бросьте, Агния, вы же в отличной форме, насколько я вижу!

– Вы ошибаетесь, бегаю я только по лестницам своей больницы…

– Ладно, хватит болтать! – отрезал майор и начал быстро набирать скорость. Поняв, что отвертеться не получится, я потрусила следом. Вот бы Шилову у Карпухина поучиться: ему так и не удалось заставить меня заниматься спортом, а майору понадобилась пара фраз, и вот я уже бегу за ним, как послушная собачонка. Правда, не надо забывать, что у него имелась для меня информация, а иначе только бы Карпухин меня и видел – в спортивном костюмчике и новеньких кроссовках!

– Держите дыхание, – поучительно сказал майор, когда я нагнала его. – Вы же не курите, верно? А чего такая дыхалка слабая?

– Слушайте, Артем Иванович, кто тут врач, а? – сердито пропыхтела я, чувствуя, как воздух с трудом вырывается из моих легких, а в боку уже начинается легкое покалывание.

– Хорошо-хорошо, – усмехнулся он, нисколько не запыхавшийся. – Ваше здоровье – ваше личное дело, доктор. Поговорим о деле вашей подруги. Его вел следователь Олымский.

– Что значит – вел? – уцепилась я за непонятное слово. Карпухин поморщился.

– А то и значит – дело закрыто.

– Как закрыто?! Да она же всего два дня назад умерла!

– Олымский решил, что налицо все признаки самоубийства. По словам родственников, врагов у Людмилы Агеевой не было, а вот с личной жизнью все обстояло довольно печально – вот, муж бросил…

– Да не бросил ее муж! – злобно перебила я, сверкая глазами. – Люда сама его выгнала, когда про любовницу узнала!

– На взгляд Олымского, это не имеет никакого значения, – на бегу пожал плечами Карпухин.

Как ни странно, я почувствовала, что дыхание стало ровнее, боль в боку прекратилась, теперь я уже без особого труда двигалась вровень с майором. Как сказали бы любители скачек, шли «ноздря в ноздрю».

– А этот Олымский видел записку, которую оставила мне Люда? – поинтересовалась я. – Там же ясно написано, что она вовсе не собиралась сводить счеты с жизнью!

– Вот тут вы ошибаетесь, Агния, – покачал головой майор. – Я отправил следователю письмо по факсу, и он как раз считает, что оно лишь доказывает версию о самоубийстве. Например, слова: «…если со мной что-то случится». Кроме того, она просит «приглядывать» за ее сыном. Олымский склонен воспринимать письмо как прощальное.

– Черт! – выругалась я и остановилась, подняв облако пыли на песчаной дорожке. Мамаша с ребенком в коляске, мирно шедшая по обочине в том же направлении, в каком бежали мы с Карпухиным, посмотрела на меня с осуждением, но мне сейчас было абсолютно наплевать.

– Спокойно, Агния! – предупредил майор. – Я же не говорю, что следователь прав. Возможно, он просто выдает желаемое за действительное? Вы же в курсе, какое количество дел приходится вести этим людям. Так чего же удивляться, что они радуются любой возможности списать очередную смерть на самоубийство, тем более что все на это и указывает?

– Вы не понимаете! – воскликнула я. – Дело не в том, что там прочитал между строк Олымский! Дело в самой Людмиле. Я расскажу вам одну историю. У нас с Мамочкой… с Людой то есть, есть общая подруга Лариска. Так вот, мы тогда практику проходили в больнице втроем в одном отделении. Там работал молодой привлекательный ординатор, и Лариска втрескалась в него по самые уши. Он вроде бы ответил на ее чувства. Ну, любовь закрутилась, как водится, а потом руководитель практики, сердобольный мужик, возьми да и скажи ей, что, мол, ординатор женат, двое детей у него, но он все равно ни одной юбки не пропускает и чуть ли не каждая вторая практикантка через его руки проходит. Открыл глаза, что называется! Лариска сдуру таблеток наглоталась. Мы с Людой нашли ее в бельевой. Это просто счастье, что Людмила тревогу подняла, а то так и померла бы, ведь в бельевой по вечерам никому делать нечего. Нашли бы утром уже трупик окоченевший, вот и сказочке конец! В общем, откачали мы Лариску. Люда устроила ей настоящее судилище: как она могла так поступить? О родителях подумала? О друзьях, обо всех, кто ее любит?

– Верующая была ваша подруга, да? – задумчиво спросил майор.

– Кто – Люда-то? Да нет, что вы! Она ни в бога, ни в черта не верила, только в торжество науки и победу разума над невежеством – так сама любила говорить. Просто считала, что ни один мужик на свете не стоит того, чтобы ради него в петлю лезть. Подумайте сами, Артем Иванович, стала бы она травиться газом в собственной машине накануне встречи с близкой подругой, бросив сына, в котором души не чаяла, ради бывшего мужа, которого сама же вынудила уйти, а? Кроме того, расстались они почти год назад, а умерла она сейчас. Как ваш Олымский это объясняет?

– Ну, очень просто: затяжная депрессия. Людмила, мол, так и не пришла в себя после развода, очень переживала, переживания накапливались как снежный ком, что и привело в результате к решению покончить с собой. Он, кстати, и заключение психиатра получил.

– Просто замечательно – какой запасливый мужик! – возмутилась я. – Лучше бы он с такой же дотошностью занялся выяснением обстоятельств, приведших к смерти Люды!

– Ну а сами-то вы что думаете, Агния? – спросил Карпухин, глядя на меня исподлобья. Я не могла понять, действительно ли его интересуют мои версии или он просто из вежливости дает мне выговориться.

– Что я думаю? – переспросила я. – Я считаю, что Люде помогли умереть – не знаю кто, не представляю почему. В общем, вы можете мне не верить, конечно…

– Да нет, я вам верю, Агния, – покачал головой майор. – И то, что вы говорите, имеет смысл. Я попробую вмешаться. Это кое-кому не понравится, но, полагаю, рискнуть стоит: ваша интуиция не раз нас выручала. Но меня тут кое-что смущает.

– Вы о чем? – насторожилась я.

– Видите ли, Агния, может оказаться, что вам не понравится, если все же удастся изменить квалификацию смерти вашей подруги с самоубийства на убийство.

– Почему?

– Да потому, что в машине, например, как и в самом гараже, обнаружили только два вида отпечатков пальцев. Одни принадлежат Людмиле, другие ее сыну.

– Разумеется! – подтвердила я. – Было бы странно, если бы в машине не было отпечатков пальцев Дениса, ведь они жили вместе.

– Ну да, ну да, – пробормотал Карпухин, и меня зацепил его тон.

– Что вы хотите сказать, Артем Иванович, – что Денис может иметь отношение к смерти собственной матери?!

– Между прочим, ваша подруга знала, что от него можно ожидать чего угодно. Помните, в записке об этом ясно говорится: «Он, конечно, считает себя взрослым, но может натворить немалых дел, оставшись без пригляда…»

Слова майора меня расстроили, но сдаваться я не собиралась.

– На вашем месте я бы все свое внимание обратила на бывшего мужа Людмилы.

– Вы его не любите, да? – спросил майор, испытующе глядя на меня.

Действительно, мы с Виктором всегда друг друга недолюбливали. Во-первых, я считаю его снобом: мужу Люды не нравилось наше с ней общение. Он находил меня неподходящей компанией для жены, ведь мы жили гораздо беднее, Славка почти не работал, я и мама крутились как белки в колесе. В отличие от нас Агеевы благодаря отличным заработкам Виктора считались чуть ли не сливками общества. Приходя домой к Людмиле, я частенько ловила на себе неприязненный, даже, пожалуй, подозрительный взгляд ее мужа. Мне казалось, что он следит за мной, опасаясь, что я могу ограбить их холодильник или умыкнуть серебряные ложки. Но у меня имелись и другие основания для плохого отношения к Виктору Агееву, и они носили не личный характер. Люда частенько жаловалась мне, что муж имеет дело с отвратительными людьми, настоящими бандитами. Будучи адвокатом по уголовным делам, он сделал себе громкое имя, защищая тех, кого правоохранительным органам с таким трудом удается привлекать к ответственности. Виктор Агеев заслужил славу этакого «громобоя», потому что легко разбивал в пух и прах доказательства, полученные следствием, и его подзащитные вновь оказывались на свободе, чтобы продолжать безнаказанно творить беззаконие. Люда говорила, что ее мужу удавалось успешно отмазывать клиентов не только благодаря собственной гениальности: Виктор не гнушался давать взятки, пользовался «телефонным правом» и даже шантажом. Наверное, так и должен поступать хороший адвокат – делать все возможное и невозможное для защиты клиента. Но мне всегда казалось, что человек, действующий точно так же, как и сами бандиты, не может считаться порядочным, каким бы профессионализмом он ни прикрывался. Тем не менее я ответила Карпухину на его вопрос:

– Дело не в том, что я не люблю Виктора. Я, если хотите знать, буду только рада, если окажусь неправа. Но вы, Артем Иванович, спрашивали о моей версии происшедшего, и я вам ее изложила.

– Ладно-ладно, не горячитесь! – усмехнулся майор. – Разберемся.

Не скрою, мне стало гораздо легче, когда он это сказал: теперь я чувствовала, что уже не одна барахтаюсь в деле Мамочки, захлебываясь от недоумения. Кто-то согласился меня поддержать.

Дэн никогда раньше не бывал в подобных домах. Нет, не домах – особняках, если выражаться точнее. Его отец тоже отстроил неплохой загородный домик, но сооружение, которое парень видел перед собой сейчас, иначе как поместьем и назвать было нельзя. Огромное двухэтажное здание с гранитными колоннами и бесчисленными балкончиками окружал высокий кирпичный забор с резными чугунными воротами, по сравнению с которыми бледнела знаменитая решетка Летнего сада.

Дэн приехал в элитный поселок на автобусе, а потом прошел около километра пешком: маршрутки тут не предусматривались, так как все без исключения здешние обитатели имели машины. Видимо, предполагалось, что и посетители у них соответствующие. Дэн вспомнил об обещании отца подарить ему машину по окончании первого курса – в случае, разумеется, если он закончит год успешно. В ожидании этого он даже пошел на курсы вождения. Мама и бабушка высказывались против: рано, мол, в столь юном возрасте за баранку садиться, ветер еще в голове, осторожность на нуле, инстинкты тоже. Но кому нужны эти женские охи да ахи, когда впереди маячит призрак новенькой иномарки? Опять же даже у Вики есть машина, а он что, рыжий?

Позвонив у ворот, Дэн услышал голос, вопрошающий о цели визита. Затем ворота стали медленно открываться, и теперь Дэн мог уже оценить вид особняка Полины Пятницкой во всем его великолепии. Если честно, само здание показалось парню слишком претенциозным. «Она бы еще ров вырыла по периметру!» – поморщился он, входя на довольно, кстати, небольшую территорию. Оно и понятно: земля в этих краях дорогая, едва-едва хватает, чтобы поставить дворец «скромных» размеров.

Дверь открыла пожилая горничная в униформе. Дэну снова показалось, что он находится где-то в Запределье, где проживают люди, не имеющие ничего общего с теми, с кем он общался каждый день. Горничная вежливо улыбнулась и сообщила, что «хозяйка ожидает в гостиной». Ну и стоило устраивать сыр-бор с революцией, чтобы через некоторое время народ снова поделился на хозяев и слуг?!

Дэна провели в просторную гостиную. Она показалась ему слишком темной и мрачноватой для того, чтобы чувствовать себя здесь комфортно. Тяжелые портьеры оставляли лишь небольшие просветы, впуская тусклые лучи с улицы. Стены оказались увешаны многочисленными фотографиями, соседствовавшими с парой-тройкой пейзажей, написанных акварелью, и большим, в половину стены масляным портретом владелицы дома. Дэн ужаснулся буйству красок и вульгарности изображения: создавалось впечатление, что художник, когда работал над картиной, был пьян. Рама, обрамлявшая портрет, казалось, принадлежала какой-то другой картине.

– Ужасно, да? – услышал Дэн глубокий мелодичный голос и обернулся. Этот голос знала вся страна, несмотря на то, что его обладательница сошла с экрана несколько лет назад вместе со своей передачей.

– Давно хочу снять, но стена немного выцвела, поэтому держу пока, – продолжала Полина, приближаясь с грацией сытой кошки.

Теперь женщина стояла совсем близко, и Дэн сумел цепким взглядом художника охватить ее всю. Мама права: Полина выглядела никак не моложе пятидесяти, хотя следовало признать, что фигуру она сохранила отменную. Злые языки утверждали, что в теле телеведущей не осталось ничего натурального, везде, где положено находиться жиру и мясу, закачан силикон. Что ж, может, и так, но, глядя на Полину, Дэн видел лишь блестящий результат, а о том, что там внутри, задумываться смысла не имело. Голубое шелковое платье красиво обволакивало фигуру, открывая длинные, накачанные ноги чуть ниже колена.

– Надо же, какой лапочка! – промурлыкала Пятницкая, проводя длинным пальцем по щеке Дэна. – Мне не говорили, что художник такой красавчик!

Парень привык к женскому вниманию: надо быть полным идиотом, чтобы к восемнадцати годам не изучить досконально собственное отражение в зеркале. Тем не менее он смутился – видимо, виной тому был почтенный, по его меркам, возраст Пятницкой.

К счастью, Полина не стала углубляться. Вместо этого она сказала вполне деловым тоном:

– Зато мне говорили, что ты талантлив и умеешь, как бы это выразиться… скрыть недостатки и подчеркнуть достоинства модели. Именно это мне и требуется.

– Почему вы выбрали меня? – спросил Дэн, уже окончательно придя в себя после того, как хозяйка дома осмотрела его, словно жокей лошадь перед дерби. – Разве мало художников, которые с удовольствием приняли бы заказ от… такой известной женщины?

Полина слегка нахмурилась. Глубокая складка пролегла у нее между бровей, и, словно почувствовав это, ведущая стала тщательно растирать переносицу, расслабив мышцы лица. Казалось, она решает для себя, стоит ли доверять Дэну.

– В общем, так, – произнесла она после недолгой паузы. – В моих силах сделать из тебя «звезду», парниша, но точно так же я могу навсегда закрыть для тебя двери в те дома, где ты мог бы получить хорошие заказы и, соответственно, большие гонорары. Мы друг друга поняли?

Дэн кивнул. В словах Полины звучала неприкрытая угроза, но он пока не сообразил, к чему она. Женщина тут же ответила на невысказанный вопрос.

– Я выбрала тебя вовсе не потому, что ты, малыш, самый гениальный художник в Питере. Ну, не надо хмуриться: возможно, со временем так оно и случится, но пока что ты – всего лишь мальчик, нарисовавший пару-тройку удачных картинок, и картинки эти попали к правильным людям, то есть тем, у которых имеются соответствующие связи и вес в обществе, в котором я вращаюсь. Главное достоинство, ценимое в этом обществе превыше всего, это умение держать язык за зубами.

До Дэна стало постепенно доходить, о чем говорит Пятницкая, но он все же решил выслушать до конца.

– Так вот, – продолжала между тем она, – мне нужен хороший художник, который к тому же не станет распускать язык. Я, наверное, кажусь тебе старой, да?

Дэн попытался слабо запротестовать, но Полина прервала его попытки царственным взмахом руки.

– Да ладно, не будем лицемерить! Тебе сколько – двадцать? Меньше? Господи, спаси и сохрани… Тогда я уж точно кажусь тебе древней старухой. Но все очень скоро изменится. Мне предложили возобновить проект «Запретные темы», причем на одном из основных каналов и гораздо с большим размахом. Единственное условие – я должна выглядеть на все сто, понимаешь? Как раз сейчас я этим и занимаюсь, и через несколько месяцев ни одна зараза не посмеет сказать, что «Пятницкая сильно сдала» или «Пятницкая уже не та, что прежде».

Дэн начал понимать, в чем заключается притягательность этой женщины. Точно не во внешности, хотя в свое время Полина дала бы фору многим современным ведущим, ныне считающимся идеальными красотками. Нет, в этой женщине есть какая-то внутренняя сила, неиссякаемый источник энергии, которая передается на расстоянии, даже через экран телевизора. И сейчас, стоя рядом с Полиной, Дэн не мог не ощутить этой силы.

– Хороший мальчик, – одобрительно улыбнулась Полина, обнажая ровные белые зубы. – Время идет, и оно никого не красит. К счастью, сейчас появились возможности, которых не было каких-нибудь двадцать или тридцать лет назад. Я снова окажусь в седле, и ты можешь от этого очень сильно выиграть, если поведешь себя правильно.

– Вы хотите, чтобы уже сейчас я сделал ваш портрет таким, какой вы собираетесь стать? – предположил Дэн. – И об этом никто не должен узнать?

В глазах Пятницкой промелькнуло изумление. Дэн почувствовал, что интерес Полины, первоначально вызванный лишь его симпатичным фасадом, перешел в другую плоскость.

– А у тебя еще и мозги работают в нужном направлении! – развела она руками. – Просто находка… как тебя? Дэн? Думаю, мы с тобой сработаемся, Дэн, – это в наших общих интересах.

Дэн вытащил из спортивной сумки, до того стоявшей у его ног на полу, фотокамеру. Полина ощерилась, словно кошка, увидевшая пса.

– А это еще зачем? – недовольно спросила она.

– Когда я пишу портрет, я всегда делаю несколько снимков, – пояснил Дэн. – Мне нужно понять структуру лица, поймать самый выигрышный ракурс. В общем, пленка покажет, как лучше вас писать.

Полина призадумалась, но ненадолго.

– Ладно, – кивнула она, – делай свои снимки. Только уговор: они не покинут пределов этой комнаты. Работать будешь тоже здесь – в смысле, в моем доме. Если тебя не устраивает гостиная, найдем что-нибудь другое, но твою работу никто не увидит до тех пор, пока не сочту нужным я. А потом, если все сложится удачно, я обещаю тебе, малыш, что твою картину увидят все, и я уж позабочусь о том, чтобы они узнали имя нового молодого дарования. Так мы договорились?

– Договорились! – твердо ответил Дэн, и на лице Полины Пятницкой вновь проскользнула едва уловимая улыбка, словно она признавала: они с Дэном – два заговорщика, собирающиеся натянуть нос всему миру.

Звонок Лицкявичуса застал меня врасплох. Я сидела в буфете в перерыве между двумя операциями, когда затрезвонил мобильник. Как обычно, глава ОМР не стал вдаваться в подробности дела, по которому хотел меня видеть, и даже не поинтересовался моими планами и возможностями. Он лишь сказал, что мне нужно приехать в офис ОМР к восьми часам вечера.

Повесив рубку, я спросила себя, не совершила ли ошибку, подписывая трудовой договор с Лицкявичусом. Раньше я имела полное право отказаться от выполнения его приказов, так как работала исключительно по зову сердца и из спортивного интереса. Теперь же, являясь штатным сотрудником, отказаться не могла. Мне даже пришлось попросить Охлопкову сократить мне ставку, чтобы я могла успевать работать по совместительству. К моему удивлению, с ее стороны это не вызвало ни малейших возражений. Возможно, она с уважением отнеслась к моим обстоятельствам или, что гораздо более вероятно, кто-то с самого верха предупредил ее о том, что не стоит чинить препятствий Агнии Смольской, сотруднику Отдела медицинских расследований при Губернаторе Санкт-Петербурга.

Сегодня мне особенно не хотелось никуда ехать. Олег в полном раздрае, несмотря на то, что никто, даже Главный, не винит его в смерти пациента Полетаева. Я хотела этим вечером побыть с Шиловым и попытаться поднять ему настроение. Кроме того, у меня самой имелись веские причины, чтобы провести вечер дома: назавтра похороны Людмилы, и я, разумеется, не могла не пойти. Об этом мне сообщил Денис. Он был немногословен, что вполне понятно, и лишь сказал, что позвонил мне, так как «маме этого бы хотелось». Интересно, появится ли на похоронах Виктор? Естественно, Лариска идет со мной, ведь Людмила была и ее подругой, более того, жизнь ей спасла.

Так вот, перед похоронами мне просто хотелось помедитировать в теплых объятиях Олега, вспомнить Людмилу и наши студенческие годы и набраться сил перед завтрашним тяжелым испытанием. Нет же, Лицкявичусу вздумалось выцарапать меня именно сейчас, когда я совершенно не склонна к беседам!

Более того, сегодня я сходила навестить Багдасаряна. Он лежит как раз в моем отделении, но вырваться к нему я смогла только около двух часов дня. Надо сказать, визит меня не порадовал: Армена ввели в искусственную кому во избежание осложнений. Дежурная врач поведала мне, что приглашены специалисты из Поленовского института: у пациента обширные гематомы в области черепа, одна из которых, вероятно, давит на глазной нерв, что может привести к слепоте, временной или даже постоянной, при неблагоприятном исходе дела. Если «поленовцы» решат, что Багдасаряна можно транспортировать, то его, скорее всего, переведут из нашей больницы для дальнейшего лечения. Понадобится операция, и, возможно, даже не одна. От той же дежурной я узнала, что Шилов уже приходил, вчера и сегодня, поэтому я могла себе представить, в каком настроении застану его дома. С другой стороны, визит в бизнес-центр «Волна», где располагается офис Лицкявичуса, – не такая уж плохая идея. Два человека в ужасном настроении под одной крышей – это ли не катастрофа?

В пять минут девятого я уже входила в офис ОМР. Вика, как обычно, сидела за столом в окружении своих компьютеров. Я никогда не понимала, зачем ей сразу несколько, но не спрашивала – ведь все равно не пойму, если девушка надумает пуститься в пространные объяснения.

– Агния, привет! – радостно щебетнула она и кивнула через плечо в сторону кабинета Лицкявичуса: – Они уже там.

Постучав, я вошла. Лицкявичус сидел на столе, держа в руках какую-то папку. Напротив расположился Леонид. Третьим человеком оказался Никита, который сразу же радостно меня поприветствовал.

– Рада тебя видеть, – честно призналась я, обнимая молодого человека. – Не думала, что ты работаешь с нами.

– Ну, – ухмыльнулся он, – ты же знаешь: куда Андрей Эдуардович, туда и я!

Никита, можно сказать, спас меня около месяца назад. Я вела расследование в Светлогорской больнице, куда меня подослали в качестве медсестры, и едва не поплатилась жизнью за то, что узнала.

Совершенно естественно, мне было приятно, что Никита снова с нами.

Лицкявичус посмотрел на меня обычным немигающим взглядом прозрачно-синих глаз. Очевидно, он собирался заметить, что я опять опоздала, но почему-то не стал. Вместо этого он вдруг сказал:

– Мне очень жаль вашу подругу. Правда, – тут же добавил глава ОМР, словно боясь, что я могу ему не поверить.

– Вам Карпухин рассказал?

Лицкявичус коротко кивнул.

– Поэтому мы не хотели вас беспокоить, пока не стало ясно, что дело передают нам, – сказал он. – Так как один из случаев имел место именно в вашей больнице, Агния, мы решили, что ваша помощь может пригодиться.

Я насторожилась.

– Какой такой случай?

– У вас из морга пропало тело, – пояснил Лицкявичус. – Как выяснилось, он не единственный исчезнувший покойник. Мы считаем, что между этими людьми есть связь, причем она может иметь отношение к нашей специализации.

– Вы думаете, имели место врачебные ошибки? – спросила я, мельком взглянув на Леонида. Тот, как обычно, сидел с безразличным видом. Создавалось впечатление, что происходящее нисколько не интересует его, однако я знала, что патологоанатом внимательно прислушивается к каждому слову. Ну, привычка у него такая – напускать на себя отсутствующий вид.

– Пока не уверен, – ответил мне Лицкявичус. – Однако есть кое-что общее. Два пациента умерли в больнице. Еще одного отвезли в городской морг, куда свозят всех неопознанных. Похоже, все они – деклассированные элементы, то есть не имели определенного места жительства и родственников в Питере. Все умершие – мужчины от пятидесяти до шестидесяти пяти лет. Смерть, судя по предварительному диагнозу, у всех наступила вследствие быстрого развития газовой гангрены.

– Это неудивительно, – заметила я. – Учитывая соответствующий образ жизни…

– Все так, – согласился Лицкявичус. – И все же у нас есть основания для сомнений.

– Какие же, например? – удивилась я.

Леонид, до сей поры молчавший, внезапно заерзал на своем стуле, словно напоминая о своем существовании. У него получилось: головы присутствующих повернулись к патологоанатому.

– Например, – пояснил он, глядя на стену где-то у меня над головой, – одного из покойников после неудачной операции забрал из больничного морга его брат.

– И это вы считаете… странным?

– Да, – кивнул Леонид. – Потому что у него нет и никогда не было брата: Карпухин пробил его по базе. Мужик пару раз привлекался за мелкие правонарушения, и о нем известно практически все. Есть бывшая жена, даже двое детей, мать где-то в Тверской области, но ни сестер, ни братьев – увы!

– Интересно, – пробормотала я. – А другие?

– Ну, второй вообще пропал – это Полетаев, как вы понимаете. А третий… Третьего подобрала на улице труповозка.

– Значит, этот человек вообще умер не в больнице? – уточнила я.

– Да, но его тело каким-то магическим образом исчезло из городского морга, куда свозят всех бомжей и алкашей, собранных в разных местах города.

– Исчезло? – переспросил Никита, и я обрадовалась, что теперь являюсь не единственной в этой комнате, кто задает вопросы.

– Его, как бы это помягче выразиться, потеряли, – подтвердил Лицкявичус. – То есть нам сообщили о том, что найден труп и что это, возможно, тоже наш случай, однако как только мы пришли в морг, выяснилось, что покойника нет – понимай как знаешь!

– А с чего они вообще решили, что это – наш случай? – поинтересовалась я.

– Тоже газовая гангрена. Судя по первичному осмотру, имелось легкое ножевое ранение…

– Вот! – перебила я. – Чего же тут внезапного? Инфекция…

– Ранение легкое, – пояснил Лицкявичус. – И смерть слишком быстрая.

– Кто вызывал «Скорую»? – спросила я.

– Приятели этого Голикова, покойного. По их словам, они мирно выпивали, сидя на детской площадке. Время было позднее, вокруг – ни души. За несколько часов до этого у них состоялась небольшая потасовка с конкурирующей группой, также претендующей на площадку, во время которой Голиков и получил ранение в бедро. Улеглись спать прямо там, на лавочках, а наутро Голиков не проснулся. На боль в ране он не жаловался, что характерно, а ведь гангрена – не шутки! С другой стороны, находясь под парами, он мог и отключиться.

Я задумалась.

– Значит, Андрей Эдуардович, вы хотите сказать, что у нас нет ни одного трупа для исследования? – сказала я наконец. – И тем не менее дело, как вы говорите, передают в ОМР? А с чем, простите, мы должны иметь дело? Как говорится, нет тела – нет дела.

– Вот тут нам и понадобится ваша помощь, Агния, – кивнул Лицкявичус, давая понять, что именно сейчас пойдет разговор о самом серьезном. – Вам придется побеседовать с завом патологии, не поднимая лишнего шума. Нам совсем не нужно, чтобы больница вновь начала бурлить, ведь пока неизвестно, имеем ли мы дело с криминалом или с обычной небрежностью в работе.

– Для небрежности чересчур! – фыркнул Леонид.

Зная, насколько он дотошен в отношении мельчайших деталей, я понимала его скептицизм, но нельзя судить обо всех по себе.

– И все же, – спокойно закончил Лицкявичус, – пока не станем гнать волну. Ваша задача, Агния, выяснить, куда подевался труп гражданина Полетаева. Разумеется, это мог бы выяснить и Карпухин, но, как я уже сказал, преждевременный скандал с вмешательством людей в форме нам не нужен. Кроме того, насколько я знаю, у вас хорошие отношения с Самойловым, вот и попытайте его, только аккуратно, без фанатизма.

– А санитар Лавров? – спросила я, обращаясь к Кадреску. – Вы смогли с ним поговорить, ведь это он дежурил, когда предположительно пропало тело Полетаева?

– Смочь-то я смог, – раздраженно ответил Леонид, – да только ничего путного добиться не сумел. Парень твердит, что никого не видел и ничего не знает – ну уж это как водится! У меня есть подозрение, что он темнит. Кстати, не удивлюсь, что он пропустил бы и вторжение Наполеоновской армии: похоже, этот Лавров поддает хорошенько, вполне мог проспать все на свете, особенно без контроля Багдасаряна.

Имя нашего патологоанатома он произнес с уважением, давая понять, что презирает далеко не всех работников отделения. Я знала, что Армен имел вес в профессиональной среде. Именно он считался самым вероятным преемником Самойлова после выхода того на пенсию, куда, честно говоря, ему давно пора бы уже отправиться и дать дорогу молодым. А теперь вообще неизвестно, вытянет ли Армен после того, что с ним случилось!

Вернувшись домой, я застала Олега за чтением. Обложившись невероятным количеством фолиантов, он внимательно изучал содержание книги, лежащей перед ним на столе. Я впервые видел Шилова в очках для чтения, и это показалось мне удивительно трогательным и даже сексуальным.

– Привет, – бросил он, не оборачиваясь. – Тебе надо было позвонить, я бы разогрел ужин.

Я перекусила бутербродами у Лицкявичуса: понимая, что все мы придем после работы и будем голодны, он приготовил для нас чай.

– Я поела, – сказала я и, перегнувшись через плечо Шилова, посмотрела, что он читает. Это оказался один из томов Большой медицинской энциклопедии Петровского.

– И сколько ты уже изучил? – поинтересовалась я. Она выходила в двадцати девяти томах, и все они, похоже, свалены здесь, на столе!

– Я просто пытаюсь понять…

– Понять что? Почему умер Полетаев?

Олег поднял голову и с удивлением уставился на меня. Я поняла, что невольно проболталась, но было уже поздно.

– Я не говорил тебе… Откуда ты узнала его имя?

Я лихорадочно обдумывала ответ. Лицкявичус просил меня пока не распространяться о деле даже в среде самых близких, но и проигнорировать вопрос Шилова я не могла.

– В общем, – сказала я, – это очень большой секрет, но, возможно, ты в своей энциклопедии ничего не найдешь, Олежка. Может так случиться, что твой пациент не единственный, кого постигла подобная участь. Это значит, что тебе не стоит пока терзать себя и думать, что именно твои неправильные действия привели к такому исходу.

Олег снял очки и потер переносицу.

– Значит, опять ОМР? – спросил он обреченно. – Ты приняла предложение?

Я не говорила Шилову, что уже подписала официальное заявление о приеме на работу, решив, что признаюсь после свадьбы. Зная, как он относится к моей работе с Лицкявичусом, я не хотела его волновать – пока. Поэтому лишь кивнула.

– Надеюсь, ничего опасного? – вздохнул он.

– Что ты, сущая ерунда!

– Ага, ты всегда так говоришь, а потом мы неожиданно встречаемся в больнице, только ты там не работаешь, а лежишь как пациентка!

– Ну, в этот раз не дождешься! – улыбнулась я, игриво взъерошив волосы Олега. – Дело о пропаже трупов не может быть опасным, они же уже свое отбегали!

В двух словах я описала Шилову ситуацию. На протяжении всего моего монолога он не переставал озабоченно хмуриться.

– Знаешь, – проговорил он, когда я закончила, – Армен всегда жаловался, что санитары в отделении здорово поддают, впрочем, как и многие врачи. Сам Армен капли в рот не берет, но даже Самойлов редко бывает трезв. Неудивительно, что кто-то забрал покойника, а они и не заметили, как и когда это произошло. Наверное, нарисовались-таки родственники у этого Полетаева, а? Хотя он утверждал, что нет у него никого… Кому еще, черт подери, мог понадобиться труп бомжа?

– Понятия не имею, – честно ответила я. – Карпухин обещал пробить всех троих по базе и выяснить все подробности. Сейчас этим занимается.

– Кстати, – задумчиво пробормотал Олег, – ты знаешь, возможно, Полетаев и в самом деле сидел в тюрьме!

– Он тебе успел рассказать? – удивилась я.

– Нет, но у него на внутренней стороне запястья я заметил занятную татуировку – что-то похожее на букву «Р». И еще цифра «6».

– Может, с этой буквы начиналось имя его бывшей жены? Или шестой жены? Или любовницы? Или собаки? – предположила я. – Чего тут особенно занятного?

– Да, понимаешь, буква эта, она… готическая, кажется.

– Вряд ли он имел отношение к готам, – отозвалась я.

– Да уж, возраст не тот! – согласился Олег. – Даже странно, вся в завитушках буква… А Полетаев ведь бомжевал, насколько я понимаю, значит, вряд ли ходил в салон.

– Может, в молодости сделал? Не всегда же, в конце концов, он был бездомным и нищим!

– Вряд ли татуировка сделана давно, – возразил Шилов. – Она выглядела вполне свеженькой. Значит, скорее всего, тюремная, и сидел он недавно.

– Что ж, возможно, ты и прав. Обязательно расскажу об этом Карпухину!

Шилов захлопнул книгу и встал.

– Извини, что со мной в последнее время не очень весело, – сказал он, притягивая меня к себе и целуя в макушку. – Все приготовления к свадьбе свалились на тебя одну.

Свадьба… Черт! Вот уж не думала, что со всеми этими проблемами совершенно забуду о таком важном событии в своей жизни! Как раз сегодня, если не ошибаюсь, мне нужно было подтвердить бронь на банкетный зал и внести залог, но я этого не сделала. И что теперь делать? Может, еще не поздно съездить завтра? Ах нет, завтра ничего не выйдет: Люду же хоронят, потом мне на работу, а потом на дежурство…

– О чем задумалась? – спросил Шилов.

– Да так, ни о чем, – ответила я. Но Олега никогда нельзя было упрекнуть в недостатке чувствительности: он уже понял, что со мной что-то происходит, пусть и с большим опозданием.

– Нет уж, ты расскажи мне, пожалуйста, – потребовал он, приподнимая мое лицо так, что оно оказалось на уровне его глаз. – Какие-то неприятности? Со свадьбой или на работе?

– Ни с тем, ни с другим, – покачала я головой. – Дело в моей подруге. Она умерла.

И я вывалила на Олега информацию о Мамочке, ее сыне и бывшем муже, о предсмертной, если можно так выразиться, записке и о завтрашних похоронах. Шилов слушал меня, вытаращив глаза.

– И ты молчала?! – пробормотал он, как только поток моей речи иссяк.

Я сидела на диване, чувствуя себя надувной куклой, из которой внезапно выкачали весь воздух. Не хотелось шевелиться, не хотелось больше ничего объяснять. Да, вышло так, что о моем несчастье знали все, включая Карпухина и Лицкявичуса, и только самый близкий человек не имел об этом ни малейшего представления!

– Ну почему, почему же ты ничего мне не сказала?

– Потому что у тебя и у самого полно неприятностей из-за Полетаева, – тяжело вздохнула я. – Я хотела рассказать в тот же день, когда узнала о смерти Люды, но оказалось, что у тебя тоже проблемы, и я решила их не смешивать.

– Ты хочешь сказать, что я вел себя как эгоист? – тихо спросил он.

Я не сочла нужным отвечать, и Шилов ответил сам:

– Да, видимо, так оно и было!

– Да брось, – отмахнулась я, – ты же не обязан читать мои мысли.

– Нет, обязан! – возразил Олег, наконец присаживаясь рядом со мной. Ощущение его плеча в непосредственной близости от моего действовало успокаивающе. – Но и ты не должна решать за нас обоих, что мне следует знать, а чего нет: позволь мне определять это самому. Если бы ты все мне рассказала с самого начала, тебе не пришлось бы копить эмоции, не давая им выхода. Мне стало гораздо легче, когда я рассказал тебе о смерти пациента, и тебе, поверь, тоже сразу полегчало бы, если бы ты выложила все начистоту. Я ведь видел, что с тобой что-то происходит, но не стал допытываться – думал, сама все расскажешь, когда будешь готова.

– Ну вот, теперь я готова и все тебе рассказала, – пробормотала я. – Завтра иду на похороны, в одиннадцать часов. Уже отпросилась у Охлопковой на первую половину дня.

– Мне пойти с тобой? – мягко спросил Шилов.

– Нет, спасибо, – отказалась я. – Ты там никого не знаешь, будешь чувствовать себя не в своей тарелке. Мне правда легче переживать одной.

– Если передумаешь, то я всегда к твоим услугам, – предупредил Олег и снова обнял меня.

На этот раз я не стала высвобождаться из его объятий, а, напротив, уткнулась в его плечо и закрыла глаза. Завтрашний день неотвратимо приближался, поэтому я про себя пожелала, чтобы эта ночь никогда не заканчивалась.

Мне еще требовалось забежать за платьем, подходящим для церемонии погребения, поэтому я вскочила чуть свет и поймала маршрутку, идущую прямо до дома. Черного платья в моем гардеробе не нашлось, только темно-синее, и я решила, что оно тоже сойдет.

К моему удивлению, мама сказала, что Дэн уже на ногах и колдует у компьютера.

– Что-то он мне не нравится в последнее время, – поделилась со мной своими ощущениями мама. – С тех пор, как Данилка принял заказ у этой Пятницкой, он целыми днями пропадает у нее дома, а потом ночами сидит за компьютером, что-то ретуширует, вроде бы. Не знаю, что эта баба с ним делает, но парень превратился в собственную тень!

Взглянув на часы, я увидела, что успеваю на панихиду и в запасе еще достаточно времени, чтобы попытать сына. Постучав для протокола, я дернула ручку двери и с удивлением осознала, что она заперта! Сын никогда еще не запирался от нас с мамой, и я сочла это недобрым знаком. Однако через секунду щеколда была отодвинута, и сынуля возник на пороге как ни в чем не бывало. Мама не преувеличивала: под глазами Дэна залегли тяжелые темные круги, какие характеризуют молодых людей, проводящих бессонные ночи, штурмуя Интернет. Господи, ну как мне за всем уследить?!

– Ма! – радостно воскликнул Дэн, что доказывало одно: он был так занят или увлечен чем-то, что даже не слышал, как открылась входная дверь при моем появлении. – А ты чего здесь?

– Сегодня хоронят тетю Люду, – напомнила я, и сын сразу же помрачнел.

– Хочешь, чтобы я пошел с тобой? – спросил он с готовностью. – Мне сегодня можно не ходить в институт, никаких важных пар нет.

– Нет уж, ты, пожалуйста, иди, – энергично замотала я головой. – Бабушка говорит, что ты в последнее время частенько пропускаешь занятия и слишком много времени проводишь у Пятницкой. Честно говоря, я уже жалею о том, что поддержала твое решение писать ее портрет!

На самом деле мы с мамой всегда придерживались того принципа, что ничего не нужно запрещать ребенку, поэтому и в случае с теледивой у меня не возникло порыва отговорить Дэна от этой авантюры. Правда, не скрою, мысль о том, что он проводит время в компании довольно развязной мадам средних лет с вполне определенными взглядами на жизнь и секс, не приводила меня в восторг. Однако я не могла и подумать, что процесс начнет оказывать влияние на учебу сына.

– Да ладно, мам! – развел руками Дэн. – Полина – тетка вовсе не плохая, честно! Она меня кормит-поит, не лезет с советами насчет того, как ее нужно изображать, почти во всем полагается на мой вкус.

– Неужели? – с подозрением переспросила я. – А почему ты так много времени проводишь в ее доме? Что, разве нельзя работать здесь, как ты обычно и делаешь?

– Ну, ма, ты смешная! Я ведь портреты-то редко писал, в основном пейзажи, городские сценки и так далее. А портрет, тем более такой, который нужен Полине, требует того, чтобы большую часть времени модель присутствовала на сеансе. Она очень терпеливая, делает все так, как я говорю, готова часами сидеть неподвижно, только чтобы мне было удобно. Полина классная, ма, поверь мне!

Всего несколько месяцев назад мне пришлось пережить настоящее потрясение, когда я случайно выяснила, что сынуля встречается с женщиной почти в два раза старше его. К счастью, впоследствии выяснилось, что Дэн просто обзавелся агентом, как это теперь модно у творческих людей, а не жениться собрался, но где, спрашивается, гарантия, что эта Полина, со всеми ее сексуальными штучками и, судя по всему, прямо-таки безграничным опытом, не приберет к рукам моего парня? А ведь она старше меня, чего уж говорить о Дэне! Однако сильно давить на сына я не хотела: до сих пор он был со мной вполне откровенен, и мне не хотелось подрывать наши с ним хорошие отношения.

– Может, покажешь результат своих трудов? – спросила я, переводя разговор с неприятной темы на другую. На самом деле мне просто хотелось посмотреть, как выглядит Полина в свой полтинник, ведь она пропала с экранов лет десять назад, и никто не думал, что этот «феникс» способен возродиться, причем все в том же амплуа женщины-вамп.

– Ой, мам, я сейчас еще не готов тебе показать результаты, – замялся Дэн, чем насторожил меня: обычно он не отказывался демонстрировать работу на любой стадии и, хотя, как каждый творческий человек, терпеть не мог критики, тем не менее, как правило, прислушивался к моим словам. – Давай покажу, когда закончу, идет? Сейчас там и смотреть-то не на что!

Я ушла из комнаты сына неохотно, со странным чувством, что какая-то часть его жизни теперь для меня закрыта. Это оказалось очень горьким ощущением!

…Выпроводить мать было делом нелегким, и Дэн чувствовал себя виноватым, но он не мог нарушить слово, данное Полине. Она требовала, чтобы работа до самого ее завершения оставалась секретом, который делили бы лишь они двое – художник и его модель. И Дэн прекрасно понимал ее желание: то, что он делал, никак не походило на правдивое отображение реальности. Наверное, ему вообще не следовало браться за эту работу, но уж больно заманчивой показалась перспектива быть приближенным к избранному богемному обществу!

Дэн убрал заставку с плавающими рыбками, которая мешала матери увидеть, чем он занимался до того, как она вошла в комнату. Полина Пятницкая заполнила собой все пространство экрана и, казалось, даже вылезла за его пределы. Эта Полина уже нисколько не походила на ту, что он встретил в большой темной гостиной в свой первый день в поместье. При помощи фотошопа Дэн значительно подправил все возрастные изменения в соответствии с пожеланиями дивы: убрал морщины, слегка обвисшие щеки, подтянул веки, и взгляд Полины стал более молодым и открытым. Так она, наверное, выглядела лет в тридцать пять. Носогубные складки исчезли, уступив место томной, многообещающей полуулыбке, подбородок стал тверже, морщины у глаз разгладились. Дэн сам боялся себе в этом признаться, но во время работы над портретом Полины он все чаще ощущал себя Бэзилом Холлуордом, печально известным художником, изобразившим Дориана Грея в расцвете лет и невольно ставшим причиной падения и гибели их обоих. Разве не то же самое он пытается сделать сейчас, рисуя Полину не такой, какой она была на самом деле, а убирая добрых двадцать лет с ее лица? В личности самой Пятницкой, разумеется, не было ничего зловещего, но Дэн, глядя на холст, на котором постепенно начинал вырисовываться будущий портрет, всякий раз испытывал странное чувство, словно он обманывает время. Возможно, оно не оставит его действия без наказания.

В морге было страшно холодно, несмотря на летний день там, наверху. Я пожалела, что не сообразила прихватить кофту или хотя бы шаль, а Лариска, съежившаяся рядом со мной, даже посинела и постоянно потирала ладонями голые плечи в тщетной попытке хоть как-то согреться и заставить кровь нормально циркулировать. Честно признаюсь, я не ожидала, что на прощание придет такое количество народу, а увидев, подумала: каким же хорошим человеком была наша Людмила, раз так много людей захотело проводить ее в последний путь!

Многие говорили прочувствованные речи. Мне особенно запомнилась одна. Эта немолодая, сухопарая женщина вышла вперед и, прокашлявшись, что выдало заядлую курильщицу, сказала:

– Я знала Людочку почти пятнадцать лет, с того самого дня, как она перешла к нам со своего предыдущего места работы, да так и осталась… до конца. Тогда мне и в голову не пришло, что в будущем придется воспользоваться ее услугами как хирурга-офтальмолога. Люда просто оказалась очень хорошим, приятным в общении человеком. Однако когда спустя много лет встал вопрос о том, что мне необходима операция по удалению катаракты, я ни секунды не сомневалась в выборе человека, который эту операцию сделает, – Люда Агеева, и только она! Как видите, – женщина указала на свои глаза, – мне даже очки не нужны, а ведь с тех пор прошло уже десять лет. У Люды были золотые руки и, что гораздо важнее, доброе сердце. Она чутко относилась к чужому горю, но ни один из коллег понятия не имел, что у нее самой могут быть какие-то проблемы, настолько благополучной Люда выглядела. Она никогда ни на что не жаловалась, поэтому, наверное, для нас всех таким шоком стала ее смерть. Сердечный приступ в сорок восемь лет, кто бы в это поверил?! Успешная женщина, талантливый специалист, доктор наук… В общем, земля тебе пухом, Людочка, и прости меня, если что не так!

Тихо всхлипнув, коллега Людмилы быстро отвернулась, словно стесняясь непрошеных слез, и растворилась в толпе собравшихся у гроба людей. В этот момент я почувствовала, как Лариска больно ущипнула меня за руку.

– Чего это она такое сказала? – клацая зубами от холода, спросила подруга. – Какой такой сердечный приступ, а?

Я и сама не совсем поняла, что имелось в виду, но по мере того, как все новые и новые люди выходили в центр, к гробу, до меня стало доходить, что Денис, очевидно, скрыл от друзей и коллег матери истинную причину ее смерти. Я посмотрела туда, где находился молодой человек. Казалось, пространство вокруг него наполнено гневом, – потому, наверное, он стоял в стороне совершенно один. Его лицо было бледно и походило на маску, что отливали для обряда погребения фараонов – красивую, но неподвижную и ничего не выражающую.

Может, Денис прав? Может, и не стоит людям знать, как именно умерла Людмила на самом деле? Это могло бы вызвать ненужные пересуды, сплетни вокруг матери, – видимо, парень просто старался уберечь ее память. Кроме того, отвечать на вопросы типа «Да как же это она могла так поступить?!» или «И как только божьего наказания не убоялась?!» ему было бы невероятно тяжело. Нет, я нисколько не осуждала Дениса за ложь.

Как я ни собиралась с духом, но так и не смогла произнести ни слова над телом подруги. Наверное, и к лучшему, потому что панихида и так сильно затянулась, и санитар уже начал делать недвусмысленные знаки Денису, показывая, что лимит времени исчерпан – другие «клиенты» заждались своей очереди.

Присутствующие начали расходиться. Некоторые из них садились в собственные автомобили и уезжали, считая свой последний долг перед Людмилой Агеевой выполненным. Другие направлялись к ближайшей автобусной остановке, но большинство, в числе которых были и мы с Ларисой, пошли к ожидавшему нас автобусу от бюро ритуальных услуг. Оглядевшись в поисках Виктора, я отметила, что он так и не счел нужным появиться: муж Ларисы не решился прийти на похороны бывшей жены, с которой прожил почти тридцать лет и родил сына. К моему удивлению, я заметила, что тетя Оля также отсутствовала. Неужели действительно уехала?

При входе в автобус я снова столкнулась с женщиной, которая говорила о Люде так хорошо. Представившись, я узнала, что ее зовут Нелли Сергеевной Немцовой.

– Насколько я понимаю, вы близко общались с Людой? – уточнила я.

– Настолько, насколько она позволяла, – печально кивнула та. – Если вы ее подруга, то знаете, как Людмила не любила говорить о своих проблемах!

Я согласно кивнула.

– Послушайте, Нелли Сергеевна, мне хотелось бы поговорить с вами о Люде. Вернее, о том, что предшествовало ее смерти. Где и когда мы могли бы это сделать?

Женщина порылась в сумочке и, выудив визитку, протянула мне.

– Звоните в любое время.

На кладбище тоже было довольно прохладно: дул сильный ветер, и кроны деревьев качались так, что, казалось, готовы обрушиться прямо нам на головы. Накануне по телевизору передали штормовое предупреждение, и сейчас оно сбывалось: все выглядело так, словно сама природа выражает свой протест против гибели моей подруги. Я молча наблюдала за тем, как гроб опускают в яму, и все никак не могла поверить, что вот так все и закончится для Люды Агеевой, отличного медика и просто хорошего человека. Однако на глазах у меня не было слез. Даже удивительно: мне казалось, что я буду рыдать всю дорогу, но почему-то сейчас не могла плакать. Лариска ревела в голос, как и многие другие женщины, даже некоторые мужчины прослезились, а я не смогла выдавить ни слезинки.

Служители кладбища начали забрасывать яму землей, и постепенно на могиле вырос довольно внушительный холм, на который тут же пристроили большую фотографию Мамочки, перевязанную черной траурной лентой. Я определила, что этому снимку, наверное, лет пять-семь. Внезапно мне показалось, что Люда смотрит прямо на меня. Я оглянулась, пытаясь понять, у меня ли одной создалось такое впечатление, но никто к портрету особенно не приглядывался. Печальное лицо. Легкий изгиб губ придавал ему виноватое выражение, словно она просила прощения за то, что все так получилось. И снова у меня перед глазами встали строчки ее записки, которую следователь так поторопился считать предсмертным письмом: я уже выучила текст наизусть, и он постоянно прокручивался в мозгу, как старый мельничный жернов. Я все пыталась понять, что же все-таки Люда хотела сказать мне. Как ни старалась, я не смогла найти в этом письме того, что с такой легкостью определил следователь, – намерения подруги добровольно покинуть этот мир.

Бросив последнюю горсть земли на могилу, я поискала глазами Лариску. Она стояла в окружении каких-то теток с работы Людмилы: очевидно, они уже нашли общий язык и, судя по постоянному сморканию и вытиранию уголков глаз бумажными салфетками, именно в данный момент предавались воспоминаниям о безвременно ушедшей.

И тут я увидела Виктора. Он стоял чуть в стороне. Создавалось впечатление, будто все происходящее его очень мало касается. Я вынужденно отметила, что выглядит бывший муж Люды превосходно – видимо, брак с молодой женой пошел ему на пользу. Виктор был на десять лет старше моей подруги, но сейчас этого не скажешь: подтянутый, в отлично сидящем темно-синем костюме, со свежей стрижкой на темных с проседью волосах, этот мужчина казался образцом здоровья и благополучия. Невольно скосив глаза на фотографию Людмилы, я увидела ужасающий контраст в выражении лиц бывших мужа и жены. А ведь тогда, когда делался этот снимок, у них еще все было хорошо. Или мне это лишь казалось?

Денис все еще стоял у могилы, но с того места, где я находилась, было трудно разглядеть выражение его лица. Я уже собиралась подойти к молодому человеку, но Виктор меня опередил. Встав рядом с сыном, он начал что-то тихо говорить ему. Денис слушал молча. До меня долетали лишь отдельные слова, а подходить ближе я сочла неудобным. Внезапно Денис развернулся к отцу и громко и четко произнес:

– Убирайся отсюда! И никогда, слышишь, никогда больше не приближайся ко мне, или я не посмотрю на то, что ты мой отец!

С этими словами Денис развернулся и быстро зашагал в сторону ритуального автобуса, который должен был развезти всех по домам. Речи о поминках не шло: все понимали, что сыну Люды, оставшемуся в одиночестве, недосуг этим заниматься.

Виктор немного потоптался на месте, искоса оглядывая тех, кто еще не разошелся, проверяя, обратили ли они внимание на его фиаско. Наши взгляды встретились, и бывший муж Людмилы решительно направился в мою сторону. Признаюсь откровенно – меньше всего мне сейчас хотелось разговаривать с Виктором. Но бежать было поздно, и я осталась на месте, крепко сжав челюсти.

– Привет, – поздоровался Виктор, как мне показалось, даже слегка застенчиво. – Рад тебя видеть.

Фраза прозвучала странновато, учитывая повод, по которому мы встретились. Я пробубнила в ответ нечто, при желании вполне похожее на приветствие.

– Ужасно то, что случилось, – продолжал Виктор, сообразив, что вести разговор придется ему, если он вообще ожидает хоть какого-то отклика.

– Угу.

– Послушай, Агния, ты всегда была разумным человеком, и это мне в тебе нравилось, – сказал он, и я почувствовала, как в нем закипает раздражение. – Денис еще очень молод, и он не может понять… Черт, что же теперь делать, если любовь прошла?! Мы с Людмилой расстались без скандала, и я надеялся, что мой сын сможет это принять. Этого не произошло, но я все равно продолжу свои попытки сблизиться. И ты должна мне помочь.

Я уставилась на него, не веря своим ушам.

– Помочь тебе?! – переспросила я, справившись с первой волной гнева. – А где ты был, когда у Люды были проблемы на работе? Ты, адвокат, мог бы в два счета разрулить то дело…

– А, так ты в курсе, – перебил меня Виктор.

Я видела, что это ему очень не понравилось, и испытала ни с чем не сравнимое удовольствие от того, что удалось задеть самовлюбленного мужика. Тем не менее он попытался исправить положение:

– Знаешь, мне тогда показалось, что мое вмешательство будет… нежелательным.

– Неужели? – хмыкнула я. – Ты решил, что ей веселее кувыркаться в грязи самостоятельно, в то время как она могла получить не только профессиональный совет, но и дружескую поддержку – хотя бы в память о тех годах, что вы прожили вместе?

Неприкрытый сарказм в моем тоне был призван окончить наш неприятный разговор, но Виктор оказался более настойчивым, чем я ожидала, и у меня начало складываться впечатление, что ему от меня что-то нужно.

– Агния, мне действительно нужна твоя поддержка, – вздохнул он, разведя руками, словно признавая свою беспомощность. – Это касается Дениса, а ты всегда хорошо к нему относилась.

– К нему – да, – согласно кивнула я.

– Вот и хорошо! – обрадовался Виктор. – Тут, понимаешь, такое дело… У парня ведь клиническая практика сейчас начинается. Так вот, я поговорил с кем надо, устроил его в Центральную медико-санитарную часть № 122 – сама понимаешь, там техника, специалисты, условия соответствующие. Хотел, чтобы сын мой работал в хорошем месте, которое не отбило бы у него охоту заниматься медициной, а, наоборот, стимулировало бы. Так этот поганец, представляешь, не поверил, что его распределили на практику без моего участия, выяснил, что прав, и отказался от теплого местечка! В общем, теперь его запихали в Елизаветинскую больницу скорой помощи, а ты сама знаешь, что там за условия.

Это точно. Не могу сказать ничего плохого о персонале этой больницы, так как народ ломается там не по-детски в силу нехватки персонала, медикаментов и элементарных вещей, необходимых для функционирования любого медицинского учреждения. Однако само здание давно требует капитального ремонта, и так как людей катастрофически не хватает, а в Елизаветинскую больницу свозят ежедневно огромное количество народа, то на несчастных практикантов падает львиная доля нагрузки. Причем заниматься им приходится не обучением у соответствующих специалистов, как то предполагает само назначение практики, а уходом за больными ввиду отсутствия младшего медицинского персонала и выполнением мелких поручений врачей и даже медсестер. Так как Денис закончил только второй курс, ему придется работать санитаром: бельишко менять, профилактику пролежней проводить и выполнять еще кучу грязной физической работы, зависящей только от фантазии его наставников, коими на данный момент будут являться медсестры. Работу врачей он, скорее всего, вообще не увидит. Возможно, такая практика и научит Дениску тому, как нелегок хлеб медицинского работника, но вот любви к этому делу не привьет, это точно.

– И чего ты хочешь от меня? – спросила я, покусывая губы.

– Еще не поняла? Чтобы ты уговорила Дениса изменить свое решение и все же прийти в ЦМСЧ, как я и спланировал. У меня там много знакомых, о нем позаботятся, а я тем временем попытаюсь наладить с ним контакт.

– Слушай, а чего это ты так внезапно вцепился в Дениса? – спросила я с подозрением. – От его матери ты ушел…

– Это она меня прогнала! – протестующе перебил Виктор. – Если бы Людмила не устроила мне скандал и не попросила убираться к черту…

– …то ты бы так и продолжал тихо ходить налево, – закончила за него я. – Ты же рад-радехонек был освободиться, разве нет? И с Денисом долго после этого не общался, как рассказывала тетя Оля…

– Старуха всегда меня ненавидела! – вновь перебил Виктор. – А Денис – мой единственный сын, я его люблю и хочу достучаться до него. Он разозлился из-за развода, сам не хотел меня видеть, а я все время пытался. Потом просто решил дать ему время успокоиться. Да, Людмила умерла, но она, ты уж извини, сама во всем виновата: кто ее просил с собой кончать? Что, она жила так плохо, что впору было отправляться на тот свет?

– Так ты, значит, в курсе, что Люда умерла не от сердечного приступа? – уточнила я.

– А то! – развел руками Виктор. – Ко мне же следователь приходил, все выспрашивал.

– Правда? – пробормотала я. Удивительно, зачем бы это следователю допрашивать бывшего мужа Людмилы, если сразу было решено, что она сама себя убила? – А фамилию его ты, случайно, не запомнил?

– Тебе-то зачем? – удивился Виктор. – Кажется, Карпов… или нет?

– Может, Карпухин? – подсказала я.

– Точно, Карпухин! Ты что, знаешь его?

Ах Карпухин, молодец – все же выполняет мою просьбу!

Вопрос Виктора я сочла за лучшее проигнорировать: какое ему дело, откуда я знаю следователя. Вместо этого сказала:

– Хорошо. Я поговорю с Денисом, раз ты просишь, но, сам понимаешь, гарантировать согласия я не могу. Денис на тебя очень зол.

– Но я же не убивал Людмилу, в конце-то концов! – воскликнул Виктор, воздев руки к небу. Я заметила, как на его запястье сверкнули часы марки «Patek Philippe», – как раз эту модель намеревался подарить Дэну Славка на день рождения, но я была категорически против: часы настолько дорогие, что за них и убить могут. Кроме того, на руке мальчишки вроде моего сына они, как мне казалось, будут смотреться не по возрасту. Черт, а дела у Виктора, похоже, идут превосходно! Я поймала себя на том, что мне больно это видеть. Людмила, конечно, не бедствовала: работала в хорошей больнице, имела репутацию отличного врача-офтальмолога, к ней записывались за год-два вперед, но она растила сына одна и отнюдь не жировала, как ее бывший! Ездила не на новой машине, проживала в старой квартире, да еще и тетке своей помогала, так как та существовала на одну маленькую пенсию. Почему все в жизни так несправедливо? Одновременно я не могла не поздравить Дениса с тем, что он настолько тверд в своих принципах: отцу не удалось подкупить его, а ведь в его возрасте хочется иметь все самое лучшее! Отец мог прекрасно обеспечить Дениса, более того, он ведь привык к хорошей жизни – семья до развода никогда не считала денег. Однако же мальчик не поддается на отцовскую наживку, и это заставляло меня испытывать к нему уважение. С другой стороны, Виктор, конечно, прав: если Люда, вопреки моему убеждению, все же покончила с собой, то Денис остается совершенно один в этом мире – при живом-то отце! Сейчас в нем говорит юношеский максимализм, но пройдет время, и Денису потребуется надежное плечо. Не знаю, как там жила Людмила с Виктором, но чего у него не отнять, так это любви к сыну.

– Я все понимаю, – ответил между тем Виктор. – Потому и обращаюсь к тебе. Люда мало с кем близко общалась, но тебя всегда считала своей самой близкой подругой. Денис тоже тебя любит, поэтому он непременно послушается, если ты… То есть, я, конечно, понимаю, что ты ничего не можешь гарантировать, но прошу: пожалуйста, будь поубедительней, ладно?

Я кивнула, но в душе уже знала, что не стану убеждать Дениса принять предложение отца. Во-первых, я была уверена, что он все равно этого не сделает, а я лишь испорчу с ним отношения, так как на данном этапе он может несправедливо решить, что я принимаю сторону Виктора. Во-вторых, и это самое главное, у меня в голове созрел план, согласно которому я могу и предотвратить попадание мальчика в Елизаветинскую больницу, и одновременно выполнить последнее желание моей подруги.

Я едва успела к первой операции, ругая себя за непредусмотрительность. Охлопкова предлагала мне взять отгул, но я решила, что мне хватит времени проводить Люду в последний путь. С другой стороны, Лицкявичус поручил мне важное дело, и следовало выполнить его как можно скорее, поэтому откладывать разговор с Самойловым на потом я не хотела.

Рутина захлестнула меня, едва я спустилась в «подвал», где располагались операционные. Пять часов кряду я оттуда не вылезала: три маленькие операции продлились дольше, чем планировалось, и освободилась я только в половине четвертого. Времени на отдых не оставалось, так как я опасалась, что заведующий патологией успеет уйти домой, если я пойду на поводу у собственного утомленного организма. Поэтому я быстренько подкрасилась, чтобы выглядеть более презентабельно, замазала круги под глазами карандашом телесного цвета и рванула к Самойлову.

– Агния! – изумился он при виде меня. – Второй раз за столь краткий срок – что бы это значило?

Лицкявичус предупредил меня «не гнать волну», поэтому я только поведала Самойлову все ту же жалостливую историю. По моей версии, Шилов страшно переживает, что мог допустить ошибку во время операции, а потому очень хотел бы знать результаты вскрытия Полетаева. Однако в морге оказалось, что тело пропало, и теперь Олег совсем извелся и хочет знать, куда оно делось и почему – особенно в свете нападения на его друга Багдасаряна.

– Бог с вами, Агния, душечка, что значит – тело пропало? – развел руками зав. – Не могли же его выбросить, в самом деле! Не сомневаюсь, что в бумагах все четко: если кто и потребовал выдачи трупа, то это должно быть отражено в документах. Труп, сами понимаете, не криминальный, значит, у нас нет никаких оснований отказывать в его выдаче. Вот посмотрите… Сейчас-сейчас…

Он принялся рыться в бесконечных папках, неаккуратно сваленных на столе. Создавалось впечатление, что Самойлов этим столом вообще не пользуется, потому что среди завала просто невозможно было разместиться. Когда мне уже начало казаться, что завпатологией не найдет документы, он с победным восклицанием потряс в воздухе тонкой папкой.

– Вот, я же говорил! Глядите, Агния, милочка: все точно как в аптеке. Или как в морге, если желаете. «Полетаев Сергей Дмитриевич, 1958 года рождения», – прочел он надпись на обложке. – Правильно?

– Можно взглянуть?

– Разумеется, – пожав плечами, ответил Самойлов и протянул мне папку. Внутри находилось всего три бумажки формата А4. Первая содержала краткий отчет о предположительной причине смерти, где, как и принято, весьма туманно указывалась внезапная остановка сердца. Вторая являлась заявлением некой Инги Петровны Лаврушиной о выдаче тела Полетаева. В заявлении в графе «степень родства» значилось: сестра. Третьим документом оказался отказ от проведения вскрытия Полетаева.

– Сестра? – удивилась я. – Но Полетаев утверждал, что у него вообще не осталось родственников!

– Ну, этого уж я вам сказать не могу, Агния! – развел руками Самойлов. – Хотя, с другой стороны, сами посудите: этот Полетаев – тот еще кадр, кому он вообще мог понадобиться, кроме родного человека?

Конечно, он прав, но все же меня кое-что смущало.

– Знаете, Яков Петрович, – сказала я, – странно, что здесь есть отказ от вскрытия. Судя по словам санитара, Багдасарян успел его провести…

– Не может этого быть! – потряс головой завпатологией. – Иначе эта бумага не имела бы смысла, вы не находите? Видимо, санитар что-то напутал. Как, кстати, его фамилия? Распустились там совсем, обнаглели!

Он еще продолжал ворчать, чем здорово напомнил мне рассерженного ежа, вытащенного зимой из норы, а я уже закрывала за собой дверь. Вопрос о фамилии санитара я проигнорировала, не желая «закладывать» парня, но, думаю, Самойлов вовсе не собирался принимать в отношении его какие-то меры, сказал просто так, для красного словца.

Оказавшись дома, я обрадовалась, что никого из домашних нет. Дэн, очевидно, отправился на какую-нибудь тусовку или снова пропадает в особняке у Пятницкой, а мама могла пойти к своей ближайшей подруге, нашей соседке. Значит, это надолго. Быстренько приняв душ и сварив кофе, я уселась за телефон. К моему удивлению, дома Леночки Изюмской не было, и ее муж проинформировал меня, что она, скорее всего, еще на работе. Тяжела, однако, доля заместителя ректора по кадрам!

С Леной мы вместе учились в меде. На протяжении всех лет она являлась нашей бессменной старостой, проявила себя страшно ответственной и невероятно работоспособной. На шестом курсе выяснилось, что административная работа нравится Леночке гораздо больше, чем медицина, так что неудивительно, что она осталась на кафедре. Сначала защитила кандидатскую, а потом стала заместителем декана на одном из факультетов. Теперь вот добралась почти до самых верхов, и мне это оказалось как нельзя кстати.

– Привет! – обрадовалась Лена, сразу узнав мой голос. – Что, надумала к нам?

– Ну, еще не окончательно, – уклончиво ответила я. – Слушай, кто там у вас клинической практикой распоряжается?

– Н-не знаю, – пробормотала задумчиво Лена. – А что? Если надо, я могу выяснить.

– Очень надо! Узнай, пожалуйста, ладно?

– А что случилось-то?

При всех неоспоримых достоинствах у нашей бывшей старосты имелся один очень существенный недостаток: она отличалась неукротимым любопытством.

– Ты решила заняться практикантами? – продолжала она, не дождавшись ответа. – Так это мы враз устроим: понимаешь, это же дело неприбыльное, народ открещивается, кто как может.

– Э-э… в общем, не совсем.

– То есть?

– Ну, честно говоря, мне нужно, чтобы один паренек со второго курса оказался под моим присмотром… И чтобы об этом больше никто не знал, даже он сам.

Лена тихонько присвистнула в трубку.

– Ой, что-то ты темнишь, Агния! – проговорила она с сомнением.

– За паренька просил отец, хотел, чтобы его распределили в ЦМСЧ-112, но сам он отказался и получил назначение в… В общем, неважно: он должен попасть в нашу больницу.

– Что за пацанчик?

– Денис Агеев.

– Агеев… Агеев… – забормотала Лена, словно пытаясь припомнить это имя. – Знакомая какая-то фамилия. У нас, кажется, депутат какой-то есть Агеев, нет?

– Это его отец. Слушай, а ты что, не знаешь про Люду Агееву?

– Про Лю… Про Мамочку, что ли? Ой, так это она за ним замужем, да? А Денис – их сын?

– Люда и в самом деле была за ним замужем.

– И она развелась? Господи, что на свете делается!

С Леной мы общались довольно редко и нерегулярно, но от общих знакомых я знала, что она замужем уже в четвертый раз и что новый муж моложе ее на десять лет.

– Лена, Люда умерла, – сказала я, не пытаясь преподнести новость в мягкой форме: у меня не было на это ни времени, ни желания.

В трубке повисло молчание. Мне показалось, что Лена всхлипнула – каким-то сухим плачем, похожим на кашель.

– Почему… Почему мне никто не сообщил? – спросила она тихо.

Я быстро передала ей обстоятельства смерти Мамочки и объяснила, что некому было оповещать бывших сокурсников. Разумеется, я не стала вникать в подробности и предпочла придерживаться официальной причины смерти – сердечный приступ.

– Так вот, Лен, – покончив с самой неприятной частью беседы, сказала я, – мне нужно, чтобы Денис пришел на практику именно в нашу больницу. Понимаешь, Люда написала мне письмо. В нем она просила, чтобы я позаботилась о парне. Он сейчас совсем один: мать умерла, отца ненавидит, а больше поддержать его некому. Денис еще слишком молод, чтобы одному справляться с такими трудностями, поэтому я хотела бы находиться к нему поближе.

– Я все поняла, – ответила Лена. – Сделаю, что смогу. Выясню, кто там его руководитель, надавлю на кое-какие рычаги – должно получиться. В конце концов, твоя больница – наша обычная площадка для практики, и к вам в любом случае придут несколько ребят со второго и третьего курсов, уже и разнарядка есть. Думаю, включить туда Дениса не будет проблемой. И все же, Агния, вы с Лариской должны были мне сообщить о том, что случилось!

– Извини, так вышло. Не обижайся, ладно?

Едва я повесила трубку, как позвонила Вика.

– Агния, до вас не дозвониться! – с возмущением затараторила она. – Андрея Эдуардовича сегодня в городе нет, а Карпухин звонил и сказал, что у нас еще один подобный труп. Надо срочно руки в ноги и ехать. Вас подберет Леня, хорошо? Он уже в дороге, через пятнадцать минут будет на месте.

– Вика, а почему я-то? – простонала я.

– А больше некому, Агния! Все работают допоздна, а вы уже дома.

Интересно, как девушка это выяснила? Позвонила в отделение, естественно: я уже успела понять, что в ОМР работает чрезвычайно ушлый народ.

– А завтра никак нельзя?

– Нельзя! – отрезала Вика, и на мгновение мне показалось, что я разговариваю с самим Лицкявичусом: в голосе звучал тот же металл. – Судя по тому, как быстро исчезают или теряются тела, нужно ковать железо, пока горячо. Конечно, Леня мог бы и один съездить, но ему понадобится моральная поддержка: заполучить труп будет не так уж легко, ведь ни одному главврачу не хочется выносить сор из избы. Вы у нас дама боевая, поэтому можете здорово пригодиться. Так что собирайтесь, Агния, времени у вас не так уж много.

Это точно! Только я собиралась немного расслабиться, поесть и отдохнуть, как на тебе! Натянув джинсы и футболку, я быстренько влила в себя кофе с сырником и заторопилась вниз. Леонид подъехал почти одновременно с тем, как я открыла дверь парадного.

– Похоже, придется биться насмерть, – предупредил он, едва я запрыгнула на переднее сиденье.

– А почему нельзя воспользоваться помощью Карпухина?

– Для этого нужно ждать ордер, а его нам не дадут, потому что труп пока что не признан криминальным. А криминальным его не признают до тех пор, пока не проведено вскрытие…

– А вскрытие не проведут, пока не получат ордер, – закончила я. – Замкнутый круг какой-то!

– То-то и оно, – согласился Леонид. – Поэтому нам надо управиться без ордера, просто с письменным распоряжением Лицкявичуса, которое он прислал по факсу. Будем надеяться, что ОМР кое-что значит, и тамошнему Главному не захочется проблем. В противном случае, как это ни печально, мы можем снова потерять труп.

Сочетание «потерять труп» звучало бы странно, если бы не известные нам обоим обстоятельства. Я украдкой взглянула на Леонида. Он сосредоточенно вел машину на большой скорости, умело обходя соперников. Меня постоянно удивляло, как этого человека угораздило попасть в ОМР. Вел он себя все так же отстраненно, как и в день нашего знакомства. Кадреску был единственным, кроме меня, к кому Лицкявичус по-прежнему обращался на «вы». Одна только Вика называла его Леней – парадоксально, но факт! Тем не менее, несмотря на странности, я ловила себя на том, что мне с ним комфортно и спокойно.

В больнице, куда направила нас Вика, царили полное спокойствие и тишина – а что еще можно ожидать в половине восьмого вечера? Часы посещений близились к концу, посторонний народ постепенно рассасывался. Главврача на месте не оказалось, что неудивительно, ведь все нормальные люди в это время уже дома и пьют чай с плюшками.

– Ну и что будем делать? – спросила я.

Леонид неопределенно пожал плечами.

– Пойдем прямиком в морг, – отозвался он. – Отдадим запрос Лицкявичуса тому, кого там найдем, и попытаемся заполучить тело.

Как и ожидалось, в морге мы обнаружили только дежурного санитара, немолодого и очень сердитого. Судя по всему, мы застали его в самый разгар работы: рабочий комбинезон, руки в резиновых перчатках, в глазах – возмущение тем, что посмели прервать его кипучую деятельность. Узнав, зачем мы пришли, мужчина энергично замотал головой.

– Ну нет, тело я вам не выдам – нету у меня таких полномочий. Вот завтра с утра приходите, получите добро Главного или хотя бы зава патологией, тогда и забирайте, а я человек маленький, свое дело знаю туго, а чужое на себя не возьму!

Мы с Леонидом переглянулись.

– У нас же есть официальный запрос, – попробовала вмешаться я. – Мы не с улицы пришли…

– Да я и не говорю, что вы с улицы! – развел руками санитар. – Только не мое это дело – тела выдавать, для этого разрешение нужно.

– Да уж, – зло пробормотал себе под нос Леонид, – как кому попало отдавать, так пожалуйста, а как нам, так…

Он не договорил, но все и так было ясно.

– Хорошо, а как нам поговорить с вашим главным патологом? – поинтересовалась я, в очередной раз убедившись, что бюрократия является препятствием лишь для тех, кто пытается действовать согласно букве закона.

– Вон на стене список телефонов, – кивнул санитар в сторону. Проследив за его взглядом, я действительно увидела висящий на стене тетрадный листок, предусмотрительно упакованный в тонкий пластиковый карман во избежание повреждений и загрязнений. – Только здесь домашний, а дома его не будет до понедельника: он на рыбалку с сыновьями поехал. Кстати, Главного тоже до понедельника не ждем.

Я с ужасом осознала, что сегодня и в самом деле пятница, а это означало, что до понедельника мы, скорее всего, тела не получим. Учитывая, как быстро трупы исчезают еще до вскрытия, можно было предполагать, что в понедельник утром нам снова предъявят документ о выдаче тела каким-нибудь родственникам или вообще скажут, что такого не было и в помине!

– Что делать будем? – тихо спросила я Леонида.

– Может, Карпухин охрану предоставит? – предположил он. – Посидят тут, покараулят, чтобы тело не уплыло?

Я задумчиво пожевала верхнюю губу – есть у меня такая привычка, когда я нервничаю, а в последнее время это случается слишком часто. Внезапно мне пришла в голову идея.

– Значит, – обратилась я к санитару, – в наших полномочиях вы не сомневаетесь, просто не можете выдать тело до понедельника?

Мужчина кивнул, видимо, вполне удовлетворенный остротой моего ума.

– А что, если мы проведем вскрытие прямо здесь и сейчас?

Леонид, широко распахнув глаза, уставился на меня, равно как и сам санитар, явно не ожидавший такого поворота событий.

– Как это – здесь? – пробормотал санитар. – Без патологоанатома?

– Вот патологоанатом, – ткнула я пальцем в Леонида. – У него имеются соответствующие документы, у нас есть разрешение на вскрытие. Если вы не можете выдать тело нам на руки, то, я так понимаю, никаких препятствий к тому, чтобы мы провели вскрытие прямо здесь, в вашем присутствии, не существует?

Санитар беспомощно переводил взгляд с меня на Кадреску и обратно, пытаясь сообразить, как ему поступить.

– Послушайте, – решил поддержать меня патологоанатом, – если вы будете упорствовать, я обещаю вам большие неприятности: дело может стать уголовным, и тогда вам придется разговаривать уже не с нами, а с людьми в форме, а это, сами понимаете, занятие не из приятных!

Санитар сдался. На его месте я бы тоже сдалась: зачем такие проблемы? Разве в его обязанности входит грудью защищать покойников? Кто отблагодарит его за такую самоотверженность? Опять же, бумаги у нас в порядке, значит, с него и взятки гладки!

– Ладно, – нехотя пробормотал мужчина. – Делайте.

– Отлично! – бодро сказал Леонид. – Схожу за инструментами.

– Вы что, их с собой возите?! – удивилась я.

– Так, на всякий случай, – скромно ответил Кадреску.

– Да есть же инструменты! – возразил санитар. – Полные ящики…

– Я, батенька, чужими не пользуюсь, – назидательным тоном объяснил патологоанатом. – Слыхали когда-нибудь о музыкантах, берущих гитары или виолончели напрокат?

Сравнение показалось мне слегка надуманным, но я ничего не сказала: возможно, Леонид и в самом деле Бетховен в своей области. Он возвратился через несколько минут, а санитар, которого, кстати, звали Михаилом, тем временем выкатил накрытое простыней тело покойного. Судя по запросу Лицкявичуса и надписи на бирке, закрепленной на большом пальце ноги, при жизни его звали Олегом Ракитиным.

Терпеть не могу морги, несмотря на то, что они являются, наверное, одними из чистейших мест среди всех учреждений. Я где-то слышала, что предприимчивые российские торговцы, по договоренности с работниками моргов, порой хранят в них овощи и фрукты, например бананы и помидоры. Честно говоря, кормят нас чем попало, но мне ни за что не хотелось бы отведать подобный продукт. Хотя кто может поручиться, что я уже не употребила полтонны таких? Сильный, резкий запах формалина, который ни с чем на свете не спутаешь, всегда вызывает у меня приступы тошноты, а местный холод, предвестник кладбищенского, не оставляет никаких иллюзий в отношении того, где именно ты находишься. С самой юности, когда еще училась в меде, я ненавижу морги. Думаю, даже те, кто вынужден здесь работать, вряд ли признаются в любви к этому месту. Или, может, я неправа?

Я приподняла простыню. Мужчина на каталке выглядел ничего себе: если бы не бледный цвет кожи, уже начавшей покрываться трупными пятнами, его вполне можно было принять за живого, но очень крепко спящего человека. Вся правая часть его тела от плеча до середины грудины представляла собой жуткое зрелище. Я сразу вспомнила визиты в Музей медицины, где выставлены фотографии и экспонаты, демонстрирующие стадии развития газовой гангрены. Явный некроз тканей, судя по всему, происходил прямо-таки с космической скоростью, учитывая, что пациент оперировался только вчера, а сегодня мы уже исследовали его тело. Тяжело сглотнув, я опустила простыню.

Леонид появился через несколько минут с довольно увесистым металлическим чемоданчиком и черным полиэтиленовым пакетом.

– Ну-с, – пробормотал он, – приступим?

– Моя помощь… нужна? – спросила я с робкой надеждой, что Кадреску ответит отказом. Бог услышал мои молитвы.

– Идите, Агния, – криво усмехнулся он. – Мы с Михаилом вполне справимся вдвоем. Можете ехать домой.

– Я бы лучше подождала. Сколько вам потребуется времени?

– Трудно сказать, – пробормотал Леонид, казалось, уже полностью поглощенный перспективами вскрытия. – Позвоню, когда закончу.

Вырвавшись на улицу, я почувствовала, как теплый вечерний воздух нежно обволакивает мои легкие. А я уж думала, что формалин въелся мне в кожу! За неделю мне пришлось побывать в разных моргах уже трижды, и это удовольствие, надо признать, я с радостью променяла бы на любое другое. Осмотревшись в поисках места, где можно скоротать время с пользой для желудка, я заметила красочную вывеску китайского ресторанчика. Снаружи располагались симпатичные парусиновые зонтики красно-золотого цвета, и я с удовольствием отметила, что в этот час народу у китайцев немного: больше половины столиков под зонтиками свободны. Все, что мне потребовалось сделать, – это быстренько перебежать через дорогу.

Сделав заказ, я сидела, блаженно потягивая зеленый чай и практически позабыв о причине, приведшей меня сюда. Просто не верилось, что всего в нескольких десятках метров находится больница, в подвале которой сейчас орудует Кадреску в компании санитара Михаила!

Официантка принесла свинину под соевым соусом и жареные баклажаны с перцем. Пока она раскладывала блюда, за ее спиной я заметила кое-что, привлекшее мое внимание. Вернее, кое-кого. По противоположной стороне улицы в направлении больницы шли два молодых человека. Лицо одного из них показалось мне знакомым, и я даже приподнялась, так как официантка загораживала мне обзор.

– Что-то не так? – спросила девушка.

Мне пришлось перевести взгляд на нее. Официантка, по виду казашка, была облачена в длинное китайское платье цвета лайма с вышивкой. Платьишко дешевенькое, сшитое на живую нитку – из тех, что привозят китайцы на рынки и продают любителям экзотики. Эта одежда не имеет ничего общего с настоящими произведениями искусства ручной выделки, которые и в самом деле можно увидеть в дорогих магазинах. Создавалось впечатление, что и платье, и сама девушка, которую лишь неопытный глаз мог отнести к китайской национальности, представляли собой дешевую подделку. Я от души понадеялась, что еда окажется аутентичной.

– Нет, все в порядке, – ответила я на ее вопрос и снова села.

Парни уже скрылись за углом больницы, и я в любом случае не смогла бы их догнать, даже если бы захотела. Кроме того, как я могла оставить еду, так аппетитно выглядевшую? Да и вообще, я, скорее всего, просто обозналась: что Денису Агееву делать здесь? Ну и что, что один из ребят высокий симпатичный блондин – разве мало таких ходит по улицам нашего города? Все дело в том, что я постоянно думаю о сыне Людмилы и о ее предсмертной просьбе, вот он мне и мерещится повсюду. Никак иначе объяснить мои галлюцинации нельзя.

…Время шло. Я успела ответить на два звонка от Олега, на три – от мамы и на один – от Вики, интересовавшейся, удалось ли нам с Леонидом заполучить труп. Кадреску все не звонил. Ужин был съеден, и я заказала десерт и принялась наблюдать за посетителями ресторанчика. Они приходили и уходили, а я все сидела в ожидании звонка от Леонида и не знала, чем еще себя занять. Официантка приносила уже третий чайник с зеленым чаем, и я чувствовала, что мой мочевой пузырь начинает бунтовать. Пришлось зайти внутрь, чтобы удовлетворить естественную потребность. Вернувшись, я провела за столиком еще около сорока минут. Официанты уже поглядывали на меня с подозрением: я сидела, ничего не заказывая и таращась на противоположную сторону улицы. Наверное, они устали строить догадки. Вдруг зазвонил мой мобильник – наконец-то Леонид!

– Я сейчас выйду, – сказал он. – Вы где?

Я объяснила, как меня найти. Через десять минут патологоанатом появился в поле моего зрения и направился к столику, за которым я сидела.

– Ну, как результаты? – спросила я, когда Леонид опустился на стул напротив меня.

Мне показалось, что он выглядит озадаченным, хотя читать по почти непроницаемому лицу было несколько затруднительно.

– Я взял соскобы со всех органов, – ответил Кадреску. – Материалов предостаточно, теперь дело за лабораторией, но…

– Но – что?

Леонид взъерошил пятерней свою роскошную шевелюру.

– В общем, – проговорил он, тщательно подбирая слова, – без анализов трудно что-либо утверждать, конечно, но я обнаружил некоторые несоответствия между документами и реальным положением дел.

– Что вы имеете в виду?

– По бумагам, этому Олегу Ракитину шестьдесят семь лет, однако, судя по состоянию органов, такого просто быть не может: ему явно было не больше сорока пяти, ну максимум пятидесяти!

– Да, это и в самом деле странно, но разве мало ошибаются в паспортном столе? – сказала я и тут же вспомнила, что совсем недавно уже произносила эти слова.

– На двадцать лет? – недоверчиво покачал головой Кадреску. – Я слышал, что паспортистки ошибались, или сами люди приписывали или убавляли себе пару-тройку лет для каких-то целей, но вам не кажется, Агния, что на столько – уже чересчур?

– А что, если у него вообще поддельный паспорт? – предположила я, немного поразмыслив. – Парень бомжевал, мог потерять настоящий… Да мало ли что?

– Не исключено, – кивнул Кадреску. – Я попрошу Карпухина проверить всю информацию по Ракитину, если таковая вообще имеется: по городу бродят сотни людей без определенного места жительства, о которых никто ничего не знает, да и не хочет знать. Когда они умирают, все вздыхают с облегчением: одной язвой на теле благополучного с виду общества становится меньше.

Я с удивлением взглянула на Леонида. Выражение его лица как-то изменилось, но я не могла понять из-за чего. Он уже во второй раз говорил о потерянных для общества людях так, словно эта проблема ему небезразлична.

– Да, – согласно кивнула я, – обратиться к Карпухину – наилучший вариант. А когда будут готовы результаты анализов образцов, которые вы взяли у Ракитина?

– Обычно на это требуется около недели, но, возможно, мне удастся переговорить кое с кем, и дело ускорится. Сделаю все возможное. В понедельник кто-нибудь из ОМР заберет тело из больничного морга: мне необходимо иметь целое, чтобы связать воедино все частности.

Выходные прошли без происшествий. С одной стороны, у меня появилась наконец-то возможность заняться предстоящими торжествами, которые неумолимо приближались, с другой – настроение было паршивое и делать ничего не хотелось. Тем не менее, так как Шилов сам предложил свою помощь с рестораном, я не могла ее не принять. Поэтому в субботу, как следует отоспавшись, мы отправились в заведение под названием «У Лейлы». Его посоветовал мне сынуля. Они с приятелями стали завсегдатаями этого места с тех пор, как Дэн написал парочку картин по заказу владельца. Несмотря на женское имя в названии, владельцем был мужчина, Муслим Тулеев. Дэн объяснил как-то, что Лейлой звали собаку Тулеева, немецкую овчарку, в которой он души не чаял. И не придумал ничего лучшего, как увековечить свою любимицу, назвав ее именем ресторан.

«Лейла» понравилась мне сразу, как я вошла внутрь: приглушенный зеленоватый свет, бело-зеленая гамма мебели, светильников, скатертей и салфеток, большие окна, из которых открывался потрясающий вид на зеленый парк и канал. В ресторане имелся огромный банкетный зал, который я и планировала снять для нашей с Олегом свадьбы, но не успела вовремя подтвердить заказ и теперь боялась, что его аннулировали. Опасалась я зря: Тулеев заверил нас, что еще не поздно оплатить услуги. Мы с радостью выложили кругленькую сумму, после чего потратили еще около часа, уточняя меню.

В воскресенье, когда Олег отправился на йогу, позвонила Лариска, и мы снова рванули по магазинам в поисках свадебного платья. Ни одно из тех, что я примеряла, мне не нравилось, и наши метания закончились в том же самом магазине, где продавался наряд, который у меня так и не хватило духу приобрести. Сначала я не хотела заходить туда: боялась встретиться с продавщицей, так старавшейся продать мне платье. Лариске удалось убедить меня, и, к счастью, той женщины не оказалось. Вместо нее нас приветливо встретила девушка лет двадцати пяти и любезно предложила примерить несколько платьев из новой коллекции, которую лишь вчера доставили. Наряды были красивыми, но каждый раз, выходя из примерочной и крутясь перед зеркалом в полный рост, я бросала взгляд на манекен, одетый в то самое кремовое платье.

– Ну давай же, – сказала Лариска, проследив за моим взглядом. – Примерь еще раз, за это денег не берут!

Я решительно отказалась: зачем расстраиваться, если я все равно никогда не смогу потратить такую сумму? Зато мы купили кучу всяких приятных мелочей, хотя Лариска продолжала всю дорогу ворчать на меня, обвиняя в нерешительности.

А в понедельник я принимала практикантов – троих мальчиков и пятерых девочек из Первого медицинского. Леночка Изюмская сделала даже больше, чем я просила: она устроила так, что Денис оказался в отделении анестезиологии и реанимации, и я могла постоянно держать его в поле зрения. Меня поразила перемена, произошедшая с молодым человеком всего за несколько дней, прошедших со времени похорон. Денис сильно похудел и спал с лица, хотя и раньше был довольно худощавым. Под глазами залегли темные круги, появились горестные складки вокруг рта и на лбу – странно видеть их на таком юном лице! Тем не менее держался он прямо, делая вид, что с ним все в порядке.

Сопровождал ребят мужчина лет сорока пяти, высокий, довольно импозантный, несмотря на глубокие залысины. Мне показалось, что больничный халат выглядит на нем слегка неуместно: этот человек скорее походил на бизнесмена средней руки, нежели на медика. Однако халат не был застегнут, и я смогла увидеть под ним дорогой костюм, а прекрасно подобранный галстук говорил о том, что мужчина не чужд модных тенденций.

– Туполев, – представился мужчина, протягивая мне руку для пожатия. – Сергей Витальевич. Вы наверняка уже поняли, что я руковожу практикой этих замечательных студентов. Я уже объяснил им, что попасть в вашу больницу – большая удача.

– Вы слишком снисходительны, – улыбнулась я, разглядывая вновь прибывших.

Из них больше всех выделялась одна девушка – очень высокая, стройная и гибкая, как лиана, черноволосая обладательница раскосых глаз удивительного изумрудного цвета. Возможно, такой эффект создавали линзы, но это не имеет значения: девочка выглядит потрясающе, и место ей на подиуме, а не в больничной палате. Звали красотку Ляной. Остальные казались обычными девчонками, очень молодыми, не слишком привлекательными, но глаза их мне понравились. Я обычно хорошо читаю по глазам. В них отражается не только интеллект, но и отношение к собеседнику, к самому содержанию разговора, к миру вокруг. Парни выглядели полными антиподами. Один, назвавшийся Игорем, был маленьким и полноватым, с непослушной копной кудрявых волос. Он постоянно поправлял очки в толстой пластиковой оправе, все время сползавшие по переносице курносого носа. Другой, ростом почти с Дениса, черненький, востроглазый, походил на цыгана. Звали его Русланом.

– Ну, Агния Кирилловна, – сказал Туполев, закончив с представлениями и сказав пару слов о каждом, – оставляю вас. Конечно, они предупреждены о том, что на втором курсе не стоит рассчитывать на большое внимание со стороны старшего медперсонала. Они здесь для того, чтобы изнутри увидеть работу больницы, а потому должны начинать с самых азов. Вы, насколько я знаю, уже не впервые работаете с практикантами. Я наводил справки и узнал, что студенты от вас в полном восторге, поэтому за своих ребят я спокоен.

Мы попрощались, и Туполев направился к лифтам. Случайно посмотрев на Дениса, я заметила, что его глаза устремлены в спину руководителя практики. Меня поразило то, каким тяжелым был этот взгляд.

Как водится, я произнесла небольшую, заранее заготовленную речь о пользе практики, закончив заверениями в том, что, если у ребят появятся вопросы или что-то покажется слишком сложным, они могут без колебаний обращаться ко мне или любому другому врачу в отделении. Также я посоветовала им не беспокоить заведующую без особой нужды: лучше, чтобы она вообще не замечала их присутствия. Затем я представила их старшей медсестре и оставила ребят на ее попечении.

– Обратите особое внимание на блондина, Дарья Борисовна, – тихо сказала я, наклонившись к самому уху старшей. – Если что – сразу ко мне.

Она понимающе кивнула. Отношения с медсестрами у меня непростые, особенно с теми, кто помоложе. Когда я жалуюсь на это Шилову, он только смеется и отшучивается, считая, что девчонки просто завидуют красивому врачу-анестезиологу с безупречной репутацией, к тому же любимице заведующей. Я же считаю, что медсестрам просто не нравится моя требовательность. Работа сестры в нашем отделении отличается от работы других медсестер, она более ответственна, так как приходится иметь дело с гораздо более тяжелыми пациентами. Уход в этом случае, по моему глубокому убеждению, должен быть самым тщательным, а он таковым не являлся в подавляющем большинстве ситуаций. Молодежь считает, что я придираюсь, сестры постарше в основном соглашаются. К последним относится и Дарья Борисовна Луткина, старшая медсестра, женщина пожилая и с тяжелым характером. Однако мы с ней прекрасно уживаемся, так как придерживаемся паритетных отношений. Я называла ее по имени-отчеству, хотя многие врачи, даже гораздо моложе Луткиной, считали возможным обращаться к ней на «ты». В ответ на это старшая лишь поджимала губы, словесно не выражая своего возмущения, но не заметить, что она считает такое положение дел неприемлемым, невозможно. Поэтому я точно знала: Луткина в точности выполнит мою просьбу, Денис без присмотра не останется.

До следующей операции оставалось еще полчаса, и я решила заглянуть к заведующей, чтобы поговорить о покойном Полетаеве.

– Не знаю, что вам и сказать, – вздохнула Елена Георгиевна, когда я вкратце изложила ей суть дела. – То, что пациент в больнице умер от газовой гангрены, – возмутительно, но, видите ли, это не проблема нашего отделения, Агния Кирилловна: в реанимационной палате все шло прекрасно. На всякий случай я все же выспросила подробности у дежурной сестры. Она отрицает, что имелись хоть какие-то причины для беспокойства. И знаете что? Я ей верю. Почему вы так взволнованы?

Я промолчала. Заговорить означало бы рассказать об участии в деле ОМР, а это не понравилось бы Лицкявичусу.

– Это потому, что Полетаева оперировал Шилов? – спросила Охлопкова, участливо глядя на меня из-под очков. – Вы хотите ему помочь?

Она, сама не подозревая того, бросила мне спасательный круг, и я с готовностью за него ухватилась.

– Честно говоря, он очень переживает, – сказала я.

– Я понимаю, – кивнула Охлопкова. – Но не стоит пороть горячку раньше времени. Во-первых, насколько я знаю, тело выдано родственникам, и они сами отказались от вскрытия. Во-вторых, больнице не выгодно поднимать шум, поэтому вряд ли Шилову стоит ожидать неприятностей со стороны Главного. Ну и, наконец, в-третьих… Этот Полетаев, насколько я знаю, вел не самый правильный образ жизни. Инфекция могла быть занесена и не во время операции, а операция лишь спровоцировала ее развитие, верно?

– Это так, – кивнула я. – Но вам не кажется, что смерть наступила слишком быстро? Кроме того, газовая гангрена – это не легкая простуда, ее невозможно не заметить. Симптомы очевидны, но от пациента не поступало жалоб!

– Ну, знаете, Агния Кирилловна, всегда случаются исключения из правил. Гангрена и в самом деле развивается не слишком стремительно – в большинстве случаев. Однако коль скоро все произошло так быстро и неожиданно, мог наступить делирий, а впоследствии – кома. Так как все произошло ночью, никто ничего не заметил.

Я выходила от Охлопковой с тяжелым чувством. Снова вспомнились слова Леонида о том, что никто не должен умирать один. Я бесконечно уважаю заведующую и как человека, и как блестящего специалиста и руководителя, но и она, похоже, не считает нужным беспокоиться о таком человеке, как Полетаев, – человеке, чья смерть никого не тронула. Или, может, все-таки тот, кто представился братом и забрал тело, и в самом деле находился в родстве с покойным? Может, Полетаев умер один, но будет похоронен тем, кому он небезразличен? Хотелось бы на это надеяться.

В тот же самый день, как сын Люды пришел в больницу, мне позвонил возмущенный Виктор с претензиями. Он бушевал так, что мне пришлось отодвинуть трубку от уха, дабы не оглохнуть. Хорошо поставленным голосом бывший адвокат вопил, что я не сдержала данное ему слово убедить Дениса прийти на практику именно туда, куда он его устроил. Когда Виктор прокричался, я заметила ему, что не давала подобного обещания, лишь согласилась попробовать. Парень не хотел даже слышать о протекции отца, поэтому я решила, что наилучшим вариантом будет привести его к нам. Разумеется, я не стала уточнять, что вообще не беседовала с Денисом. Я лишь сказала, что выберу подходящий момент и попытаюсь смягчить отношение паренька к отцу. В этом я не лгала и действительно собиралась так поступить, понимая: поддержка Денису сейчас необходима, как никогда. Вроде бы Виктор немного успокоился и согласился подождать. Собственно, другого выхода у него и не было, ведь Денис отказывался идти на контакт с отцом, а превращать общение с сыном в один сплошной скандал с оскорблениями не входило в намерения Агеева-старшего.

Прошло трое суток. От Лицкявичуса или Леонида вестей не поступало, и я сгорала от нетерпения. В тот самый момент, когда я уже собиралась снять трубку и набрать номер кого-нибудь из ОМР, позвонила Вика и пригласила меня в офис. Ее голос звучал загадочно, но, как ни старалась, я не смогла заставить ее хотя бы намекнуть на результаты вскрытия тела Ракитина. Работу я закончила около трех и, ни на секунду не задерживаясь и даже не заскочив, как обычно, в кабинет к Шилову, поехала в «Волну».

Как ни стараюсь, не могу побороть обыкновение опаздывать. Опаздываю я всегда – совсем ненадолго, максимум минут на десять, но понимаю, что у людей пунктуальных это вызывает раздражение. У Лицкявичуса – уж точно. Но на этот раз, к счастью, я пришла не последней. Глава ОМР давал какие-то указания Вике и едва заметил мое появление. Я с радостью встретилась с Никитой и Павлом Кобзевым, психиатром, которого не видела в свой прошлый приход и грешным делом предположила, что его к этому расследованию вообще не привлекли. Кобзев здорово помог мне во время работы в Светлогорской больнице, однако с тех самых пор я стала его побаиваться. Однажды он уже залез мне в голову и вытащил информацию, которой не владела даже я сама. Тогда он действовал в силу необходимости, благодаря чему удалось предотвратить многие нежелательные последствия, но кто знает, что он может выкинуть в следующий раз? Тем не менее Павел мне нравился, – когда не я являлась объектом его исследований, разумеется.

Пока мы общались с Никитой и Кобзевым, явился Леонид. Выглядел он странновато, но, в общем-то, Кадреску всегда выглядит не вполне обычно, поэтому я решила не придавать этому большого значения.

– Что ж, – звучно произнес Лицкявичус, заставив всех замолчать и сосредоточиться, – приступим? Думаю, прежде чем мы попросим Леонида ввести нас в курс дела, нужно сообщить одну неприятную новость: тело Ракитина забрали из морга больницы.

– Что-о?! – одновременно воскликнули я и Никита.

Павел не выразил удивления, из чего я заключила, что ему известно больше, чем нам.

– Да, – подтвердил Лицкявичус. – К счастью, вы повели себя совершенно правильно в больничном морге, благодаря чему у нас все же есть результаты вскрытия. Я в очередной раз убеждаюсь в том, что вы умеете действовать в экстренной ситуации: с вашей стороны было очень умно предложить провести вскрытие на месте.

Боже, это что – похвала?! Я уже начала привыкать к тому, что глава ОМР умеет только критиковать, и слова одобрения в его устах прозвучали ангельским пением. Сегодня Лицкявичус был одет во все черное. «Словно траур по всем, кого мы потеряли за это короткое время», – подумалось мне. Черный цвет подчеркивал стройность мужчины и белизну его седых, коротко подстриженных волос. Его большие прозрачные глаза, практически лишенные ресниц, казались неправдоподобно голубыми. Солнце, уже клонившееся к закату, ярко подсвечивало спину Лицкявичуса из окна, отчего вокруг него создавался своеобразный мягкий ореол, и вся фигура как бы теряла четкие очертания.

– Как можно было допустить выдачу тела? – спросил между тем Никита.

– К сожалению, мы не могли этого не допустить, – покачал головой Лицкявичус. – До получения результатов вскрытия мы не могли запретить выдачу тела родственникам при предъявлении соответствующих документов. Наше расследование получило статус официального всего… – он взглянул на часы, – пять часов назад. Однако в случае с Ракитиным ничего уже сделать нельзя.

– А можно хотя бы выяснить, кто забрал труп? – поинтересовалась я. – Кстати, как кому-то удалось выклянчить тело, если даже нам, несмотря на ваш запрос, отказали?

– Необъяснимо, но факт, – признал Лицкявичус. – Санитар, с которым вы с Леонидом имели дело, клянется, что сообщил заведующему отделением о требовании держать Ракитина до понедельника и передать только ОМР, однако тот по прибытии на рабочее место нашего документа не обнаружил. Вместо него в папке лежала расписка от некой Валерии Ракитиной, дочери покойного, в том, что она забирает тело отца. Кто выдал ей разрешение, остается загадкой: до понедельника в больнице не было никого, обладающего соответствующими полномочиями, а дежурный санитар утверждает, что к нему с подобной просьбой никто не обращался. Естественно, он не может быть уверен, что никто не входил в морг в его отсутствие: у всех существуют, как он выразился, естественные потребности.

– Да, но вытащить тело из морга за столь короткое время?! – пробормотал Никита, потирая подбородок.

– Ну, тут большой сноровки и не требуется, – впервые подал голос Павел. – Тело лежало на каталке – что стоило его просто вывезти?

– А морг что, не запирается?

– Только с улицы, – ответил Лицкявичус. – Так как в выходные народу мало, санитар допускает, что мог и не позаботиться о том, чтобы каждый раз закрывать двери: вряд ли кому-то вздумалось бы заходить в морг в его отсутствие.

Мы немного помолчали.

– И что теперь? – поинтересовался Никита. – Что делать-то?

– Ну, пропажа тела не отменяет результатов вскрытия. А они чертовски занимательны! Думаю, об этом лучше расскажет Леонид.

Перед тем как начать, Кадреску с шумом втянул воздух через нос, словно пытаясь набрать в легкие побольше кислорода и запастись им до конца монолога.

– В общем, так, – произнес Леонид и сделал долгую паузу – то ли для того, чтобы все мы прониклись важностью момента, то ли просто потому, что точно не знал, с чего начать. – Смерть, несомненно, наступила вследствие заражения крови на базе газовой гангрены и тяжелейшего поражения сердечной мышцы. Так как все присутствующие здесь – медики…

– Не все! – пискнула Вика, и Леонид вынужден был на мгновение прерваться.

– …я не стану углубляться в теорию, – продолжил он, – но, думаю, напомнить кое-какие факты не помешает.

– Это точно, – согласился Павел. Не имея дела с хирургией, он довольно далеко ушел от студенческих времен, когда изучали такие вещи.

– Газовая гангрена, или клостридиальный миозит, – редкая инфекция, вызываемая анаэробными бактериями типа Clostridium perfringens, Clostridium noviy, Clostridium septicum или Clostridium histolyticum. Клостридии вызывают гнилостные процессы в тканях с образованием газа.

По мере перечисления Леонидом этих названий перед моими глазами всплывали страницы учебника, когда-то вызубренные наизусть, а теперь забытые.

– Это заболевание, – монотонным голосом продолжал патологоанатом, – обычно развивается после тяжелых проникающих ранений, вследствие чего инфекция попадает в здоровые мышцы и ткани. Оно, как правило, имеет место при глубоких ранениях с массивным повреждением мышц. В редких случаях приходится иметь дело с латентной гангреной, которая может развиваться даже спустя годы после ранения.

– Из всех умерших, насколько нам известно, ранение имелось лишь у одного, да и то не могло, скорее всего, привести к столь тяжелым последствиям, а уж тем более – за столь короткий срок! – пробормотал Никита.

Леонид лишь неопределенно качнул головой. Истолковать этот жест можно было как угодно, но, очевидно, до конца его речи было еще далеко.

– Проблема в том, что симптомы газовой гангрены невозможно пропустить, – продолжал Кадреску.

– Это точно! – кивнул Лицкявичус. – Крепитация часто по всей поверхности тела, боль в ране, быстрое возникновение отека, серозно-геморрагические выделения… Все это слишком очевидно, чтобы не заметить в больничных условиях!

Глядя на Лицкявичуса, я подумала о том, сколько, должно быть, подобных случаев он повидал, работая в горячих точках. Я же сталкивалась с газовой гангреной лишь в медицинской литературе да на занятиях по хирургии в меде.

– Уж не говоря о том, что боль в ране настолько сильна, что пациент не может переносить ее молча, не сообщая об этом медперсоналу, – согласился с Лицкявичусом Леонид. – Единственным объяснением тому, что медики проглядели такое серьезное послеоперационное осложнение, может служить слишком быстрое развитие болезни – настолько быстрое, что больной впал в коматозное состояние еще до того, как она начала прогрессировать.

– Это практически невероятно! – возразил Лицкявичус. – Обычно пациент остается в сознании достаточно долго. Часто отсутствует даже лихорадка, поэтому он вполне способен прибегнуть к помощи персонала больницы.

Кадреску снова кивнул.

– Однако, – продолжал он, – газовая гангрена может возникнуть и в отсутствие проникающих ранений.

– Спонтанная гангрена? – припомнила я, сильно напрягшись. – Но и она не возникает беспричинно! Причиной может являться, к примеру, злокачественная опухоль ЖКТ… Или облучение брюшной полости?

– Совершенно верно. А также дивертикулез, как врожденный, так и приобретенный. Или нейтропения.

– Что-что? – переспросила Вика, услышав новое красивое слово.

– Другими словами, фатальное уменьшение числа нейтрофилов, – неохотно пояснил Леонид.

– А, нейтрофилы – это я знаю! – обрадовалась девушка. Я только сейчас вспомнила, что она заканчивает биологический факультет университета, хотя ее родители до сих пор уверены, что она продолжает учиться в Первом меде и обязательно продолжит их дело. – Полиморфно-ядерные лейкоциты, способные к фагоцитозу и перевариванию бактерий. Защищают организм от инфекции. Нормальное содержание в крови – не менее тысячи!

Выпалив это, Вика с гордостью обвела взглядом присутствующих. Все, кроме Лицкявичуса и Кадреску, не сдержали улыбок.

– Нейтропения может быть обусловлена уменьшением образования нейтрофилов, – снова заговорил Леонид. – Или их перераспределением, или разрушением.

– Причины? – поинтересовался Павел, снимая тяжелые бифокальные очки и принимаясь тщательно протирать их специальным лоскутком.

– Например, химиотерапия, – пожал плечами Лицкявичус. – Или наследственность.

– Угу, – кивнул Кадреску, покачиваясь на своем стуле взад-вперед, как аутичный пациент или богомолец. – А еще употребление цитостатиков или иммунодепрессантов.

– Антимикробные средства? – предположил Лицкявичус. – Зидовудин?

– Это который применяется при ВИЧ? – уточнила я.

Он кивнул.

– Или видарбин, – добавил Леонид, – от герпеса. Или, скажем, фторцитозин, сульфаметоксазол… В общем-то, целая куча препаратов – даже пенициллины и цефалоспорины!

– Вы обнаружили следы присутствия каких-нибудь из этих препаратов? – спросил Павел.

– Нет, – ответил Кадреску. – Если они и применялись, то давно, и теперь обнаружить их невозможно. Однако я уверен, что мы имеем дело именно со спонтанной газовой гангреной, причем такой, с какой я еще никогда в жизни не сталкивался, развивающейся прямо-таки с космической скоростью и приводящей к смерти в течение нескольких часов!

– Думаете, развитие этой спонтанной гангрены может спровоцировать операционное вмешательство? – задал вопрос Лицкявичус.

– Или ранение, – кивнул Кадреску. – Во всяком случае, я могу говорить лишь о Ракитине, так как больше для исследования у нас ничего нет.

– Даже тела больше нет! – вздохнул Никита, грустно подперев рукой подбородок. Сейчас он напоминал мне печального медвежонка Гамми из мультиков, что так любил смотреть в детстве Дэн.

– Вы думаете, это все, что я выяснил? – приподняв правую бровь, спросил Леонид. Весь его вид говорил о том, что он перестал бы с нами разговаривать, подтверди мы его догадку.

– Что еще? – спросила Вика, подавшись вперед от любопытства.

– Ну, во-первых, как я и сказал Агнии сразу после вскрытия, – Кадреску кивнул в мою сторону, – Ракитину никак не могло быть столько лет, сколько написано в его паспорте. Судя по состоянию внутренних органов, он, по крайней мере, лет на двадцать моложе. Я не стал заострять на этом внимание, так как документы могли быть поддельными, да и в паспортном столе случаются ошибки, но… Есть еще кое-что. Я не обнаружил следов лекарственных препаратов, за исключением тех, что прописали Ракитину в больнице…

– Кстати, с чем его госпитализировали? – перебил Леонида Лицкявичус.

– Острый приступ аппендицита. Операция прошла прекрасно, в реанимации он провел всего несколько часов, потом был переведен в палату. Препараты, прописанные ему, включали щадящие обезболивающие и снотворное – больше ничего.

– Так что же с ним не так? – нетерпеливо спросил Никита.

– Я обнаружил некие бионеорганические соединения, – неуверенно ответил Леонид. – Причем в огромном количестве!

– Что за соединения? – нахмурился Лицкявичус.

– Понятия не имею, – пожал плечами Кадреску. – Похоже, какие-то бактерии, но в них присутствует и неорганика.

– То есть вы полагаете, они искусственного происхождения, что ли? – спросила я, не веря своим ушам.

– Похоже на то. И это еще не конец!

– Боже, что же еще-то? – развел руками Павел, до той поры не вмешивавшийся в разговор.

– Этих бионеорганических соединений в организме Ракитина присутствовало два вида. Те, что я взял с тканей, не пораженных гангреной, отличаются от тех, которые получены из поврежденных тканей.

– И как вы это объясняете? – поинтересовался Лицкявичус.

– Мутация. Или что-то в этом роде – не знаю. Бактерии мертвы, и понять механизм их действия не представляется возможным.

– А могли они или их неорганические составляющие стать причиной нейтропении?

– Одному богу известно, – ответил Леонид, вновь обретая безразличный вид: как только вопросы вышли за пределы его компетенции, патологоанатом, казалось, потерял интерес к беседе. Тем не менее спустя несколько секунд он добавил: – Что касается неорганики, я теряюсь в догадках: сами по себе элементы и даже их сочетания, по моему мнению, не имеют смысла. Очевидно, дело именно в бактериях.

– А как насчет пути попадания в организм? – задала я вопрос. – Каким образом эти штуки вообще оказались в теле Ракитина?

– Да кто ж его знает? – передернул плечами патологоанатом.

– Ну, думаю, одно очевидно: такое количество бактерий не могли занести во время операции, – вчитываясь в цифры в отчете Кадреску, пробормотал Лицкявичус. – Иначе скорость размножения… Нет, это невозможно!

– Значит, можно предположить, что Ракитин каким-то образом заполучил эти… бионеорганические соединения до госпитализации? – констатировал Павел.

– Пока будем считать так, – кивнул Лицкявичус. – Вот только где и при каких обстоятельствах? Полагаю, нелишним было бы опросить приятелей Ракитина, ведь должен же он был с кем-то общаться, хоть и жил практически на улице?

– Попросим Карпухина? – предложил Никита.

– Да, – кивнул глава ОМР, – но только выяснить, где обретаются эти ребятки. Разговор с ними придется взять на себя тебе, Паша.

Кобзев изобразил жест, который можно было истолковать примерно так: я, конечно, не в восторге, но дело есть дело.

– Кстати, – сказала я, поняв, что разговор на этом, скорее всего, закончится, – как насчет татуировки Полетаева? Вика, ты рассказала Карпухину о…

– Да, конечно, – ответила девушка, не дав мне завершить фразу. – Татуировка готической буквы «Р» и номер «6». Шесть – число Дьявола, между прочим… Карпухин прогнал мужика по милицейской базе, но на него ничего нет. Либо он вообще не сидел, либо не в Питере и не в окрестностях.

– А что, точно выяснить нельзя?

– Можно, но потребуется время. Беда в том, что у нас до сих пор не существует общей базы по стране. Если Полетаев сидел в другом регионе, то поиск займет несколько дней. Карпухин обещал напрячь все свои связи, так что ждем-с.

– Не думаю, что это нам что-то даст, – покачал головой Лицкявичус. – Даже если Полетаев и бывший зэк, что с того? Умер-то он не в тюрьме… В нашем положении со многими неизвестными, конечно, стоит проверить все варианты.

Неожиданно подал голос Леонид, о существовании которого мы все уже успели забыть, настолько тихо и неподвижно он сидел:

– А где, вы говорите, у Полетаева была татуировка?

Все мы удивленно взглянули в его сторону.

– В области запястья, – ответила я.

– Интересно… – пробормотал патологоанатом, устремляя мечтательный взгляд в окно. Он явно не собирался продолжать, поэтому я нетерпеливо спросила:

– Что интересно? Что вы хотели сказать, Леонид?

Он перевел взгляд с окна на какую-то точку за моей спиной.

– Когда я делал первичный осмотр тела Ракитина, – медленно, словно нехотя, проговорил он, – на запястье заметил след – то ли шрам, то ли… В общем, это могла быть и сведенная татуировка. Как она выглядела, сказать невозможно, так что, может, это не имеет значения…

Со времени нашего последнего разговора с группой ОМР прошло несколько дней. Никаких новостей не поступало, и я решила полностью сосредоточиться на двух вещах – Денисе и предстоящей свадьбе. По нашей договоренности со старшей медсестрой, она присматривала за мальчиком и докладывала мне обо всем. По словам Луткиной, Денис работал хорошо, отлынивать не пытался даже от самой грязной работы.

– Даже наоборот, – озабоченно хмуря брови, говорила старшая. – Знаете, Агния Кирилловна, у меня такое впечатление, будто парень специально старается зарыться в работу. Как будто… в общем, словно он сам себя наказывает, понимаете?

Я покачала головой.

– Что вы имеете в виду?

– Остальные ребята – молодежь как молодежь. Ленивые, не любят подчиняться, спорят по каждому поводу. Этот мальчишка, Руслан, – ему вообще палец в рот не клади, чуть что вопит: «Это не входит в мои обязанности!» Утки и биксы ему, видите ли, носить не нравится – подумаешь, фифа какая… А Денис ваш – тот только зубы стиснет и делает, что сказано. И за Руслана делает, и за фотомодель эту – тоже.

– За Ляну?

– Ну да. Я вообще не понимаю, что девица тут делает: с ее длиннющими наращенными ногтями вообще в больнице появляться нельзя. Да что там в больнице, даже посуду не помоешь! Видели бы вы, как она в руках судно держит: поднимет двумя пальцами, остальные оттопырит и стоит, как будто ищет, куда бы его выбросить поскорее.

– А еще что-нибудь заметили? – поинтересовалась я. – В отношении Дениса, разумеется.

Вполне понятно, что другие практиканты до тех пор, пока они не нарушали порядок в отделении, мало меня занимали.

– Даже не знаю, имеет ли это значение… – с сомнением произнесла Луткина, задумчиво поджав губы. – Поругались они.

– Денис? – уточнила я. – С кем?

– Да с Русланом, с кем же еще?

– А из-за чего, не знаете?

– Так кто ж их разберет? – развела руками Луткина. – Разговаривали довольно тихо, но было ясно, что, дай им возможность, загрызут друг друга! Руслан этот – парень противный, скажу я вам, Агния Кирилловна. Вежливый, разговорчивый, а когда думает, что на него не смотрят, на волка становится похож.

– Да бог с вами, Дарья Борисовна! – воскликнула я, смеясь. От слов старшей мне стало как-то неуютно, и я попыталась перевести все в шутку. – Они же дети еще!

Вопреки моим ожиданиям Луткина не поддержала меня. Лицо ее стало еще более суровым, чем раньше.

– Зря вы так, Агния Кирилловна, – сказала она, поджав губы так, что они вытянулись в бледную тонкую нить. – Помяните мое слово: мы с этими ребятишками еще наплачемся. Дети не дети, а странные они какие-то! Вчера дедуля один помер, так этот Руслан так рядом и крутился, все выспрашивал, отчего да почему. По-моему, у него нездоровый интерес к смерти, вот что я скажу.

Разговор со старшей медсестрой меня взволновал. Руслан интересен лишь постольку, поскольку общается с Денисом. Если Луткина чувствует, что от него исходит опасность, нужно держать ухо востро.

В тот же день я столкнулась с Людиным сыном в коридоре. Дело близилось к вечеру, и парень выглядел уставшим и вымотанным. Его сопровождала Ляна, казавшаяся, напротив, свежей и бодрой, словно только что из спа-салона. Я заметила, что халатик на ней – не такой, как у остальных девочек, а специально укороченный и слегка расклешенный, чтобы были видны ноги. А там и вправду было на что поглядеть: длинные стройные ножки в колготках телесного цвета, обутые в ярко-красные туфельки на такой шпильке, что оставалось лишь удивляться, как девушка умудряется быстро и ловко передвигаться по скользкому линолеуму. Я невольно бросила взгляд на свои туфли на плоской подошве и представила себе, как носилась бы на каблуках по этажам целый день – вот это был бы настоящий цирк, да еще и с риском для жизни! Что ж, они еще молодые, настоящей работы не хлебнули. Хотя Денис вот, например, похож на человека, отработавшего пару смен в сталелитейном цехе.

Отозвав парня в сторонку, я спросила:

– Как ты справляешься, Дениска? Если тебе нужна помощь, ты только…

– В благотворительности не нуждаюсь! – внезапно отрезал молодой человек, и его глаза полыхнули злобой, на мой взгляд, абсолютно беспричинной. – Думаете, я не знаю, что эта практика – ваших рук дело? Отец со своими советами лезет, вы тут еще! Оставьте меня в покое, слышите? Я ни к кому не пристаю, и вы меня не трогайте, а то…

Что за «то» он имел в виду, Денис не пояснил, но выглядел весьма угрожающе, учитывая тот факт, что возвышался надо мной на полголовы (хотя я считаю себя довольно рослой!). Грубость застигла меня врасплох: вот уж не ожидала услышать упреки, да еще и высказанные с такой яростью!

Пока я стояла как вкопанная и соображала, что же произошло, Денис уже удалялся в сторону палат. Его спина, широкая, как у атлета, и прямая, будто он проглотил швабру, показалась мне самым печальным зрелищем из всех, когда-либо виденных в жизни.

Дверь открыла высокая женщина, вероятно, чуть за пятьдесят, в спортивном костюме и кедах на босу ногу. Ее короткие волосы явно нуждались в стрижке и окраске, но в целом она выглядела вполне прилично – как дама, ведущая благополучный образ жизни, который нисколько не соответствовал образу жизни ее мужа, гражданина Полетаева. Формально, кстати, она являлась вдовой покойного, так как ни один из супругов не потрудился официально оформить развод.

Карпухин предъявил свое удостоверение, и зрачки женщины расширились от неприятного удивления.

– Это из-за Сергея, да? – подозрительно спросила она. – Господи, да когда же это закончится? Почему вы никак не можете понять, что нас с Сергеем больше ничего не связывает…

– Он умер, Антонина Петровна, – прервал ее Карпухин.

– Ч-что? – с запинкой переспросила она и отступила в глубь коридора.

Майор счел это за приглашение и вошел, плотно прикрыв за собой дверь. Квартира Полетаевой оказалась совершенно обычной, практически без ремонта, но чистенькой. Опытный глаз майора одним махом охватил те небольшие перемены, которые, как он предположил, женщина осуществила после того, как ее муж «переехал» жить на улицу. Она сменила несколько комнатных дверей и поклеила обои в коридоре. В остальном, судя по всему, жилье осталось в том виде, в каком находилось при супруге.

Они прошли в гостиную, обставленную в лучших традициях советского периода: большую ее часть занимала огромная стенка. Стеклянные полки полупусты – кажется, с тех самых времен, как хозяева приобрели этот вожделенный в свое время предмет мебели, они так и не придумали, чем бы его занять.

– Вы сказали, Сергей умер, – тихо сказала Антонина Полетаева. – Как это случилось?

– После операции. Он попал в больницу после перелома ноги, операция прошла успешно, а ночью он скончался. От гангрены.

– Боже мой! Он умер от гангрены – в больнице? Такое возможно?!

– Мы пытаемся выяснить, поэтому необходима ваша помощь.

– Но мы не общались очень давно! – воскликнула женщина.

– Просто расскажите все, что знаете, – посоветовал Карпухин. – А выводы будем делать мы, хорошо?

Антонина задумалась ненадолго. Натруженные руки теребили край спортивного костюма, но женщина, казалось, этого даже не замечала.

– Что вам сказать? – начала она неуверенно. – Мы с Сережей прожили больше двадцати лет, и все это время мне казалось, что у нас все не хуже, чем у других, – ну, квартира, там, дети… Мы же оба спортсмены, знаете?

Карпухин покачал головой. Он лукавил: перед своим визитом к Полетаевой майор неплохо подготовился и сумел выяснить, что много лет назад Сергей Полетаев считался чрезвычайно перспективным биатлонистом. Он завоевал множество наград и вполне мог бы стать олимпийским чемпионом, если бы не тяжелая спортивная травма как раз накануне европейского чемпионата. Долгие месяцы в больнице – и неутешительный прогноз врачей, для него, должно быть, прозвучавший сродни приговору: с биатлоном придется кончать. Были попытки вернуться в спорт хотя бы в качестве тренера, но не вышло.

– Сергей считал, – говорила Антонина тихо, словно разговаривая сама с собой, – что тренеры – неудачники. У них, мол, ничего не вышло со спортом, не добились они никаких значимых результатов, вот и обратились к преподаванию, как к последней возможности остаться в знакомой с детства среде. Сергей считал их жалкими… Да, он так и говорил – «жалкие они люди, тренеры». А я вот так не считаю!

Внезапно от апатии Антонины не осталось и следа, глаза засверкали, она как будто помолодела сразу лет на десять.

– Я нашла себя именно как тренер. Может, в чем-то Сергей, конечно, и прав: я не была хорошей спортсменкой. Однако всегда старалась, возможно, даже больше других. Видимо, Бог не наделил меня тем, что необходимо настоящему чемпиону. Зато из моих рук теперь выходят чемпионы, а Сергей опустился на самое дно, спился, стал отвратительной пародией на самого себя. Вообще пародией на человека. Я долго терпела – все-таки нас многое связывало, но, когда дети выросли и разбрелись кто куда, я решила: хватит! У меня были кое-какие сбережения, я взяла кредит и купила Сергею комнату в коммуналке. Все честно, ведь нашу однушку, сами понимаете, продавать смысла не имело. Он не возражал. Несмотря на то, что Сергей здорово пил, мозги он тогда еще не пропил, да и совесть… Совесть у него всегда была, ничего не скажу.

Она посмотрела на Карпухина, и ее взгляд отчего-то вдруг стал подозрительным.

– Вы вот, наверное, считаете, что я поступила плохо, да? – спросила она. – Думаете, надо было лечить его, по врачам таскать, делать все возможное?

…На мгновение перед его глазами встало лицо женщины. Оно имело сине-фиолетовый цвет. Человек незнакомый вообще вряд ли смог бы определить половую принадлежность этого существа, если бы не старенький халат с надетым поверх него передником, заляпанным кровью из носа и рассеченной в нескольких местах губы. Но Карпухин точно знал – женщина. Потому что это была его мать, а тот, кто сотворил с ней такое, его отец, лежал на диване в гостиной в стельку пьяный, уже позабыв о том, что сделал…

Сморгнув, чтобы прогнать непрошеное видение, Карпухин покачал головой.

– Нет, я так не считаю. Каждый строит свою жизнь так, как считает нужным. И разрушает ее по тому же принципу.

Антонина недоверчиво взглянула ему в глаза. Очевидно, не увидев там того, что ожидала, она тяжело вздохнула и продолжила:

– Я тоже так думаю. Мне тоже нелегко приходилось в жизни, знаете ли, но мне никто не помогал, все сама. И Сергей, он ведь взрослый человек, тоже понимать должен был. В общем, съехал он. Расставались мы без скандалов, как сейчас говорят, «цивилизованно»! Он перевез вещи, я отдала ему один телевизор и холодильник. Оставила маленький кухонный телик, а холодильник мне сын старший купил. Так и живем врозь, восемь лет уже… Жили, вернее, теперь получается.

Женщина замолкла и уставилась на свои руки, лежавшие на коленях.

– А как получилось, что Сергей на улице оказался? – спросил майор, поняв, что она закончила и теперь придется задавать наводящие вопросы.

– Да как получилось? Как всегда получается – пропил он комнатушку-то. Вернее, надули его риелторы. Как обычно, подсунули генеральную доверенность вместе с бутылкой, обещали купить ему домик под Питером, но, естественно, обманули. Я об этом ничего не знала. Знала бы, ни за что не дала бы Сергею так себя подставить!

– Он приходил к вам потом?

– Только через полгода пришел – стыдно ему было на глаза мне показываться. Кстати, тогда даже словом о потере жилья не обмолвился, только взаймы денег попросил. Правда, я и сама поняла, что дело нечисто: запах от Сергея шел… как от бомжа, понимаете? Этот душок ни с чем не спутаешь.

– Денег-то вы ему дали? – поинтересовался майор.

– Дала, конечно, как не дать? Жалко мне его стало.

– А потом он еще приходил?

– Каждые пару месяцев, как штык. Я подкидывала ему помаленьку, сколько могла, но могла не много. Правда, Сергей всегда приговаривал, что берет в долг и при первой же возможности отдаст. И знаете что? Ведь отдал!

– Неужели? – удивился Карпухин.

– Правда, не все сразу, но принес большую сумму – двадцать тысяч. Сказал, что остальное тоже скоро вернет.

– И что, неужели вернул?

– Да нет, – покачала головой Антонина. – Не успел.

– А когда приходил, не подскажете?

– Чуть меньше полугода назад, – ответила женщина не сразу, очевидно, мысленно подсчитывая время.

– Значит, раньше он приходил часто, а потом вернул деньги и пропал на полгода? – уточнил майор.

– Получается, что так, – кивнула Антонина, кажется, и сама удивившись этому факту. Видимо, раньше ей в голову не приходило задуматься. Оно и понятно: не беспокоит муженек – и слава богу.

– А вы не спрашивали, откуда такие деньги у человека, не имеющего жилья? – задал следующий вопрос Карпухин.

– Спрашивала, а как же! Но он что-то неопределенное пробурчал. Я говорю: «Пристукнул, что ли, кого?» А он разобиделся, отвечает: «Не боись, все законно, деньги мои!» Честно говоря, не думаю, чтобы мой Сергей кого-то убил, не такой он человек! Одно дело выпивать, даже дебоши устраивать, а другое… А он что, все-таки?..

– Нет, не волнуйтесь, – поспешил успокоить Антонину майор. – Ни о чем таком нам не известно. А вы, случайно, не подскажете, где Сергей обретался с тех пор, как комнату потерял?

– Да он постоянно менял место обитания. Насколько я знаю, иногда жил в приюте, где-то в районе улицы Кораблестроителей.

Карпухин записал это в своем блокноте. Это была просто старая привычка, потому что на самом деле майор не нуждался ни в каких «склерозниках»: его исключительной памяти могли бы позавидовать молодые. Услышав или увидев что-то единожды, Карпухин уже никогда не забывал. Это был и дар, и проклятье.

– И последний вопрос, Антонина Петровна, – сказал он, пряча блокнот в задний карман брюк. – Ваш муж сидел когда-нибудь?

– Сидел? В смысле – в тюрьме? Нет, что вы! Сергей никогда не имел проблем с законом… ну, если, конечно, не считать его образа жизни.

– А татуировки у него имелись? Может, сам нанес, по молодости?

– Татуировки? Да бог с вами, Сергей такими вещами никогда не баловался! Не было у него никаких татуировок, это я вам точно говорю… А что, может, и не Сергей это вовсе? – спросила вдруг Антонина. – Если на том мужике татуировки обнаружились, то… Как вы считаете?

В голосе женщины Карпухину послышалась робкая надежда. Это показалось ему странным. Муж и жена прожили врозь много лет, вроде бы их ничего не должно связывать. Полетаев пил, вел себя отвратительно, дебоширил, и она, по ее же собственным словам, почувствовала огромное облегчение, когда удалось наконец выпихнуть супруга из квартиры. И все же, похоже, Антонина Полетаева и в самом деле не желала зла Сергею и его смерть сильно ее расстроила.

Странные все же бывают люди, подумал майор, прощаясь с ней на пороге.

Павел отнюдь не испытывал восторга по поводу поручения Андрея. В силу своей специальности ему приходилось общаться с разными людьми, многие из которых не вызывали симпатии, а некоторые даже откровенно пугали. Тем не менее с отбросами общества Павлу встречаться доводилось редко, учитывая тот факт, что он предпочитал передвигаться по городу на собственном автомобиле, в общественный транспорт заходил редко и посещал лишь определенные заведения общепита, к которым людям, подобным Ракитину, не подойти за версту.

Однако же дело есть дело, поэтому Павел не стал спорить, когда Андрей попросил его поговорить с приятелями Ракитина. Кобзев предвидел, что разговор получится нелегкий, продолжительный и малопродуктивный, потому что даже и не надеялся застать кого-то из этих людей трезвыми.

Предусмотрительно оставив свою «Вольво» за пару кварталов до ночлежки, Павел прошелся пешком. Единственный на весь огромный город приличный приют располагался в бывшем индустриальном центре, в ныне заброшенном районе, где простаивали заводы-гиганты, при советской власти знаменитые на всю страну. Большинство зданий вообще не функционировало, в некоторых располагались торговые точки, маленькие фирмы или сдавались помещения под офисы и склады. И среди всего этого «великолепия» находилось небольшое двухэтажное здание из красного кирпича. К удивлению Павла, оно, единственное из всего окружения, было прилично отремонтировано. Новые двери, на окнах – симпатичные шторы, за оградой – несколько столов для домино, столик для пинг-понга и беседка, где на лавочке сидел пожилой мужчина в лохмотьях, курил дурно пахнущую сигарету и читал позавчерашний выпуск «Комсомольской правды».

– Чем могу помочь? – раздался звонкий приветливый голос с сильным акцентом, едва Кобзев толкнул ворота и вошел во дворик.

Очевидно, женщина увидела его из окна и поспешила выйти. В ее глазах Павел прочел удивление: внешне он никак не походил на обычных посетителей ночлежки.

– Меня зовут Полин Драммонд, – улыбнувшись немного встревоженно, представилась женщина. – А вы…

Павел представился. Он старался говорить медленно, чтобы собеседница поняла его. По акценту Кобзев определил, что она, скорее всего, американка. Женщина подтвердила его догадку.

– Не трудитесь, – снова улыбнулась Полин. – Я в России давно и хорошо понимаю, хотя говорю не так отлично. Я начинала в таких местах, какие вам, наверное, даже не спались… То есть не снились. Здесь – просто курорт, если вы понимаете, о чем я.

Павел с тоской подумал о том, что за питерскими сирыми и убогими присматривает чужестранка. Она могла бы спокойно сидеть дома, есть гамбургеры и смотреть телевизор, но Полин Драммонд почему-то предпочла приехать в далекую Россию, где далеко не каждый оценит ее самопожертвование по достоинству. Что могло заставить эту женщину так поступить? Кобзев не смог удержаться от психоанализа, хотя и обещал себе этого не делать. Полин Драммонд была некрасива, но никто не назвал бы ее уродиной: полная, даже дебелая, слегка за сорок. Светлые волосы не красит, поэтому видны седые пряди. Стрижется, видимо, нечасто. Никакой косметики на лице, зато часто появляется улыбка, открывающая хорошие зубы натурального, желтовато-белого цвета. На пальце нет кольца, но Павел и без того мог бы поклясться, что Полин не замужем. Хорошая, одинокая женщина с нерастраченным чувством любви и нежности, дарящая его людям, которые в нем нуждаются.

– Что я могу для вас сделать? – поинтересовалась тем временем женщина. – Ищете кого-то?

– Да вот, хочу выяснить, знаком ли вам человек по имени Олег Ракитин?

– Ракитин… Олег… Знаете, мне нужно свериться с листами… списками то есть, – неуверенно пробормотала американка.

– Вы всех записываете?

– Это обязательное условие: мы не прячем у себя тех, кто скрывается от закона.

– Вы верите этим людям на слово? – недоверчиво спросил Кобзев.

– Нет, что вы! Они обычно пред… показывают ID.

– Паспорт?

– Любой документ, в котором есть имя и фото. Мы запускаем их в листы («заносим в списки», перевел машинально Павел), чтобы знать.

Они прошли в помещение. Ночлежка показалась Кобзеву довольно уютным местом: было очевидно, что Полин немало потрудилась, чтобы на маленькие деньги создать здесь некое подобие дома для нуждающихся в крыше над головой. Полин достала из письменного стола внушительного вида папку и принялась листать ее.

– Нет, – покачала она головой через несколько минут. – Ракитина нет.

– А у вас здесь сведения какой давности? – поинтересовался Павел.

– Вы правы! – воскликнула женщина. – Посмотрим в других.

Достав еще несколько папок, Полин бегло, как человек, привычный к такого рода делам, просмотрела все.

– Вот! – сказала она, разворачивая последнюю папку к Кобзеву. – Олег Ракитин. Был тут раз, два… одиннадцать. Мы предоставляем постель, питание, возможность помыться и привести себя в порядок. В сдачу… взамен наши «гости» помогают с уборкой территории и делают мелкие поручения.

Кобзев внимательно пролистал папку и записал все даты, когда Ракитин приходил в ночлежку. На папке стояли даты, и он увидел, что в последний раз мужчина был здесь несколько месяцев назад, хотя раньше, судя по записям, заходил чаще. Значит, внезапно перестал нуждаться в жилье и пище?

– Вы не в курсе, почему Ракитин перестал приходить в приют? – спросил психиатр у терпеливо ожидавшей американки.

Она только пожала плечами.

– Мы никого не держим, – ответила она. – Люди приходят и уходят. Мы не спрашиваем, откуда они пришли и куда идут – это не входит в наш бизнес. (Не наше это дело, другими словами!)

– Скажите, Полин, а могу я поговорить с кем-нибудь, кто лично знал Ракитина?

Она задумалась. Потом начала снова просматривать папки.

– Тут одно имя встречается вместе с этим человеком, – заметила она, указывая пальцем в нужные строчки. – Может, если они находились здесь в одно и то же время, то смешивались (общались)?

Павел подумал, что Полин вполне могла бы стать частным детективом, так быстро она сообразила, что нужно искать.

– А он сейчас здесь?

Женщина снова вернулась к изучению документов. Раскрыв первую папку, где, очевидно, отмечались и сегодняшние «гости», она сказала:

– Вот, Георгий Лазарев, сегодня пришел в восемь утра. Не уходил. Значит, либо спит, либо где-то на территории работает. Поискать его?

– Сделайте одолжение.

Полин удалилась и появилась минут через десять в сопровождении невысокого юркого мужичка лет пятидесяти, хотя ему вполне могло быть и меньше, ведь ничто не старит человека так, как жизнь на улице. Глаза у мужичка бегали, словно он чего-то опасался, но это вполне нормально: как старые уличные дворняги, бездомные обычно не ждут ничего хорошего от тех, кто считает себя добропорядочными гражданами.

– Я ничего плохого не делал! – заявил Георгий Лазарев, прежде чем Кобзев успел открыть рот. – Меня оговорили. Сумка эта лежала на газоне, из нее все документы вытащили и деньги, а сама сумка хорошая, дорогая. Чего, спрашивается, добру пропадать? Мне вообще в жизни не везет, всегда не везло…

– Да погодите вы! – прервал его Павел, поняв, что сейчас начнется длинная жалостливая история о «тяжелом детстве и деревянных игрушках». – Не о вас речь, Георгий. Мне нужно поговорить об Олеге Ракитине.

– О Спортсмене? – расслабился Лазарев, поняв, что его никто не собирается ни в чем обвинять, но вдруг снова насторожился: – А что? Спортсмен – он мухи не обидит, мужик что надо!

– Я и не говорю, что он кого-то обидел. Совсем наоборот. Георгий, вы близко общались?

– А что? – снова спросил Лазарев. Его руки беспокойно бегали по карманам лохмотьев, словно в поисках чего-то, что можно повертеть в пальцах.

– Олег умер.

– У-ух ты, ексель-моксель! – выдохнул Георгий Лазарев, и его бегающие глаза сфокусировались наконец на одной точке – на лице Кобзева. – Неужто порешили его, а? – спросил он внезапно охрипшим голосом.

– Порешили? Почему вы так думаете?

– Да было дело тут с одними… придурками, – нехотя пояснил мужичок. – Слушай, закурить есть?

Павел полез в карман за сигаретами.

– «Аль Капоне»? – с восхищением протянул Георгий. – Крутой, значит?

– Врач я, – пояснил Кобзев. – Психиатр.

– А-а, – протянул мужичок, и это могло означать все, что угодно. – А можно две?

– Бери все, – милостиво предложил Павел, понимая, что после того, как пачку повертел в руках Лазарев, он уже вряд ли захочет курить эти сигареты.

– Ух, спасибо! – обрадовался Георгий, хватая пачку и поспешно запихивая ее в карман брюк. – Ты мужик ничего себе, я это сразу понял. Лицо у тебя такое…

Павел вовсе не собирался выслушивать замечания Лазарева о собственной внешности, поэтому поспешил вернуть его к предмету разговора, ради которого, собственно, тот и был приглашен.

– Олег Ракитин, – напомнил он. – Что можешь о нем рассказать?

– А что надо? Что нужно, то и расскажу.

– Мне нужно правду, – вздохнул Кобзев, призывая на помощь все свое терпение и врачебный такт. Строго говоря, Лазарев не являлся его пациентом, но эта беседа уже начинала напоминать бесплатный сеанс психоанализа. – Когда ты в последний раз виделся с Олегом Ракитиным?

Георгий задумался на некоторое время.

– Ну… наверное, неделю назад или типа того, – пробормотал он неуверенно. – Нет, дней десять тому, точно! Сюда-то он давно не захаживал, мы так, случайно на улице встретились.

– И что вы делали?

Георгий кинул на Павла вороватый взгляд. На лице его расползлась ухмылка, обнажившая страшные зубы, походившие на частокол вокруг недавно сгоревшего дома – такие же редкие и страшные.

– Да что мы могли делать? Пузырь раздобыли, пошли на спортплощадку и раздавили на двоих. Правда, Олег почти не пил – сказал, нельзя ему.

– Да? А что так? – удивился Кобзев.

– Сказал: доктор запретил. Представляешь – доктор!

И Георгий рассмеялся странным лающим смехом, выдававшим в нем курильщика со стажем.

– А что, Олег болел? – поинтересовался Павел.

– Болел? Олег-то? Да он здоровый был, как бычара! Не-а, не болел он, но к доктору какому-то ходил – не знаю зачем. Только вот доктор этот…

Тут Лазарев неожиданно замолк, и глаза его снова заскользили туда-сюда, словно он сказал то, чего не собирался говорить, и теперь не знал, как бы выкрутиться.

– Что – доктор? – решил надавить Кобзев. – Ты уж договаривай, коли начал!

– В общем, – нехотя проговорил Георгий, переступая с пятки на носок, словно его раскачивал ветер, – денег ему подкидывал.

– Олегу?

– А кому же еще? Ему, конечно!

– А тебя не удивляло, что какой-то врач, вместо того чтобы брать плату с пациента, сам дает ему деньги?

– Я не говорил, что Олег был его пациентом, – заметил Лазарев. – Говорю же, он здоровый был, как бык, одной рукой мог меня поднять.

– Так зачем же к врачу обращался?

Георгий ненадолго задумался, словно раньше ему никогда такой вопрос и в голову не приходил.

– А вообще – да, интересно! – пробормотал он наконец. – Я так думаю, может, Олег этому врачу как-то пособлял? Может, таскал что-нибудь, убирал… Он, знаешь ли, никакой работой не брезговал, когда не пил. Понятия не имею, в общем, что у них там за дела.

Они немного помолчали.

– А ты, случайно, не знаешь, – возобновил разговор Кобзев, – где Олег обретался, когда не приходил в приют?

– Знаю, – неожиданно кивнул Георгий.

– Показать сможешь?

– А что я за это получу?

– Хочешь что-то определенное?

Лазарев на мгновение задумался.

– Обед хочу. В «Макдоналдсе» или «Кентуккийском цыпленке». Если покажу, где тусуются Олеговы друзья, ты накормишь меня обедом, идет?

– Итак, все в сборе? – провозгласил Лицкявичус, когда мы расселись на стульях в его кабинете. Я заметила, что Павел Кобзев отсутствует. Глава ОМР проследил за моим взглядом, скользнувшим по пустому месту, где всегда располагался психиатр, и ответил на невысказанный вопрос:

– Он сегодня на семинаре. Кроме того, Павел решил, что ему нет особого смысла приходить, так как он еще не до конца выполнил свое задание. Завтра он планирует встретиться с теми, кто знал Олега Ракитина. А пока мы поговорим о том, что уже известно. Кое-какую информацию по Полетаеву Павел все же предоставил. Имея ее и результаты вскрытия Ракитина, уже можно провести параллели и сделать первичные выводы. Кроме того, Карпухин также выполнил свою часть работы и узнал о тех двоих, что умерли до этого, – Шамирове и Арбенине. Конечно, в их случае нам придется основываться лишь на словах тех, кто о них рассказал, но и это уже немало.

– Так что мы имеем в итоге? – поинтересовался Никита.

– Выясняя обстоятельства дела, мы пытались вычислить, что же общего у покойных. Разумеется, имея результаты вскрытия только по одному из них, многого сказать нельзя. Однако мы можем точно установить следующее. Все четверо отличались крепким здоровьем. Вы понимаете, что, живя на улице, трудно его сохранить, и тем не менее у этих ребят был прекрасный иммунитет к болезням, они, по словам знакомых, никогда не жаловались на плохое самочувствие. Более того, все отличались большой физической силой и выносливостью. Бомжи не очень любят разговаривать с милицией, поэтому, возможно, майору Карпухину не много удалось из них выудить, но все как один показали, что примерно за полгода до смерти Ракитин, Полетаев, Шамиров и Арбенин надолго пропали. Затем вернулись, но уже в гораздо лучшем состоянии, чем были, стали меньше пить или вообще перестали на какое-то время, у них откуда-то появились деньги. На вопросы приятелей отвечали неохотно, больше отшучивались, но и Ракитин, и, как выяснилось, Шамиров упоминали о каком-то враче, который запретил им выпивать и обещал давать деньги регулярно, если они согласятся на его условия. Какие именно условия, кроме отказа от горячительного, бомжи ответить затруднились. Леонид сказал, что самым странным во время вскрытия Ракитина ему показалось несоответствие паспортных данных и общего состояния организма, верно?

Кадреску склонил голову в знак согласия.

– Опрошенные приятели умерших также в один голос утверждают, что они стали выглядеть гораздо лучше, вернувшись после продолжительного отсутствия в компании бомжей.

– Неужели кто-то открыл санаторий для подобного рода людей? – усмехнулся Никита.

– Ага, – сказала я, – да еще, похоже, и приплачивал им за прохождение лечения – полный нонсенс!

– Может, и нонсенс, – согласился Лицкявичус, – но теперь очевидно: наши бомжи умерли не случайно, и мы с полным основанием можем считать их жертвами преступления.

– Преступления? – переспросила я. – Но в чем оно заключается? Да, причина смерти странная, практически невероятная, если учесть, что от нее умерли подряд четыре человека, однако произошло это в разных местах!

– Пропажа покойников из моргов говорит о многом, – возразил Леонид. – Кроме Ракитина, у нас нет ни одного тела для исследований, да и его умыкнули – слава богу, хоть вскрытие успели провести!

– Правильно, – кивнул Лицкявичус. – Кому-то очень не хотелось, чтобы причина смерти пациентов была установлена. Вы, Агния, совершенно правильно заметили: трое пациентов умерли в трех разных больницах. Само собой, ни одной больнице не выгодно, когда в ней по непонятным причинам умирают пациенты, но то, что схема действий в отношении тел одинакова, не оставляет сомнений. Надеюсь, вы не станете пытаться доказать сговор между больницами?

Я качнула головой, понимая, что это было бы просто глупо.

– Но пропажа тел говорит кое о чем еще, – добавил глава ОМР, скрестив руки на груди и присаживаясь на край стола.

– И о чем же? – вопросил Никита.

– О том, что кто-то следил за жертвами и, как только они умерли, начал действовать с целью предотвратить их вскрытие.

– Но зачем? – снова задал вопрос Никита. – С чем, собственно, мы имеем дело?

Лицкявичус опустил голову. С минуту он как будто внимательно разглядывал рисунок на линолеуме у себя под ногами, и мне показалось, что он не расслышал последних вопросов.

– Я кое о чем умолчал, – произнес он после довольно продолжительной паузы. – Это касается Армена Багдасаряна.

– Нашего патолога? – удивилась я.

Лицкявичус кивнул.

– Благослови Господь этого человека и его тягу к перестраховке. Только благодаря ему у нас есть хоть какая-то ниточка. К сожалению, сам Багдасарян все еще в состоянии искусственной комы в Поленовском институте, хотя у него довольно большие шансы на выздоровление. Дело в том, что вчера вечером Карпухину, который забрал дело о нападении на патологоанатома себе, так как связал его с нашим делом, позвонила жена Багдасаряна. Разбирая вещи мужа, которые не заинтересовали нападавшего, она обнаружила мобильный телефон. Если помните, у патолога забрали борсетку с ключами, деньгами и документами, но мобильник был у него во внутреннем кармане пиджака. Телефон имеет функцию встроенного диктофона с памятью, рассчитанной на три часа беспрерывной записи. Зная о привычке мужа записывать все свои действия, она прослушала память телефона и обнаружила кое-что интересное.

Мы все, включая Леонида, от обычной апатии которого не осталось и следа, заметно напряглись в ожидании продолжения.

– Багдасарян действительно успел провести вскрытие тела Полетаева, но ему не хватило времени, чтобы отправить образцы в лабораторию. И все же в записи есть нечто, что определенно связывает Ракитина и Полетаева: состояние их внутренних органов не соответствовало возрасту жертв. Более подробный отчет Багдасарян, скорее всего, написал от руки на бумаге, но он исчез вместе с телом, иначе мы имели бы гораздо больше материалов для исследования.

В кабинете снова повисло молчание.

– Ну и что? – решился прервать его Никита. – Это же ничего не объясняет, а только еще больше запутывает!

Лицкявичус обвел нас немигающим взглядом. Мне вспомнился киплинговский змей Каа: сейчас, как мне показалось, глава ОМР удивительно на него походил.

– Мои слова прозвучат дико, – сказал он, наконец, – но нужно произнести их вслух хотя бы для того, чтобы это осознать: кажется, мы имеем дело с каким-то экспериментом по… некосметическому омоложению.

Потрясенное молчание, которым мы встретили заявление главы ОМР, подтвердило его предположение: это прозвучало совершенно дико и неправдоподобно! Не дав никому из нас возможности возразить, Лицкявичус быстро продолжил:

– Это еще предстоит проверить, разумеется, да и Кобзев предоставил пока еще неполную информацию. Тем не менее надо двигаться в этом направлении…

– Постойте-постойте! – прервала я главу ОМР, вновь обретя голос. – Вы хотите сказать, что кто-то пользуется положением бомжей, незащищенных слоев населения, чтобы ставить эксперименты на людях?

– Именно так.

– Но… разве научно-исследовательские учреждения не обязаны получить соответствующие разрешения на проведение подобных исследований? Ведь это не так просто, так как требуется доказать безопасность опыта, верно? Кроме того, насколько я знаю, к такого рода деятельности обычно привлекаются добровольцы из числа военных или студентов, а никак не лица без определенного места жительства! Нужно тщательно отслеживать испытуемых, а как это сделать, если человек целыми днями бродит по городу в поисках пропитания или крыши над головой?

– Вот именно поэтому у меня возникло сомнение в том, что это исследование (если, конечно, мы признаем, что оно действительно имеет место) может проводиться официально. Значит, нужно искать среди частных медицинских учреждений. Бомжи, как вы совершенно правильно отметили, и в самом деле относятся к группе риска. Во-первых, им всегда нужны деньги. Во-вторых, с ними можно не заключать письменный договор, достаточно устного соглашения: разве бомж побежит в суд отстаивать свои права, если эксперимент провалится и он каким-то образом пострадает? Да и кто ему поверит, спрашивается? Более того, у таких людей либо нет родственников, которые могли бы за них вступиться, либо этим родственникам совершенно все равно, что с людьми станется. Значит, в случае чего никто их не хватится и не начнет копать, пытаясь выяснить истину.

Леонид беспокойно зашевелился. Я не впервые видела его в таком состоянии. Патологоанатом словно чувствовал себя не в своей тарелке при упоминании о деклассированных членах общества.

– Вы сказали, нужно искать среди частников, – произнесла я, отведя взгляд от Кадреску. – Вы представляете себе, сколько сейчас развелось негосударственных медицинских и научно-исследовательских учреждений?

– Вполне представляю, – ответил Лицкявичус, помахав у меня перед носом увесистой папкой. – Здесь сведения обо всех, включая научные и псевдонаучные, занимающиеся «медицинской эзотерикой», «медицинской астрологией» и прочей ересью. Что ж, придется проверить все – ничего не поделаешь! По крайней мере, у нас есть за что зацепиться. Агния, у вас ведь завтра свободный день?

И откуда этот человек знает? Да, у меня завтра выходной, и я планировала заняться делами, связанными с предстоящей свадьбой, так как в свете текущих событий могла уделять им время лишь урывками.

– Мне понадобится ваша помощь, – не дожидаясь ответа, продолжил Лицкявичус. – Мы поедем в Институт физиологии и геронтологии. Его возглавляет профессор Земцов – светило в области изучения продления жизни. Прежде чем начнем трясти другие учреждения, занимающиеся той же проблемой, необходимо выяснить компетентное мнение. Я, конечно, мог бы побеседовать и один, но две головы все же лучше, чем одна. Так что будьте готовы завтра к девяти тридцати и ничего не планируйте до часу дня.

Конечно, зачем что-либо планировать, когда существует такой «заботливый» человек, как Андрей Эдуардович Лицкявичус, согласный взять на себя титанический труд по составлению твоего расписания на каждый день недели? Можно вообще ни о чем не беспокоиться!

Павел снова решил оставить автомобиль подальше, там, где существовала вероятность обнаружить его в целости и сохранности по возвращении. Беседа с приятелями Ракитина, как и перспектива везти в своем любимом детище дурно пахнущего Георгия, не вдохновляла психиатра, но выхода не существовало. Накануне Кобзев отдал Лазареву две рубашки и легкую летнюю куртку в надежде, что тот хотя бы переоденется, но бомж явился на встречу в тех же лохмотьях, что и вчера, сияя от предвкушения поездки на классной тачке и широко улыбаясь, выставляя напоказ отсутствующие зубы. Павел решил махнуть на все рукой и после провести полную дезинфекцию своей «крошки».

Большая свалка, где, по словам Лазарева, частенько ошивался Ракитин, находилась на окраине. Судя по всему, бомжам недолго оставалось пользоваться этим местом, так как город неуклонно разрастался, отвоевывая у них все больше и больше земли. Уже на подходе, метров за триста, Павел ощутил невероятную вонь, от которой прямо-таки с души воротило, и пожалел, что не захватил с собой респиратор или хотя бы марлевую повязку – большое упущение. С другой стороны, психиатр понимал, что эти люди вряд ли отнесутся к разговору серьезно, если он не возьмет себя в руки и не попытается не обращать на запах внимания. Чем ближе они подходили, тем меньше становилась решимость Кобзева. Нет, он никогда не был излишне щепетилен в отношении чистоты, но поручение Андрея с каждой минутой казалось все более и более невыполнимым. Он делал над собой титанические усилия, чтобы не развернуться и не драпануть в противоположном от свалки направлении – туда, где дожидалась его аккуратная машинка, насквозь провонявшая Георгием Лазаревым.

– Они там, – махнул рукой Георгий, довольно улыбаясь беззубым ртом. – За этой кучей.

Павел обреченно окинул взглядом раскинувшийся перед ним пейзаж. Он понял, что отныне его самым страшным сном станет эта сцена: освещенная ярким солнечным светом свалка с возвышающимися над ней огромными холмами и низенькими пригорками разнообразных отходов, хруст алюминиевых банок из-под пива и кока-колы под ногами и неистребимый, въедающийся в поры запах гниения.

Обогнув одну из «гор», которую Павел тут же окрестил Монбланом в силу высоты и того, что сверху она оказалась словно специально присыпана чем-то белым, что при ближайшем рассмотрении оказалось прессованной бумагой, они с Георгием вышли на «лужайку» – более или менее расчищенное место в середине свалки. Здесь жизнь била ключом. На пятачке примерно десять на десять метров стояли временные жилища бомжей, собранные из старых деревянных ящиков из-под овощей, картонных коробок из-под стирального порошка и прикрытые брезентом. Кое-где рядом с импровизированными домиками виднелись кострища, где, очевидно, приготовляли еду, и Павел даже с удивлением заметил одну старенькую печку-буржуйку: судя по всему, здесь обустраивались надолго и с толком.

Георгий окинул местность орлиным взором и, ткнув пальцем в небольшую группу людей, ползающих по соседней куче в поисках чего-то, одним им известного, произнес:

– Вон они, приятели Олеговы! Сейчас мы их выловим…

С этими словами он двинулся в этом направлении. Павлу ничего не оставалось, кроме как следовать за ним. С тоской взглянув на свои до блеска начищенные ботинки из дорогой кожи, Кобзев с опозданием подумал, что надо было надеть резиновые сапоги. Ноги его утопали в осколках битого стекла, ошметках автомобильных покрышек и еще бог знает в чем. Однако имелся и один положительный момент: психиатр внезапно осознал, что уже практически не ощущает вони. Все же обоняние не зря считается самым слабым из пяти человеческих чувств!

Георгий с завидной, почти обезьяньей ловкостью взобрался на самый верх мусорной кучи и, перекинувшись парой слов с копошащимися людьми, указал вниз, туда, где стоял Павел. Ничто на свете не могло заставить Кобзева повторить подвиг Лазарева, поэтому он предпочел остаться у подножия горы и ждать, пока нужные ему люди окажутся внизу. Один из собирателей начал медленно спускаться в сопровождении Георгия.

– Ты, что ли, об Олеге поговорить хотел? – вытерев широкий, лиловатый нос распухшими пальцами, спросил он, подходя.

В нос Павлу ударил сильный запах перегара, но не сегодняшнего: скорее всего, водочные пары намертво въелись в кожу мужчины, и теперь этот аромат стал неотъемлемой частью его самого. Павел подумал, что, наверное, даже если мужика несколько часов вымачивать в уксусе, а потом мыть в бане примерно столько же времени, это ничего не изменит.

– Да, я, – подтвердил Павел, отступая как можно незаметнее, чтобы находиться подальше от бомжа и в то же время постараться не обидеть его брезгливостью. – Что ты можешь рассказать?

– А что ты можешь мне предложить?

Собеседник оказался деловым человеком. Звали его Петрухой (так представил Георгий), фамилии не имелось. Поторговавшись, сошлись на пятистах рублях. Павел протянул бомжу купюру. Тот посмотрел ее на свет, на что Лазарев почему-то среагировал довольно болезненно:

– Ты что, думаешь, я тебе фуфыря какого-то привел? Обижаешь, брат, не по-людски действуешь!

– Да я ж по привычке! – начал оправдываться Петруха, засовывая деньги за пазуху. – К тебе, Гога, претензиев никогда не было! Так что тебя, мужик, конкретно интересует?

Эта фраза была обращена к Павлу.

– Ты вызвал «Скорую», когда Олега аппендицит прихватил?

– Ага, – кивнул бомж, ковыряясь в зубах грязным ногтем. – Ну, точнее, баба моя. Только ее сейчас нету – на заработках она, дворником при ЖЭКе работает. Скрутило Олега не по-детски, он разогнуться не мог, верещал, что твой хряк! Эти приехали, в белых халатах, но на территорию заходить отказались – сказали, сами тащите до машины, а то вообще уедем. Ну, мы с мужиками, естественно, дотащили. А че Олег помер-то, а? От аппендицита разве сейчас помирают?

– От чего угодно помирают, – вздохнул Павел, понимая, что рассказывать Петрухе о реальных причинах смерти его приятеля бесполезно. – Ты мне лучше расскажи, что происходило с Олегом в течение последнего года. Говорят, деньги у него появились?

– Точно, образовались бабки, – подтвердил Петруха. – Он даже нам тут поляну накрыл, когда в первый раз явился после того, как пропал на несколько месяцев. Пришел такой весь важный, чистый, выбритый, с сумками. В сумках этих всего полно было – и тебе икра, и соленья, и шашлык, но главное – водка хорошая, дорогая, и пива – залейся! Он нам такой пир устроил – мама не горюй!

– Надо же, как мило с его стороны, – пробормотал Павел. – И что, никто даже не поинтересовался, откуда у Олега средства на всю эту роскошь?

– А как же, поинтересовались. Только он не сильно распространялся. Сказал, что познакомился с одним мужиком, который обещал ему бабла подбрасывать, если Олег пить бросит. Стремно, да?

Кобзев был склонен согласиться с мнением Петрухи.

– Еще Олег сказал, что тот мужик, он вроде бы доктор, что ли, взял с него обещание не трепаться по углам. Олег говорил, что деньги тратить не станет, а начнет копить и, может, потом женка его обратно примет, если он вернет долг и с водочкой завяжет. Да… Только не вышло у него ничего!

– В смысле?

– Да вот так – не вышло. Стараться-то Олег, конечно, старался, но не пить долго не мог. Сначала вообще в рот не брал, потом начал снова – по чуть-чуть. Потом опять пропал. Не было его, наверное, с месяц. Когда появился – опять не пил какое-то время, а потом все по новой началось. Ты, мужик, пойми – как не пить-то? Даже если водку на дух не переносишь, а здесь окажешься – запьешь всенепременно, зуб даю! Тут ведь не курорт какой, сам видишь…

– А Олег больше ничего про того врача не рассказывал? Ну, который просил его выпивать перестать?

– Да нет, вроде бы, – пожал плечами Петруха. – А, вот он еще татушку свою показывал…

– Какую такую татушку?

– Да странная такая… по мне так, уж если делать, надо делать красиво – картинку какую, русалку, скажем, или, к примеру, тигра или льва, да? А у него там закорючка и цифра – и все. Правда, ничего такая закорючка, с завитушками.

– А поконкретнее?

– Цифра-то? То ли восемь, то ли девять, – неуверенно пробормотал Петруха. – Он сказал, что это тот доктор ему сделал. Говорил еще, что совсем не больно, потому что под наркозом. А когда мы в последний раз встретились, у него только шрам один остался – видно, свел он ее.

– А Олег не объяснил, что эта «закорючка» означает?

– Да он, похоже, и сам не знал, – снова пожал плечами Петруха. – Странная, вообще-то, история, если задуматься… Да-а, жалко Олега, хороший был мужик, незлобивый, никому зла не делал. А кто схоронил-то его? Жена, что ли?

Вопрос бомжа застал Павла врасплох. Он как-то ни разу не задумался над этой проблемой: тело Олега Ракитина пропало из морга, а дальше следы его терялись. Скорее всего, его закопали где-нибудь в лесочке – вряд ли можно вести речь о достойном погребении покойного. И это вдруг показалось Кобзеву очень, очень печальным.

Вика, добрая душа, согласилась подбросить меня до дому в своей машине. Шилов давно уговаривает меня пойти на курсы вождения, но я все оттягиваю этот момент: просто не представляю себя за рулем! Пока что ноги ни разу меня не подводили, и я привыкла доверять им гораздо больше, чем железному монстру, который ко всему прочему именуется «средством повышенной опасности» и влечет за собой гораздо больше проблем, чем положительных моментов. Техосмотры, страховки, ремонт – одна мысль о кошмаре, в который может превратиться моя жизнь, реши я обзавестись авто, приводит меня в ужас и напрочь отбивает охоту сделать это.

К счастью, всегда находятся люди, готовые подвезти. Вот и теперь Викино предложение пришлось очень кстати, и я уже предвкушала остаток вечера в приятной компании Олега, при свечах, телевизоре и прочих атрибутах отдыха. Однако, как выяснилось, расслабилась я рановато. Уже на подъезде к дому зазвонил мобильный. Это оказался Карпухин. Он не стал распространяться, только сообщил, что хочет со мной встретиться, и обозначил место. Пришлось просить Вику повернуть и подбросить меня туда, куда он сказал, потому что пешком я бы уже не успела. Чертыхаясь в душе, я спрашивала себя: о чем собирался поговорить со мной майор? чего не успел доложить Лицкявичусу?

Карпухин ждал меня на скамейке в скверике, где мы и договорились. В руках у него был пакет с хлебными крошками, а у ног майора шебуршились в огромном количестве голуби и наглые воробьи, ловко выхватывавшие пищу из-под самых клювов своих собратьев. Чуть поодаль паслись несколько чаек и одна большая ворона. Эти крупные птицы делали вид, что происходящее их нисколько не интересует, и тем не менее зорко следили за рукой майора, время от времени опускавшейся в пакет и кидавшей крошки жадным пернатым. Казалось, чайки и ворона просто дожидаются своей очереди, хотя, возможно, они предпочли бы мясо, которое сейчас скакало, безнаказанно и беспечно, всего в паре шагов от хищников.

Честно говоря, мирная сцена вызвала у меня не умиротворение, а раздражение, ведь я планировала отдых в компании Шилова, а вместо этого пришлось тащиться сюда! Поэтому мой первый вопрос, обращенный к майору, или скорее тон, которым он был задан, прозвучал не слишком вежливо.

– Что вы хотели, Артем Иванович?

– Присядьте, Агния, – он похлопал ладонью по скамейке, приглашая меня занять место рядом. – Разговор предстоит не из приятных.

Черт, ну почему все говорят со мной только на неприятные темы? Почему никому и в голову не приходит хоть чем-то меня порадовать?

– Это касается вашей подруги, – продолжил майор, едва я опустилась на сиденье. – Я не забыл о вашей просьбе и, как только выдавалось свободное время, пытался наводить соответствующие справки.

Мне мгновенно стало стыдно за свое раздражение, ведь Карпухин пытался помочь мне!

– Вы же сказали, что дело закрыто? – выразила я свое удивление.

– Снова заведено – по вновь открывшимся обстоятельствам.

– Обстоятельствам? Каким?

Карпухин вздохнул, свернул пустой пакет и бросил его в урну, стоящую справа от скамейки. Птицы продолжали копошиться у его ног, подбирая остатки трапезы, но многие уже потеряли интерес и отправились искать пропитание на газон.

– Дело в том, Агния, что я получил доступ к уликам, обнаруженным на месте гибели вашей подруги. Ваши доводы звучали так убедительно, вы показались мне такой уверенной в том, что ваша подруга не могла свести счеты с жизнью, что я решил попробовать копнуть поглубже. Не стану скрывать, это оказалось нелегко, потому что, как вы понимаете, следователи страшно не любят, когда коллеги со стороны пытаются влезать в их дела. Но это не имеет значения – больше не имеет.

– Почему?

– Потому что дело передано мне. Я добился этого после того, как изучил вещи Людмилы Агеевой, находившиеся при ней в момент смерти. Как вам известно, первоначальной и единственной версией смерти вашей подруги считалось самоубийство, так как никаких следов насилия не обнаружили. Кроме того, не было даже отпечатков пальцев, кроме тех, что принадлежали самой погибшей и ее сыну, что совершенно естественно, так как он тоже заходил в гараж и сидел в машине. Однако, покопавшись в вещах Людмилы, я выяснил, что ее мобильный телефон отсутствует. Я попросил Дениса Агеева поискать сотовый дома, но и там его не оказалось. На работе – тоже.

– Она могла его потерять, например? – предположила я.

– Не исключено, – кивнул майор. – Телефон, например, мог помочь выяснить, кому Агеева звонила перед смертью, и, возможно, пролить свет на некоторые обстоятельства – возможно, даже на то, что подвигло ее на столь радикальный шаг. Однако это еще не все. В сумочке Людмилы среди прочего, чисто женского, барахлишка я обнаружил кое-что, позволившее полагать, что ваша подруга никак не могла покончить с собой.

– Что вы нашли? – сгорая от нетерпения, спросила я.

– Один интересный талончик из «Модных привычек».

– Чего-чего?

– Так называется дорогое ателье по пошиву женской одежды. В основном там шьют платья и костюмы, так сказать, для особых случаев. Цены кусаются, но качество высокое, а сроки изготовления минимальные – по крайней мере, так гласит реклама и убеждают работники ателье.

По правде говоря, я была разочарована: я надеялась, что Карпухин и в самом деле нарыл «бомбу», а речь шла всего лишь о маленькой бумажке. Майор, судя по всему, заметил угасание моего энтузиазма, потому что сказал:

– Это по-настоящему важная улика, не сомневайтесь, Агния. Я посетил это заведение. Там работают исключительно дотошные и добросовестные дамы, которые легко смогли ответить на все мои вопросы. Дело в том, что Людмила Агеева заходила к ним в день своей смерти. Она заказала праздничный костюм, потратив на беседу с модисткой и швеей и снятие мерок около двух с половиной часов. Женщины утверждают, что клиентка говорила о предстоящей свадьбе подруги, а потому просила их отнестись к заказу со всей тщательностью и постараться выполнить его как можно быстрее. Они обещали, что потребуется всего одна примерка и костюм обязательно будет готов ко дню свадьбы.

– Боже мой! – пробормотала я, бессознательным жестом прикрывая рот рукой. – Речь ведь шла о моей свадьбе, да?

– Не думаю, что у Агеевой много подруг, в ближайшее время собирающихся в загс, – кивнул Карпухин. – А теперь ответьте мне на вопрос, Агния: какая женщина, заказав роскошное платье и выложив за него кругленькую сумму, через несколько часов внезапно решит покинуть этот мир, даже ни разу не примерив обновку?

Слова майора звучали совершенно резонно.

– Людмилу Агееву убили, – сказал он, дав мне время осознать все сказанное. – Я пока не знаю, как именно, но выясню. Поэтому, собственно, я и хотел вас видеть, Агния. Я получил разрешение на эксгумацию тела и повторное проведение экспертизы. Ее будет делать Леонид Кадреску – он уже согласился.

– Эксгумация?!

Я была в шоке. Конечно, я понимала, что необходимо установить истину, но мне не хотелось даже думать о том, что мою подругу вытащат из земли, потревожив ее покой, и начнут копаться в ней, как в песочнице, в поисках улик!

– А без этого… никак нельзя? – робко спросила я.

– Поверьте, – мягко кладя руку на мою ладонь, сказал Карпухин, – если бы существовал хотя бы один шанс, я не стал бы этого делать.

– Да-да, конечно, – упавшим голосом пробормотала я. – Насколько я понимаю, согласия родственников не требуется?

– Вы правильно понимаете. Я уже выдержал две волны возмущения со стороны Дениса и Виктора Агеевых – по отдельности, разумеется. Им обоим страшно не понравилось, что я намерен вскрыть могилу, но им придется с этим смириться: дело квалифицировано как убийство, а потому от них уже больше ничего не зависит.

Я посмотрела на майора. Он казался уверенным в том, что делает, но я прекрасно понимала, как он рискует. Если эксгумация ничего не даст, Виктор Агеев уничтожит следователя, испортит ему жизнь, сотрет в порошок. Зная этого человека, мне оставалось лишь надеяться, что уверенность Карпухина небеспочвенна и что в скором времени у нас в руках окажутся необходимые улики. В то же время, не скрою, я испытала сильнейшее облегчение от мысли, что Люда не покончила с собой. Это ее не вернет, и все же я обрадовалась, что ее последние думы касались приятного события. Люда хотела прийти на мою свадьбу, хотела выглядеть красиво. Люда хотела жить!

Институт физиологии и геронтологии оказался небольшим кирпичным двухэтажным зданием. Фасад был сделан из зеркального стекла и отражал зеленые насаждения, обильно произрастающие на территории. Внутри институт профессора Земцова выглядел еще более внушительно: длинные белые коридоры, натяжные потолки, мертвенно-бледное освещение и люди в строгих черных костюмах и белых спецовках, похожие на фигуры на шахматной доске, снующие по этим коридорам. Движение их напоминало направленные потоки жидкости, а еще мне вспомнился фантастический фильм под названием «Эквилибриум», где народ так же двигался взад-вперед. Выражения лиц напоминали каменных идолов с острова Пасхи. Правда, эти люди выглядели более дружелюбно, нежели лишенные эмоций герои фильма, и это вселяло оптимизм. Казалось, каждый житель этого муравейника в точности знал, что ему нужно делать и когда.

– Сальвадор Дали отдыхает! – крякнул Лицкявичус, на мгновение застыв среди людского потока и озираясь по сторонам. – И как они тут все помещаются?

– Порывшись в Интернете накануне, – сказала я, – я обнаружила довольно много информации о профессоре Земцове. Пять лет назад он получил это здание, раньше принадлежавшее какому-то подразделению городской управы, а в прошлом году институт выиграл огромный конкурс на госфинансирование. Там еще написано, что ученые института на данный момент являются самыми высокооплачиваемыми в России, так как их исследования направлены на продление жизни и здоровья нации, которые признаны приоритетными в свете последних заявлений Президента.

– Удивительно, что Земцову удалось получить государственное финансирование, – пробормотал Лицкявичус. – Я, между прочим, тоже не сидел сложа руки. Интернет – это, конечно, замечательно, но там можно найти далеко не все. Однако даже мои возможности оказались весьма ограничены. Я так и не смог выяснить, чем же так привлекли правительство исследования Земцова. Они держатся в строгой секретности, и, боюсь, даже наша принадлежность к ОМР не изменит ситуации.

– Профессор вас ожидает, – ослепительно улыбнулась молодая женщина у стойки, предваряющей доступ в кабинет научного светила.

Помещение, по современным меркам, скромно обставленное, представляло собой полукруг. У окна располагался большой стеклянный стол, заваленный бумагами и папками, заставленный книгами. Во главе стоял большой компьютер. Я заметила яркий коврик для мышки с рисунком кадуцеи, а сама мышка являлась точным воспроизведением человеческого мозга. Мне показалось это несколько кощунственным – каждый раз, желая перевести курсор, профессору приходится стучать пусть и по искусственным, но все же мозгам!

Нас и в самом деле ждали, причем профессор был не один. В комнате помимо него находились еще два человека – моложавая женщина и мужчина лет двадцати пяти. Женщина, высокая, прекрасно сложенная и чрезвычайно подтянутая, походила бы на фотомодель, если бы морщинки под глазами и вокруг губ так явно не выдавали ее возраст. Я прикинула, что ей, наверное, чуть за пятьдесят. Облаченная в строгий серый костюм и белоснежную блузку в рубчик и накинутый сверху белый халат, дама казалась олицетворением богини медицинской науки. Мужчина, тоже высокий, очень худой, с волнистыми светлыми волосами и ничем не примечательным лицом, усыпанным веснушками, являл собой привычный портрет «ботаника»-ученого, которому совершенно безразличен его внешний вид. Об этом говорили и грязноватый воротник рубашки, и замызганный халат, цвет которого давно перестал быть белым. Ногти молодого специалиста были сильно обкусаны, как будто он и не слышал о существовании ножниц, предпочитая справляться с проблемой без применения достижений цивилизации.

Сам профессор Земцов выглядел именно так, как должен, по моему представлению, выглядеть ученый муж, удостоенный бесчисленного количества регалий и обласканный сильными мира сего: гремучая смесь Эйнштейна с Биллом Гейтсом. Низенький, с густой копной торчащих во все стороны непослушных волос, профессор, несмотря на свой явно почтенный возраст, бодро вскочил нам навстречу.

– Рад приветствовать, сердечно рад! – воскликнул он, кидаясь с рукопожатиями сначала почему-то ко мне и только потом к Лицкявичусу. – Как видите, я подготовился к встрече. Позвольте представить, – широким взмахом маленькой ладошки Земцов указал на «королеву науки», – Лилия Сергеевна Полякова, моя, так сказать, правая рука: в институте абсолютно ничего не происходит без ее ведома. А это, – профессор, как крылом, взмахнул другой рукой, – мой ближайший помощник, бывший студент и аспирант, Константин Дюжин, прошу любить и жаловать.

Взглянув на Лицкявичуса, я поняла, что он, как и я, ошарашен излишне горячим приемом, который нам оказывают в институте. Казалось, не хватает только барабанной дроби и танца гейш с опахалами. Впрочем, что касается последнего, похоже, Лилия Сергеевна вполне готова была бы его исполнить – с таким откровенным обожанием она глядела на маленького профессора. «Бывший аспирант» смотрел на нас более чем просто недружелюбно: весь его вид говорил о том, что мы явились в неподобающее время с неподобающими вопросами и оторвали его от дел вселенской важности. Думаю, если бы не настоятельная просьба профессора, только бы мы его и видели.

Как только мы расселись в неудобных креслах, очевидно, созданных каким-то новомодным дизайнером, считающим, что сидячая поза вредна для здоровья, Земцов, заняв место во главе стола, где его едва было видно из-за компьютера, произнес сакраментальную фразу:

– Итак, чем могу быть вам полезен?

– Мы хотели бы больше узнать о том, чем занимается ваш институт, – ответил Лицкявичус, складывая ладони в замок на коленях. – Так как вы, Егор Антонович, являетесь признанным авторитетом в области исследований по продлению жизни и улучшению ее качества, думаю, нет ничего удивительного в том, что именно вы привлекли наше внимание. К вам как к эксперту мы обращаемся за помощью.

Я бросила удивленный взгляд на главу ОМР: он неожиданно повел себя, как китайский дипломат эпохи Конфуция. Не хватало лишь покачивания головы в такт собственным словам. Однако самому Земцову слова Лицкявичуса пришлись явно по душе. Он снова заулыбался, обнажая безупречные зубы – хотелось бы поближе познакомиться с его протезистом, так, на всякий случай.

– Что ж, рад, что могу оказать помощь вашей уважаемой организации, – сказал профессор, но тут же добавил: – Хотя, честно говоря, просто не представляю, что именно вас интересует.

– Нас интересуют конкретно исследования по продлению жизни. Ваш институт ведет такую работу?

– Разумеется, это – наше приоритетное направление, – закивал Земцов. – Вы наверняка слышали о том, что в прошлом году правительство выделило значительный грант как раз на развитие этой области. Кроме того, существует ряд частных спонсоров, которые не скупятся на пожертвования: каждому хочется прожить дольше, а те, кто обличен деньгами и властью, мечтают об этом больше других. Кому захочется потерять достигнутое только потому, что жизнь недостаточно длинна? Только-только доберешься до вершины, а смерть-старуха возьмет да и прихватит тебя на самом взлете… Обидно, не правда ли?

– И что, есть успехи? – не поддержав попытку профессора пофилософствовать о бренности жизни, гнул свое Лицкявичус. – В смысле, в ваших изысканиях? Я имею в виду реальные успехи, а не те, о которых рапортуют на бумаге, чтобы получить необходимые деньги на продолжение работы.

Видимо, глава ОМР решил отбросить в сторону «восточную» дипломатию, поняв, что она лишь затрудняет общение с директором института. Земцов, разумеется, не мог этого не заметить, и его лучезарная улыбка слегка поблекла.

– Ну что вам сказать? – развел руками профессор. – Мы движемся в правильном направлении, но, к сожалению, отнюдь не семимильными шагами.

– Думаю, нам было бы очень интересно и полезно, Егор Антонович, если бы вы рассказали о том, в каких именно направлениях ведется работа, – решила вмешаться я, чувствуя, что разговор обещает сильно затянуться, а полезной информации мы можем получить ноль. Возможно, лучше начать издалека? Так, чтобы у присутствующих не возникло ощущения, что под них копают? – Мы, к стыду своему, очень мало знаем о проблемах, которыми вы занимаетесь, поэтому небольшой ликбез нам не повредит. Правда, Андрей Эдуардович?

Лицкявичус не отреагировал, зато отреагировал профессор. Улыбка снова вернулась на его морщинистое лицо. Он выскочил из-за стола, уселся в глубокое кресло на колесиках и выкатился поближе к нам.

– Что ж, – весело сказал он, – думаю, в этом я могу вам помочь, как никто другой. Итак, друзья мои, отчего же наступает старость?

Я тут же почувствовала себя студенткой на лекции знаменитого профессора. Наверняка ученики Земцова души в нем не чаяли: похоже, этот человек умеет увлечь с первых секунд своего появления на кафедре.

– Дело в том, что замедляются процессы метаболизма, – продолжал наш просветитель. – Во взрослом здоровом организме, к примеру, 200 клеток отмирает и 200 рождается – равновесие в действии, как говорится. В старости отмирает больше клеток, чем обновляется, и на каком-то этапе процесс, к сожалению, становится необратимым.

Я заметила, что Лицкявичус слегка скривился, и была вынуждена с ним согласиться: я говорила о ликбезе, да, но Земцов, похоже, увлекся и запамятовал, что имеет дело с профессиональными медиками, которые знают о том, что такое метаболизм. Однако прерывать профессора было бы ошибкой: он мог потерять нить разговора или, что еще хуже, интерес к беседе с нами. А так можно рассчитывать на какую-то полезную информацию.

– Вы знаете, кстати, что библейский предел продолжительности жизни составляет сто двадцать лет? – сверкая глазами, спросил Земцов. Очевидно, вопрос был риторическим и не требовал ответа, так как он немедленно добавил: – Но, судя по тому, что нам уже известно на данном этапе, Библия ошибается: человек имеет потенциал гораздо больший, чем какие-то жалкие десять дюжин лет! При всем том продление жизни – не главная наша задача. Что, собственно, оно дает? Да, хорошее здравоохранение, облегчение условий труда, улучшение среды обитания идут на пользу нашему организму, поэтому число долгожителей во всем мире неуклонно увеличивается – при практически повсеместном снижении уровня рождаемости. Какая же польза обществу от того, что старики в целом стали жить дольше? Никакой. Более того, им нужно платить пенсии, они отнимают время у врачей и фармацевтов, а общество в их лице не имеет ни малейших вливаний! И что же делать?

– Да, что делать? – заинтересованно спросила я. Профессор Земцов явно пользовался лекционной техникой Зигмунда Фрейда: тот обычно задавал вопросы по ходу лекции, а потом отвечал на них. Это помогало поддерживать заинтересованность аудитории и создавать ложное, но приятное впечатление, что слушатели и сами участвуют в процессе нахождения истины.

– Нужно не просто продлить жизнь человека, а увеличить его трудоспособный возраст, причем не искусственно – например, подняв планку пенсионного возраста, скажем, до семидесяти или восьмидесяти лет, а объективно. Мы должны не просто жить, но чувствовать желание трудиться на благо себя и общества, иметь силы и здоровье, плодотворно развиваться и созидать. Именно это и является направлением наших основных исследований. И мы не сомневаемся, что в недалеком будущем нам удастся отодвинуть даже этот библейский предел в сто двадцать лет далеко вперед!

– А на чем, простите, основаны столь большие ожидания? – поинтересовался Лицкявичус.

– Извольте, извольте, я все объясню, – затараторил Земцов. От нетерпения он даже слегка подпрыгивал на своем стуле на колесиках. – Существует множество методик, способных увеличить продолжительность жизни. Многие практикуют уже сейчас разнообразные частные лечебные учреждения. Одна из них, например, связана со снижением количества потребляемых организмом калорий. Этим непосредственно занимается Лилечка. Да, дорогуша?

«Королева науки» слегка склонила голову в знак согласия.

– Уже несколько десятилетий назад выяснили, что количество калорий реально воздействует на обменные процессы в человеческом организме, – сказала она глубоким, низким голосом: эта женщина могла бы заработать кучу денег в службе «секс по телефону»: клиентов было бы просто не оторвать от трубки! – Возьмем две самые богатые долгожителями точки на карте – Японию и Кавказ. Рацион жителей этих стран составляет в среднем от тысячи до полутора тысяч килокалорий в сутки. Для сравнения: в России – примерно две – две с половиной тысячи, а в США – четыре! Воистину громадный объем продуктов питания на душу населения!

– Поколение потребителей! – впервые подал голос Дюжин. На его лице явственно обозначилось нескрываемое презрение к еде вообще. В принципе, он ничем меня не удивил: судя по худобе, парень вообще не знал, где у него в доме располагается холодильник.

– Совершенно верно, – подтвердила Полякова. – Если бы все эти люди знали, что, потребляя такое невероятное количество калорий, лишают себя десятилетий жизни, смею предположить, они бы призадумались! С другой стороны, сбалансированная диета, направленная на снижение калорийности питания, может привести к по-настоящему фантастическим результатам…

– Но вы, ради бога, не подумайте, что исследования ведутся лишь в направлении правильного питания! – прервал «королеву науки» профессор, сообразив, что, оседлав любимого конька, женщина вполне могла затмить его самого и перетянуть одеяло на себя. – В поисках причин клеточной смерти мы проделали трудный путь. Принято считать, что все живое проходит один и тот же цикл от рождения к смерти – других вариантов нет, разве что в сказках. Но со временем обнаружилось, что этот закон не универсален. Скажем, бактерии практически бессмертны: в благоприятных условиях они живут неограниченно долго. Да и некоторые раковые клетки существуют в пробирках уже около ста лет. К сожалению, как во всех сказках, плохие и вредные более живучи, но от чего умирают «хорошие»? Существует гипотеза, что смерть запрограммирована. То есть клетки не умирают от старости, а фактически кончают жизнь самоубийством. Делают они это, постепенно расщепляя себя на молекулы, которые могут быть использованы другими клетками. Это явление назвали апоптозом. Суть одного из направлений наших исследований состоит в следующем: нельзя ли попробовать перепрограммировать клетку, убрав из ее генетического кода команду «умереть»? Мы нашли цепочку белков; определили и ту часть, которую следует убрать – белок под названием р66, отдающий роковую команду. Без белка р66 некому было приказывать клеткам умереть – и они жили. А вместе с ними и подопытные мыши. Средняя продолжительность их жизни возросла на тридцать процентов. Это как если бы человек с планируемой продолжительностью жизни семьдесят пять лет получил в подарок лишних двадцать два с половиной года!

– А почему только двадцать два? – заинтересовалась я. – Почему не вечность?

– Потому, дорогая, – добродушно ответил профессор, – что предусмотрительная природа продублировала этот важнейший механизм. Если одна система не срабатывает, через некоторое время включается запасная. Итак, мы стали искать эту «запасную». Нашли и отключили. Продолжительность жизни мышей увеличилась на пятьдесят процентов – а это уже почти сорок дополнительных лет среднестатистическому человеку. Но, как вы понимаете, и это еще не вечность. Значит, нужно искать другие механизмы дублирования. Сколько их может быть? Сегодня этого никто не знает, но мы продолжаем работать.

– Еще один объект нашей работы – антиоксиданты, – заговорил Дюжин, как только профессор сделал паузу. – Их с уверенностью можно считать ключом к вечной молодости. Ну, «вечность» – это, конечно, слишком долго и неопределенно, но… Вам должно быть известно, что с возрастом ядовитость свободного кислорода в организме возрастает. Значит, необходимо от него избавляться, но как? Нужен своего рода носитель, который доставлял бы антиоксиданты в митохондрии. Сейчас мы практически решили эту задачу, но беда заключается в том, что для положительного эффекта требуется ввести в организм такое количество антиоксиданта, что начинаются сбои в других органах. Мы в данный момент ищем способы существенно уменьшить объем вводимой субстанции с тем же эффектом, но без вредных последствий.

– Черви, – внезапно вновь оживился Земцов, и мы с Лицкявичусом устремили на него удивленные взгляды.

– Какие еще черви? – спросила я.

– Ну, не те, разумеется, с которыми ходят на рыбалку! – рассмеялся профессор. – Константин имеет в виду Platyhelminthes.

– Плоские черви? – уточнил Лицкявичус.

– Плоские, иначе говоря, могильные черви, – кивнул Дюжин. – Это удивительные создания! Представьте, сами черви живут около двадцати дней, но из них нам удалось выделить ген долголетия! Это настоящий научный прорыв…

– Ну-ну-ну, – мягко похлопал бывшего аспиранта по плечу профессор Земцов. – Не будем излишне оптимистичны: это всего лишь гипотеза, и пока она держится на весьма нестабильном фундаменте.

– Что-то еще? – спросила я.

– А как же, милая моя! – всплеснул ручонками профессор. Он как будто удивился, что я так низко оценила работу института. – Существует еще целая куча направлений. Одно из них, например, связано с изучением акул и их невероятных возможностей.

Из всех возможностей акул я смогла припомнить лишь непомерный аппетит и удивительную кровожадность.

– Что именно вы имеете в виду? – поинтересовался Лицкявичус.

– Партеногенез! – изрек Земцов. Он произнес это слово с такой гордостью, словно ожидал, что сразу за этим последуют рукоплескания многочисленной аудитории, звуки фанфар и салют из как минимум сотни орудий.

– Партеногенез? – удивленно переспросил глава ОМР. – Какое отношение это имеет к продлению жизни?

– Самое непосредственное. Видите ли, акулы, несмотря на свою плохую репутацию у нас, людей, обладают удивительными способностями. Порой в силу различных причин женская особь способна давать жизнь потомству без участия мужской. Неоплодотворенная яйцеклетка может начать делиться, в результате чего образуется вполне полноценный зародыш. В последние годы описаны несколько поразительных случаев партеногенеза у акул, для которых этот способ размножения обычно несвойственен. В 2001 году в зоопарке в штате Небраска, США, малоголовая рыба-молот произвела на свет детеныша после длительного пребывания в резервуаре с водой, где не было самцов. Это «непорочное зачатие» поначалу поставило всех в тупик. В числе прочих рассматривался вариант с длительным сохранением спермы от давнего полового контакта – такое явление «ложного партеногенеза» порой наблюдается в природе. Расставить точки над «I» помог несчастный случай: выросший детеныш погиб от укола ската. Результат ДНК-анализа однозначно показал, что в клетках детеныша не было никакого генетического материала, кроме материнского. Некая программа, спрятанная в ДНК акулы, которая в естественных условиях размножается исключительно через оплодотворение, включила резервный механизм сохранения вида – партеногенез. Так вот, мы полагаем, что это явление может помочь не только продлить жизнь нам, людям, но и впоследствии сохранить человечество как вид. Акулы, видите ли, живут долго. На протяжении всей жизни у них растут и обновляются зубы – вы понимаете, что это такое? Акулы оказались одним из немногих видов, практически не претерпевших изменений в результате эволюции, что говорит об их физическом совершенстве.

В моем мозгу промелькнула мысль о том, что тараканы тоже не сильно изменились за прошедшие несколько миллионов лет, лишь уменьшились в размерах, что еще больше увеличило их способность к выживанию и приспособляемость. Значит ли это, что тараканы совершенны? И почему нам приходится уступать столь малоприятным представителям животного мира? Думаю, с этим связан и крах учения Дарвина: человечеству неприятно думать, что оно и обезьяны имели общего предка. Гораздо более привлекательно звучит теория о том, что все мы произошли от инопланетян!

– Знаете, – продолжал между тем профессор Земцов, потирая подбородок, – ведь только сейчас появилась возможность создания целого института, занимающегося проблемами старения и продления жизни. Тем не менее наука эта существовала всегда. Еще в сталинские времена проводились опыты по осеменению шимпанзе человеческими материалами (только так, ни в коем случае не наоборот!). Гибрид считался идеальным донором гена молодости, однако эксперименты прекратились, когда генетика стала вдруг лженаукой.

– Как насчет стволовых клеток? – спросила я. – Вы этим тоже занимаетесь?

– С большой осторожностью, милая моя, – покачал головой Земцов. – С о-очень большой осторожностью! Разумеется, мы не можем полностью обойти тот факт, что искусственное введение стволовых клеток в организм способствует тому, что они начинают сами искать поврежденные участки, при этом активно размножаясь. Стволовые клетки не имеют специализации и могут превращаться в клетки любого органа, фактически создавая новый, абсолютно здоровый орган. При инфаркте они преобразуются в клетки сердечной мышцы – кардиомиоциты, в пораженном инсультом головном мозге – в нейроны и глиальные клетки. Стволовые клетки могут превращаться в клетки печени, костного мозга и так далее. Эффект, не скрою, поражает – организм молодеет изнутри, изношенные органы и ткани начинают как бы новую жизнь! Однако недавно проведенные исследования, к сожалению, рассеяли эйфорию вокруг стволовых клеток как панацеи от целого ряда тяжелых болезней и даже от старости. Результаты экспериментов показали, что стволовые клетки могут стать раковыми, если их долго выращивать вне организма.

Стволовые клетки могут положить начало любой ткани и считаются наиболее перспективными в лечении болезни Паркинсона, болезни Альцгеймера и диабета. До сих пор считалось, что, взятые у эмбрионов на ранних стадиях развития, при введении в организм животных они могут оказаться канцерогенными, если еще не успели трансформироваться в какие-либо определенные ткани. Касательно стволовых клеток взрослого человека, особенно из тканей костного мозга, бытовало мнение, что раковой опухоли они не вызывают. Теперь, однако, нам удалось выяснить, что клетки взрослых тканей могут быть столь же опасны, если не ограничить период их деления вне живого организма. Мы выращивали стволовые клетки из жировой ткани на протяжении восьми месяцев. За это время они делились от 90 до 140 раз. После того как экспериментальные клетки были трансплантированы в организм животных, наши биотехнологи обнаружили, что наиболее старые сформировали злокачественные опухоли.

– А что вам известно о неорганических средствах против старения? – спросил Лицкявичус. – Или бионеорганических, к примеру?

Профессор сдвинул круглые очки на кончик носа и, сложив короткие ручки на животе, оглядел нас, словно мы с главой ОМР сами по себе представляем научный интерес.

– Что вы имеете в виду, батенька, – таблетку от старости?

– Таблетку, инъекцию, имплантацию – все, что угодно, – кивнул Лицкявичус, ничуть не изменившись в лице: казалось, он не заметил сарказма, прозвучавшего в голосе профессора.

Ученый покачал головой и взглянул на своих коллег. «Королева науки» едва сдерживала улыбку, лицо Дюжина выражало удивление, смешанное с презрением: как же, они потратили на нас, дилетантов в этой области, столько драгоценного времени, а мы еще и задаем идиотские вопросы!

– Если бы считал такое возможным, – снизошел до ответа Земцов, – первым проголосовал бы за такие исследования. Существуют некоторые медицинские препараты бионеорганического свойства, с помощью которых удавалось, скажем, вылечить катаракту у крыс или собак, но дальше этого, к несчастью, дело не пошло. Тот, кто создаст вакцину против старости, получит Нобелевскую премию, вы это осознаете?

– Да, – кивнул Лицкявичус. – Если только у этой вакцины не обнаружится впоследствии побочных явлений, приводящих, скажем, к смерти.

– Разумеется, разумеется, – закивал профессор. – Мы понимаем, друзья мои, что имеем дело с очень тонким и хрупким материалом, коим является человеческий организм, поэтому спешить в нашем деле никак нельзя. Результаты исследований могут показаться не такими уж обнадеживающими человеку непосвященному, однако мы уверены в том, что в самом скором времени сможем не только жить дольше, но и повысить качество жизни.

– Скажите, вы проводите опыты с людьми? – спросила я.

– Ну, до этого пока не дошло, – покачал головой Земцов. – Вы же понимаете, что до получения необходимых разрешений необходимо проделать большую работу. Тем не менее никто не может запретить самим исследователям тестировать препараты.

– Истинный ученый непременно должен проверить новое средство на себе самом, прежде чем подвергать опасности других людей, – пришла на помощь руководителю Полякова. – Кстати, заметьте: у нас не было ни единого случая срыва экспериментов, ни один человек не пострадал.

Выйдя из кабинета Земцова, мы с Лицкявичусом молча направились к лифтам. Там он остановился и огляделся, словно ища что-то глазами.

– Что случилось? – спросила я.

– У них тут везде камеры наблюдения, – ответил глава ОМР. – Думаю, нам не удастся заполучить разрешение на их просмотр.

– Почему?

– Разговор с Земцовым мало что прояснил: он был так же расплывчат в своих пояснениях, как адвокат защиты. Все, о чем он нам рассказывал, можно прочесть в научно-популярных журналах.

– Не станет же он выдавать научные тайны! – пожала я плечами. – Неужели вы считаете, что институт может быть замешан в проведении незаконных экспериментов? И кого вы надеялись бы обнаружить на пленках с телекамер – наших бомжей?

– Не знаю, не знаю, – пробормотал Лицкявичус. – Им очень нужны результаты. Помните правительственный грант? Просто так таких денег не выделяют, должно быть обоснованное подтверждение того, что у института действительно есть шанс доказать свое право на получение больших денег для исследований. Кроме того, Земцов говорил о частных спонсорах… Хорошо бы узнать, кто среди них числится.

– Что ж, дайте задание Карпухину: он и не такое выяснял! Но не забывайте о списке других учреждений, также занимающихся проблемой старения: не стоит списывать их со счетов.

Выходя из стеклянных дверей на фотоэлементах, я в последний раз оглянулась на здание Института физиологии и геронтологии. Теперь по какой-то непонятной причине веселенькое аккуратное здание, утопающее в зелени, производило зловещее впечатление. Попытавшись отбросить неприятные мысли, я открыла дверцу машины Лицкявичуса и забралась внутрь.

Я люблю ночные дежурства. Всегда любила. Никто меня не понимает: кому, казалось бы, охота проводить на работе время в одиночестве, когда всюду погашен свет, коридоры вымирают и каждый посторонний шорох вызывает нервную дрожь? Однако я люблю оставаться одна. Крайне редко имея возможность позволить себе эту роскошь, я ценю каждую минуту уединения. Сплю, между прочим, редко: в основном читаю, доделываю дела, накопившиеся за день, или просто размышляю.

Закончив с бумагами, я встала, потянулась, расслабляя напряженные мышцы, и взглянула на часы. Они показывали половину двенадцатого: самое время включить телик и посмотреть какой-нибудь старый фильм.

У нас, в отделении анестезиологии и реанимации, очень маленькая комната отдыха. Ее вообще не было, пока не появился новый Главный и не сказал: «Непорядок! Эти люди (то есть мы, анестезиологи и реаниматологи) тоже должны иметь место, где можно отдохнуть после тяжелого трудового дня». Так как пациенты не бродят по нашим коридорам, бывшее начальство считало иначе: зачем выделять помещение, если никому, кроме врачей, им все равно пользоваться не придется? К счастью, времена изменились, и теперь я могу не торчать в ординаторской, где столы понатыканы так плотно, что яблоку негде упасть, а вытянуться на маленьком диванчике в комнатушке с телевизором. На мгновение мне взгрустнулось: когда я вспомнила о Шилове, таком чистеньком после душа, хорошо пахнущем, лежащем сейчас на новом шелковом постельном белье, купленном мной за невероятную цену в «Максидоме». Как хорошо было бы сейчас уткнуться ему в плечо, почувствовать на своем теле его сильные, мягкие руки… Ладно, это будет завтра, а сегодня посмотрю кино.

Перед тем как идти в комнату отдыха, я решила заглянуть в реанимационную палату. Со мной дежурила Светлана Крюкова, медсестра, а меня лично волновало состояние пациентки, которой сегодня делали операцию в гастроэнтерологии. Женщину сорока восьми лет доставили к нам по «Скорой». Вообще-то она являлась онкологической больной, но по городу дежурила именно наша больница. У пациентки внезапно случилось прободение опухоли желудочно-кишечного тракта. Судя по истории болезни, мы мало что могли сделать: рак четвертой степени с метастазами в печень. Тем не менее Дима Сонаишвили, хирург, прекрасно справился с купированием опухоли. Есть ли у этой женщины хотя бы небольшой шанс? Судя по анализам, вряд ли: гемоглобин зашкаливает за предельно низкие значения, да и вес всего сорок кило – значит, химиотерапию делать нельзя. Охлопкова созванивалась с онкологическим центром, где больная несколько раз проходила лечение, пыталась договориться о ее переводе туда, так как в нашем отделении помочь ей невозможно. После этого разговора заведующая анестезиологией была зла, как фурия, из чего я сделала вывод, что беседа успеха не имела – разумеется, больных на грани жизни и смерти не желают принимать даже в «раковом корпусе»!

Толкнув дверь в реанимацию, я услышала какой-то шум. Это не был мерный гул работающих аппаратов искусственного дыхания или других приборов. Войдя, я сразу поняла, в чем дело, и глаза мои полезли из орбит: к стенке боязливо жались Руслан и Ляна, два наших стажера. Мне показалось, что за секунду до этого парень что-то быстро сунул в сумку, валявшуюся у его ног. Они стояли рядом с койкой раковой больной.

– К-какого черта вы здесь делаете?! – прошипела я, оглядываясь в поисках Светланы и не видя ее. – Где дежурная сестра?!

– Мы… а она… – залепетала Ляна, но Руслан быстро перехватил инициативу:

– Она пошла перекусить, а нас попросила… присмотреть тут.

– Вас? Присмотреть?!

Ну, Светка, ты у меня дождешься! Уже не впервые я ловила ее на манкировании своими обязанностями, но ни разу еще сестра не позволяла себе такого беспредела – оставить зеленых стажеров в реанимации «присмотреть» за пациентами, которым в любую минуту может понадобиться экстренная помощь!

– Агния Кирилловна, вы Свету не ругайте, пожалуйста, – взмолилась Ляна. – Мы же никакой практики не видим, занимаемся только тем, чем нянечки должны заниматься, мы же будущие врачи, должны все видеть своими глазами…

– Нет, милые мои, – перебила я девушку, – ваше дело на втором курсе – биксы таскать и делать все, что скажут. Посещать палаты, а уж тем более эту палату, вам разрешается только в присутствии квалифицированного медперсонала!

Ляна явно испугалась: ее огромные глаза расширились, и все же мне показалось, что я прочла в них что-то еще, никак не вязавшееся с обстановкой – возбуждение, что ли? Лицо Руслана оставалось спокойно-напряженным.

– Марш отсюда! – рявкнула я, распахнув дверь. – И чтобы больше я вас за пятьсот метров отсюда не видела. А завтра, уж будьте уверены, ваш руководитель практики обо всем узнает. Кстати, что это у тебя в сумке, Руслан?

– А вот это не ваше дело, Агния Кирилловна, – глядя мне прямо в глаза, произнес молодой человек. В его словах, сказанных мягким тоном, сквозила неприкрытая угроза, а темные глаза горели. Меня посетила мысль о том, что парень находится под действием каких-то препаратов. Неужели балуется наркотиками?

Ляна, судя по всему, была настроена не так воинственно: она тихонько проскользнула мимо меня в коридор. Руслан последовал за ней, напоследок кинув на меня оценивающий взгляд: на мгновение мне даже почудилось, что он собирается наброситься, хоть это и казалось полным абсурдом.

Оставшись в палате одна, я проверила показания всех приборов. Что ж, по крайней мере, похоже, стажеры ни к чему здесь не прикасались – и то хорошо! Теперь нужно отыскать эту халду Свету и вставить ей фитилей за «хорошую» работу. У меня даже появилась идея, куда она могла отправиться: наверняка сегодня дежурит кто-то из ординаторов в соседнем отделении, а наша Светлана – большая любительница мужчин. Скорее всего, она сочла возможным пойти развеяться, раз уж есть на кого свалить свои обязанности! С другой стороны, как вообще могло получиться, что ребята оказались здесь в такой час? Я-то полагала, что они давно ушли домой!

Мне вспомнились слова старшей сестры о нездоровой тяге практикантов к смерти. Луткина еще тогда сказала, что Руслан становится похож на волка, когда на него никто не смотрит. Тогда я посмеялась над ее впечатлительностью, но сегодня, когда его неподвижный взгляд был направлен прямо на меня, ощутила приступ паники. Что Ляна и Руслан забыли в реанимационной палате? Они стояли над практически безнадежной пациенткой, словно… словно ангелы смерти! Это сравнение пришло мне на ум совершенно спонтанно, но чем дольше я думала, тем более зловещей начинала казаться вся эта сюрреалистическая ситуация. Болтовня об отсутствии практики – полная ерунда, и этим никак нельзя оправдать присутствие ребят в палате, полной приборов, о которых они не имеют ни малейшего представления. И что все-таки Руслан засунул в свой рюкзак?

Я сняла трубку и позвонила в приемное отделение с просьбой отправить кого-нибудь пробежаться по больнице и отыскать пропавшую реанимационную медсестру, после чего села на место Светланы: ни в коем случае нельзя оставлять эту палату без присмотра.

На следующий день я, как и обещала, уже из дома позвонила Туполеву и доложила о происшествии с его стажерами. Руководитель практики выразил возмущение и сказал, что обязательно разберется с ребятами, заверив меня, что такое больше никогда не повторится.

Прежде чем покинуть больницу утром, я намеренно дождалась прихода Охлопковой. У нас с ней состоялся короткий разговор о Светлане. Кстати, сестра из приемного отделения отыскала девушку в кардиологии, где она и один из ординаторов устроили себе ложе любви не где-нибудь, а в кабинете заведующего! Узнав обо всем, Охлопкова вызвала медсестру на ковер, а я ретировалась: не люблю присутствовать при разборках начальства с подчиненными. Ночью я уже высказала Светлане все, что о ней думаю, поэтому оказаться при втором дубле желания не испытывала.

В общем, сочтя свой долг выполненным, я решила соснуть часика три, а после заняться своими делами. Нужно, наконец, купить проклятое свадебное платье, иначе мне придется идти в загс в старых шмотках, а это выглядело бы уж совсем неподобающе!

Разложив постель, я уже собиралась растянуться на мягкой простынке и дать отдых уставшим конечностям, как вдруг затрезвонил телефон. Мама и Дэн еще спали, поэтому я тут же сорвала трубку, чтобы громкий и настойчивый звонок не разбудил их.

– Карпухин, – услышала я знакомый голос: майор всегда говорил свою фамилию, когда звонил на домашний телефон: видимо, сказывалась многолетняя привычка разговоров с малознакомыми людьми по работе, когда непременно следовало сначала представляться. – Звонил вам на сотовый, но вы трубку не берете.

Действительно, я оставила мобильник в сумке в коридоре. Звонит он тихо, поэтому я не могла услышать его из комнаты.

– Что-то случилось? – встревоженно спросила я: Карпухин не стал бы беспокоить меня так рано без веской причины.

– Я решил, что вам следует знать: дело о смерти Людмилы Агеевой официально переведено в разряд уголовных. Вашу подругу действительно убили. Наш судмедэксперт обнаружил следы барбитуратов в ее крови. Ей помогли умереть.

Я почему-то не сомневалась, что так оно и случится. После того, как майор получил разрешение на эксгумацию тела Люды, я считала подтверждение своих догадок о ее насильственной смерти лишь делом времени.

– Есть и плохие новости, – добавил Карпухин. – Теперь официальным подозреваемым автоматически становится Денис Агеев.

– Глупости, Артем Иванович! – возмутилась я. – Зачем мальчику убивать собственную мать?!

– Не забывайте про отпечатки пальцев, которые он повсюду оставил в гараже и в машине. Но не это главное.

Майор сделал паузу – то ли потому, что не знал, как бы поаккуратнее сообщить мне новость, то ли, наоборот, пытаясь придать последующим словам большую значимость.

– Ну не заставляйте меня тянуть из вас слова клещами! – взмолилась я.

– Я просмотрел записи с камеры наблюдения в Институте физиологии и геронтологии. Вернее, не в самом институте, а на парковке. Просто повезло: обычно они хранят записи в течение нескольких дней, а потом стирают. К нашему счастью, в последнее время со стоянки угнали аж три авто. Как положено, вызывали милицию и ГИБДД, но злоумышленников, разумеется, не нашли. Тем не менее руководство решило, что отныне видео станут хранить несколько недель – так, на всякий случай.

– И что там на этой записи?

– А на записи, Агния Кирилловна, ваша подруга Людмила Агеева, выходящая из своей машины и направляющаяся к институту.

– Очень интересно!

– Даже не представляете насколько, – отозвался майор. – Запись сделана за сутки до убийства. Вы, случайно, не в курсе, что могло понадобиться Людмиле в этом учреждении?

Я терялась в догадках.

– Ну ладно, – тяжело вздохнул Карпухин. – Будем выяснять. Да, совсем забыл: получен ордер на обыск в квартире вашей подруги.

– Вы не оставляете мысли о том, что Денис может быть причастен к ее смерти, да? – упавшим голосом спросила я.

– Пусть я ошибаюсь, но проверить все равно придется.

– Но что вы надеетесь там обнаружить?

– Все, что может нам помочь в расследовании убийства, – неопределенно ответил майор.

Повесив трубку, я опустилась на диван. То, что Люда, оказывается, посещала институт Земцова, никак не укладывалось у меня в голове. Она же хотела поговорить со мной о чем-то – о чем? О Денисе, да, но в связи с чем? Неужели Люда могла подозревать собственного сына… Нет, исключено! Я знаю Дениску с молодых ногтей – не мог он никого убить, тем более мать, которую обожал! Здесь что-то другое, но что?

Размышления мои прервал звук поворачивающегося в замке ключа.

– Эй, кто дома? – раздался голос Дэна из прихожей.

Собака, естественно, уже крутилась там, и я услышала веселый хохот и знакомый девичий голос:

– Ой, Куська, ты, зараза такая, всю юбку мне измазала своими слюнями!

Выйдя в коридор, я увидела, что Вика, присев на корточки, старательно чешет шею собаки. Зверюга, блаженно зажмурившись и приподняв одну лапу, только скосила на меня глаз и снова сосредоточилась на той, что доставляла ей ни с чем не сравнимое удовольствие. Как обычно, девушка облачилась в занимательный костюмчик, состоявший из полосатых колготок, темно-синих балеток с большими цветами на носках, короткой юбки-баллона желто-зеленого цвета и синего короткого пиджачка. Волосы ее, с торчащими перьями синих и зеленых прядей, походили на гнездо аиста.

– Агния! – радостно воскликнула она, поднимаясь на ноги. – Вы дома? Это хорошо. Я как раз собиралась с вами поговорить.

Голос Вики опустился практически до шепота, словно девушка внезапно возомнила себя заговорщиком.

– Что случилось? – спросила я, не ожидая услышать ничего хорошего: в последнее время меня просто преследуют плохие новости!

– Пошли, покажу, – сказала Вика и поманила меня за собой в комнату сына. Я поймала себя на мысли, что она уже давно ведет себя, как член семьи. Мне это, честно говоря, даже нравилось: кажется, девушка хорошо влияет на Дэна. В какой-то момент он здорово от нас отдалился, связавшись со своей богемной тусовкой: редко бывал дома, где-то шлялся до половины третьего ночи – слава богу, хоть трезвый приходил! Однако с тех пор, как они подружились с Викой, сынуля стал чаще бывать дома – с ней. Интересно, что ребята при этом могли как бы вообще не общаться. Вика, как правило, сидела за компьютером, возясь в Интернете, а Дэн занимался своими делами – домашним заданием, набросками или чем-то еще. Похоже, им вдвоем у нас очень комфортно. Мама поначалу ворчала, что «эта девчонка у нас днюет и ночует», но вскорости и она сменила гнев на милость, смирившись с тем, что в доме отныне двое детей.

Усевшись за компьютер Дэна, Вика запустила его и откинулась на спинку кресла в ожидании загрузки. В последнее время машина сынули благодаря девушке претерпела огромные изменения. Вика усовершенствовала компьютер, установила на нем кучу новых программ, с помощью которых Дэн теперь мог работать со своими картинами. Кроме того, скорость увеличилась в несколько раз. Меня слегка раздражал тот факт, что системный блок постоянно находился без боковой панели, собирая пыль, но дети утверждали, что нет смысла закрывать его, потому что Вика постоянно что-то «наращивает» и «апгрейтивает».

Руки девушки быстро забегали по клавишам. На экране высветилось черное окно, на фоне которого стали постепенно всплывать странные картинки, походившие на экземпляры Кунсткамеры: забальзамированные кисти рук, органы в банках…

– Это что еще за гадость? – поморщившись, поинтересовалась я.

– Это сайт такой, «Парацельс. com» называется, – пояснила Вика. – Понимаете, Агния, я все пыталась понять, что же за буква такая была на запястье Полетаева. Судя по тому, что удалось раскопать на него нашему майору, в тюрьме он не сидел, да и никто не помнит, чтобы у него имелись татушки. Несколько раз прогоняла эту «Р» через базу, но никаких особых результатов не получила. Пришлось сходить к вашему Шилову…

– Ты обращалась к Олегу? – удивилась я: он ни словом не обмолвился!

– Ну да, – кивнула девушка. – Я попросила его изобразить ту букву как можно точнее. Когда Олег Валентинович это сделал, мне показалось, что буква скорее похожа на латинскую, да и шрифт готический – странно для русского алфавита, верно? Тогда я сфоткала эту буковку, потом при помощи одной графической программульки, установленной специально для Дэна, пропустила ее через И-нет. Сначала снова ни одного подходящего результата – в основном онлайн-игры всякие, тексты и так далее. Зато потом, совершенно случайно, запустив автоматический поиск и «фильтр» для «мусора», я обнаружила вот этот интересный сайт. Обратите внимание на то, как написана первая буква слова «Парацельс».

Я внимательно вгляделась в название сайта. Действительно, слово, написанное по-латыни – Paracelsus, – было исполнено готическим шрифтом, а первая буква выглядела именно так, как описывал Шилов.

– И что же это за сайт?

– Даже и не знаю, что вам ответить, – покачала головой Вика. – Одно могу сказать точно – создал его человек явно больной или по меньшей мере с очень странными представлениями о жизни и окружающем мире. Вот, сами поглядите, – и девушка кликнула мышкой.

Перед нашими с Дэном глазами поплыли отвратительные картинки и фотографии.

– Господи, это… мерзость какая! – пробормотал Дэн и отвел глаза: мой чувствительный сын никогда не мог смотреть на такие вещи. На экране между тем мелькали останки препарированных животных, снятые во всех анатомических подробностях. По-настоящему омерзительным оказался антураж – повсюду свечи, черные драпировки. В пустые глазницы крыс кто-то вставил зубочистки с нанизанными на них оливками, изо рта мертвого, распотрошенного кролика торчала длинная сигара.

– Кому это все могло понадобиться? – спросила я, ни к кому особо не обращаясь.

– Вот уж не знаю! – фыркнула Вика. – Но тут помимо фотографий еще много интересного. Это ведь не просто сайт с гадкими картинками. Как утверждают создатели, он сделан членами некоего Ордена Парацельса. У него, как положено всякому ордену, существует устав и даже членство – виртуальное, разумеется, потому что ребята не настолько глупы, чтобы оставлять свои данные. Чтобы стать членом Ордена Парацельса, необходимо пройти так называемые шесть ступеней посвящения. У каждой из них есть название, но, насколько я поняла, чтобы узнать подробности, необходимо подать заявку на вступление в орден.

– И какова же цель этого… общества?

– А вот, – сказала Вика, – переводя мышку, – здесь все написано. «Поиск Пяти Сущностей, установленных Великим Магистром Парацельсом», «развитие и распространение Учения Парацельса»… в общем, все в таком духе. Белиберда полная, да?

– Согласна на все сто процентов, – ответила я. – Но почему ты вообще решила, что это представляет интерес для нашего дела?

– Ах да, забыла совсем! – Вика постучала себя по лбу мышкой, которую ни на секунду не выпускала из рук, словно та являлась продолжением руки девушки. – Вот, смотрите!

На экране возникли новые картинки. Сначала мне показалось, что они ничем не отличаются от предыдущих – все те же склянки с частями человеческих органов и забальзамированными крысами и мышами. Потом я увидела руку. Человеческую руку, стоящую на постаменте. Ладонь была раскрыта наподобие сделанных из гипса или пластмассы подставок для колец – сперва я даже решила, что передо мной одна из таких и есть. Потом я поняла, что ошиблась: рука самая настоящая, но над ее положением явно поработали. На запястье виднелось что-то черное или синее – не то грязь, не то…

– Погодите, увеличу, – сказала Вика и снова подвигала мышку.

Рука принялась раздуваться в размерах, и теперь стало совершенно очевидно: то, что я наблюдала, являлось частью какого-то рисунка, точнее, татуировки. Конечно, утверждать я бы не взялась, но она очень напоминала готическую букву латинского алфавита «Р». И еще цифра «6»!

– Это то, что я думаю? – спросила я.

– Не знаю, что вам и сказать, – ответила она, пожимая плечами. – Судя по всему, рука принадлежит покойному Полетаеву.

– Ты хочешь сказать, что кто-то выкрал его труп из морга, чтобы выставить в Интернете, словно музейный экспонат? – уточнила я. При этой мысли у меня по коже побежали мурашки.

– А можно как-то отследить домен сайта? – задал дельный вопрос сынуля.

– Что отследить? – не поняла я.

– Адрес сайта, его создателя, – пояснила Вика. – Вообще-то да, но я одна этого сделать не смогу. Понадобится помощь, только Карпухину и Андрею Эдуардовичу это бы не понравилось.

– Почему же? – удивилась я.

– Да потому, что мой помощник в таких делах имеет очень длинную и красочную уголовную историю.

– Хакер, что ли? – восхитился Дэн. – Настоящий?

– Более чем, – усмехнулась Вика. – Лучше его я никого не знаю.

– Действуй! – велела я твердо.

– А как же Ан… – начала было девушка.

Но я оборвала ее на полуслове:

– С Андреем Эдуардовичем и Артемом Ивановичем, если понадобится, я сама разберусь. Вали все на меня.

– Лады! – Вика радостно хлопнула мышкой по столу. – Понадобится время, скажем, пара дней, но мой сэнсэй найдет автора сайта, можете не сомневаться!

Помимо дурацкого сайта «Парацельс. com» меня занимала только одна вещь – неожиданная информация майора Карпухина о том, что моя подруга Люда побывала в Институте физиологии и геронтологии. Если так, то к кому она могла приходить за день до смерти? Связан ли визит с убийством? Если нет, то совпадение, прямо скажем, из разряда «очевидное – невероятное»! И не странно ли, что наше с ОМР расследование также привело к заведению, которое возглавляет профессор Земцов? Похоже, настало время поболтать с коллегой Люды – вдруг она в курсе дел Мамочки с институтом?

Мне вспомнилось лицо пожилого гения, в котором не угадывалось ничего зловещего. Напротив, Земцов производил самое что ни на есть благоприятное впечатление. Неужели он все-таки имеет отношение к тому, чем мы сейчас занимаемся?

Все валилось у меня из рук в тот день, я страшно боялась напортачить с наркозом, поэтому по десять раз перепроверяла дозу, что существенно замедляло мою работу. Одна из операций проходила в ортопедии: работал Шилов, ассистировал Павел, и я не могла не заметить, что они то и дело удивленно переглядываются. Конечно, оба, должно быть, недоумевали, чего это я, обычно энергичная, сегодня двигаюсь и разговариваю, как сонная муха.

После операции Олег подошел, когда я умывалась в предбаннике, и мягко спросил:

– Ты в порядке? Надеюсь, дело не в свадьбе?

– В свадьбе? – переспросила я.

Его предположение оказалось настолько далеким от того, что действительно занимало мои мысли, что я вообще не сразу сообразила, что Шилов имел в виду.

– Я в смысле того, не передумала ли ты, – пояснил он, внимательно глядя мне в глаза. – Знаешь, в последнее время мы разговариваем меньше, чем когда впервые встретились, – это странно, тебе не кажется?

– Значит, ты передумал жениться?

Я постаралась, чтобы мой тон звучал бодро, но у меня, похоже, не слишком здорово получилось.

– Ты же знаешь, что нет, – покачал головой Олег. – Если у тебя проблемы, мне хотелось бы знать. Ты ничего не рассказываешь – что я должен думать?

Я и в самом деле старалась не «грузить» Олега своими проблемами: все, связанное с ОМР, касалось только меня. Не знаю почему, но именно с Шиловым мне было труднее всего разговаривать о расследованиях.

– Все в порядке, – сказала я, на минутку прислонившись лбом к его теплому плечу. – Просто… Знаешь, мы обязательно поговорим об этом, когда мне действительно будет что сказать.

– Ты все можешь мне рассказывать, – сказал Олег. – Просто хочу, чтобы ты знала, ладно?

Во время пробежки между операционной и своим отделением меня поймала старшая медсестра.

– Слушайте, Агния Кирилловна, наши практиканты совсем от рук отбились! – сердито сообщила она.

– То есть?

– То приходят, то не приходят… Не знаю, что и думать!

– А кто не пришел? – поинтересовалась я.

– Ляна не соизволила, даже не позвонила, представляете? Денис ваш на три часа опоздал. Это что, нормально? Я же, сами понимаете, в няньки не нанималась, мне настоящая работа нужна, а так пусть другую дурочку ищут: мне уже не по возрасту за ребятней бегать!

– Вы совершенно правы, – согласилась я. – Позвоню, разберусь.

– Да уж, разберитесь, Агния Кирилловна, а то ерунда какая-то: сколько здесь работаю, многие стажеры через мои руки прошли, но с таким пофигизмом, простите за это слово, сталкиваюсь впервые!

Я тоже терялась в догадках. Последнюю нашу встречу с Ляной приятной не назовешь, но это ведь не повод, чтобы игнорировать практику. Да, возможно, я проявила излишнюю резкость, отчитывая ребят за несанкционированное пребывание в реанимационной палате, но все же бойкот показался мне странным. Может, руководитель практики перегнул палку? Я звонила ему в расстроенных чувствах, вероятно, сгустила краски, и он мог решить, что происшествие гораздо серьезнее, чем на самом деле…

В любом случае разбираться предстояло мне, поэтому, едва добравшись до ординаторской, я тут же села на телефон и принялась звонить Ляне. Из личного дела, которое я успела просмотреть еще до того, как все ребята пришли в нашу больницу, я знала, что девушка обитает на съемной квартире. Ее родители, живущие на Дальнем Востоке, оплачивают все расходы, поэтому Ляна находится в гораздо более привилегированном положении, нежели большинство иногородних студентов меда. Ни по домашнему, ни по мобильному никто не отвечал. Ну и как это понимать?

Зато набрав номер Туполева, я почти сразу же услышала его голос. Выслушав мою встревоженную тираду в отношении исчезновения Ляны, он, кажется, здорово удивился.

– Очень странно, – проговорил руководитель практики ребят. – После вашего звонка мы поговорили, как мне показалось, довольно продуктивно. Ляна и Руслан клялись и божились, что больше ничем не вызовут вашего недовольства или нареканий кого-либо из персонала, и я им поверил – ребята выглядели вполне искренними. Не представляю, что могло произойти! Сегодня… Ах нет, сегодня у меня не получится. Давайте сделаем так: я буду звонить Ляне каждую свободную минуту, а вы попробуйте отыскать Руслана: может, он знает, где она? Если ничего не выяснится до завтра, начнем бить тревогу, идет?

Я согласилась. Возможно, зря волнуюсь: в возрасте Ляны у девушки может обнаружиться сотня причин для того, чтобы проигнорировать день или два практики и найти гораздо лучшее применение этому времени. За окном стоит жара, светит солнце, а в холодных и мрачных стенах больницы ее ждут лишь бесконечные утки, биксы, уборка и беготня по поручениям сестер. Что ж, Туполев прав: подождем до завтра, а там поглядим.

До следующей операции оставалось всего полчаса, но я, как ни старалась, не смогла отыскать ни Руслана, ни Дениса, хотя все сестры в один голос утверждали, что в отделении они появлялись. Ну хорошо, хоть эти на месте: больше у меня дел нет, как бегать по больнице в поисках практикантов, будто наседка, растерявшая цыплят!

После работы я решительно сняла трубку в ординаторской и позвонила Нелли Немцовой. Она ответила сразу же и с готовностью согласилась встретиться у нее в клинике. Я добралась туда за двадцать минут. Надо сказать, Люде повезло: ее рабочее место смотрелось очень внушительно как снаружи, так и внутри. Повсюду ковры, современная техника, улыбчивый персонал – прямо заграница какая-то! Нелли встретила меня у проходной и провела в свой кабинет.

– Честно говоря, – сказала она, усаживаясь в кресло напротив, – не думала, что вы позвоните!

– Почему же? – с удивлением спросила я.

– Да вы ведь и сами знаете, как это бывает: малознакомые люди встречаются по неприятному поводу, обещают созвониться, а потом просто не находится для этого причины… Но я все же надеялась. Видите ли, я все никак не могу понять, как Людочка могла умереть в таком возрасте, ведь она ни на что не жаловалась. Нет, она, конечно, в любом случае не стала бы распространяться о состоянии своего здоровья, но ведь мы с ней бок о бок работали, и я непременно заметила бы, если бы…

Женщина замолчала, и я увидела, что в небольших карих глазах блеснули едва сдерживаемые слезы. Не сдержавшись, я положила руку на ее ладонь и сказала:

– Я понимаю, вы только не волнуйтесь, пожалуйста, ладно?

– Так о чем же вы хотели поговорить? – спросила Нелли, глубоко вздохнув и сморгнув слезы.

– Известно ли вам, что могло бы связывать Люду и учреждение под названием Институт физиологии и геронтологии?

Признаться, я никак не рассчитывала на утвердительный ответ, а потому была изумлена, когда Нелли сказала:

– Конечно, известно: она выполняла для них заказ.

– Какой еще заказ? – не поняла я.

– Как бы вам сказать… неофициальный. Знаете, институт – частная лавочка, так сказать, к тому же недавно основан, а потому заманить туда людей с именем не так-то просто, они предпочитают работать в местах с хорошей и долгой репутацией. В общем, кроме самого Земцова да еще, пожалуй, пары-тройки известных специалистов, там работает молодежь, которой далеко до имени с большой буквы «И». Вот по этой причине Земцов любит привлекать людей со стороны, имеющих вес в своей области, как, например, Люда. Он очень хорошо платит, поэтому мало кто отказывается.

– И над чем же работала Людмила? – заинтересованно спросила я.

– Над проблемами лечения катаракты. Специалисты института, похоже, создали довольно эффективный препарат, и ей предложили протестировать его и составить экспертное заключение. Люде это показалось интересным, да и деньги лишние не мешали, ведь она как раз с мужем рассталась… В общем, около года работала с Земцовым.

– И как, успешно?

– Сначала – вполне. Даже говорила, что, похоже, наконец-то найдено по-настоящему эффективное средство, позволяющее излечивать катаракту безоперационным путем. Я не углублялась в подробности. Но потом, кажется, энтузиазма у Люды поубавилось. Что-то там пошло не так. Первоначальные результаты, которые выглядели обнадеживающими, впоследствии не подтвердились. Я знаю, что Люда сдала отчет в институт. Боялась, правда, что денег не получит или получит меньше, чем договаривались, но была приятно удивлена, когда Земцов расплатился сполна. На этом, насколько мне известно, их сотрудничество закончилось.

Раз уж я все равно потратила время на разговор с Нелли Немцовой, то решила по пути домой заскочить к Ляне. Исчезновение девушки встревожило меня гораздо больше, чем я сама могла себе признаться. Вдруг она боится приходить в больницу из-за того, как я с ней разговаривала? Обычно я не столь сурова с молодежью! К телефону не подходит, но дверь-то ей открыть придется.

Однако я просчиталась: несмотря на то, что не менее пяти минут жала на звонок, Ляна так и не открыла. Значит, дома ее нет. Мое беспокойство усиливалось. Потоптавшись на площадке, я услышала, как открывается дверь напротив. Женщина с мусорным ведром в руках, закутанная в теплый байковый халат, несмотря на духоту на улице, посмотрела на меня с подозрением.

– Простите, – обратилась к ней я, – вы не знаете, куда могла уйти Ляна?

– А с кем я разговариваю? – недоверчиво поинтересовалась женщина, и это правильно: в наше тяжелое время бдительность отнюдь не является пороком.

Я объяснила, и тогда соседка смягчилась.

– Знаете, я ведь Ляну со вчерашнего вечера не видела, – пояснила она. – Обычно туда-сюда бегает, а тут – тишина! Шумная эта квартира, очень шумная. Хозяйке-то, конечно, наплевать, что молодежь беспокоит соседей, но я собираюсь с ней все же на эту тему поговорить: нельзя же так, в самом деле!

– А что, Ляна вас сильно беспокоит? – удивилась я. – Она же вроде бы одна живет?

– Одна-то одна, – закивала женщина в халате, – но у нее тут не квартира, а просто двор проходной какой-то – парни, девчонки… В основном, конечно, парни – и куда только ее родители смотрят? Сбагрили девицу в Питер и руки умыли, так получается? Я вот вам что скажу: глаз да глаз за такими нужен, уж я-то знаю! Девка красивая, развязная, с такими вот беды-то и случаются чаще всего. Так что ищите ее, а то, не ровен час…

Качая головой, соседка двинулась в сторону мусоропровода.

Расстроенная своими собственными мыслями, которые стали еще мрачнее после короткой беседы, я двинулась в противоположном направлении, к лифтам.

Больше всего на свете Карпухин не любил, когда ему указывают, что делать. Особенно когда на это отваживаются те, кто без всякой причины считает себя лучше и выше других. К последним он относил и Виктора Агеева, бывшего мужа Людмилы. Один бог знает, как он прознал о том, что майор получил ордер на обыск в квартире покойной! Хотя, с другой стороны, успешный адвокат Агеев вполне мог предполагать, что эксгумация тела может привести к некоторым неприятным последствиям. Ни Агнии Смольской, ни Андрею Лицкявичусу не стоило знать о том, какие препятствия пришлось преодолеть Карпухину, чтобы вновь открыть «дело о самоубийстве»! Из этого следовало только одно: майор не отступится от своей версии, даже если весь следственно-процессуальный мир обрушится ему на голову – упрямства ему всегда было не занимать, и этот Агеев еще не знает, на кого нарвался.

Когда следственная бригада во главе с Карпухиным прибыла в квартиру, адвокат уже был там, как и Денис. Майору немедленно бросилось в глаза то, о чем упоминала Агния: отец и сын явно не ладили. Они сидели в одной комнате, но, казалось, находились в параллельных мирах. Глаза молодого человека были опущены, словно он внимательно разглядывал рисунок ковра на полу. Известие об обыске, похоже, не сильно его взволновало. Виктор явно тревожился гораздо больше, но Карпухин склонялся к мнению, что он, в силу своего возраста и опыта, лучше молодого человека понимает, чем это может обернуться.

Майор привык анализировать людей. Он делал это неосознанно. Едва входя в помещение и окидывая взглядом собравшихся, Карпухин немедленно решал для себя, с кем получился бы наиболее плодотворный разговор. Кто готов сотрудничать, а кто предпочел бы что-то скрыть; кто боится встречаться с ним взглядом, а кто, наоборот, желает обратить на себя внимание. Другими словами, кто является потенциальным подозреваемым, кто свидетелем, а кто настоящим преступником – даже если дело происходит в метро в час пик, когда подобные мысли вообще не должны появляться в голове.

Карпухин прихватил самых лучших ребят, знающих толк в поисковом деле. Обыск – это не то, что показывают в дешевом кино, когда, выдвинув пару ящиков и практически немедленно обнаружив желаемое, следователи радостно закрывают дело. Нет, его парни нашли бы и иголку в стоге сена: по сантиметру, нет, по миллиметру они обшаривали пространство квартиры, двигаясь от центра к периферии, замечая каждую мелочь. В какой-то момент, взглянув на Дениса, Карпухин отметил злорадный огонек в глазах парня, когда он украдкой бросил взгляд на отца. Кстати, с Агеевым надо быть поосторожнее, отметил для себя майор, – не потому, что его следует бояться любому, кто дорожит карьерой в правоохранительных органах, а потому, что выглядел законник так, словно его вот-вот хватит апоплексический удар. Красное лицо, бешено вращающиеся глаза, плотно сжатые губы свидетельствовали: этот человек едва сдерживается, чтобы не наброситься на сотрудников Карпухина. Неужели Денис получает удовольствие, наблюдая, как бесится отец? Что это – ненависть, непонимание реальных обстоятельств дела, наплевательство в отношении собственной судьбы?

Парень выглядел плохо. Нет, в целом майор вынужден был признать, что перед ним весьма приятный на вид представитель молодого поколения – высокий, еще по-юношески стройный, но уже обещающий стать очень крепким, светловолосый и сероглазый, Денис Агеев наверняка представлял собой ожившую мечту каждой второй девушки на планете. Однако майор подметил зеленоватый цвет лица и круги под глазами, небрежность в одежде и скорбные складки в уголках рта. Переживает из-за матери? Что ж, вполне понятно. Или здесь что-то еще? Карпухина не оставляла мысль о том, что предчувствия его обычно не обманывают. Было в этом парне нечто такое, чего он пока не мог разгадать, и это задевало майора, раздражало, заставляло терять контроль над ситуацией. Денис Агеев словно находился вне пространства и времени, нисколько не беспокоясь о происходящем. Как будто ждал чего-то. Чего, черт возьми, он мог ждать, когда куча народу роется в его вещах, бесцеремонно разбрасывая предметы по всей квартире в поисках того, что могло бы уличить его… хоть в чем-нибудь?!

Тщетно борясь с желанием закурить, майор крутил сигарету между пальцев, время от времени бросая взгляд в сторону своих сотрудников. Время тянулось невыносимо медленно. За те десять-пятнадцать минут, что следственная бригада находилась в доме, Агеев несколько раз отвечал на телефонные звонки по сотовому и однажды звонил сам. Насколько понял Карпухин, он пытался найти того, кто сможет приструнить наглого опера, шурующего в доме его сына, невзирая ни на что, – непростительный грех в глазах такого человека, как Виктор Агеев. Уровень адреналина в крови майора скакнул резко вверх, когда он заметил, что от поисковиков отделился один парень и направился прямиком к нему, бережно держа что-то в руке.

– Что там у тебя, Петя? – поинтересовался Карпухин, подавшись вперед. Краем глаза он заметил, что Виктор и Денис инстинктивно сделали то же самое, пытаясь разглядеть, что обнаружил сотрудник майора.

– Сотовый, – ответил тот, зажав аппаратик двумя пальцами.

– Отлично! – похвалил Карпухин, чувствуя, как адреналин зашкаливает за предельные значения. – Надо проверить на отпечатки. Упакуйте и продолжайте искать.

В душе майор уже знал: он нашел то, что хотел.

Андрей входил в Институт физиологии и геронтологии со смешанным чувством. С одной стороны, он понимал, что опять тыркается вслепую: у них нет оснований связывать расследование ОМР с учреждением профессора Земцова. С другой – неожиданные сведения, полученные от Карпухина и Агнии в отношении Людмилы Агеевой, требовали проверки. Андрей и подумать не мог, что смерть подруги Агнии может таким странным образом переплестись с тем, чем они занимаются. Скорее всего, здесь нет никакой связи, но… Всегда это «но», будь оно неладно! Да еще интуиция, которая неумолимо тянет его вперед, как нос опытного уличного пса, мгновенно улавливающий самые отдаленные и малоразличимые запахи.

В последнее время Андрей ловил себя на мысли, что общество женщины-анестезиолога ему приятно. Иногда она бывала невыносима, задавая бесконечные вопросы, подвергая сомнению каждое его слово и даже оспаривая его авторитет в присутствии других сотрудников. В то же время Андрей видел, что каждое дело, в котором участвует Агния, она принимает близко к сердцу, делает все возможное, чтобы выполнить свою часть работы, невзирая на трудности. Он и представить не мог, что в этой женщине столько храбрости: несколько раз она оказывалась в реальной опасности, и лишь счастливый случай позволял ей выжить. Да уж, Агнию Смольскую никак нельзя назвать легким человеком, она упряма и не любит подчиняться приказам, но в то же время эта женщина – несомненная находка для ОМР, и, хотя Андрею и неприятно это признавать, вице-губернатор не прогадала, поставив на Смольскую. А ведь она буквально силой заставила его принять ее в команду!

Войдя в здание, Андрей взглянул на Никиту. Тот молча следовал за ним, не пытаясь заговорить. С Никитой Андрею всегда комфортно: не нужно занимать парня разговором, не нужно указывать, что делать – сам сориентируется. Иногда он жалел, что Никита не его сын, хотя то, что однажды он спас парню жизнь и не позволил отнять ногу, пожалуй, все же делало его вторым отцом молодого человека. Никита хромал уже гораздо меньше – сказывалась физиотерапия – и трость таскал с собой скорее по привычке, нежели по необходимости. Кроме того, Андрей стал замечать, что молодые женщины обращают на парня больше внимания и сразу ведут себя доброжелательно, заметив, что у него имеется небольшой физический недостаток. Никита, надо сказать, безбожно этим пользуется, хотя на самом деле нога начинает беспокоить его только после очень долгой или слишком быстрой ходьбы.

Охранник на входе поинтересовался целью визита.

– Вы записаны на прием? – спросил он, проверив документы.

– Нет, но профессор Земцов нас непременно примет, – уверенно ответил Андрей.

Никита бросил на него удивленный взгляд: он не знал, что Андрей намеренно не стал уведомлять директора института о визите, чтобы, если паче чаяния заведение замешано в чем-то незаконном, Земцов не успел подготовиться. У Андрея имелась парочка вопросов, на которые он хотел получить спонтанные ответы, а не безупречно отрепетированное выступление, как в прошлый раз.

Вышколенный охранник спорить не стал, справедливо предположив, что не его дело подвергать сомнению слова визитера. Он просто снял трубку и сообщил в приемную профессора о том, что к нему посетители, после чего открыл турникет и позволил прибывшим пройти.

Земцов встретил их сам, выйдя навстречу. Выглядел он удивленным и даже, пожалуй, встревоженным. Сейчас, в отсутствие красотки Поляковой и своего странноватого подручного, профессор показался Андрею очень старым и уставшим человеком. Интересно получается: в заведении, где настолько продуктивно, по его же словам, борются с проблемой старения, не нашлось подходящего способа «омолодить» руководителя?

– Не скрою, ваш приход меня удивил, – сказал Земцов после приветствий. – Я думал, мы обо всем поговорили!

– И мы чрезвычайно благодарны вам за потраченное время, – кивнул Андрей. – Однако вскрылись новые обстоятельства.

– Неужели? И что же это за обстоятельства, смею поинтересоваться?

Земцов явно чувствовал себя неуютно в одиночестве, и Андрей поздравил себя с тем, что поступил правильно, не предупредив о своем приходе заранее.

– Хотелось бы получить доступ к работе Людмилы Агеевой, которую она делала для вашего института.

Профессор наморщил лоб.

– Как вы сказали? Агеева? – переспросил он, потирая лысину. – А… что за работа?

– О катаракте, – напомнил Лицкявичус, внимательно наблюдая за Земцовым в попытке уловить хотя бы тень тревоги на его лице.

– Н-нет, – озадаченно покачал головой профессор, – не припоминаю, извините! Нет, имя-то, конечно, знакомое, но… Нет, Агеева с нами никогда не работала, это совершенно определенно! Я даже не знаю, как она выглядит, однако ее работы читал – мы ведь тоже, знаете ли, занимаемся некоторыми проблемами офтальмологии…

– Взгляните, пожалуйста, на эту фотографию, – перебил Андрей, вытаскивая из борсетки снимок Людмилы. На нем она выглядела лет на пять-шесть моложе, чем к моменту гибели, но ошибиться было невозможно.

– Это она? – полюбопытствовал Земцов, поднеся фото поближе к глазам и сдвигая очки на кончик носа.

Честно говоря, Андрей был разочарован: он рассчитывал заметить на лице профессора замешательство, растерянность, но ничего такого не обнаружил. Напротив, Земцов казался заинтригованным и ожидал объяснений.

– Да, это Людмила Агеева, – ответил Андрей, забирая снимок из рук профессора. – Камеры наблюдения зафиксировали ее на автостоянке у вашего института.

Все это время они стояли в предбаннике, где находился стол секретарши. Так как было время обеда, девушка отсутствовала. Неожиданно дверь отворилась, и на пороге, словно валькирия, возникла Полякова – не хватало, пожалуй, только знаменитых пассажей Вагнера, которые могли бы достойно ознаменовать ее появление. На этот раз женщина показалась Андрею еще более привлекательной, чем раньше: платиновые волосы блестят под лампами дневного света, тонкая светлая кожа прямо-таки сияет – живой пример удачной борьбы со старением. Самым удивительным в Поляковой была ее фигура – высокая, подтянутая, не худая, но без следа лишних килограммов: такое тело могло привести в состояние волнения мужчин гораздо моложе той, кого Агния метко окрестила «королевой науки».

– А-а, вот и Лилечка пришла! – откровенно обрадовался Земцов, прямо-таки кинувшись навстречу заместительнице, словно добрый старый пес при виде хозяйки. – Может, она сможет нам помочь?

– Что-то случилось? – спросила Полякова.

Резкий тон безошибочно свидетельствовал о том, что она отнюдь не рада повторному визиту.

– Эта женщина – врач-офтальмолог, – вмешался в разговор Никита. Навалившись на трость всем телом, парень немедленно привлек внимание «королевы» к ее наличию. Выражение недовольства на красивом лице Поляковой мгновенно сменилось на сочувственное, она даже улыбнулась, пытаясь сгладить негативное впечатление. – У нас есть информация, что она выполняла работу для вашего учреждения – в области лечения катаракты. Ее зовут Людмила Агеева.

Полякова взяла фотографию в руки и несколько секунд напряженно вглядывалась в лицо Людмилы.

– Нет, – покачала она головой с явным сожалением. – Очень жаль, но мы не знакомы. Думаю, в противном случае я бы ее вспомнила: женщина заметная, согласитесь! А почему вы интересуетесь?

– Она погибла, – резко ответил Андрей.

– Какая жалость! – воскликнул Земцов, всплеснув маленькими ручками. – Такая молодая…

– Похоже, ее убили, а накануне гибели она приезжала в ваш институт, – добавил Андрей.

– Убили?! – потрясенно переспросила Полякова.

Никита поддакнул.

– Боже мой, но почему вы считаете, что бедняжка приходила именно к нам? – спросила женщина. – На нашей стоянке оставляют свои автомобили многие люди, в том числе и те, что приезжают в торговый центр – он как раз напротив. Может, она приезжала за покупками?

Андрей с Карпухиным уже и сами пришли к выводу, что такая возможность действительно существует, но в свете всего происходящего кажется маловероятной – оба не верили в случайности и совпадения. Однако делиться своими соображениями с Поляковой и ее боссом они не собирались.

– Вы не возражаете, если мой сотрудник поспрашивает ваших работников? – спросил он вместо этого у Земцова. – Возможно, она приходила к кому-то из них, или кто-то просто видел ее и сможет дать пояснения?

– Господи, разумеется! – с готовностью согласился Земцов. – Лилечка, вы поможете молодому человеку?

– Конечно, Егор Антонович, – кивнула женщина. – Я прослежу.

Она ободряюще улыбнулась Никите, который усиленно продолжал изображать инвалида.

– Вот и отлично, – сказал Андрей. – Спасибо за сотрудничество. – Затем, обращаясь к Никите: – Ну, я тогда поехал, а ты тут сам справляйся, договорились?

Выходя из дверей института, Андрей включил телефон, который вырубил перед тем, как они с Никитой входили. Тут же раздался звонок.

– Ну, Андрей Эдуардович, где вы ходите?! – недовольный голос Вики резко полоснул по барабанным перепонкам. – Я обзвонилась вся!

– Ладно, не бухти, – вздохнул он. – Что случилось?

– А новый труп, – уже более спокойным тоном пояснила девушка. – Позвонил один из наших «добровольных помощников»: больница №…, это на…

– Я знаю, где это, – прервал Андрей. – Прямо сейчас еду, но мне нужно получить ордер на изъятие. Пошли кого-нибудь вперед, а то, не ровен час, опять тело потеряем!

– Да я же пытаюсь вам сказать, Андрей Эдуардович, что я не смогла до вас дозвониться, поэтому вырвала Агнию прямо из магазина для новобрачных! В общем, она уже на пути в больницу, так что вы ее там и найдете. Она пока поговорит с нашим «кротом» и заведующим патологией, проверит, действительно ли подозрения оправданны, выяснит обстоятельства смерти.

– Молодец! – похвалил Андрей.

Эта девочка – настоящая находка для ОМР. Взяв ее инженером-программистом, Андрей ни разу не пожалел об этом. Вика умеет мыслить самостоятельно и принимать решения в отсутствие руководства. – Ты Кадреску вызвала?

– Э-э, тут, понимаете ли, неувязочка получается: я ему уже часа два трезвоню, но никто трубку не берет. Почему, думаете, мне пришлось Агнию от такого дела отрывать?

– «Такого дела»! – фыркнул Лицкявичус. – Подумаешь, не успела салфетки для свадебного приема выбрать…

– Да вы что, Андрей Эдуардович, побойтесь бога! – взвизгнула Вика. – Свадьба – это же так важно! У некоторых это вообще один раз всего в жизни случается. А у Агнии никогда настоящего торжества не было!

Ну вот: Вика нашла интересную тему, и теперь понадобится два извержения исландского вулкана, чтобы ее остановить!

– Она ведь даже платье себе еще не купила! – продолжала стенать Вика, жалеючи Агнию Смольскую. – Вернее, присмотрела одно, но такое дорогое – просто кошмар, зато красивое, как…

– Ви-и-и-ка, – простонал Андрей, – давай ты мне про ее платье как-нибудь потом расскажешь, ладно? А пока что займись делом: звони Леониду каждые десять минут, потому что мы без него как без рук, понимаешь? Нам срочно нужен патологоанатом, пока очередной покойник не растворился в тумане, как предыдущие.

– Так я ж и звоню, звоню! – обиженным тоном ответила Вика. – Как будто я ничего не делаю, да? Как будто ерундой маюсь…

– Успокойся, никто так не думает, – смягчил тон Андрей.

Господи, ну почему с женским полом так трудно вести разумную беседу? Почему женщины всегда так бурно реагируют на совершенно ничего не значащие фразы, на случайно брошенное слово?

– Ты для всех нас очень важна – поверь, так считаю не только я. А теперь, Вика, садись на телефон и звони, ладушки?

Повесив трубку, Андрей облегченно вздохнул. Взглянув на спидометр, он выжал девяносто: дорога практически пуста, путь неблизок, а время прямо-таки утекает между пальцев. Оставалось надеяться, что Агния, если успеет, не позволит трупу «потеряться».

Я здорово разозлилась на Вику за этот звонок: неужели я не могу заняться своими делами даже после работы? Я трачу на ОМР свои законные выходные, а он находит меня в любой точке города и заставляет мчаться за тридевять земель, бросив важные, между прочим, дела!

Еще полчаса назад мне казалось, что я нашла наконец подходящее платье. Конечно, оно не шло ни в какое сравнение с тем, что оставило неизгладимый след в моей памяти, но мечты – одно, а реальность заставляет включать разум. В больницу я ворвалась так, словно за мной катилась вулканическая лава. Выяснив в регистратуре, как найти патологоанатомическое отделение, направилась туда. К счастью, больница располагалась в типовом здании (сколько я таких повидала за свою жизнь!), и она мало чем отличалась от моей расположением отделений. Вот и патология находилась на первом этаже в правом крыле. Прежде чем идти к заведующему, я позвонила по телефону, который дала мне Вика: человек, который связался с ней насчет внезапной смерти пациента, ждал моего прихода.

На самом деле я впервые узнала о том, что в ОМР существует система так называемых «добровольных помощников», или «кротов», которые и сообщают Лицкявичусу обо всем, что творится в городских больницах. Мне раньше казалось, что информация поступает либо от вице-губернатора, которая официально курировала отдел, либо непосредственно от пострадавших – оказывается, я очень многого еще не знаю! Интересно, эти «добровольные помощники» получают вознаграждение за свою информацию, как милицейские информаторы, или действуют исключительно из соображений справедливости?

Моим «связным» оказался пожилой мужчина, звали его Антоном, фамилию назвать отказался. Судя по форменной одежде, он работал в больнице охранником, и тем не менее его осведомленность поражала.

– Надо же, – сказал он, представившись, – таких симпатичных еще не присылали!

– А что, уже не впервые с нами работаете? – поинтересовалась я.

Антон неопределенно пожал плечами: похоже, он не любит говорить лишнее. Что ж, оно и к лучшему, наверное.

– Никто не интересовался нашим покойником? – задала я следующий вопрос.

– Насколько я знаю, нет, – покачал головой Антон. – Пациент умер в ночь со вчера на сегодня. Когда утром его увидела медсестра, то орала на все отделение: никогда не видела такой обширной гангрены!

– Но как они допустили смерть? – недоуменно спросила я. – Ведь в реанимации круглосуточный уход?

– А он и не был в реанимации. Привезли мужика с разбитой мордой и парой ножевых ранений. Ничего опасного для жизни. Обработали и кинули в терапию «для бомжей» – чего на таких реанимационную палату тратить?

Да, это мне знакомо: частенько в терапии имеется два отделения, одно для «нормальных» людей, а другое для тех, кого привозят с улицы. Иногда случается, что «нормальные» попадают во второе отделение, потому что врачи не сразу разбираются, к какой категории их отнести. В таком случае несчастным приходится туго, по крайней мере в первую ночь, среди тех, кого, например, мучает белая горячка!

– А наутро он уже холодненький, – продолжал Антон. – Все отделение сбежалось посмотреть, даже я видел – зрелище, скажу я вам, не для слабонервных.

Это точно, ведь я прекрасно помнила свою первую реакцию, когда увидела тело Олега Ракитина.

– Отчего это, а? – спросил вдруг Антон. – Ну, почему их… так?

– Хотела бы я знать, – вздохнула я. – Пытаемся разобраться. Спасибо, что позвонили, а то мы за этими покойниками, можно сказать, по всему городу гоняемся, а они прямо из-под носа уплывают!

– Интересное дело, – проговорил задумчиво охранник. – Значит, кто-то их каким-то образом отслеживает? Вам не приходило в голову, что система «кротов» ОМР не одинока в своем существовании? Может, кто-то просто лучше и быстрее работает?

Антон озвучил то, что смутно туманилось у меня в голове, до сей поры отказываясь приобретать четкие очертания. Действительно, как так получалось, что нас постоянно опережают?

Размышляя над этим, я постучалась в кабинет к заведующему патологией и, честно говоря, оказалась застигнута врасплох, увидев поднявшуюся мне навстречу из-за стола женщину лет пятидесяти, – я, как обычно, ожидала увидеть на этом месте мужчину! Объяснив причину своего прихода, я заметила, как занервничала Галина Афанасьевна Лифанова (так звали зава отделением) при упоминании ОМР. Наверное, сразу же начала прикидывать, как поаккуратнее выкрутиться из своего хорошо «простреливаемого» положения между непосредственным начальством в лице главврача и еще более высоким начальством, которое курирует нашу организацию.

Действительно, еще год назад невозможно было представить, что какая-то независимая организация сможет получить доступ в любое лечебное учреждение и сунуть нос в дела, которые всегда считались имеющими отношение только к определенной больнице или поликлинике и никогда не выносились вовне. Это шло на руку всем – от самих врачей до начальников в Комитете здравоохранения. Вскрытие всегда проводила больница, где имел место смертный случай, и все ниточки находились исключительно в руках главврача – естественно, что в таких обстоятельствах виноватым оказывался кто угодно, только не персонал учреждения! В самых критических ситуациях провинившегося тихонько увольняли или переводили в другую больницу – и, как говорится, инцидент исчерпан.

В общем, Лифанова пыталась получить от меня как можно больше информации, но я, не имея на то высочайшего соизволения (то бишь разрешения Лицкявичуса), не могла ей в этом помочь. Наша беседа с заведующей патологией походила на поведение двух борцов сумо на ринге: они ходят кругами друг вокруг друга, пытаясь определить слабые места противника, прежде чем совершить бросок и атаковать. Разговор затягивался, а начальника ОМР с соответствующим ордером все не было. Я вообще не представляла, как Лицкявичус сумеет заполучить необходимые документы за столь короткий срок, а без них Лифанова и близко нас к трупу не подпустит. С другой стороны, я уже начинала привыкать, что на свете нет практически ничего, с чем не смог бы справиться этот человек.

Как выяснилось, я не зря тянула время: Лицкявичус появился примерно через час после того, как я переступила порог больницы. Бросив на стол Лифановой ордер, он, не тратя времени на куртуазные витиеватости, потребовал проводить нас прямиком в морг. Лифанова, несмотря на свою должность, подобралась, как девочка, и побежала впереди, показывая дорогу. Честно говоря, мы бы и без нее справились, но, очевидно, Лицкявичусу просто не хотелось объясняться еще и с патологоанатомами или санитарами, а присутствие заведующей снимало лишние вопросы.

– Леонид здесь? – спросила я, пытаясь примериться к широким шагам главы ОМР.

– Пока нет, – отрывисто бросил он: судя по всему, этот факт здорово раздражал Лицкявичуса. – Но Вика его обязательно отыщет. Самое главное сейчас – караулить нашего покойника.

В прозекторской находились два патологоанатома и санитар – огромный мужик с руками, по форме напоминающими два батона колбасы, и такого же цвета, между прочим. Лифанова быстренько объяснила им, что к чему. Никто и не подумал спорить, и санитар тут же отправился искать «нашего» покойника. Это не заняло много времени. Мужик подкатил к нам каталку, прикрытую простынкой, из-под которой сиротливо торчали ноги умершего с биркой на большом пальце. На бирке значилось: «Неизвестный». Значит, в отделении даже не поинтересовались именем пациента? Или, может, он сам не пожелал назваться? Признаюсь, я не была готова снова лицезреть последствия обширной газовой гангрены, но и представить не могла, что увижу на самом деле!

Я никогда не падала в обморок – ну просто ни разу в жизни. Когда здоровяк в белом халате, заляпанном кровью и еще чем-то, по виду и, главное, запаху похожим на горчицу, откинул простыню в сторону, я оказалась близка к потере сознания, как никогда раньше. В глаза мне бросилось знакомое тонкое лицо с высокими скулами, темные взъерошенные волосы и большой рот с тонкими губами. Несмотря на то, что кто-то зверски поработал над этим лицом, не узнать его было невозможно!

Видимо, я все же отключилась на пару секунд, потому что, когда сморгнула, увидела склоненные надо мной лица Лицкявичуса, санитара и одного из врачей.

– Может, нашатырчику? – обращаясь то ли ко мне, то ли к коллегам, предложил патолог.

– Не надо, она уже очухалась, – отмахнулся Лицкявичус. – Ну, Агния, я прав – вы снова с нами или как?

Как только лица перестали колыхаться в воздухе и обрели четкие очертания, я заметила, что, похоже, и самому Лицкявичусу не повредил бы нашатырь – краше в гроб кладут!

– Эт-то… эт… – забормотала я, делая над собой нечеловеческое усилие, чтобы зубы не стучали друг о друга, издавая звук такой же громкий, как идущий по рельсам товарный поезд. – Это Л-леонид, д-да?

Лицкявичус оперся о стену: теперь, когда я окончательно пришла в себя, он, судя по всему, перестал сдерживаться.

– Слушайте, а что, собственно, происходит? – поинтересовался врач, имени которого мы так и не удосужились спросить. – Да, признаю – зрелище не из приятных, но вы ведь вроде оба имеете отношение к медицине?

Санитар между тем помог мне подняться на ноги. Губы у меня дрожали, а глаза застилали слезы.

– Боюсь… – начал Лицкявичус и замолчал, отводя взгляд. – Идите отсюда, Агния, мы сами справимся.

Я замотала головой так сильно, что на секунду мне показалось, что она вот-вот сорвется с шеи и укатится под каталку, на которой лежал Леонид Кадреску. Я не могла, не хотела верить в то, что патологоанатом ОМР мертв, но реальность не оставляла места воображению. Тем не менее, несмотря на щедрое предложение Лицкявичуса, я не могла оставить его в этот момент – вернее, не могла оставить Леонида. Я ожидала увидеть под этой простыней все, что угодно, – наверное, даже зеленый человечек с антеннами вместо ушей и стрекозиными глазами не произвел бы на меня такого сокрушительного, уничтожающего впечатления! Кадреску никогда не был мне другом – это слишком громко сказано, однако мы как-то постепенно нашли общий язык и я даже, кажется, начала его немного понимать… хотя, возможно, я себе льстила. Леонид всегда казался мне странным. Его отрешенный взгляд, направленный сквозь собеседника, а не на него, и отрывистая речь заставляли меня чувствовать себя не в своей тарелке, но я никак не думала, что мне когда-нибудь придется стоять над его телом и ощущать такой ужас и неожиданную пустоту.

– Я никуда не пойду, – сказала я. – Не смейте меня прогонять!

– Никто вас не гонит, Агния, – Лицкявичус поднял руку в бессильном жесте и почти сразу же уронил. – Ну, я не знаю!

Я тоже не знала. Как могло получиться, что мы пришли осматривать тело неизвестного бомжа, а нашли собственного коллегу – с избитым лицом и изуродованным гангреной телом?! Борясь с тошнотой, я приблизилась к каталке и склонилась над Леонидом.

– Надо… Вике позвонить, – сказал Лицкявичус, едва ворочая языком.

Я впервые видела главу ОМР в таком состоянии и непременно посочувствовала бы ему, если бы сама могла избавиться от глубокого потрясения. Взяв Леонида за руку, я заметила, что ногти у него довольно длинные и частично поломаны – скорее всего, в той же драке, где он получил и все остальные повреждения. Кожа стала сухой и почти прозрачной, как пергаментная бумага, и сквозь нее просвечивали крупные, темно-синие, набухшие вены. Под ногтями – черная кайма. Это меня удивило: для того, чтобы она образовалась, требовался не один день! Чувствуя необъяснимый прилив надежды, я принялась внимательно разглядывать руки покойника.

– Андрей Эдуардович, – дрожащим от возбуждения голосом сказала я спустя секунд двадцать, – подойдите сюда!

Это был тот самый случай, когда мои нервы, очевидно, оказались крепче, чем у главы ОМР. Он подошел к каталке и заставил себя посмотреть на то, что я показывала.

– Что это? – спросил Лицкявичус, поднимая на меня изумленный взгляд.

– Это, Андрей Эдуардович, следы от инъекций, – ответила я, чувствуя, как ко мне возвращается уверенность. – Многочисленных застарелых инъекций!

Одним резким движением глава ОМР перевернул покойника на бок. Почти всю верхнюю правую часть туловища покрывали мелкие лиловые пузыри, походившие на набивную ткань, однако нижняя часть выглядела практически нетронутой – если не считать места под коленями.

– Черт… черт! – пробормотал Лицкявичус, опуская тело обратно. – Что за…

Врач и санитар с интересом и недоумением наблюдали за нашими действиями.

– Вы что, знакомы с этим парнем? – поинтересовался патолог.

– Я думал, что да, – внезапно севшим голосом проговорил Лицкявичус.

– Это не Леонид! – воскликнула я, едва сдержавшись, чтобы не захлопать в ладоши. – Это – заядлый наркоман, на нем живого места нет… А волосы – взгляните, Андрей Эдуардович, их не стригли несколько месяцев, а ногти не чистили…

– …никогда! – закончил за меня Лицкявичус. – Но я все равно ничего не понимаю: не может быть двух таких похожих людей!

В этот момент зазвонил его телефон.

– Да… мы уже в морге, – сказал Лицкявичус, выслушав говорящего. – Дозвонилась? Когда?

Дав отбой, глава ОМР пояснил:

– Леонид нашелся: он, оказывается, телефон отключал. Надо запретить это делать, а то…

Я его понимала, так как и сама еще не вполне оправилась от пережитого шока. Подумать только, еще несколько минут назад мы оба считали, что потеряли коллегу – такое и в страшном сне не приснится! Нет, конечно, если ты пожарный или оперативный работник, тогда понятно: каждый день происходят ужасные вещи, и сотрудники, с которыми ты дружен, порой гибнут у тебя на глазах. Но мы с Лицкявичусом – не ОМОН, мы – ОМР, и наша служба никак не предполагает подобного поворота событий. Хотя, как показала моя пока еще не долгая практика, даже на этой работе не стоит слишком расслабляться: случиться может все, что угодно!

– Кадреску сможет добраться сюда за сорок минут, кругом пробки. А мы пока посидим тут, у дверей, и покараулим покойника.

Затем, уже обращаясь к сотрудникам больницы, Андрей произнес:

– Можете заниматься своими обычными делами и не обращать на нас внимания. Как только появится наш патолог, мы тут же заберем тело.

– А как заберем? – спросила я. – В вашу машину затолкаем? Или в леонидовскую?

– Не говорите глупостей! – фыркнул Лицкявичус: он уже окончательно пришел в себя, и к нему вернулись и его обычная самоуверенность, и язвительность. – Я подогнал «Скорую», она дожидается у входа в морг.

Ну разумеется, у Лицкявичуса всегда все схвачено, как я могла забыть?

Примерно через час дверь в конце короткого коридора напротив того места, где мы сидели в ожидании, распахнулась, и вошел Кадреску. Вернее, не вошел, а ворвался. В этом весь Леонид: кажется, он просто не умеет двигаться в нормальном темпе – только бегом. Глядя на него, я недоумевала, как могла предположить, что лежащее на каталке существо может быть патологоанатомом? Высокий, худой, ухоженный до кончиков пальцев человек, всегда одетый с иголочки, словно ежесекундно готовый к съемкам для журнала «Лучшие патологоанатомы страны» (если бы такой, конечно, существовал), Кадреску представлял собой ходячий образец прекрасной формы и стиля.

– Ну? – вопросительно изогнул он тонкую бровь, подходя и уставясь на стенку за нашими спинами. – И?

В эти два междометия, произнесенные соответствующим тоном, могла уложиться речь длиной минут этак в пять: зачем его, такого занятого человека, выцепили с работы, заставили тащиться через весь город, преодолевая пробки и гибэдэдэшников, когда можно было просто привезти тело в лабораторию ОМР?

– Прежде чем вы туда войдете, Леонид, мне надо задать вам один вопрос, – сказал Лицкявичус, поднимаясь ему навстречу.

Несмотря на то, что я бы не назвала главу ОМР невысоким человеком, Кадреску возвышался и над ним. В непроницаемых глазах патологоанатома, как обычно, ничего невозможно было прочесть.

– Что? – спросил он.

– У вас есть брат?

Я вздрогнула. Действительно, я так радовалась, что покойник оказался не Леонидом, что даже не спросила себя, почему мы приняли его за Кадреску – почему они так похожи?!

– Что… случилось? – пробормотал тот.

Наверное, впервые в жизни я увидела, как и без того бледное лицо патологоанатома еще больше побелело, став похожим на трагическую театральную маску времен Древней Греции.

– Так есть или нет? – повторил Лицкявичус.

– Где он? – вместо ответа спросил Кадреску голосом, которым можно было резать железобетон.

Лицкявичус лишь кивнул в сторону прозекторской. Я поднялась, чтобы следовать туда, но Леонид сделал запретительный жест рукой и толкнул дверь.

– Пусть он сходит один, Агния Кирилловна, – тихо сказал Лицкявичус. – Если я прав, а так оно, очевидно, и есть, ему понадобится некоторое время.

Я снова опустилась на стул. Теперь, вспоминая, как мы с Леонидом начинали работу над этим запутанным делом, я, как мне представлялось, стала понимать то, на что раньше либо не обращала внимания, либо считала всего лишь очередной странностью характера патологоанатома ОМР. Его реакция на людей, оказавшихся на улице, умерших в одиночестве, – единственный раз, когда этот человек не выглядел равнодушным. Что я знаю о Леониде Кадреску? Вообще ничего! Думаю, что и Лицкявичус не особенно продвинулся в этой области. Разумеется, он тщательно проверял всех, кого брал на работу, но ему, как руководителю, достаточно знать лишь о профессиональных качествах сотрудника, ведь нам не приходится работать в офисе бок о бок, мы встречаемся лишь тогда, когда того требует необходимость. Из всех, с кем мне пришлось до сих пор столкнуться в ОМР, Кадреску оставался самым закрытым – настоящая terra incognita в человеческом облике! Он мало и неохотно говорил, частенько отключался прямо во время разговора, словно его совершенно не интересовало мнение собеседников, и тем не менее умудрялся следить за беседой и прекрасно слышал и запоминал каждое сказанное слово. Помню, мое первое впечатление о Леониде было тяжелым – этот человек вызвал у меня легкую дрожь. Теперь, пообщавшись ближе (если в отношении Кадреску вообще применительно такое слово), я открыла в нем множество положительных качеств помимо того, что он классный специалист. И за все это время я не узнала о Леониде ни единой крупицы личной информации – женат ли он, имеет ли детей, живы ли его родители? Ничего такого. Полагаю, Лицкявичус – тоже. Хотя, пожалуй, о наличии или отсутствии жены он должен бы знать, ведь Леониду наверняка пришлось при приеме на работу как минимум предоставить свой паспорт!

Шло время, а мы с Лицкявичусом по-прежнему сидели в коридоре, не разговаривая, не глядя друг на друга. Наконец, дверь прозекторской вновь отворилась, и Кадреску вышел в коридор. Он выглядел постаревшим лет на десять.

– Тело нужно перевезти как можно скорее, – сказал он на удивление твердым голосом. – Я хочу постараться получить образцы этих бактерий, если, конечно, мы имеет дело с таким же случаем. Все говорит об этом.

– Кто этот человек, Леонид? – спросила я. – Он и в самом деле ваш брат, или…

– Это мой брат Константин, – быстро ответил Кадреску. – Он… в общем, я ничего не знал о нем вот уже лет десять-двенадцать. Мы не общались.

– Потому что он был…

– Наркоманом, – кивнул Леонид.

– Думаю, – сказал Лицкявичус, – нам придется поподробнее поговорить на эту тему. В машине, – добавил он.

Кадреску возражать не стал.

…Он прекрасно помнил тот день, когда брат ушел из дома. Вернее, когда отец выставил того за дверь, пригрозив: если Костя вдруг вздумает вернуться, будет вызвана милиция и его посадят за воровство.

С самого рождения братья Кадреску были совершенно разными, словно споря с природой, наделившей их одинаковой внешностью. Характеры их различались настолько же, насколько день отличается от ночи. Мать всегда боялась за будущее Лени, потому что он рос тихим, неразговорчивым мальчиком, не любившим общество сверстников и проводившим часы в полном одиночестве. Единственным другом Лени был большой лохматый пес Ларс, которого продали отцу пацанов под видом чистокровной немецкой овчарки. В щенячестве, возможно, Ларс и напоминал отпрыска этой благородной породы, но с каждым месяцем становилось все яснее, что пес не имеет с ней ничего общего. Отец сокрушался, что зря выбросил на ветер деньги, поверив мошеннику, а Лёне было плевать, что собака не отвечает требованиям клуба: он любил пса сильно и безоговорочно, как родители детей. Он разговаривал с ним, и это беспокоило мать больше всего: почему, скажите на милость, ребенок общается с животным, а со сверстниками старается вообще не контактировать? В раннем детстве один «хитроумный» врач поставил Лёне диагноз – аутизм. Мать впала в истерику и принялась таскать ребенка по врачам. В конце концов выяснилось, что специалист ошибся, приняв легкое расстройство личности за тяжелое и неизлечимое заболевание. Тем не менее, глядя на младшего сына (Леня родился на двадцать минут позже Костика), мать не могла не переживать за его будущее. Однажды он нашел на даче труп кошки, попавшей под машину. Мать пришла в ужас при виде Лени, копающегося в ее внутренностях. Перед ним на лавочке лежал неизвестно где добытый медицинский атлас, открытый на нужной странице. Мать тогда сочла это ранним проявлением жестокости и снова отвела мальчика к врачу – на этот раз к детскому психиатру. Психиатр оказался человеком, умудренным опытом, поэтому не стал сразу наклеивать ярлыки. Несколько раз встретившись с Леней и получив вполне вразумительные ответы на вопросы, касающиеся его непонятного интереса к смерти, доктор успокоил нервную мамашу: с вашим сыном все в порядке, он просто слишком любознателен и скорее практик, нежели теоретик. Нельзя сказать, чтобы женщину такой «диагноз» удовлетворил, но, по крайней мере, она перестала опасаться, что из младшего сына со временем вырастет маньяк-убийца.

Константин, напротив, никогда не доставлял родителям хлопот. Он рос веселым, общительным парнем, в доме всегда было полно его друзей. Старший сын играл с отцом в футбол, ходил на рыбалку, в то время как младший предпочитал общество животных и хорошую книжку. Костика любили родичи и соседи, а Леонида сторонились, так как никогда не могли понять, что же у него на уме. Начиная с восьмого класса Костю видели в компании девочек. Они менялись со скоростью света, родители не успевали запомнить имя очередной одноклассницы, как ей на смену приходила следующая. Леня, напротив, казался совершенно равнодушным к противоположному полу и даже не глядел в сторону девочек. Они, понятное дело, тоже предпочитали его не замечать, ведь у парня имелся брат, с которым можно весело провести время. Так кому нужен странный мальчик, взгляд которого устремлен сквозь тебя?

А в выпускном классе случилась настоящая беда. Случилась не с Леонидом, как всегда боялась мать и предполагал отец, а именно с Костиком, чудо-мальчиком. На самом деле ничего экстраординарного не произошло, все шло как обычно: дурная компания, развязные девицы и люди, для которых наркомания – не болезнь, а бизнес, не хуже любого другого. Мать корила себя за то, что вовремя не заметила изменений в характере и поведении старшего сына, отец – за то, что не выпорол его в первый же раз, когда тот пришел домой под кайфом. Потом стало уже слишком поздно. Из дома пропадали вещи – сначала ценные, затем те, что можно загнать за пару сотен рублей. Шли годы. Леонид поступил в медицинский институт. Константин не учился и не работал, да и дома появлялся лишь для того, чтобы в отсутствие родственников поискать что-нибудь на продажу. Когда продавать стало нечего, Константин выпрашивал деньги у матери, плакал, клялся завязать с наркотой – но только не прямо сейчас, потому что прямо сейчас ему необходима доза. Сначала мать жалела и давала. Потом перестала. Она несколько раз устраивала сына в клинику. Он благополучно проходил курс лечения и тут же возвращался к старым приятелям, которые никогда не оставляли друга в беде и всегда готовы были предоставить ему шприц и возможность закумариться. В один прекрасный день, получив очередной отказ, Константин в запальчивости ударил мать. При этом присутствовали Леонид и отец. С трудом оттащив Костю от матери, они вышвырнули его за дверь. Вслед парню полетели слова, которые Леонид помнил и по сей день.

С тех пор он ни разу не видел брата. Не то чтобы Леонид постоянно думал о нем, нет, ведь жизнь берет свое, боль стирается, но не уходит: так на листе бумаги все равно остается отпечаток карандашного рисунка, сколько бы раз ни работал над ним ластик. И каждый раз, видя на улице группу людей соответствующего вида, Леонид думал о Костяне – где он, жив ли еще? Ему казалось, что жив, потому что с детства их связь была очень крепкой. Константин был единственным человеком среди окружающих, который принимал Леню таким, какой он есть. Ему не требовалось справок от врачей, чтобы понять, что его брат, каким бы странным ни казался всем остальным, просто другой, и в этом Костя не находил ничего невероятного.

И еще Леонид думал, что почувствует, если с Костиком случится беда. Не та, которая уже произошла и перевернула всю его жизнь с ног на голову, а настоящая. Но он ничего не почувствовал.

На работе мне, как обычно, почти удалось отключиться от всего – от ОМР, от предстоящей свадьбы, от Леонида и его брата – хотя последнее оказалось сделать труднее всего: как ни старалась, мыслями я постоянно возвращалась к нашему патологоанатому. Рассказывая нам о своем брате, он, как обычно, не отличался многословием, но я не сомневалась, что Кадреску глубоко переживал его смерть, хотя по его непроницаемому лицу никогда ничего нельзя сказать точно. Лицкявичус заикнулся было о том, не поручить ли вскрытие другому специалисту, раз уж выяснилось, что это касается лично Леонида, но тот неожиданно оскорбился и сказал, что не ожидал от нас такого недоверия! Нам с главой ОМР пришлось потратить немало усилий, чтобы уверить патолога, что мы всецело ему доверяем, а потому, если он и в самом деле чувствует в себе силы заниматься вскрытием, то он, конечно же, может это делать.

В перерывах между операциями я мельком виделась с Луткиной и поинтересовалась, не появлялась ли Ляна. Та ответила отрицательно и заметила, что все остальные на месте и даже явились без опоздания. Что ж, по крайней мере, это радовало, хотя отсутствие девушки всерьез меня беспокоило: надеюсь, наша с ней размолвка не заставили ее срочно собрать вещички и отправиться домой восвояси, бросив учебу? Да нет! Господи, какие глупости лезут в голову, когда она прямо-таки лопается от избытка информации и проблем, с ней связанных.

Я ждала звонка от Туполева, поэтому удивилась и встревожилась при виде его самого, поднимающегося мне навстречу в кабинете Охлопковой. Заведующая передала через дежурную сестру, чтобы я зашла к ней сразу после операции в урологии, а это ничего хорошего не сулило. Нет, у нас прекрасные отношения с начальницей, но я предпочитаю держаться подальше от тех, кто может как-то повлиять на мою судьбу просто потому, что стоит выше меня по положению.

– Агния Кирилловна, – заговорила Охлопкова, прежде чем Туполев успел открыть рот, – вы только не волнуйтесь и, ради бога, не принимайте на свой счет!

– Что случилось? – спросила я, неуверенно переводя взгляд с руководителя практики на заведующую в надежде получить разъяснения. – Это Ляна, да? Вы ее нашли?

Туполев кивнул, но сразу же отвел глаза. Я сглотнула внезапно образовавшийся в горле вязкий комок.

– Ляна умерла, – тихо произнес Туполев, по-прежнему избегая смотреть мне в глаза. – Это случилось позавчера – как раз тогда, когда вы подняли тревогу.

– Не может быть! – воскликнула я. – Я же приходила к ней в тот день, но дома никого не оказалось. Соседка сказала, что не видела Ляну!

– Мне очень жаль – вы даже не представляете как! – вздохнул Туполев и мягко коснулся моей руки. – Она была моей студенткой, я знаю ее два года, а тут такое!

– Как… это случилось? – спросила я, с трудом выговаривая слова. Нет, это просто невозможно, что происходит в моей жизни в последнее время! Вчера я едва не похоронила Леонида, а сегодня…

Заметив взгляды, которыми быстро обменялись Охлопкова и Туполев, я почти закричала:

– Что?! Вы чего-то недоговариваете, да?

– Не берите в голову, Агния Кирилловна, это просто юношеский максимализм, расшатанные нервы. Девочка была, знаете ли, не самая уравновешенная, с очень высоким самомнением…

– Да что вы, в конце концов, пытаетесь мне сказать?!

– Дело в том, Агния, – заговорила Охлопкова, не употребляя мое отчество – а делала она это только в самых крайних случаях, когда хотела показать, как хорошо ко мне относится на самом деле, – что девочка покончила с собой.

– Не может быть!

– К сожалению, это так, – подтвердил Туполев. – Отравилась снотворным.

Мой мозг отказывался верить в происходящее.

– Но… почему? – спросила я, когда снова смогла говорить. – Почему?!

– Агния Кирилловна, в этом-то все и дело, – ответил Туполев. – Вот…

Он протянул мне листок бумаги с несколькими строчками, напечатанными на компьютере. Дрожащей рукой приняв его, я, с трудом сфокусировав взгляд на тексте, прочла: «Она унизила меня, я не могу вернуться туда, откуда меня выгнали. Не могу уехать домой, ведь там думают, что у меня все хорошо. Простите, мама и папа. Я не хотела. Так получилось».

Если бы посреди кабинета Охлопковой внезапно ударила молния, я и то не была бы поражена так, как после прочтения записки, оставленной Ляной. Слова «она унизила меня» не оставляли места для сомнений: девушка имела в виду именно меня и называла меня в качестве виновницы своей смерти!

– Но я… я не понимаю!

– Видимо, – сказал Туполев, – ваш разговор, после которого вы мне позвонили, произвел на Ляну слишком сильное впечатление. Она отчего-то решила, что вы собираетесь принять против нее какие-то особые меры, возможно, напишете в университет или еще что-нибудь – не знаю, что она могла нарисовать в своем воображении. Поверьте, вас никто не винит: это могло случиться с кем угодно!

Да, но по какой-то необъяснимой причине случилось именно со мной! Когда именно, в какой момент моя жизнь перестала быть простой и спокойной, спрашивала я себя. Почему все беды в этом мире касаются меня лично – ну, разве что за исключением глобального потепления и экономического кризиса? Меня уже обвиняли в убийстве, но тогда я точно знала, что ни в чем не виновата. Это, конечно, не помогло бы мне избежать тюрьмы, если бы не удачное стечение обстоятельств, но я смогла бы с этим жить. А теперь девочка покончила с собой, фактически обвинив меня в том, что я ее до этого довела!

– Идите домой, Агния, – почти ласково сказала Охлопкова. – Вам сейчас нужно успокоиться.

– Но у меня еще две анестезии… – пробовала возражать я, хоть и плохо представляла себе, как буду работать после того, что узнала. Видимо, Охлопкова тоже не обманывалась на этот счет.

– Вас заменят, – сказала она тоном, не допускающим возможности оспаривать распоряжение. – Идите, отдохните, придите в себя и постарайтесь осознать, что вы не сделали ничего плохого. Ляна некоторое время состояла на учете у психиатра, когда еще жила у себя в городе. Потом была снята, но, судя по всему, это оказалось необдуманным и поспешным решением. Зная вас, я нисколько не сомневаюсь в том, что в разговоре с девочкой, даже такого неприятного содержания, вы не могли позволить себе ничего, способного довести нормального человека до самоубийства. Так что все на вашей стороне. Мы попытаемся сделать так, чтобы слухи о происшедшем не распространились дальше этого кабинета. Верно, Сергей Витальевич?

Туполев энергично закивал головой.

– На самом деле это моя вина, – сказал он печально. – Мне следовало предупредить вас о Ляне, сказать, что девочка сложная. Но теперь, как говорится, ничего не попишешь, и нам с вами придется с этим смириться.

Легко сказать – смириться. Туполев настроен слишком уж благостно: конечно, ведь это не на него падает обвинение!

Не помню, как я добралась до дому – просто чудо, что по дороге не загремела под машину. Уже подходя к подъезду, я вдруг сообразила, что пришла не к себе, а к Шилову. Он все еще на работе, а мне так нужно с кем-то поговорить – с кем-то, кому я смогу поверить, когда он скажет, что в смерти Ляны и в самом деле нет моей вины. Менять маршрут у меня уже не было никаких сил, поэтому первое, что я сделала, поднявшись в квартиру, – это позвонила маме.

– Вот скажи мне, Артем Иванович, что с ней не так? – устало спросил Андрей, откидываясь на спинку кресла и прикрывая глаза.

Спину ломило так, словно он весь день занимался мощением улиц. Голова просто раскалывалась, но он знал, что пить обезболивающее бессмысленно: когда голова болит так, ничего не остается, кроме как ждать, пока пройдет сама – последствия операции, о которых честно предупредил нейрохирург, профессор Кремлевки и по совместительству отец Олега Шилова.

– Что не так с этой женщиной? – повторил он свой вопрос, потирая виски. – Почему она все время попадает в неприятности?

– Ну, – вздохнул Карпухин, – не стоит преувеличивать: не так уж часто это и происходит! По большей части неприятности случались с Агнией только тогда, когда она занималась делами ОМР.

– Вот и я говорю – почему? Ни с тобой, ни со мной, ни с… Никитой, в конце концов, а именно с ней? Мало мне одного Кадреску, так теперь еще и это!

– Ну, Кадреску-то жив, слава богу.

– Просто мистика какая-то – до сих пор отойти не могу! – пробормотал Андрей. – А с Агнией что делать?

– Я займусь этим, не волнуйся. Уверен, что здесь что-то не так – у меня нюх на такие вещи. Ну не могла девчонка взять и отравиться без видимых причин! Агния, согласись, вовсе не огнедышащий дракон, способный напугать такую оторву, как эта Ляна. Я уже кое-что о ней выяснил: никак она не похожа на простушку, которую можно легко взять на понт!

Майор заерзал в своем кресле, словно что-то его по-настоящему беспокоило.

– Что? – спросил Андрей. – Есть ведь что-то, да?

– Да вот, понимаешь, эти ребята… в смысле, Ляна и иже с ней – у меня от них пятки леденеют.

– В смысле? – не понял Андрей.

– В самом прямом! Девицу эту я при жизни не знал, но вот с Русланом и Денисом Агеевым, кстати, проходящим по делу Людмилы Агеевой свидетелем – пока, поболтать посчастливилось. Удовольствие, честно скажу, ниже среднего. Странные они, ребята эти. Кстати, старшая сестра сказала: то, что произошло в реанимационной палате в дежурство Агнии – не впервые, представь себе, такое уже случалось. Ребят выгоняли, и на этом все заканчивалось, ведь вреда они не приносили. Только Агния подняла шум – и правильно сделала, черт подери!

– Что ты имеешь в виду – что у этих ребят не все в порядке? В смысле, с головой?

– Не удивлюсь, если так, – кивнул Карпухин. – В общем, надо ими вплотную заняться, а то, не ровен час, трупы практикантов посыплются на нас как из рога изобилия!

– Тьфу-тьфу-тьфу! – сплюнул Андрей и мгновенно почувствовал, как к голове прилила кровь, а затылок стал тяжелым, словно к нему подвесили гирю. – Ну ладно, с практикантами разберемся, а что в отношении института? Никита обегал его весь, опросил всех, кого смог отыскать на рабочих местах, но ничего путного не выяснил: никто Людмилу Агееву не признал. Собственно, в этом нет ничего удивительного: вряд ли она ходила туда как на работу.

– Ну, кое-чем могу тебя порадовать, – осклабился Карпухин. – Во-первых, касательно ее бывшего муженька есть кое-что интересное. Он, видишь ли, является одним из главных спонсоров института Земцова – во как!

– Да ну?

Андрей даже на мгновение забыл о головной боли.

– Ага, – закивал майор. – Здорово, да? Похоже, все ниточки ведут именно в это заведение! Ты не представляешь, как трудно оказалось пробиться к этим спонсорам: они ведь, мать их, засекречены, как новейшие разработки отечественного ВПК!

– Да уж, кому захочется, чтобы кто-то копался в их финансах? – пробормотал Андрей.

– О, там такие финансы, скажу я тебе! – развел руками майор, словно пытаясь охватить как можно больше пространства, обозначая масштабы вложений в исследования Земцова и его команды. – За эти бабки с этого профессора должны три шкуры драть, не иначе!

– А вот у меня в ходе беседы с Земцовым отнюдь не сложилось впечатления, что он действительно находится на пути к чему-то кардинально новому и перспективному, – задумчиво заметил Андрей.

– Да, ты говорил. Как, скажи на милость, мужик оправдывает такие огромные вложения?

– Вопрос на миллиард долларов!

– Больше, друг мой, гораздо больше, – усмехнулся Карпухин. – Даже озвучивать не стану – боюсь подорвать твою и без того слабую психику. Но я не закончил, между прочим. Помнишь, я говорил, что после обыска в квартире Агеевой мои ребята нашли ее пропавший мобильный? Так вот: из него удалена сим-карта.

– То есть никакой информации о звонках нет? – уточнил Андрей.

– Точно, – подтвердил майор. – Кому понадобилось удалять карту? Зачем?

– Затем, чтобы не могли считать звоночки? Чтобы не узнали, куда звонила Агеева со своего телефона перед смертью? Думаешь, это сделал ее сын? Ты ведь с самого начала его подозревал?

– Верно, – согласился Карпухин. – Вот только ума не приложу, почему он выбросил симку, а телефон оставил?

– Элементарная жадность – телефон ведь денег стоит.

– Сомневаюсь, – покачал головой майор. – Насколько я знаю от Агнии, парень вполне мог бы удовлетворить свою, как ты изволишь выражаться, жадность, если бы общался с отцом: тот готов бросить к его ногам все свое состояние, стоит Денису только мигнуть. Тем не менее он и слышать об отце не хочет. Он обожал мать – так говорят все, кто знает семейство Агеевых.

– Но его все же подозреваешь?

– Не в том, что он ее убил.

– В чем тогда?

– В том, что говорит он гораздо меньше, чем знает – по меньшей мере! Создается впечатление, что кому-то выгодно делать из Дениса подозреваемого. Понимаю, звучит странно, ведь явных мотивов избавиться от Агеевой не было ни у кого. Но как тогда объяснить этот пресловутый телефон? Понимаешь, я ведь интересовался у Дениса Агеева, не находил ли он сотовый матери. Парень ответил, что нет. Если бы он был виновен, то после моих вопросов наверняка избавился бы от трубки. Почему он этого не сделал? Эх, мне б чуть побольше информации! Знаешь, такое ощущение, будто я глубоко увяз в болоте и барахтаюсь, пытаясь выбраться на сушу.

Андрей прекрасно его понимал: он испытывал почти то же самое, особенно в последнее время. Когда на каталке он увидел тело человека, которого сначала принял за Леонида Кадреску, то испытал шок, которого никак от себя не ожидал. За свою жизнь Андрей потерял немало друзей, знакомых и коллег, но, как выяснилось, уже отвык от подобных потрясений. Одно дело война, другое – мирное время и профессия, никак не предполагающая риска для жизни! В этом деле слишком много людей, слишком много вопросов – гораздо больше, чем ответов или даже просто версий. Кроме того, вмешиваются еще и случайности – эта девчонка, неожиданно покончившая с собой и практически обвинившая Агнию в том, что та ее довела…

– Как ты собираешься разобраться с Агнией? – спросил Андрей.

– Попробую поговорить со следователем – нельзя позволить, чтобы Агнию затаскали по допросам, ей и так нелегко приходится: Людмила, ее подруга, убита, ее сын – еще чуть-чуть, и подозреваемый по делу номер один…

– У этой Ляны, насколько я знаю, довольно богатая психиатрическая история, – заметил Андрей. – Может, удастся сыграть на этом? Человек с неуравновешенной психикой может воспринимать окружающий мир иначе, чем остальные, – потому и безобидный пассаж Агнии в отношении несанкционированного присутствия практикантов в реанимации в ночное время мог показаться ей концом света.

– Беда в том, что у нас, насколько я понимаю, имеется свидетель того разговора, а именно Руслан. Не думаю, что он станет помогать Агнии! Но в любом случае я этого дела так не оставлю: выход непременно найдется.

Я сижу на широком подоконнике без сна и смотрю на темную улицу внизу, едва освещаемую редкими фонарями. За ней, по шоссе, то и дело на огромной скорости проносятся автомобили и фуры, а еще дальше простирается лесополоса. Скоро и ее вырубят и плотно застроят, и окраина города перестанет быть таковой, влившись в общий массив мегаполиса. Мне вдруг пришло в голову, что жизненное пространство каждого из нас постепенно сужается, а мы этого даже не замечаем. Людей становится все больше, и уже трудно пройти по улице, не задев кого-нибудь локтем или не наступив на ногу. Ощущение такое, словно, когда ты входил в тоннель, он казался широким и просторным, но по мере продвижения вглубь становился все уже и уже, и уверенность в том, что когда-нибудь удастся выйти, постепенно тает.

Так сейчас и в моей жизни – во всяком случае, несколько последних недель. Какое-то время я чувствовала себя счастливой: у меня появился Олег, я работала в своей больнице и помогала ОМР, ощущая свою полезность и причастность к чему-то большому и важному – для меня это всегда является определяющим фактором. А потом умерла Люда, и несчастья посыпались на меня и тех, кто для меня важен. И теперь я даже не знаю, чем все это обернется, ведь я снова отстранена от работы до выяснения обстоятельств смерти Ляны, уже не говоря о собственных чувствах. Представьте, каково это – быть обвиненной в доведении человека до самоубийства!

Олег спит в соседней комнате. Нет, он, естественно, на моей стороне. Когда он пришел с работы, мы проговорили часа три, и за это время Шилов привел по меньшей мере дюжину аргументов в мою защиту. Что ж, если мне понадобится адвокат, обязательно приглашу Олега – у него, конечно, нет опыта, зато горячности хоть отбавляй, да и аргументы его звучат вполне убедительно. Когда он говорил, я верила каждому слову, но теперь, оставшись наедине со своими мыслями, не могу отделаться от ощущения, что совершила непоправимую ошибку. Мама всегда предупреждала меня – осторожнее со словами. Это мой большой недостаток: я частенько сначала говорю и только потом думаю. Что если психическая неуравновешенность Ляны ни при чем, что если это я? Если мои слова и в самом деле стали причиной самоубийства? Никогда не знаешь, что в голове у человека, с которым разговариваешь, – может, он находится на пороге отчаяния, и одна неосторожно сказанная фраза может раздавить его, уничтожить, толкнуть на непоправимый шаг!

Я иду в ванную, залезаю под душ и пускаю горячую воду: телу просто необходимо расслабиться. Пока сильные струи воды льются на голову, я пытаюсь сосредоточиться. Конечно, Лицкявичус и Карпухин не оставят меня в беде, однако я привыкла в своей жизни полагаться на одну-единственную стратегию, которая звучит как «помоги себе сам» или «спасение утопающих – дело рук самих утопающих». Эта стратегия никогда меня не подводила, поэтому я не собираюсь просто сидеть сложа руки в ожидании, пока умные и изобретательные мужчины избавят меня от очередной напасти! Надо что-то делать, но вот только что?

Намотав на волосы тяжелое махровое полотенце, иду в гостиную. В ней по-прежнему минимум мебели – Шилов так и не удосужился обжить наше «любовное гнездышко». В комнате есть только диван чудовищных размеров (где он только отыскал такого монстра?!) и маленький сервировочный столик, на котором стоит его ноутбук. Я не спрашивала разрешения попользоваться им, но, думаю, Олег возражать не станет, ведь я не собираюсь просматривать его личную корреспонденцию. К счастью, сынуля уже успел научить меня, как подключать мобильный Интернет, поэтому я без труда справилась с этой задачей. В последнее время мои отношения с компьютером существенно улучшились – все благодаря Дэну, а главное, Вике. Раньше мне приходилось подолгу готовить себя к тому, чтобы просто подойти к этой машине и нажать кнопку «пуск», теперь же я уже почти на «ты» с основными поисковыми системами и начала постигать неоспоримую полезность компьютера. Не надо ходить в библиотеку в поисках нужной книги и просиживать часами в читальных залах, нет необходимости бегать по книжным магазинам и тратить деньги, можно просто включить умный аппарат, и он тут же выдаст миллионы гигабайт информации. Основная масса, разумеется, окажется совершенно бесполезной, но при правильном подходе вы обязательно отыщете то, что нужно.

Пока я стояла под душем, мне неожиданно пришло в голову снова залезть на сайт, случайно обнаруженный Викой. Когда мы осматривали тело Леонида – вернее, как впоследствии выяснилось, к счастью, его брата, – я заметила на его запястье все ту же татушку с буквой «Р» и цифрой «11». Что я надеюсь обнаружить? Понятия не имею, знаю только, что, когда Вика показывала мне отвратительные картинки, я не слишком внимательно их рассматривала. Однако что-то – назовем это «шестым чувством» – подсказывало мне, что я видела далеко не все или, во всяком случае, далеко не на все обращала внимание. Девушка продемонстрировала мне лишь некоторые страницы сайта, и я собираюсь основательно покопаться в нем. Викин хакер пока не выходил на связь, возможно, это вообще очередной тупик, но я хорошо помнила: что-то в тех снимках на сайте показалось мне знакомым. Я не знала, что именно, идея была смутной, но навязчивой, и чем больше я об этом думала, тем сильнее понимала, что должна снова зайти на сайт, как бы противно мне ни было.

Заставка, изображающая людей в капюшонах с зажженными факелами в руках, снова вызвала дрожь, особенно учитывая обстановку – ночь же на дворе! В голову тут же полезли страшилки о сектах, как грибы появляющихся во всех частях моей необъятной родины и процветающих вопреки здравому смыслу и божьему промыслу. Похоже, именно этого и добивались создатели сайта – чтобы те, кто на него наткнется, испытали чувство священного трепета. Однако я не была настроена поддаваться на эти штучки и начала просматривать сайт внимательно, строчка за строчкой, ссылка за ссылкой, пытаясь понять, что же зацепило меня в первый раз, когда Вика демонстрировала некоторые фотографии. Я вчиталась в правила «посвящения», и мне стало смешно. Если «священный трепет» и был в самом начале, то он испарился вместе с осознанием того, что создатель сайта – явно незрелый человек. Наивность, сквозящая в каждой строчке, удивительным образом сочеталась с цинизмом снимков. Увидев руку с татуировкой буквы «Р», я в очередной раз вздрогнула, вспомнив о человеке, которому, возможно, принадлежала эта часть тела. Что, черт возьми, все это должно означать?

– Чем ты тут занимаешься?! – раздался сонный голос у меня за спиной. Слова настолько соответствовали тем, что проносились у меня в голове, что я невольно подумала о телепатии.

Шилов в одних трусах стоял посреди комнаты и таращился на экран своего компьютера.

– Это что за гадость? – спросил он озадаченно, запуская руку в густую шевелюру. К этому моменту я как раз вывела на экран большую фотографию. Она и в самом деле могла поразить неподготовленного зрителя. На фоне множества зажженных свечей всевозможных форм и размеров на большом столе лежали препарированные останки мелких животных, выложенные в неком подобии орнамента (боже, кто-то еще пытался найти красоту в крысиных кишках и мозгах!).

– Кто-то решил заняться сыроедением? – снова поинтересовался Олег, облокачиваясь на спинку моего кресла. – Вот уж не представлял, что у тебя некрофилия!

– Не у меня, – покачала я головой и в двух словах попыталась объяснить Олегу, чем на самом деле занимаюсь. Он выслушал очень внимательно, не перебивая. Затем сказал:

– Слушай, я все понимаю, но тебе не кажется, что люди, которым пришло в голову создать такое… – он с явным трудом подобрал слово, – безобразие, могут быть реально опасны? Ладно, тут в основном животные, однако, как показывает практика, все маньяки обычно с этого начинают, а потом наступает очередь себе подобных! Может, они людоеды?

– Очень сомневаюсь, – усмехнулась я. – Людоеды не стали бы подводить под все это такую сложную философию – примитивную, конечно, но в чем-то не лишенную смысла.

– И что же у них за идея фикс?

– Ищут так называемую «пятую сущность» Парацельса – во всяком случае, так они себя позиционируют.

– Что за «сущность»?

– По-моему, эти ребята и сами толком не знают. Возможно, начитались каких-то книжек мистического содержания, приняли Парацельса за кого-то вроде мессии.

– Знаешь, а ведь Парацельс, насколько я знаю, и в самом деле был не чужд мистики, – задумчиво заметил Олег. – В юности я увлекался этим. Да так, совершенно по-детски, – быстро добавил он, видя, как вытягивается мое лицо. – Ничего серьезного. Парацельс практиковал «лечебную магию», как он это называл. До сих пор некоторые врачи верят, что он так и остался до конца непонятым ученым. Полагают, что перед смертью он то ли разгадал тайну бессмертия, то ли был настолько близок к ней, что ему не хватило всего пары лет.

– А ты сам-то веришь? – спросила я осторожно.

– Хотелось бы, – вздохнул он, – но я знаю слишком много, чтобы просто верить. Когда что-то знаешь, начинаешь подвергать сомнению все – именно поэтому, как тебе известно, врачи такие плохие христиане: в их восприятии религии отсутствует доля слепоты, необходимая для правильного восприятия.

– И все же, что ты думаешь о Парацельсе? Он и в самом деле был гением и провидцем?

– Вряд ли, – ухмыльнулся он. – Видишь ли, Парацельс – фигура сложная, о нем мало что известно, если не считать его собственных сочинений, а те изобилуют преувеличениями, самовосхвалениями и мистикой, которую не стоит принимать всерьез. Парацельс много путешествовал – этого у него не отнимешь, участвовал во множестве военных кампаний, где и опыта набрался. В бытность его в Базеле в основном прославился тем, что читал курс лекций не на латыни, а на немецком, чем нажил себе множество врагов среди ученых мужей. Он говорил, что поступает так из принципа, но некоторые ученые считают, что парень просто не владел латынью. Парацельс утверждал, что имеет университетский диплом, но никто его в глаза не видел, а все назначения доставались ему исключительно по протекции больших шишек, с которыми он водил дружбу. Возможно, он вообще никогда не посещал университет.

– Хочешь сказать, Парацельс был всего лишь врачом-недоучкой? – недоверчиво спросила я.

– Пойми меня правильно: с точки зрения сегодняшнего дня, конечно же, любой средневековый лекарь выглядит таковым, однако вокруг Парацельса всегда витало множество слухов, зато фактов – минимум. Преподавание в учебных заведениях того времени хорошим и прогрессивным не назовешь, а врачебный опыт приобретается не на школьной скамье. Парацельсу приписывают изобретение нескольких вполне эффективных лекарств и способов лечения серьезных заболеваний, например силикоза. Ложку дегтя в бочку доверия к нему как к серьезному специалисту добавляют его занятия астрологией и алхимией, но, с другой стороны, кто не занимался этим в его времена? Я могу согласиться с кое-какими его утверждениями, с тем, например, что настоящий врач должен постоянно стремиться к знаниям, не останавливаясь на достигнутом. Но один его принцип, по крайней мере, для меня неприемлем.

– Что за принцип?

– Считается, что Парацельс не видел никаких препятствий в этом стремлении.

– Разве это плохо? – удивилась я.

– Никаких препятствий, – повторил Олег с нажимом на первое слово. – Это звучит страшно, тебе не кажется? Ни мораль, ни общечеловеческие ценности не должны стоять на пути настоящего врача, так полагал Парацельс. Поговаривали, что он раскапывал могилы и воровал трупы, чтобы проводить вскрытия и изучать человеческую анатомию. В общем, чистая наука, без примесей сострадания, жалости и совести – как тебе?

– Некоторые так и живут, – пожала я плечами.

Я знала, что для Шилова все это очень важно. Он являлся одним из немногих врачей, чье сердце не очерствело за годы работы с бесчисленными пациентами. Вид людских страданий все еще действовал на него, вызывая сочувствие, и я не могла не восхищаться этим. Олег принадлежит к той редкой породе врачей, которые не станут, оперируя незнакомыми научными терминами, рассказывать пациенту, почему он умирает, а попытаются вылечить его, несмотря ни на что, стараясь при этом поддерживать в несчастном веру в благополучный исход. Разговаривая с больными, чему я порой бывала свидетелем, Шилов не выказывал превосходства, как большинство хирургов, а старался поставить себя на место того, кто в данный момент нуждался в помощи. На самом деле это не приносило ему ничего, кроме плохого настроения по вечерам и головной боли.

– Да, но мы с тобой живем по-другому, верно? – спросил он и потерся о мое плечо лбом, как кот.

– Разумеется! – улыбнулась я. – А теперь давай, дуй в постельку, потому что тебе рано вставать.

– А ты?

– А я еще посижу, поработаю.

Он удалился с явной неохотой, оставив меня наедине с компьютером. Слова Олега немного прояснили для меня ситуацию с сайтом. До этого момента мне был не вполне понятен этот странный антураж, но теперь до меня, похоже, стало доходить, что создатели «Парацельс. com», видимо, выбрали из философии средневекового врача только то, что соответствовало их мировоззрению, оставив за боротом все остальное как ненужное. Таким образом, высказывание об отсутствии запретов и рамок во врачебной профессии вышло на первый план. Значит ли это, что сайт разработан медиком или, по крайней мере, человеком, имеющим отношение к медицине? Или я просто строю ни на чем не основанные предположения? Ведь этот человек вполне может быть поклонником Парацельса лишь из-за тяги последнего к мистической составляющей любой науки!

Я решила снова просмотреть фотографии, помня, что видела нечто во время нашего «сеанса» с Викой, но эта мысль все никак не могла до конца оформиться в сознании. На этот раз они уже не вызвали во мне первоначальной реакции, и я совершенно спокойно листала картинки, отстранившись от их содержания и от обстоятельств, при которых они создавались. Все те же несчастные животные в виде своеобразных «натюрмортов», части человеческих тел, склянки с органами – ничего особенного. Я стала листать мелкие картинки, идущие по бокам поля, и увеличивать те из них, которые казались мне наиболее интересными. И вдруг я даже подпрыгнула на стуле: перед моими глазами возникло зрелище, одновременно знакомое и невероятное. Лицо, подсвеченное странным мертвенно-голубым светом, лежащее на подушке, казалось восковой маской. Однако оно выглядело гораздо натуральнее, прямо-таки пугающе натурально! Каждая жилка под туго натянутой кожей синюшного цвета, каждая вена, каждая тонкая косточка черепа, буквально просвечивающего насквозь, была хорошо видна. Я даже не сразу сообразила, что это, но несколько секунд спустя до меня дошло, и дрожь пробежала по всему моему телу. Я вспомнила – это лицо той самой пациентки, которая находилась в реанимации, когда я прогнала оттуда Ляну и Руслана! Она пролежала там двое суток и умерла, не приходя в сознание. Наверное, для нее это и к лучшему: что ждало несчастную в случае, если бы она пережила операцию? Но дело не в этом – совершенно не в этом! Как этот снимок попал на сайт «Парацельс. com»? Мысленно прокрутив в голове события той ночи, я вспомнила, что при моем появлении Руслан быстро засунул что-то в свой рюкзак. Что это было – камера? Лампа? Господи, да они что, специально устроили эту «светомузыку», чтобы поудачнее сфотографировать умирающую?! Верилось с трудом, но другого объяснения я не находила. Я полагала, что ребята проникли в реанимационную палату просто потому, что хотели поближе ознакомиться с ее работой, а теперь что же получается – они намеренно снимали женщину в заведомо беспомощном состоянии, да еще и обставляли эту «фотосессию» соответствующим образом?

Я пролистала снимки в этой категории – боже, чего только там не было! Старшая медсестра отделения Луткина упоминала, что практиканты постоянно ошиваются вокруг морга, да и другие сестры это подтверждали, но мне и в страшном сне не могло привидеться, что они, оказывается, фотографируют покойников в отсутствие врачей и санитаров… Или в их присутствии? Теперь я уже не знаю, что и думать! Люди, распятые на прозекторских столах, со вскрытыми грудными клетками, с бирками на больших пальцах, с лицами, устремленными к потолку, и масками смерти, застывшими на них. Я видела их и раньше, но, не зная никого в лицо, не смогла провести параллелей. Теперь же, узнав пациентку из реанимационной палаты, я поняла, что все снимки сделаны в моей больнице: стены, лампы, столы – все выглядело до боли знакомым!

Схватив сотовый, я принялась набирать телефон Лицкявичуса, но вовремя остановилась, так как взгляд мой случайно упал на правый нижний угол компьютера, показывающий время: половина третьего ночи. Вместо того чтобы звонить, я набрала сообщение с просьбой отзвонить мне завтра утром. Глава ОМР позвонил ровно через минуту: как я могла забыть, что этот человек никогда не спит?

– Итак, наша нежная и ранимая девушка Ляна, которая не в состоянии вынести жесткой беседы с Агнией, фотографировала покойников в высокохудожественных ракурсах, – подытожил Лицкявичус, заканчивая вводить присутствующих в курс дела. Присутствующие – это Никита, Павел, Вика и Леонид.

– Карпухин знает? – спросила я.

– Уже, – кивнул глава ОМР. – Я позвонил ему, как только поговорил с вами. У него, кстати, есть новости, но по телефону майор отказался их сообщать – сказал, что ему нужно видеть всех сразу. Он подойдет позднее. У Вики, кстати, тоже имеется кое-какая информация.

– Ага, – откликнулась девушка, встрепенувшись, словно мокрая птица, сидящая на самом краешке стула, как на карнизе. – Мой гуру вычислил адрес компьютера, на котором, скорее всего, создавался сайт. Я передала его Артему Ивановичу, он обещал разобраться.

– Но это же здорово! – радостно воскликнул Никита. – Теперь, по крайней мере, мы полностью уверены, что сайт и пропавшие тела взаимосвязаны – более того, знаем, кто может быть к этому причастен!

– Нет-нет, – покачала я головой, – все слишком… не то чтобы просто, но чересчур уж банально, вы не находите? Детишки развлекаются – и все? А как же рука, принадлежащая, судя по всему, Полетаеву?

– Да, – согласился со мной Лицкявичус, – и пропавших покойников как к делу пришить? Ни один из них на фотографиях сайта не фигурирует – ну, за исключением полетаевской кисти, да и то предположительно! Ребятишек наших мы, естественно, прижучим, но, боюсь, за всем этим стоит нечто более серьезное. И некто более серьезный.

– Чем больше я варюсь в нашей среде, – задумчиво произнесла я, – тем больше понимаю, что почти все преступления замешены на материальном аспекте.

– Это так, – снова кивнул Лицкявичус. – Карпухин мог бы вам подтвердить, что львиную долю всего криминала составляют ситуации, в которых замешана денежная выгода, и лишь малая часть остается за мелочами типа ревности, мести и так далее. Ну и маньяки, разумеется, занимают не самое последнее место, хотя и далеко не так распространены, как утверждают СМИ. Вы это, собственно, к чему, Агния Кирилловна?

– Да вот думаю, какую материальную выгоду можно извлечь из сайта «Парацельс. com»? Никаких товаров они не предлагают, ничего не рекламируют…

– Они набирают неофитов, – заметила Вика как бы между прочим. – Вербуют, значит.

– Вот и встает вопрос – зачем? – подал голос Павел Кобзев, до этого молча прислушивавшийся к разговору и не подававший признаков жизни, как и Леонид, нервно теребящий свои ногти с безупречным маникюром. – Зачем им нужны новые члены – чтобы делать дурацкие снимки в моргах?

– Знаете, – осторожно вступил в беседу Никита, – вы, конечно, извините, если что не так, но в этих фотках лично я не вижу ничего сверхъестественного. Когда я учился в Военно-медицинской, мы тоже любили выпендриваться, и у меня до сих пор сохранились снимки нашей группы в обнимку со скелетами, колбами с органами и так далее! И в морг мы любили захаживать, хоть нас и гоняли: ну, посудите сами, как можно выучить анатомию по картинкам в учебнике? Нужна практика, необходимо самому в кишках поковыряться, чтобы знать, как они устроены и где расположены! Вы же знаете, какие баталии у нас идут за каждый труп, за любую возможность в нем покопаться! Да, антураж оставляет желать лучшего, согласен, но тема вполне понятна: ребята дорвались до возможности запустить лапки внутрь человеческого организма – заметьте, не живого, а мертвого. И что, судить их за это? Не вижу, простите, состава преступления!

Разумеется, в чем-то Никита прав. Всем, кто имеет хоть какое-то отношение к медицине и знает положение дел на кафедрах медицинских вузов, известно, что студентам крайне редко достается что-то, за исключением мышей и лягушек. Это очень плохо, так как в России не принято завещать свои тела для медицинских исследований, в отличие от многих стран Европы. Более того, родственников больных зачастую даже не удается уговорить использовать органы только что умершего члена семьи для спасения чьей-то жизни – чего уж мечтать о том, чтобы они позволили забрать тело для исследований! Подобное использование трупов считается в России чуть ли не святотатством, надругательством над человеком. Обычно в анатомичку попадают лишь невостребованные трупы, а это, как правило, старики и инвалиды, которые, как это ни печально, никому не нужны. Вот так и получается, что студенты-медики изучают медицину по книжкам, какая уж тут теория Парацельса о бесконечной практике!

Взглянув на Лицкявичуса, я заметила, что он хмурится.

– Ты меня удивляешь, Никита, – холодно сказал он. – По-твоему выходит, недостаток практики оправдывает неприкрытый цинизм? Этот сайт создавался и поддерживается людьми, не имеющими ни малейшего представления о морали, они упивались своим «творчеством», с удовольствием показывали плоды своих «трудов» всем, кто пожелает, более того, подводили под свою беспринципную позицию псевдонаучную основу, даже Парацельса приплели! Так можно дойти до того, что оправдать вскрытие могил с целью пополнить свою практическую базу или кражу тел из больниц, например.

Никита покраснел: он вовсе не то имел в виду, когда выразил свое мнение, но Лицкявичус не относится к тем людям, с кем не приходится следить за словами, и парень уже жалел о том, что вообще открыл рот.

– Да ладно тебе, Андрей! – вступился за Никиту Павел. – Мы же все понимаем, что он имел в виду.

Лицкявичус не ответил – возможно, просто не успел, потому что дверь в кабинет распахнулась, и вошел Карпухин. Сказать, что он выглядел довольным, значило не сказать ничего: майор сиял, как медный гривенник.

– Хорошо, что дождались меня! – радостно сказал он, плюхаясь на ближайший к двери стул. – Новости хорошие – просто превосходные.

– Ну так не тяни! – сказал Лицкявичус, отводя тяжелый взгляд от Никиты и позволив парню вздохнуть наконец полной грудью. – Что за новости?

– Во-первых, – начал майор, – в отношении смерти этой девчонки, Ляны: в лаборатории сделали экспресс-анализ содержимого ее желудка. Результаты, конечно, еще будут перепроверять, и официального заключения пока нет (вы не представляете, чего мне стоило выцарапать предварительную информацию, но дело того стоило!). Тем не менее уже сейчас можно сказать, что Ляна отравлена люминалом.

– Люминалом? – удивленно переспросил глава ОМР. – Тем же снотворным, что обнаружили при эксгумации тела Людмилы Агеевой?

Я невольно напряглась при упоминании имени подруги. По мере того, как шло расследование, я как-то отстранилась от личностного аспекта, и теперь Карпухин напомнил мне о том, что два человека из нашей команды потеряли близких. Я украдкой посмотрела на Леонида. Он сидел прямо, как прилежный ученик на уроке у строгого учителя, весь обратившись в слух. От его обычной апатии не осталось и следа: что ж, наконец и его пробрало. Я бы только порадовалась такой перемене, если бы не трагизм обстоятельств!

– Именно! – победно сверкая глазами, отозвался майор. – Странное совпадение, верно?

– Это дело все целиком состоит из совпадений, – пробормотал Лицкявичус, надавливая пальцами на прикрытые веки: очевидно, бессонные ночи все же дают о себе знать. – Люминал, значит? Его ведь отпускают только по рецепту, да, Паша?

– Только, – кивнул Кобзев: кому, как не ему, психиатру, знать все о снотворных и успокоительных средствах. – Норма отпуска – десять-двенадцать таблеток при обязательном наблюдении врача. Средство довольно сильное, быстро вызывает привыкание при регулярном применении. Лично я стараюсь таких препаратов не выписывать, чтобы потом не было лишней головной боли!

– Вообще удивительно, что у девочки ее лет могло оказаться такое средство, – пробормотала я. – Правда, она ведь лечилась у психиатра…

– Кстати, о психиатре! – хлопнул себя по ляжкам Карпухин. – Я с ним связался, и он сказал, что не выписывал Ляне никаких снотворных. У нее вообще не было проблем со сном. Личность у девицы и в самом деле была очень нестабильная, часто случались истерики, потом накатывала депрессия – особенно когда она еще жила дома. Между прочим, именно ее психотерапевт настаивал на смене обстановки, которая может помочь преодолеть кризис личности. По его словам, они поддерживали постоянную связь, и Ляна изменилась в лучшую сторону, чувствовала себя довольной, говорила, что нашла друзей, они хорошо к ней относятся, и вообще, похоже, была вполне счастлива. Психоаналитик не может объяснить, что вызвало внезапный срыв и желание покончить с собой.

Мы все молча переваривали информацию. Я старалась не смотреть ни на кого из присутствующих, боясь прочесть на их лицах сочувствие.

– Кстати, – продолжал Карпухин, – я поинтересовался у психоаналитика, в чем конкретно состояла проблема Ляны. Он выразил недоумение по поводу того, что девушка могла близко к сердцу принять слова Агнии во время неприятной беседы в палате реанимации. Дело в том, что у Ляны как раз были проблемы с чувствительностью, и ее родители обратились к специалисту по этому поводу. Он сказал, что Ляна страдала синдромом бесчувственности.

– Удивительно! – воскликнул Павел. – Этот синдром, знаете ли, просто так не возникает. В основном он наблюдается у изнасилованных женщин, а также у проституток, которые по определению являются жертвами регулярного насилия.

– Верно, – закивал майор. – Ляну изнасиловали. Она участвовала в областном конкурсе красоты и заняла второе место – девка хороша, что и говорить! Естественно, мужиков вокруг крутилось немереное количество, все мечтали пообщаться. Одному такому простого общения оказалось недостаточно, и он захотел большего. Ляна не желала иметь с ним ничего общего, он начал преследовать ее повсюду, куда бы она ни направлялась. Потом ему это, видимо, надоело, и мужик просто затащил ее в подъезд ее же дома и сделал, что хотел. Его быстро взяли, завели уголовное дело, но Ляна, как выяснилось, пострадала не только физически. У нее и раньше были определенные проблемы: она считала себя исключительной личностью, самой красивой, самой успешной – что ж, отчасти это правда. Ляна всегда отлично училась, ее все любили – за красивую внешность, за хорошие оценки. Она была единственным ребенком в семье состоятельных родителей, те ничего не жалели, чтобы дочурка чувствовала себя счастливой и ни в чем не нуждалась. Наверное, папа с мамой немного перестарались и вырастили законченную эгоистку, которая считала себя лучше всех на свете только потому, что так ее воспитывали с раннего детства. Возможно, ее вина есть и в том изнасиловании – хотя я, конечно, не говорю, что оно не являлось преступлением и мужика посадили зря. В общем, после изнасилования состояние Ляны усугубилось, она почти перестала общаться с близкими, потеряла всех своих друзей. На семейном совете приняли решение ее лечить. Психоаналитик говорит, что за полгода она сделала огромные успехи, но утверждает, что рекомендовал девушке продолжать лечение в Питере, даже дал ей адрес и телефон хорошего врача. Она так ни разу ему и не позвонила, хотя в телефонных разговорах со своим доктором утверждала, что посещает сеансы.

– Не девочка, а сплошная китайская головоломка! – пробормотал Никита.

– Это точно, – усмехнулся майор. – Так что, Агния, можете не волноваться: никакого отношения к смерти Ляны вы не можете иметь просто потому, что она не могла переживать по поводу вашей выволочки: ей, в сущности, было глубоко наплевать. Это доказывает и еще один факт: утром того дня, когда ее убили, Ляну видели в обществе Дениса Агеева.

– Дениски?! – вырвалось у меня. – Что они делали?

– Да ничего такого, за что дают тюремный срок, успокойтесь, – поморщился Карпухин, словно мой возглас причинил ему физическую боль. – Сидели в кафе и выглядели вполне довольными жизнью. Их видели другие практиканты, работники заведения все подтвердили. Ляна веселилась, смеялась, в общем, совершенно не выглядела несчастной!

– Вполне типичное поведение для синдрома бесчувственности, – кивнул Павел. – И совсем не характерное для того, кто готовится совершить самоубийство.

– А теперь, – загадочно сказал майор, опираясь на колени и подавшись вперед, словно пытаясь стать ближе ко всем нам, сидящим полукругом вокруг стола Лицкявичуса, – самое интересное.

Так это, значит, еще не все?! Я чувствовала себя так, будто с меня свалилась десятитонная бетонная плита, и все никак не могла поверить в то, что моим мукам совести настал конец. Я не виновата в смерти Ляны, и это самая лучшая новость, какую только можно себе вообразить. Тем не менее Карпухин, оказывается, кое-что приберег «на сладкое».

– Вика дала мне адрес домена «Парацельс. com», – продолжал майор, – и угадайте, с чьим адресом он совпал?

– Ну? – требовательно сказал Лицкявичус.

– Так с Ляниным же!

– Вот это… номер! – с запинкой проговорил Павел. – То есть это Ляна создала сайт?

– Если не она сама, то кто-то, определенно имевший доступ к ее компьютеру, – подтвердил Карпухин. – Мне даже кажется, что девчонка одна не осилила бы такую работу – по словам одногруппников, она разбиралась в компьютерах, как, простите, свинья в апельсинах! Говорят, она и с мобильником-то своим не дружила, не то что с компом. Но и это не все. В квартире Ляны и в самом деле обнаружили компьютер, но тогда его осматривать не стали, ведь налицо была версия о самоубийстве. Теперь же, узнав о домене, я отволок компьютер Ляны на экспертизу. Знаете, что нашел?

– Что? – почти одновременно спросили мы.

– Ни-че-го! Системник выпотрошен полностью – ни одного диска, хотя там, судя по всему, их было два.

– То есть как это – выпотрошен? – не поняла я.

– Ну, пустой он, Агния, – пояснила Вика.

– Ага, – кивнул майор, – совсем пустой – просто коробка, без начинки.

– Но погодите-ка, – проговорил Лицкявичус, потирая подбородок, – а как же «предсмертная» записка? Разве ее не на том же компьютере печатали?

– Вот именно! – развел руками Карпухин. – Эх, Андрей Эдуардович, тебе бы в органах работать…

– А я и так в них работаю, – ответил глава ОМР.

Всем была очевидна игра слов, но сейчас как-то не до юмора.

– В общем, дело в следующем: сейчас невозможно определить, печаталась ли записка на компьютере Ляны, потому что на клавиатуре отсутствуют отпечатки, а следы документа исчезли, когда вытащили диски.

– Нет отпечатков? – переспросил Никита. – Ничьих?

– В том-то и дело! – довольно ухмыльнулся майор. – А это что значит?

– Что кто-то их стер, – снова подала голос Вика. – После того, как напечатал записку?

– Если печатали на этом компьютере, то да.

– А если нет, то зачем стирали? – спросил Никита.

– К примеру, тот, кто частенько пользовался компом, не хотел, чтобы об этом узнали, – предположил Лицкявичус.

– Что ж, подведем итоги? – Карпухин окинул нас вопрошающим взглядом. – Ляна вряд ли покончила с собой – ей, скорее всего, помогли отправиться на тот свет. Об этом говорит, например, наличие люминала. Она его не принимала, никто ей это снотворное не выписывал. Конечно, можно предположить, что, работая в больнице, девушка могла добраться до лекарств, но это, извините, притянуто за уши, особенно учитывая комментарии ее лечащего врача. Ляна вовсе не была убита разговором с Агнией, так как вообще не способна на такую реакцию. Более того, за несколько часов до смерти ее видели вполне счастливой в компании приятеля. Записку, скорее всего, печатала вообще не Ляна. Ее могли состряпать как на ее собственном компьютере, так и принести с собой, но в обоих случаях это говорит в пользу преднамеренного убийства. Кроме того, в данных обстоятельствах вряд ли можно считать простым совпадением то, что и в случае убийства Агеевой, и в этом использовалось одно и то же, не самое, между прочим, распространенное снотворное!

– Значит, ты полагаешь, что две смерти связаны между собой? – спросил Лицкявичус.

– Другое предположить сложно, – пожал плечами майор.

– Ерунда какая-то! – воскликнул Никита. – Я уже вообще ничего не понимаю.

– А я тебя сейчас еще больше запутаю, – впервые за все время заговорил Леонид. Как обычно, его голос заставил всех остальных замолчать и устремить взгляды на патологоанатома. – Это насчет… последнего трупа.

Он запнулся, прежде чем назвать имя собственного брата, и я подумала, что так ему, должно быть, легче работать, воспринимая близнеца просто как очередную жертву, а не близкого человека.

– Что вы выяснили? – спросил Лицкявичус.

– Все очень непонятно, – покачал головой патологоанатом. – Во всех тканях я обнаружил те же бионеорганические соединения, что и в предыдущем случае. Но я понятия не имею, что это такое и как оно действует!

Впервые за время нашего знакомства с Кадреску патолог выглядел по-настоящему озадаченным. Было очевидно, что он потратил немало времени и сил, пытаясь разрешить эту загадку.

– По-вашему, эти соединения могли вызвать газовую гангрену? – задал следующий вопрос Лицкявичус.

– Трудно сказать, но, похоже, так и есть – другого объяснения я не вижу. Бактерии явно имеют анаэробную природу. Судя по всему, при попадании в организм кислорода из воздуха – во время операции или каким-то другим способом – они мгновенно гибли. Процесс их разложения, в свою очередь, мог вызвать спонтанную нейтропению и, как следствие, гангрену.

– Фантастика какая-то! – развел руками Лицкявичус.

И я склонялась к тому, чтобы с ним согласиться: ничего подобного в жизни не слышала!

– Да уж! – крякнул Павел, снимая очки и принимаясь яростно протирать их замшевым лоскутом, как всегда делал, находясь в недоумении или затруднении. – Остается лишь выяснить, каким образом эта гадость попала в организмы наших покойников?

– Уж не случайно, это точно! – заметил Никита.

– Значит, давайте посмотрим, что мы, в конце концов, имеем, – задумчиво произнес Лицкявичус, присев на краешек стола. – Некое соединение – возможно, лекарственный препарат или что-то в этом роде – при попадании кислорода в тело человека разлагается, и продукты разложения вызывают спонтанную нейтропению, приводящую к столь же спонтанной гангрене. Удивительна скоротечность процесса, ведь обычно газовой гангрене требуется несколько суток для того, чтобы она стала по-настоящему заметна, не говоря уж о вялотекущей гангрене, вызываемой спонтанной нейтропенией, – по крайней мере, такой, которая описана наукой.

– Вот именно! – подтвердил Кадреску.

– Далее, – продолжал глава ОМР. – Жертвы – люди, потерянные для общества, пьющие или, как в последнем случае, наркоманы. Тем не менее вы говорили, что следы инъекций застарелые – скорее всего, он не употреблял наркотиков несколько месяцев, так?

Патологоанатом молча кивнул.

– По словам приятелей жертв, они некоторое время придерживались более или менее «здорового» образа жизни – почему? В случае Олега Ракитина всплывает некий «доктор», который платил ему деньги – за что? За то, чтобы он некоторое время не пил? Зачем? Кроме того, на запястьях Полетаева, по словам Олега Шилова, и Кадреску обнаружены татуировки в форме буквы «Р» и цифры – не самая популярная тату, верно? Похоже на то, что кто-то пометил наших покойников! Цифра всплыла на сайте «Парацельс. com», чей домен находился в съемной квартире погибшей Ляны. Кто-то несколько раз похищал тела из моргов до нашего прибытия. Агния высказала предположение, что этот кто-то имеет не менее разветвленную сеть информаторов в больницах города. Не думаю, что кучка студентов-второкурсников, какими бы ушлыми они ни были, способна создать такую организацию!

– Итак, – подытожил Карпухин, – надо понять цель. Очевидно, что дело не в простом развлечении: у нас, пардон, несколько трупов, причем два из них нарисовались вовсе не в связи с этой нейтро… в общем, как бы она ни называлась! Я скажу вам, что собираюсь делать: прижму этих студентиков и вытрясу все, что они знают. А они точно что-то знают!

– Погодите! – прервала я Карпухина. – Может, мне стоит сначала поболтать с Денисом?

– Что вы надеетесь узнать? – пожал плечами майор. – Думаете, он признается – вот так, запросто?

– Думаю, – сказала я с нажимом, – Денис что-то знает, но также уверена, что он просто не мог совершить ничего противозаконного – по крайней мере, преднамеренно. Может, он проявит откровенность, если я найду правильный подход?

– Агния, бросьте! – возразил Лицкявичус. – Если мы правы, эти ребята опасны, и ваш Денис – один из них.

– Я все помню. И тем не менее хочу попытаться. Не волнуйтесь, я не стану рисковать, не поеду с ними в темный лес или на подземную автостоянку. Просто встречусь один на один и дам ему шанс.

Лицкявичус передернул плечами и отвернулся – видимо, он согласился с моими доводами, пусть и нехотя. Когда он снова повернул голову, то обратился к майору:

– А как насчет отца Дениса Агеева? Ты говорил, Артем Иванович, что его имя есть среди доноров Института физиологии и геронтологии, так?

– Так-то оно так, – почесал в затылке Карпухин. – Вот только Агеев со мной даже разговаривать на эту тему не стал, подослал адвоката. Тот явился ко мне с утра пораньше, разъяснил, понимаешь, права своего клиента, показал документы, по которым Агеев поддерживает также некоторые другие организации, в том числе чисто благотворительные. Институт – единственное научно-медицинское учреждение в этом списке, но это ничего не доказывает, – тут адвокат абсолютно прав. Так что придется повременить с привязкой нашего депутата к делу – если его вообще можно связать!

В больнице в тот день было непривычно тихо. Обычно практиканты создавали вокруг себя суету, вели себя шумно, путались под ногами – но только не сегодня. Смерть Ляны, видимо, подействовала на всех угнетающе, и ребята вели себя тихо и серьезно работали, стараясь не вызывать нареканий среднего медперсонала.

Мне ни разу не удалось встретиться ни с Денисом, ни с Русланом. Хотя с последним, пожалуй, я мечтала увидеться меньше всего, вспоминая взгляд, брошенный на меня в ту ночь в реанимационной палате. Взгляд хищника, притаившегося в засаде. Я не сомневалась, что рано или поздно хищник совершит бросок.

Однако я была полна решимости побеседовать с Денисом, потому что верила: мне удастся до него достучаться. Возможно, парень просто не до конца понимает, во что вляпался. Не дозвонившись ему по сотовому, я оставила несколько sms с просьбой перезвонить, но так и не получила ответа. В конце концов написала, что хочу поговорить, что он может подойти в ординаторскую в любое время после четырех. Еще я добавила, что это очень важно и касается его матери и Ляны, – решила, что так он быстрее среагирует, сообразив, что дело действительно серьезное и не терпит отлагательств.

К четырем часам в отделении стало тихо. Ходячих пациентов мы не держим, а врачи, как правило, уходят как раз между тремя и пятью, когда заканчиваются все плановые операции. Иногда, правда, приходится задерживаться, ведь никогда не знаешь, как дело пойдет: невозможно точно рассчитать продолжительность работы с отдельно взятым пациентом.

Луткина заглянула ко мне в кабинет перед тем, как уходить.

– Остаетесь еще, Агния Кирилловна? – спросила она. – Одна совсем?

– Ну почему же одна? – улыбнулась я. – Вера сегодня дежурит, она в приемном, а в палатах медсестры.

Старшая кивнула.

– Хорошо, что мы от этой девицы избавились – все благодаря вам, между прочим!

Видимо, Луткина имела в виду Светлану – ту самую, которая покинула палату и отбыла в неизвестном направлении, оставив вместо себя зеленых практикантов. Действительно, я ее в последнее время не видела, а выяснять, что решило начальство по ее поводу, не было ни возможности, ни желания: я была слишком поглощена чувством вины из-за смерти Ляны.

– А как же теперь без сестры? – спросила я озабоченно. – Ведь отделение и так недоукомплектовано…

– Ничего, свято место пусто не бывает, – махнула рукой старшая. – Одну уже взяли, новенькую, Ольгой зовут – она как раз сегодня во второй. В понедельник у меня собеседование еще с двумя. Так что, с божьей помощью, справимся! А вы лучше не задерживайтесь, Агния Кирилловна: идите домой, к любимому мужчине. Мужики – они страсть как не любят, когда ими пренебрегают!

Луткина порой ведет себя, как заботливая мамаша, и некоторых моих коллег раздражает ее потребность опекать старших по должности – они считают это в некотором роде фамильярностью. Меня же такое отношение нисколько не беспокоит, ведь оно проистекает от чистого сердца.

Заполнив все необходимые документы, я взялась за последний номер «Каравана историй», который кто-то из наших оставил на столе в ординаторской. Перед этим звякнула Олегу: он уже ушел домой, и я застала его за рулем. С тех пор, как я заставила Шилова приобрести гарнитуру, мне не приходится опасаться за его жизнь, когда звонит сотовый. Мы поболтали минут пять о всякой всячине, не имеющей отношения к работе, и я пообещала, что буду дома в течение часа.

Телефон зазвонил, когда я уже потеряла всякую надежду на встречу с Денисом. Он был предельно краток, сказав, что зайти не сможет, так как образовались срочные дела, но, если мне и в самом деле нужно с ним поговорить, я сама могу прийти к нему домой часов в шесть. Это уже что-то, обрадовалась я: в конце концов, не мытьем, так катаньем удалось заставить паренька осознать серьезность его положения.

Оставалось много времени, да и Олегу я обещала явиться через час. Терпеть не могу извиняться, но с Шиловым мне приходится делать это слишком часто (он весь такой правильный!), и я, кажется, начинаю понемножку привыкать – возможно, скоро стану профессионалом в этой области. В общем, пришлось снова звонить и торговаться еще за пару часов.

Чтобы скоротать время, я прошлась по магазинам. Давно не занималась этим расслабляющим делом и уже успела забыть, как благотворно оно влияет на нервы и губительно – на кошелек! Выпив чашку кофе в кафетерии торгового центра неподалеку от дома Агеевых, я увидела, что уже могу выдвигаться: без четверти шесть. Поднявшись, я позвонила в дверь. Денис открыл незамедлительно, словно сидел в прихожей на коврике в ожидании моего прихода. Он выглядел ужасно: взлохмаченные волосы, круги под глазами. Мне даже показалось, что у парня трясутся руки.

– Проходите, тетя Агния, – произнес Денис сдавленным голосом. – Чай будете? Или кофе?

– Чай, если не трудно, – сказала я, вспомнив, что выпила кофе всего несколько минут назад. – Но я вполне могу и обойтись…

– Нет-нет, все в порядке – я сейчас!

Парень исчез на кухне, а я села на диван и принялась осматривать комнату. В свой предыдущий визит я не слишком большое внимание обратила на обстановку, ведь оказалась здесь по очень печальному поводу, и окружающие меня предметы не имели значения. Теперь же, разглядывая фотографии на стенах, видела счастливые лица. Почти на всех снимках – Мамочка, живая и веселая, с растрепанными волосами, в обнимку с Денисом, сначала маленьким мальчиком, потом – подростком и, наконец, взрослым молодым мужчиной. Виктора не было ни на одной фотографии. Не знаю, может, Люда намеренно изничтожила всякое напоминание о бывшем супруге, но мне кажется, здесь другое: просто старший Агеев не из тех, кто проводит много времени с семьей. Он никогда не жалел денег на подарки сыну, Денис всегда одевался лучше всех детей в школе, ездил за границу с молодых ногтей, но участие отца носило больше материальный, нежели воспитательный характер. Как так получилось, что все изменилось в один момент? Я смотрела на Дениса и не узнавала того милого, доброго мальчика, с которым была знакома с самого его детства.

Он появился с жестяным подносом и двумя чашками чая. Взяв одну из них, я почувствовала исходящий от напитка сильный запах мяты. Не успела сделать глоток, как раздался звонок в дверь.

– Ты кого-то ждешь? – удивилась я.

Парень не ответил и пошел открывать.

– Она здесь?

Приглушенный голос показался мне знакомым. Через минуту в комнату вошел не кто иной, как Сергей Витальевич Туполев, руководитель практики Дениса и его однокурсников. Прежде чем я успела выразить свое удивление, Туполев сказал:

– Вы уж извините, Агния Кирилловна, мое вторжение, но Денису пришлось рассказать мне о вашей договоренности. Думаю, с учетом обстоятельств – я, разумеется, имею в виду трагическую смерть Ляны – мне следует знать то, что вы собираетесь обсуждать.

– Да, – согласилась я, – гибель Ляны и в самом деле трагична. Но вы заблуждаетесь, если полагаете, что наша с Денисом беседа хоть как-то касается вас.

Парень тем временем снова исчез на кухне: видимо, решив, что новому гостю тоже следует что-нибудь предложить.

– Вы ошибаетесь, Агния Кирилловна, – усмехнулся Туполев, разваливаясь в кресле напротив меня. Прямо над ним висела фотография Люды, и это мне почему-то показалось неправильным. – Ребята – мои подопечные. Думаете, факт, что Ляна покончила с собой, никак не скажется на моей репутации? Все станут говорить, что Туполев, мол, недосмотрел, Туполев мог предотвратить, понимаете?

Что ж, в некоторой степени он, наверное, прав: не хотелось бы мне оказаться на его месте. Собственно, я практически побывала на нем, когда чудом избежала обвинения в доведении девушки до самоубийства.

– О, чай! – радостно хлопнув себя по коленям, воскликнул Туполев, увидев входящего Дениса. – Еще и с мятой!

Я нашла такую неожиданную перемену в настроении странной: только что человек сокрушался из-за смерти своей студентки и вдруг выражает восторг по поводу простой чашки чая! Хотя, возможно, я просто слишком остро воспринимаю ситуацию: присутствие руководителя практики здорово выбило меня из колеи, ведь я ожидала, что поведу разговор с Денисом с глазу на глаз. Естественно, я не смогу сказать все, что собиралась, в присутствии постороннего, значит, придется выкручиваться. С другой стороны, зачем Денису могло понадобиться приглашать Туполева – боялся остаться без прикрытия?

Отпив из своей чашки, мужчина кивнул на мою.

– Пейте же, Агния Кирилловна, а то остынет: нет нужды так напрягаться, мы же коллеги, всегда друг друга поймем.

Я сделала еще глоток, но чай как-то совсем не лез мне в горло, а мятный вкус оказался настолько сильным, что создавалось впечатление, будто я жую листья растения.

– В этом году практика выдалась вообще какой-то неудачной, – продолжал Туполев, с явным наслаждением втягивая ноздрями аромат мяты. – Сначала матушка Дениса – такая трагедия, не правда ли? Теперь вот – Ляна. Что в мире творится?!

Стоит ли мне сказать, что Ляна не покончила с собой? Лицкявичус и Карпухин не давали никаких указаний по этому поводу. Денису, разумеется, я собиралась рассказать, но нужно ли об этом знать Туполеву?

– Скажите, – осторожно начала я, – вы ведь были в курсе того, что Ляна наблюдалась у психиатра по месту жительства?

Он кивнул.

– Так сожалею, что не предупредил вас, Агния Кирилловна. Ведь всего этого могло и не произойти, если бы вы знали, насколько травмирована психика девочки. Изнасилование, знаете ли, не простое дело!

– Так вы знаете и о причине? – удивилась я.

– Разумеется: и как врач, и как ее руководитель я в курсе всего, – вздохнул Туполев. – Личное дело читал очень внимательно.

– Ну, если вы читали личное дело, то просто удивительно, что упустили такой важный факт, как синдром бесчувственности, – заметила я. – Ведь Ляна лечилась именно от этого, а не от ночных кошмаров или от того, что, например, испытывала трудности в отношениях с противоположным полом.

– Откуда вам это известно? – поинтересовался мой собеседник, и в его вопросе я уловила нечто большее, чем простое любопытство.

– Я тоже, знаете ли, читала личное дело Ляны, – солгала я. – Очень внимательно.

– Вы удивительная женщина, Агния Кирилловна, – покачал головой Туполев. – Поверьте, у меня никогда и мысли не возникало, что вы на самом деле можете быть виновны в том, что произошло с бедной девочкой…

– Вы, по-моему, не слышали, что я сказала, – перебила я. – Ляна не могла покончить с собой из-за нашего с ней неприятного разговора: она просто не приняла его всерьез! У девушки было эмоциональное расстройство совершенно иного характера, чем описывали вы, и мне хотелось бы знать, почему вы с самого начала не сказали правду?

Туполев ответил не сразу. Он допил свой чай, поставил его на край стола и откинулся на спинку кресла, устремив взгляд на Дениса.

– Ну, я же говорил тебе, что она рано или поздно догадается? – разведя руками, сказал он. – В общем так, Агния Кирилловна, мне очень жаль, но я просто не могу вам позволить вести собственное расследование. Черт, ну почему вы не приняли смерть Ляны? Пережили бы свою вину и продолжили бы жить дальше, ведь никто не собирался выдвигать никаких обвинений против вас лично! Девчонка была неуправляемой, ее невозможно было остановить, невозможно что-то внушить… Если бы я с самого начала знал, что она собой представляет, ни за что не связался бы!

– О чем вы говорите? – спросила я, чувствуя, как сводит губы, словно в зубоврачебном кабинете мне только что ввели наркоз.

Взглянув на Дениса, я испытала шок: такого непроницаемого, каменного лица я еще ни у кого не видела, и уж тем более не могла представить, что сын моей подруги будет смотреть на меня так.

– Думаю, мне лучше уйти, – сдавленно пробормотала я, поднимаясь и хватая сумку дрожащей рукой.

– А я думаю, не стоит торопиться, Агния Кирилловна, – с ужасающим спокойствием проговорил Туполев, даже не пошевелившись и не сводя с меня взгляда. – Далеко вам все равно не уйти. Сколько прошло времени, Денис, – минут десять? Или пятнадцать? Если ты правильно рассчитал дозу, то она вот-вот захочет спать.

Холодея, я переводила затравленный взгляд с Дениса на Туполева. Наверное, именно так чувствует себя зверь, находящийся в западне, при приближении охотников. Я могла предположить все, что угодно, но только не такое!

– О, гляди-ка, она, кажется, начинает понимать! – заметил руководитель практики, обращаясь к молодому человеку. – Я же говорил: умная, все поймет. Сама ходила к Ляне домой, разговаривала с соседями, личное дело как-то раздобыла – просто сыщик настоящий, ни дать ни взять!

– Значит, это вы? – с трудом ворочая языком от ужаса и отвращения, пробормотала я, отступая обратно к креслу, словно таким образом пытаясь увеличить расстояние между нами. – Вы отравили Ляну? Люминалом?

– Ого! – воскликнул Туполев. – Ты только посмотри, как быстро она соображает, несмотря на люминал! Слушай, Денис, а ты, случайно, не ошибся с дозировкой: по моим расчетам, она уже должна бы выру…

– Денис, что ты делаешь?! – воскликнула я.

Парень стоял прямо, вперив взгляд в Туполева, который вдруг почему-то покачнулся и провел рукой по глазам, как будто пытаясь отодвинуть несуществующую завесу, мешающую обозрению.

– Тихо! – рявкнул Денис, не глядя на меня. – Я спасаю нам жизнь.

Ничего не понимая, я снова посмотрела на Туполева. Странно, но никакой слабости или сонливости я уже не ощущала. Туполев же, напротив, казалось, с трудом держится на ногах.

– Ты… – прохрипел он, сделав шаг к Денису, тут же оступившись и хватаясь за спинку кресло. – Ты что сделал… с-сучонок?..

Трудно поверить, что такие слова вылетают изо рта дипломированного врача, человека, которому доверяют работу с молодежью! Денис стоял, не шевелясь, взгляд его был холодным и спокойным.

– С дозировкой все в порядке, – ответил он тихо. – Расчеты мне всегда хорошо удавались!

Едва он произнес последнюю фразу, как Туполев свалился на ковер, с грохотом опрокинув стеклянный столик и стоявшую на нем чашку.

– Денис?!

– Тетя Агния, ни о чем не спрашивайте, ладно? – взмолился Денис, хватая меня за руку. – Нам нужно срочно делать ноги – прямо сейчас! Этот засранец проспит несколько часов, но он здесь не один.

– Не один?! Господи, Дениска, что происходит?!

Вместо ответа парень подскочил к окну и глянул вниз.

– Ну точно, как я и говорил!

Подойдя, я тоже посмотрела. У подъезда стояли два человека, в одном из которых я узнала Руслана! Второй, бритоголовый мужик мощного телосложения, был мне незнаком.

– Пошли! – скомандовал Денис, снова хватая меня под локоть. – Подъезд проходной, выберемся с обратной стороны. Машину взять не сможем, поедем на… чем-нибудь!

– Куда поедем?

– Да к вам же, тетя Агния, больше некуда!

Вырвавшись на улицу, Денис потащил меня к дороге. От его дома до моего никакой транспорт не ходит, поэтому мы просто заскочили в первую попавшуюся маршрутку и доехали до метро. Там пересели на автобус. Меня била мелкая дрожь при мысли о том, чего я избежала. Денис был так сосредоточен на своих мыслях, что я решила не донимать его расспросами, а подождать до дома – тем более что у меня от стресса зуб на зуб не попадал, и я все равно не смогла бы вести полноценную беседу.

За окном автобуса сгущались сумерки, но обстановка вокруг вовсе не казалась зловещей: повсюду люди, мы в самой гуще, и никто при всем желании сейчас не смог бы нам навредить. Тем не менее страх не отпускал меня до самого порога собственной квартиры, поэтому, едва войдя, я схватилась за телефон и позвонила Лицкявичусу, в двух словах объяснив ситуацию. В ответ глава ОМР лишь громко выругался в трубку, сказал, что приедет прямо сейчас, и велел, чтобы я с парня глаз не спускала. Я и не собиралась, а Денис, кажется, также не испытывал ни малейшего желания уходить: он вошел на кухню, где мама готовила ужин, поздоровался и под ее удивленным взглядом забился в самый дальний угол, уставившись в одну точку.

– Сначала было даже здорово. Весело – как будто игра какая-то, что ли…

Я рискнула заговорить с Денисом, только дождавшись прихода Лицкявичуса. Мне казалось, что слова из парня придется тянуть клещами, но ошибалась: стоило только начать, и речь полилась рекой. Даже присутствие постороннего человека не смущало Дениса.

– Мы с Ляной встречались с самого первого курса. Не то чтобы у нас была любовь – скорее просто хорошо проводили время вместе. Маме она не нравилась, она считала ее недалекой и думающей лишь о себе. Конечно, мама была права, Лянка такая, но с ней легко: она любила повеселиться, интересовалась такими вещами, о каких я раньше и не слышал, знала разных людей… Потом Ляна познакомила меня с Русланом и другими.

– Другими? – осторожно переспросила я. – С кем же?

– С ребятами, которые принадлежали к Ордену Парацельса, – тоже студентами. Первокурсников не принимали, только со второго курса, потому что по условиям ордена человек должен иметь хотя бы небольшое понятие о медицине, а «зеленые» ничего еще не знают. Руководил всем магистр.

– Туполев? – уточнила я.

Денис кивнул.

– Он говорил, в сущности, правильные вещи: в институте не учат реальной медицине, заставляют зубрить бесконечную латынь, а анатомию изучать по плакатам. В результате студенты имеют лишь теоретическую подготовку, поэтому толку от них в ближайшие пять лет после института никакого, а врачи в ординатуре не желают возиться с балластом и отказываются учить молодежь. Взять ту же клиническую практику – какая от нее польза? Бегаешь по поручениям, варишь кофе, любая медсестра или нянечка об тебя ноги вытирает – и все потому, что ты никто, дурачок только что со студенческой скамьи, и ты абсолютно никому не интересен!

– Вот, значит, чему он учил? – хмыкнул Лицкявичус. Он стоял у окна, сцепив руки за спиной в плотный замок. – Инновационный подход к обучению, прямо скажем!

– Мы читали труды Парацельса, – продолжал Денис. – В переводах, разумеется. Он все время утверждал, что практика – самое важное для врача, а теория может рождаться только из нее, а не наоборот.

– Точно, – кивнул Лицкявичус. – Хороша практика: зарезать десять человек, чтобы уж точно не ошибиться с одиннадцатым!

– Примерно так, – вздохнул Денис. – Только другими словами, разумеется. Но он предоставлял нам возможность работать в анатомичке столько, сколько мы хотим, а этого не предлагают в институте – сами знаете. Еще мы участвовали в разнообразных экспериментах в Институте физиологии и геронтологии.

– На вас испытывали препараты? – испуганно спросила я.

– Иногда. Мы подписывали бумаги – все как положено…

– Как положено?! – зло воскликнул Лицкявичус, разворачиваясь и вперив острый взгляд в мальчика. – Это кем же, скажите на милость, положено? По закону ни один частный институт не имеет права проводить эксперименты на людях: это могут делать только специально аккредитованные медицинские учреждения, а чтобы получить аккредитацию, надо пройти семь кругов ада и каждый раз доказывать безопасность опытов!

– Вот-вот, и Туполев так говорил, – согласился Денис. – Пока получишь необходимую бумажку, успеешь состариться, а результаты нужны сегодня, сейчас!

– Это точно, – пробормотал сквозь зубы Лицкявичус. – Земцову результаты нужны прямо сейчас, а как же иначе оправдать непомерные вложения в эфемерную цель?

– Вы о чем? – удивленно спросил Денис.

Глава ОМР внимательно посмотрел на парня.

– Ты действительно не знаешь?

Денис качнул головой.

– Ну, тогда лучше продолжай. Чем там ваш «орден» занимался еще? Служил черные мессы?

– Да нет, что вы! Мы просто работали в морге института и принимали участие в экспериментах – и все, честное слово!

– А трупы из моргов зачем воровали?

– Да что вы такое говорите, Андрей Эдуардович?! – возмутилась я, но Денис, внезапно покраснев до самых корней своих светлых волос, воскликнул:

– Да это только один раз было! Со мной, во всяком случае. Туполев сказал… В общем, он сказал, что есть покойник – участник одного из экспериментов, и что нельзя, чтобы он попал в руки людей, не знакомых с ситуацией. Раз уж институт им занимался при жизни, то должен изучить тело и после смерти, чтобы сделать соответствующие выводы. Туполев назвал это «обрядом посвящения», или «инициацией»: каждый должен доказать, что имеет право числиться членом ордена.

– Значит, я все-таки видела тебя! – пробормотала я, прикрыв рот рукой в попытке сдержать удивленный возглас. – Я сидела в кафе и видела, как ты и еще один парень вошли в больничный морг, но тогда решила, что ошиблась.

– Мне это совсем не понравилось, честное слово! – сказал Денис, опуская глаза в пол. – Я пытался отказаться, считал, что нужно сначала поговорить с руководством больницы, объяснить обстоятельства. Но Туполев сказал, что у него все уже схвачено и в морге нас будут ждать. Так оно и оказалось: тело выдали без проблем. Я не знал, что вскрытие делали вы, но нам с Русланом пришлось ждать, пока патологоанатом закончит и уйдет. Больше ко мне с такими поручениями не обращались, честное слово! Если бы обратились, я ни за что не сделал бы этого снова!

– Хотелось бы верить, – хмыкнул Лицкявичус. – Что тебе известно о причине газовой гангрены у жертв эксперимента?

Недоуменный взгляд Дениса сказал все без слов.

– Так, понятно, – вздохнул глава ОМР. – Что-нибудь еще можешь пояснить? Про сайт этот ваш дурацкий, «Парацельс. com», – его тоже ваш гениальный Туполев сляпал?

– Да в том-то и дело, что нет! Туполев про сайт вообще ничего не знал, это все Лянка…

– Ляна создала домен?! – изумилась я: мне с трудом верилось, что девушка оказалась на такое способна.

– Да нет, конечно, но идея принадлежала ей. Мы подумали, что это будет… забавно.

– Забавно?

– Ну да, создать такой сайт о Парацельсе, рассказать его историю.

– Клуб по интересам, значит? – уточнил Лицкявичус.

– Типа того. Ничего противозаконного мы не делали: картинки всякие выкладывали, отчеты с практики, из анатомички…

– Животные со свечками вместо глаз и «натюрморты» из лабораторных мышей – действительно, что может быть забавнее?

– Нет, это явный перебор, – покачал головой Денис, снова краснея. – Сначала такого не предполагалось, а когда Руслан предложил, я возражал. Но Ляне идея понравилась, и они по-своему сделали. Ей нравились все фриковские штучки, понимаете? И в анатомичке она… просто наслаждалась процессом. Не поверите, я никогда не встречал человека, которому бы так нравилось копаться в человеческих внутренностях! Она совсем не боялась, не испытывала отвращения.

– Да, мы в курсе, – быстро сказала я. – Значит, ты утверждаешь, что Туполев не знал о сайте?

– Он выяснил случайно. Кто-то из ребят проговорился, и он вдруг взбесился – почему, понятия не имею. Боже, как он орал на Ляну, на Руслана, на всех нас, как будто мир рухнул!

– В сущности, так оно и было, – медленно проговорил Лицкявичус. – Рука украденного из морга покойника на подставке – чья мудрая мысль?

– Точно не скажу, но не моя однозначно! Я вообще обалдел, когда увидел. Туполев тоже сразу в Интернет полез, прямо при нас, и, когда эту руку увидел, еще больше разорался. Он приказал убрать сайт немедленно, и Ляна пообещала, но на самом деле она вовсе не собиралась этого делать. Она думала, что Туполев перебесится – в крайнем случае, сменим название, он и не узнает, что распоряжение не выполнено. Лянка Туполева никогда не боялась, они ведь…

– Они были любовниками? – закончил Лицкявичус.

– Да. Давно уже. Ей льстило, что Туполев ее выбрал, ведь он – врач, ученый, магистр Ордена Парацельса опять же.

– Это он ее отравил?

– Я и не предполагал, пока Туполев не сказал, что надо избавиться от вас, тетя Агния, – тихо ответил Денис. – Я никогда бы этого не сделал, а он думал, что напугал меня достаточно. Когда Туполев понял, что необходимо заметать следы, он напомнил мне о похищении трупа из морга и заявил, что это – уголовно наказуемое преступление. И Ляну обещал на меня повесить, ведь всем известно, что мы близко общались! Он сказал, что я должен пригласить вас, заставить что-то съесть или выпить, подмешав люминал. Чтобы вы ничего не почувствовали, Туполев приказал добавить побольше мяты. В общем, я сообразил, что Лянка не покончила с собой, но ему уже было наплевать: Туполев понимал, что только я могу подобраться к вам достаточно близко, чтобы его план осуществился. Он чувствовал, что вы, тетя Агния, копаете под него, но не знал, сколько вам известно на самом деле. Вы следили за нами, не оставляли без присмотра, версия о самоубийстве Ляны вас не устраивала… Я вот только никак понять не могу, чего Туполев так боялся вас?

– Он знал, что вы работаете на ОМР, Агния? – спросил Лицкявичус.

– Сомневаюсь, – покачала я головой. – Возможно, я просто слишком много вопросов задавала, да еще и сестер подрядила за ребятами приглядывать. Думаю, если бы он знал об участии ОМР, то просто залег бы на дно и притих, а не стал бы избавляться от меня, да еще и при помощи того же препарата, что и в случае с Ляной. И Люду ведь тоже люминалом отравили…

– Да уж, не слишком-то изобретательно, – согласился Лицкявичус. – Только вот каким боком Туполев мог быть причастен к убийству вашей подруги? Мотив-то какой?

– Что?! – почти взвизгнул Денис, вскакивая со стула. – Маму, что, тоже… это он, да? Тоже?!

– Погоди, не кипятись! – резко приказал Лицкявичус. – Этого мы пока не знаем. Положимся на Карпухина: он сейчас в квартире Агеевых, разбирается с Туполевым, и, если повезет, до остальных тоже очередь дойдет.

Наутро я проснулась с ощущением, будто парад Победы с демонстрацией современной военной техники проходил прямо на мне: болела каждая клеточка тела. Шилов уже встал и, видимо, возился на кухне: оттуда доносился звон посуды и приглушенные звуки работающего телевизора. Однако за окном было пасмурно, даже темновато. Услышав отдаленные раскаты грома, я поняла, что приближается гроза. Часы показывали десять минут девятого. И чего я вскочила в такую рань? Очевидно, сказался вчерашний стресс, ведь не каждый день, слава богу, меня пытались травить барбитуратами! Олегу я, разумеется, ничего об этом не сказала – трагедии не случилось, так зачем же человека зря расстраивать? Ну, возможно, мои мотивы диктовались не только благородством и заботой о душевном спокойствии будущего мужа: я берегла и свои нервы, понимая, какую вальпургиеву ночь устроит мне Шилов, узнав о нашем с Денисом маленьком приключении.

После душа мне немного полегчало, но я все равно с трудом передвигала ноги. Тем не менее поплелась на кухню и застала Олега упершимся в телевизор, висящий над холодильником. На экране мелькали пожарные машины, бегали люди, а трагический голос за кадром, судя по всему, возвещал об очередном происшествии.

– Кошмар какой, представляешь? – проговорил Олег, не глядя чмокнув меня в макушку и не отрываясь от телевизора. – Такой пожар!

– Где это? – спросила я безразлично, плюхаясь на стул и тщетно борясь с апатией.

– В Институте физиологии, кажется.

– Где?! – взвизгнула я, напугав Шилова. – В каком?!

– Да что ты так орешь-то? – удивился он. – В институте Земцова. Надо же, отец с ним близко знаком…

Не слушая Олега и схватив пульт, я усилила звук.

– …четыре пожарные бригады, – вещал журналист, стоящий на фоне пылающего здания. – Несмотря на все усилия, огонь потушить пока не удалось. По предварительным оценкам, зданию уже нанесен непоправимый ущерб, но самый главный вопрос, который пытаются решить пожарные, – есть ли жертвы. По словам очевидцев, взрыв прогремел в восемь часов утра. Работа в институте обычно начинается не раньше десяти часов, и возможно, никто не пострадал. Выдвигаются самые разные версии, но пока что главная из них – взрыв газовых баллонов в подвале здания. Антон Сорокин специально для НТВ.

– А теперь к другим новостям! – весело возвестила с экрана красотка в стильном пиджаке.

– Не может быть! – пробормотала я. – Этого… просто не может быть… Мне надо позвонить!

Как обычно, Лицкявичус сорвал трубку после второго же гудка, словно все время держал ее в руке.

– Да, знаю, – сказал он, прежде чем я успела произнести хоть слово. – Как раз смотрю телевизор.

– Карпухин не звонил?

– Он уже там. Обещал связаться со мной, как только получит хоть какую-то информацию.

– Господи, Андрей Эдуардович, как это могло случиться?

– Понятия не имею! – отрывисто ответил он. – Туполева взяли еще вчера, сразу после того, как я позвонил Карпухину. Он спал, как ребенок, и очухался только в КПЗ.

– А Руслан? – спросила я. – Я видела его и еще какого-то мужика с бритым затылком у дома Дениса.

– Без понятия. Сидите пока, Агния, дома: у вас ведь сегодня выходной, да? Вот и отдохните. Я извещу вас, как только появятся новости.

Лицкявичус повесил трубку, как обычно, без предупреждения. Я оглянулась и увидела Шилова. Он стоял, прислонившись плечом к дверному косяку, и, разумеется, слышал весь наш разговор.

– Думаю, – сказал он, – ты хочешь мне что-то рассказать.

Новости появились лишь к вечеру. До этого у нас с Олегом состоялся серьезный разговор. К счастью, он, вопреки обыкновению, не стал меня ругать: видимо, уже свыкся с тем фактом, что я все равно не брошу работу в ОМР. Кроме того, ну не предполагала эта работа никакого риска – просто так вышло, случайно, как обычно! Кто мог подумать, что Туполев, врач, ученый, окажется отморозком?

Когда позвонила Вика, я уже успела убрать квартиру, приготовить ужин и позвонить Дэну и маме, чтобы выяснить, как у них дела, – ведь со вчерашнего дня мы не общались. К телефону подошел сынуля и радостно заявил мне, что работа над портретом Пятницкой завершена. Правда, он чувствовал себя не в своей тарелке, боясь, что здорово погрешил против истины, рисуя ее, так как портрет выглядел, по крайней мере, лет на двадцать моложе реального возраста. Тем не менее сын утверждал, что Полина пришла в полный восторг, увидев законченную картину, и обещала рекомендовать Дэна всем своим знаменитым друзьям и знакомым. В общем, если не считать мелочей, настроение у сына было самым что ни на есть радужным, и этому, разумеется, весьма способствовала кругленькая сумма, выплаченная Пятницкой. Учитывая это, я поняла, что в ближайшие дни вряд ли застану Дэна дома: у него много друзей, а они – обычные студенты и редко зарабатывают больше, чем можно получить в кафе или закусочной на почасовой работе. Дэн совсем не жаден, даже наоборот, поэтому он непременно захочет отметить успех в компании, а это клубы, кафе и все в таком духе. И, несмотря на то, что мне не очень нравилось, когда он шляется по ночам и заваливается домой в половине четвертого утра, запрещать сыну веселиться в мои планы не входило: в конце концов, это его деньги.

Так что к тому времени, как позвонила Вика, я уже переделала все дела и включила телевизор в надежде узнать что-нибудь о пожаре. Как назло, в новостях по всем каналам показывали тот же сюжет, что и утром, без каких-либо изменений или дополнительной информации. Вика попросила приехать в «Волну», и я, естественно, мгновенно сорвалась, набросав Олегу записку.

Влетев в офис ОМР, я остолбенела, увидев, что помимо членов нашей организации там находились еще два человека. Дениса, конечно, я могла бы ожидать увидеть, но вот его папашу… Виктор сидел на стуле, сгорбившись и понурив голову. От его обычной самоуверенности не осталось и следа: если раньше адвокат выглядел моложе своих лет, то сейчас заметно постарел.

– А-а, Агния, – протянул Лицкявичус при виде меня. – Ну, теперь, похоже, все в сборе. Можем начинать?

Этот вопрос был адресован Карпухину. Майор коротко кивнул.

– Я понимаю, всем хочется знать, что случилось в институте Земцова, но об этом позднее. Сейчас поговорим о том, что нам точно известно. Теперь наше дело выглядит вполне завершенным, хотя до сегодняшнего дня кусочки мозаики никак не складывались воедино. Без показаний Туполева и Руслана у нас ничего бы не вышло – ну, вернее, вышло бы, конечно же, но неизвестно, сколько времени бы ушло, – тут же поправился он.

– Вы можете сказать, за что убили мою мать и какое отношение к этому имеет мой отец? – внезапно спросил Денис.

– Что ты несешь?! – воскликнул Виктор, мгновенно вскинувшись и уставившись на сына. – Думаешь, я мог…

– Так, мальчики, мальчики! – поднял руки Карпухин, призывая мужчин к порядку. – Сейчас все обсудим, ладно? Начнем с самого начала. В ходе расследования выяснилось, что Институт физиологии и геронтологии профессора Земцова получил государственный грант на исследования, касающиеся увеличения продолжительности жизни. Короче говоря, Земцов получил заказ на изобретение средства от старения!

– Звучит многообещающе! – пробормотал Никита.

– Верно, – согласился Карпухин. – Это просто золотая жила, если подумать, ведь исследования – долгосрочный проект, деньги качаются, как нефть из скважины, в которой нет дна. До сих пор земцовский институт существовал лишь за счет частных пожертвований, а это не сравнить с госзаказом. За такой куш стоило побороться. И борьба началась нешуточная, ведь на грант претендовали десятки научно-исследовательских учреждений с сотнями проектов. Требовалось предложить нечто, способное заинтересовать правительственных чиновников. Ставку сделали на очень серьезный продукт – на бессмертие!

– Это не могло не сработать! – заметил Кобзев. – Кому не хочется жить вечно?

– Вот и Земцов так решил. Но заявление, не подкрепленное доказательствами, мало чего стоит, верно? Требовалось убедить множество людей, составляющих государственную комиссию по финансированию научных исследований, а также не мешало бы под это дело заполучить и новых спонсоров. И наш друг, господин Агеев, принимал в этой афере непосредственное участие.

– Это никакая не афера! – протестующе взмахнул рукой депутат. – Если подходить так, то любой научный проект надо воспринимать как шарлатанство! Земцов предоставил видимые результаты, и ему поверили – все, в том числе и я.

– Ну да, а чтобы ваша вера была сильней, вам заплатили неплохой откат, так? – спокойно спросил Карпухин.

– Что-о?!

– Да ладно, не надо устраивать представление: эта публика не самая благодарная! Мы получили ордер на проверку счетов вашей избирательной кампании: большие вливания поступили прямиком от института. Никто не думал, что дело так обернется, поэтому даже скрывать этот факт и использовать какие-то подставные счета не стали. Честно говоря, никто и не стал бы копаться в ваших делах, если бы не то, что случилось впоследствии. Теперь же вам, уважаемый господин Агеев, придется молиться, чтобы обвинение во взяточничестве оказалось единственным, выдвинутым против вас! Земцов начал настоящую эскалацию исследований, бросив на это все силы и средства. В борьбе за огромный грант он и его сотрудники пренебрегли законностью, сформировав исследовательские группы, состоящие из добровольцев, не подозревающих о том, что это само по себе является нарушением законодательства. Так Денис и некоторые его приятели оказались в программе.

– Ты участвовал в исследованиях Земцова?! – спросил Виктор, обращаясь к Денису. В его голосе звучала неподдельная тревога, и я поверила, что Агеев понятия не имел об этом факте.

Парень не удостоил отца ответом.

– Как и поведал вам с Андреем профессор, – продолжал майор, – исследования велись в различных направлениях. Земцов хотел привлечь независимых ученых для работы над своими проектами, чтобы результаты выглядели еще правдоподобнее. Таким образом и Людмила Агеева оказалась вовлечена в дела института.

– Мама?! И ты знал об этом, да? – спросил Денис отца. – Знал, что мама…

– Он знал, – подтвердил Карпухин, видя, что Агеев не торопится отвечать на вопрос сына. – Ему рассказала сама Людмила. Благодаря настойчивости Агнии нам удалось выяснить, что Людмила одно время работала по заказу института. Дело в том, что ее, как известного в городе офтальмолога, доктора наук, попросили провести исследования в области лечения катаракты при помощи медикаментов, изобретенных институтом. Земцов полагал, что эти опыты также могут способствовать омоложению организма, ведь катаракта наступает именно в результате отмирания соответствующих клеток. Поначалу Людмила тоже поверила в это лечение. Первые результаты выглядели убедительно: мыши и крысы исцелялись в восьмидесяти пяти случаях из ста. Однако опыты на собаках и свиньях разочаровывали: всего пять-шесть процентов положительных результатов в первой группе и один процент во второй – убийственный вывод! Естественно, Людмила составила отчет по всем правилам и передала его Земцову. Ей заплатили, как и договаривались: отрицательный результат, как принято говорить в научном мире, тоже результат. Все бы так и закончилось, если бы не один интересный звоночек. У Земцова достаточно врагов среди коллег. Многие считали его своего рода Маниловым от науки, не верили в его затею с институтом и уж тем более – в проект, в который он вложил все в расчете на победу. Кстати, вы в курсе, что до вступления в борьбу за грант детище профессора Земцова находилось на грани разорения? В комитете по грантам нашлись люди, не слишком доверяющие результатам, полученным непосредственно в институте, поэтому отчет, полученный от независимых экспертов, таких, как, например, Людмила Агеева, не мог их не заинтересовать. Один такой человек позвонил ей и стал наводить справки о проведенных исследованиях. К своему огромному удивлению, Людмила выяснила, что отчет, подписанный ее именем, не имел ничего общего с тем, что представила Земцову она: он оказался сфальсифицирован и включал лишь некоторые из наиболее оптимистичных результатов, полученных Агеевой. Людмила, как мы знаем, была человеком принципиальным и не могла смириться с тем, что ее именем прикрыли явную фальшивку. Земцов же, в свою очередь, считал, что, заплатив Агеевой якобы за исследования, купил и ее молчание. Верно, Виктор Сергеевич? Вы поэтому ругались с бывшей женой накануне вечером? Вашу ссору слышала тетка Людмилы.

Агеев мрачно кивнул.

– Я пришел, потому что меня попросили… поговорить с Людой. Она влезла в то, что ее не касается: в конце концов, она же получила свои деньги!

– Да, вам же этого казалось вполне достаточно! – презрительно усмехнулся Лицкявичус.

– Но она ничего не желала слушать, – не обращая внимания на эти слова, продолжил Виктор. – Собиралась отправиться к Земцову и устроить скандал. Кричала, что не допустит, чтобы ее вовлекали в фальсификацию с целью получить правительственное финансирование.

– Вы предложили ей деньги?

Виктор кивнул.

– Большую сумму, но Люда осталась непреклонна. Я ничего не смог поделать, но я… клянусь, я понятия не имел, что она… что ее…

– Интересно, а на что вы рассчитывали, зная, что именно находится на кону? – спросил Карпухин. – Что вашей бывшей жене позволят обнародовать настоящие результаты и уличить Земцова и его сотрудников в мошенничестве? Кстати, Людмила не ограничилась только этим. Она лично собиралась обзвонить независимых экспертов, которые также работали над отдельными проектами по заказу института. Агеева не сомневалась, что большинству из них не все равно, какую белиберду напишут под их фамилиями! Кроме того, она предприняла собственное небольшое расследование и выяснила кое-какие – довольно серьезные, между прочим, – нарушения в работе института, в том числе и отсутствие необходимых разрешений на проведение экспериментов с участием людей. Вот из-за этой своей принципиальности, можно сказать, Людмила Агеева и умерла. Естественно, она не верила, что такое возможно. Ваша бывшая жена считала, что врачи и ученые не станут действовать, как матерые уголовники. Не учла она только один фактор: деньги. Деньги делают из в общем-то приятных людей настоящих монстров, а если уж материальный аспект сопряжен еще и с определенными амбициями (только представьте себе – найти ключ к бессмертию!), человек становится вообще неуправляемым из страха столь многое потерять.

– Никто не мог такого предположить, – тихо отозвался Виктор, обхватив голову руками. – Никто! Да, я предупреждал Люду, чтобы она не поднимала шума, говорил, что заниматься правдоискательством – не ее дело, просил, чтобы она приняла деньги и просто забыла обо всем… Ну не мог я представить, что Люду…

– Да уж, куда тебе! – прошипел Денис, все это время сидевший, словно прибитый к стулу. – Это ж мозги какие надо иметь, а ты ведь человек наивный, папа, тебя каждый обмануть может…

– Прекрати! – резко оборвал парня Лицкявичус. – Ничто не дает тебе права так разговаривать с отцом или, по крайней мере, с человеком намного старше тебя!

К моему удивлению, Денис спорить не стал и замолк, опустив глаза.

– Теперь мы знаем – почему, – подал голос Никита, – но кто же все-таки убил Людмилу? Туполев?

– Судя по методу – похоже. Однако наш доктор не сознается. Пока.

Это было любимое слово Карпухина.

– Тем не менее его участие в убийстве Ляны сомнению не подлежит, как и покушение на жизнь Агнии. Рано или поздно Туполеву придется либо сознаться, либо выдать сообщника.

– А Ляну-то зачем было убивать? – недоуменно спросила я. – Только из-за сайта этого дурацкого? И вообще – как насчет украденных из моргов тел и татуировок? Я что-то не понимаю…

– Нет, Агния Кирилловна, вы ошибаетесь, – возразил майор. – Этот, как вы выразились, «дурацкий» сайт ставил под угрозу все дело, а Ляна со своим упрямством и неспособностью понять всю серьезность ситуации стала большой проблемой. Но, полагаю, стоит все пояснить по порядку. Дело в том, что смерть Людмилы Агеевой – форс-мажор, которого никто не мог предвидеть. Ваша подруга, Агния Кирилловна, просто оказалась слишком крепким орешком, маленьким человеком, который грозил стать большим препятствием на пути Земцова к деньгам и славе. Но Людмила знала лишь малую часть того, что творилось за стенами института. Благодаря определенным махинациям институт получил деньги и «зеленый свет». Но этого мало: нужно было подтвердить право на эти деньги. Необходимость срочно предоставить результаты вынудила команду Земцова действовать быстро. К их чести надо заметить, что, очевидно, определенные подвижки в этой области все-таки имелись, но вот долгосрочный прогноз невозможен, ведь эксперименты на людях еще не проводились и последствия опытов неизвестны. Земцов создал группу, в которую входил и Туполев. Кстати, уточню: наш доктор, любитель травить народ при помощи люминала, работал на институт внештатно. Именно его цинизм и способность презреть закон ради достижения цели, судя по всему, и привлекли к нему внимание руководителя института. Насколько я понимаю, особым светилом Туполев никогда не являлся, но у него, как мы теперь знаем, есть кое-какие скрытые таланты. Так как испытывать препарат, который, как эти ученые мужи полагали, мог привести к обращению процесса старения вспять, законным способом они не могли, решили рискнуть и обойти правовую систему. В качестве подопытных стали вербовать бомжей – людей, которых никто не хватился бы, до которых никому не было дела.

Краем глаза я заметила, как дернулся на своем стуле Леонид, словно через него пропустили электрический разряд.

– Разумеется, им предложили деньги. По сравнению с размерами финансирования и сопряженным с экспериментом риском это была всего лишь капля в море, но все зависит от положения, в котором находятся люди.

– Да уж, – пробормотал Леонид. – У одних жемчуг мелкий, а у других суп жидкий…

– Точно так, – согласился Карпухин. – Надо сказать, бомжи прошли довольно строгий отбор. Они должны были соответствовать уровню физического здоровья, то есть законченных алкашей с кучей болезней не брали. От них требовалось также воздержаться от пагубных привычек, по крайней мере, в течение нескольких месяцев, пока вводился препарат. Каждый месяц эти ребята обязались проходить полное обследование, но группа Земцова на этом не остановилась. Чтобы иметь возможность отслеживать каждого испытуемого, которым, в сущности, нельзя доверять, им сделали татуировки в виде буквы «Р» с цифрой, обозначающей порядковый номер.

– Но почему именно такие татуировки? – спросил Никита.

– А-а, – протянул майор, – это тоже интересная история. Все связано опять же с пресловутым Парацельсом. Дело в том, что Туполев всегда испытывал нездоровый интерес к этому историческому персонажу. Кроме того, у нашего доктора была тяга к власти – пусть и небольшой, хотя бы над маленькой группой неоперившихся птенцов, какими являлись Денис и иже с ними, но все же – власти. Это он, наш сектант, предложил группе Парацельса в качестве символа. Его стараниями проект получил название «Пятая сущность Парацельса». Отсюда и латинская буква «Р» на татушках.

– Что еще за «пятая сущность»? – поинтересовался Никита.

– Огонь, вода, воздух, земля, – медленно произнес Лицкявичус. – Четыре сущности, выделяемые Парацельсом в его трудах.

– Считается, что пятая сущность – что-то вроде философского камня, ключа к вечной жизни и бесконечному Знанию, – кивнул Кобзев. – Но никто точно не знает, что это на самом деле. Во времена Парацельса поговаривали, что он то ли нашел эту сущность, то ли близок к ее разгадке.

– Вот-вот, – закивал Карпухин. – Все правильно. Таким образом, испытуемых пометили, чтобы их легко можно было опознать в случае, если они, к примеру, решат, что им надоело участвовать в эксперименте, и затеряются среди себе подобных. Во многих больницах и моргах города у группы имелись свои люди, как и у ОМР. Хорошо отлаженная система платных осведомителей, которые информировали группу о любых связях подопытных с учреждениями здравоохранения. Естественно, Земцов и его сотрудники понимали степень риска, ведь к экспериментам на людях перешли еще до того, как была доказана безопасность препарата! Значит, они должны были, по крайней мере, отслеживать «своих» бомжей и, в случае непредвиденных обстоятельств, изымать их из больниц, поликлиник и моргов, если произойдет непоправимое: ведь они не могли допустить, чтобы об экспериментах стало известно посторонним людям!

– Размах их деятельности просто поражает! – воскликнула я.

– Согласен, – кивнул Лицкявичус. – Йозеф Менгеле делал примерно то же самое в Освенциме во время Второй мировой! Только узникам концлагеря ничего не платили – вот единственная разница. У этих людей нет совести, нет никакого понятия о морали, о том, что можно, а чего нельзя делать!

– Вот именно, – подтвердил Карпухин. – Туполев отказывается признавать убийства, но совершенно спокойно рассуждает об экспериментах: он в самом деле не считает их предосудительными. Бомжи, по его мнению, вообще не люди, представители самой низшей касты, которой можно пожертвовать во имя великой цели – подарить Человечеству возможность жить ВЕЧНО! В случае удачи, как утверждает Туполев, эти отбросы общества могли получить второй шанс, возможно, начать новую жизнь. С другой стороны, если бы эксперимент провалился, никто бы не заплакал.

– Железная логика! – пробормотал Никита.

– Сначала все шло гладко, – продолжал между тем майор. – Препарат действовал именно так, как ожидалось, и Земцов с группой не могли нарадоваться: Нобелевская премия уже почти у них в кармане. Победителей, как известно, не судят: если бы исследования увенчались успехом, всем мгновенно стало бы наплевать на методы, которые использовали ученые института. Народ мечтал бы лишь об одном – заполучить чудодейственную «вакцину от старости» и платил бы за нее любые деньги. Но мы-то с вами знаем, чем все закончилось! Группа никак не могла предугадать, что препарат окажется опасен при попадании в организм кислорода. Продукты разложения вызывают нейтропению, приводящую, в свою очередь, к скоротечному развитию гангрены. Лишь немногие бомжи попали в лечебные учреждения: большинство умерли на улице, и причиной их смерти явились всего лишь незначительные повреждения – открытые переломы конечностей, легкие ножевые ранения и так далее.

– И сколько же народу участвовало в эксперименте? – задала я вопрос, боясь услышать ответ.

– По словам Туполева, человек сорок, – мрачно ответил Карпухин.

– Но… но это значит, что большая часть испытуемых сейчас бродит по городу, не зная о смертельной опасности, в которой они находятся?! – проговорила я в ужасе.

– Это так, – кивнул майор. – Можно, конечно, попробовать их отловить, но, боюсь, у нас не хватит на это ни людей, ни средств. Кроме того, чем мы сможем помочь? Рано или поздно, но конец один!

– Если удалось бы достать этот препарат! – воскликнул Кадреску. – Живую бактерию, я имею в виду. Тогда можно было бы попробовать разгадать способ ее взаимодействия с неорганической частью препарата и…

– Вы забываете, что сегодня утром в институте был пожар, – вздохнул Карпухин. – Все уничтожено – просто все! Не осталось ни документации, ни компьютерных дисков, ни тем более самого препарата.

– Но есть же Туполев! – возразил Лицкявичус. – Он не может не знать.

– Не думаю, что Туполев занимался непосредственно научной частью эксперимента, – покачал головой Карпухин. – Во всяком случае, он так говорит.

– А остальные? – спросила я. – Сам Земцов, «королева науки»?..

Майор оперся руками о колени и подался слегка вперед, словно пытаясь принять позу, которая позволила бы ему выглядеть более уверенно.

– В новостях об этом не сообщалось, – начал он медленно, – но Земцов и Полякова, похоже, погибли во время пожара.

– Как это возможно?! – не поверила я. – Как они оказались там задолго до начала рабочего дня?

– Понятия не имею, – снова вздохнул майор. – Более того, должен вам сказать, что все наше дело сейчас находится под угрозой.

– Почему? – спросил Лицкявичус, сдвинув бесцветные брови.

– Потому что к рассмотрению принята только одна версия о причине возникновения пожара в институте – взрыв газовых баллонов в подвале здания.

– Да вы шутите! – не поверил Никита. – После того, как Агнию едва не отравили, после смерти Ляны и поимки Туполева и Руслана…

– Я никогда не стал бы шутить такими вещами, – прервал его майор. – Более того, замечу, что все очень серьезно: меня вызывали на самый верх и дали понять, что эта версия должна остаться единственной. Но это не мешает мне смотреть на вещи трезво. Во-первых, судя по всему, никаких баллонов в подвале и в помине не было – это явствует из устного отчета пожарного инспектора. Не сомневаюсь, что в его письменном отчете, который ожидается аж через десять-двенадцать дней, они магическим образом возникнут! Кроме того, пожар, по словам все тех же пожарных, начался в одной из лабораторий, где, собственно, и обнаружены тела Поляковой и Земцова. Конечно, понадобится еще экспертиза, чтобы установить личности погибших, и я этот момент не пропущу, можете поверить!

Думаю, никто из нас и не сомневался.

– Похоже, – продолжал майор после паузы, – по-настоящему в курсе научной стороны дела были только Земцов, Полякова и Константин Дюжин, который, кстати, исчез бесследно. Так что должен признать, что со свидетелями по делу у нас негусто, друзья мои!

Затем, видимо, заметив наши кислые физиономии, Карпухин счел нужным добавить:

– Ну, ничего – будем работать. Кстати, есть и хорошая новость: в состоянии Армена Багдасаряна наметилась положительная динамика. Если мне удастся с ним поговорить, у нас появится еще один свидетель, а это уже хорошо. Так что не падайте духом, ребята, мы еще повоюем!

Я приехала на кладбище на автобусе, совсем одна, даже без Олега, хотя у него и был выходной. Утро выдалось пасмурным, влажным, и по дорожке, ведущей к могилам, стелился серебристо-серый туман. Место казалось совершенно пустынным, словно вымершим – если такое сравнение вообще допустимо на кладбище! Оглядываясь по сторонам в надежде увидеть Леонида, я медленно шла между надгробий, сжимая в руках букетик белых хризантем. Не знаю, какие цветы любил при жизни брат Кадреску, но, думаю, теперь это уже неважно. Некоторые могилы выглядели не просто богато – даже роскошно: жаль, что покойники не имеют возможности насладиться их видом! Другие были более скромными, а то и вовсе заброшенными: одиноко торчащие в небо кресты, покосившиеся от времени, трава, забивающаяся в щели надгробий и постепенно разрушающая их, старые, выцветшие пластмассовые цветы.

Наконец, я увидела Леонида. Он стоял у свежевырытой могилы в компании двух рабочих. Не стану скрывать, меня удивило, что патологоанатом попросил меня прийти на похороны брата, но я никак не думала, что мы с ним окажемся совершенно одни. Я знала, что отец и мать Кадреску живы и пребывают в добром здравии, и тем не менее они не явились. Высокая фигура Леонида в черном костюме, показавшаяся мне еще более худой, чем обычно, одиноко вырисовывалась на фоне серого неба, вот-вот готового разразиться дождем. Его обычно прямая спина сгорбилась, а широкие плечи согнулись. Я не сдержалась и, неслышно приблизившись, дотронулась до руки Леонида. Он не вздрогнул, как будто все это время ожидал моего появления.

– Ну что, закапываем? – нетерпеливо поинтересовался один из могильщиков. – А то сейчас как ливанет…

Леонид посмотрел на меня остановившимся взглядом и кивнул.

– Давайте.

Мужики так быстро опустили гроб в могилу, что я едва успела бросить букет вслед за ним. Первые капли дождя упали мне на лоб, но Кадреску продолжал неподвижно стоять, наблюдая за работой могильщиков. Поэтому я раскрыла зонт и укрыла нас обоих. Мужики работали быстро, и вот на наших глазах выросла более или менее аккуратная насыпь, в которую один из могильщиков воткнул деревянный крест, прислонив к нему фотографию умершего. Несмотря на то, что снимку явно было не меньше десяти лет, я невольно содрогнулась, увидев невероятное сходство Леонида с братом.

– Шли бы вы отсюда, – посоветовал все тот же мужчина. – Промокнете ведь насквозь! А то, если хотите, в подсобку можно, если, конечно…

Не дослушав, Кадреску сунул ему в руку тысячную бумажку. Обалдев от неожиданной щедрости, могильщики заторопились вперед, показывая дорогу в пелене дождя. Мы вошли в подсобку – небольшой домик на окраине кладбища. Внутри оказалось две маленькие комнатушки, разделенные перегородкой из гипсокартона. Один из мужиков предложил сбегать за спиртным. Вместо ответа Леонид извлек из портфеля джентльменский набор – бутылку «Абсолюта», два пластиковых стаканчика и полиэтиленовый пакет с бутербродами. Могильщики еще немного помялись в дверях, но, сообразив, что им не нальют, ретировались в смежное помещение.

Водку я не пью, но отказываться в таких обстоятельствах нашла невежливым, поэтому безропотно взяла свой стаканчик и пригубила высокоградусный напиток. Глаза мои тут же наполнились слезами с непривычки, но я мужественно сделала большой глоток. Леонид же осушил свой стакан залпом и, увидев мое лицо, подвинул ко мне бутерброд с сыром. Затем налил себе еще.

– Вы не на машине? – с опаской спросила я. Он покачал головой, и я вздохнула свободнее: судя по всему, патологоанатом решил хорошенько напиться. Сесть за руль в таком состоянии я просто не могла бы ему позволить.

Выпив вторую порцию наполовину, Леонид вытер рот тыльной стороной ладони и вдруг сказал:

– Знаете, чего я не понимаю, Агния? Костик ведь завязал с наркотой, судя по всему: следы инъекций выглядели застарелыми, да и не взяли бы его в проект «Парацельс», если бы он продолжал колоться. Почему же он не пришел ко мне?

Это был сложный вопрос.

– Может, он хотел, но не нищим, нуждающимся в материальной поддержке, а человеком, у которого что-то есть за душой? – осторожно предположила я. – Команда Земцова обещала заплатить за участие в эксперименте, верно? Возможно, ваш брат на это рассчитывал и ждал, когда сможет появиться с деньгами. Хотел сначала устроиться, а потом уж…

Кадреску искоса посмотрел на меня, и в его глазах, впервые за все время нашего знакомства устремленных прямо на меня, промелькнуло нечто, чего я не поняла.

– Они все думали, что у них есть шанс, – тихо сказал он. – Олег Ракитин, например. А теперь мы будем по городу собирать трупы, и неизвестно, сколько времени это может продлиться!

Леонид был прав. Разумеется, Земцов не собирался никого убивать – он вообще не думал об этом. Он и его люди мечтали добиться своей цели, которая, на первый взгляд, выглядела даже благородно – избавить человечество от старения. На деле же все они были готовы пойти на все, чтобы получить результат, и, если бы их не остановили, один Бог знает, как далеко зашло бы дело. Но самым страшным мне казалось не это. Как вскользь заметил Карпухин, победителей не судят. Если бы группа Земцова добилась успеха, никто и не вспомнил бы о том, каким путем они к этому пришли и сколько трупов оставили за спиной! Они получили бы свою Нобелевскую премию и стали бы самыми популярными людьми в мире. И никто не посмел бы тронуть кого-то из них или обвинить в бесчеловечности – они стали бы недосягаемы и неприкосновенны. Смерть Земцова и Поляковой нисколько меня не радовала: их нужно было судить по всей строгости закона, а так они слишком легко отделались. Оставался еще вопрос о том, как именно произошел пожар. Если верить пожарному инспектору и он действительно начался в лаборатории, то существовало лишь две возможности: либо профессор и «королева науки» погибли при взрыве, а потом сгорели, либо их убили до того, как начался пожар. В любом случае, экспертиза должна это прояснить, хотя, учитывая степень повреждения тел, это может оказаться затруднительным. Только в кино показывают, как здорово работает следствие, привлекая судмедэкспертов и даже судебных антропологов в стремлении выяснить истину. Как следует из практики, порой самим родственникам погибших приходится оплачивать экспертизы из собственного кармана! Звучит ужасно, но – чистая правда: следствие, как правило, не заинтересовано в проведении тщательной экспертизы, так как самое главное – поскорее закрыть дело. Оставалось надеяться лишь на напористость Карпухина: если кто и может поставить жирную точку в этом деле, то только наш неутомимый майор!

Леонид набрался здорово – приговорил целую бутылку «Абсолюта» практически в одиночку. Однако когда мы поднялись из-за стола, чтобы пуститься в обратный путь, он почти не шатался: видимо, большому телу требовалось гораздо больше алкоголя, чтобы действие оказалось заметно.

Дождь временно прекратился, но с деревьев на головы падали крупные капли, поэтому мне вновь пришлось раскрыть зонт. За воротами кладбища я заметила знакомый автомобиль. При нашем появлении дверца распахнулась и высунулась голова Лицкявичуса.

– Садитесь! – приказным тоном сказал он.

Оказавшись в уютном салоне, я спросила:

– Как вы-то здесь, Андрей Эдуардович?

– Опоздал, – сказал он. – Потом решил, что вам не помешает транспорт. Похоже, не ошибся.

Лицкявичус кивнул в сторону Леонида, который, удобно устроившись на заднем сиденье, уже успел погрузиться в глубокий сон.

– Спасибо!

Он только плечами пожал и включил зажигание. В ветровое стекло вновь забарабанил дождь.

В целом результаты расследования выглядели неутешительно. Экспертиза тел Земцова и Поляковой, проведенная прокуратурой, не удовлетворила майора, и он потребовал повторной, независимой. Майору было однозначно и бесповоротно отказано.

– Не дали даже стоматологическую карту проверить, представляете, они заявили, что родственники опознали трупы! – бушевал он, когда мы встретились в очередной раз. – Опознали – да их сам Дарвин бы не опознал, это полная чушь!

– Так вы подозреваете, что найденные тела не принадлежат Земцову и Поляковой? – изумилась я.

– Теперь уже неважно, что я подозреваю! – пробурчал майор. – Меня подвинули. Короче, отстранили – и все дела. И ОМР вместе со мной. Результаты исследований института уничтожены, ничего не осталось, Земцов мертв, поэтому решено дело закрывать.

– А как же доказательства, собранные Леонидом с трупов Ракитина и Константина? Есть же еще Полетаев, и Армен мог бы…

– Дело закрывают, Агния, – и точка! – прервал меня Карпухин, стукнув по столу кулаком. – Ни вы, ни я, ни Андрей ничего с этим поделать не сможем.

– А как же люди, на которых проводили эксперименты? Они же где-то ходят – до поры до времени…

– Это никому не интересно, кроме нас с вами, – усмехнулся майор. – Какие такие люди? Кто они? Никто. В общем, у нас полный провал. Привыкайте, Агния, так будет часто, слишком часто, чтобы верить в справедливость!

– Но… но тогда для чего все это – ОМР, разговоры о независимости, столько трудов?!

– Затем, что иногда у нас все же что-то получается! Иногда…

А через несколько дней до нас дошло известие – Туполев повесился в собственной камере. Было, правда, непонятно, почему его неожиданно перевели из общей в одиночную, где и обнаружили наутро болтающимся в петле под самым потолком. Как добротная веревка попала к заключенному – тоже неизвестно, а уж как он умудрился повеситься так высоко, вообще не поддавалось никакому объяснению, но расследование быстро свернули. Фактически, только Руслан да подручный Туполева с бритым затылком оказались в руках дознавателей. Ученые из группы Земцова хором утверждали, что понятия не имеют о незаконных экспериментах с людьми, и им, как ни странно, верили! Результаты исследований, а также сам таинственный препарат, который якобы вводили испытуемым, уничтожены… Смерть Ляны, как и гибель Людмилы, считается целиком виной Туполева, а он мертв, значит, с него и взятки гладки. Вот, собственно, и все.

Да, еще кое-что: во вторник, двадцать восьмого августа, я вышла замуж за Олега. За три дня до свадьбы посыльный доставил мне большую, празднично упакованную прямоугольную коробку. Открыв ее, я обнаружила свадебное платье – то самое, которое у меня так и не хватило духу купить. Я уже решила, что не стану искать платье, а надену бежевый костюм, в котором выходила всего один раз с тех пор, как его приобрела, но этот неожиданный подарок, разумеется, в корне менял дело. В конторе, через которую передали коробку, наотрез отказались признаваться, кто воспользовался их услугами, так что личность дарителя так и осталась для меня загадкой. Возможно, когда-нибудь и эта тайна раскроется?

Эпилог

– Гляди-ка, это ж Пятницкая, да? Нет, я тебе говорю: она точно себе пластику сделала!

– Тихо, услышит же! Если и сделала, то ничегошеньки не видно, да? Просто фантастика какая-то… Как думаешь, она расскажет, кто ей так морду лица подкорректировал?

– Черта с два! Я бы точно не сказала, можешь мне поверить.

Полина захлопнула дверь в туалет и широко улыбнулась сама себе в огромном зеркале во всю стену. Господи, теперь она может себе позволить вот так улыбаться, а ведь раньше старалась этого не делать, чтобы не провоцировать появление лишних морщин вокруг глаз и рта. Эти дурочки даже не представляют, как далеки от истинного положения вещей, но им никогда этого не понять.

Защелкнув щеколду, Полина подошла вплотную к зеркалу. Подумать только, еще месяц назад она боялась смотреть на себя при таком ярком искусственном освещении, а сегодня открыто любовалась своим отражением. На лице – ни морщинки, глубокое декольте делает честь ее упругой груди и шее, тем самым местам, со старением которых не под силу справиться ни одному пластическому хирургу! Черт, да она не выглядела так классно даже тогда, когда только начинала вести свои «Запретные темы». Разумеется, ведь она тогда ни одеваться толком не умела, ни волосы уложить. Боже, какая же у нее была тогда дурацкая прическа – при одном воспоминании дурно становится!

Полина грациозно повернулась перед зеркалом, поглаживая упругую попку, которой позавидовала бы любая из юных свистушек, перешептывающихся у нее за спиной. Кто-то толкнул дверь в туалет, но щеколда надежно защищала Полину от вторжения посторонних. Достав из сумочки-клатча шприц, она аккуратно сняла с него защитный колпачок, выпустила воздух и всадила иглу себе под коленку, испытывая при этом чуть ли не оргазм. Естественно, не от самого ощущения, в нем не было ничего приятного, но от мысли о том, что принесет эта маленькая инъекция, от которой через трое суток не останется даже следа.

– Врачи приходят и уходят, но дело их живет, – пробормотала Полина себе под нос, одновременно водя по пухлым губам ярко-розовой помадой.

Да, надо бы еще паспортистке денежек подкинуть, чтобы она дату рождения в паспорте переправила… Хорошо, что детство Полины прошло в детдоме: родственнички никакие не нарисуются, год рождения ни подтвердить, ни опровергнуть некому. А что там все эти идиоты думают, неважно!

Улыбнувшись в последний раз зеркалу, Полина отодвинула щеколду и толкнула дверь. Жизнь определенно налаживается!

Content

Ирина Градова
Последний секрет Парацельса

Пролог

Эпилог