Виктор Пронин

Каждый день самоубийство

День начинался в полном смысле мерзко. Соседняя котельная, то ли от избытка тепла и пара, то ли от недостатка слесарей, начала спозаранку продувать трубы и так окуталась паром, что совсем исчезла из виду. А гул при этом стоял такой, будто где-то рядом набирала высоту эскадрилья реактивных самолетов. Гул продолжался десять минут, пятнадцать – спать было невозможно, и Демин, почувствовав, что уже сам начинает вибрировать в такт гулу, поднялся. Он босиком прошлепал по линолеуму в соседнюю комнату, включил свет и направился к окну, чтобы взглянуть на термометр. Красный столбик заканчивался где-то возле нуля. Жестяной карниз был покрыт мокрым снегом, тяжелые хлопья сползали по стеклу, внизу на асфальте четко отпечатывались редкие следы первых прохожих. Снег, видно, прошел недавно, и был он медленным, влажным, каким-то обреченным, будто знал, что до следующего утра ему никак не продержаться.

Демин открыл форточку, зябко поежился, охваченный холодным, сырым воздухом. Котельная все еще гудела, и Демин смотрел на клубы пара без ненависти или недовольства. Только страдание можно было увидеть на его лице.

– Нет, это никогда не кончится, – беспомощно пробормотал он, отправляясь в ванную бриться.

– Пельмени в холодильнике, – не открывая глаз, сонно сказала жена.

– Ха! В холодильнике... Не в гардеробе же...

– И посади Анку на горшок. А то будет горе и беда.

– Посажу, не привыкать сажать-то...

Нет, день все-таки начался по-дурацки. Усаживая дочку на горшок, Демин забыл снять с нее штанишки, а когда спохватился, было уже поздно. Сделав нехитрые свои дела, она спала прямо на горшке, и Демин опять уложил ее в кроватку. А потом он вставил в станочек новое лезвие и, конечно, порезался, обжегся бульоном, когда ел пельмени, и, спускаясь по лестнице, водил языком по нёбу, пытаясь оторвать обожженную кожицу.

На улице Демин облегченно вздохнул – котельная наконец-то угомонилась, и наступила такая тишина, что он услышал шлепанье капель с крыши дома, гул электрички в двух километрах и даже собственное дыхание. До станции решил идти пешком, но не успел сделать и нескольких шагов, как грохочущий, еще издали ставший ненавистным грузовик обдал его грязным снежным месивом. Демин даже не чертыхнулся. Он успокоился.

– Все понятно, – пробормотал он вслух. – Намек понял. Что-то будет... Благодарю за предупреждение.

Шагая к станции, он думал о том, как сядет в вагон электрички у окна и будет смотреть на медленно светлеющее небо, на грузные от мокрого снега ели, на черные контуры редких изб с тускло светящимися маленькими окнами, замечать, как по мере приближения к Москве огней становится все больше и все они сливаются в зарево.

На перроне ему повезло – двери вагона распахнулись прямо перед ним. Демин быстро вошел и сел на свободное место у окна. Даже здесь, в несущемся поезде, чувствовался запах тающего снега, мокрой коры деревьев и многих других неуловимых вещей, которые твердо обещали – скоро тепло. Из полумрака вагона были видны поля, перелески, дороги с ожидающими машинами на переездах, а потом, когда электричка въехала в Москву, Демин с грустью рассматривал мокнущих на платформах людей, светлые окна в просыпающихся домах, тусклые отражения фар на дорогах, железнодорожных платформах, автобусных станциях.

* * *

Подходя к управлению, он сразу понял, что пришел первым – окна маленьких кабинетиков следователей были еще темные. Светилось лишь окно начальника следственного отдела.

– Чего это он? – вслух спросил себя Демин. – Тоже котельная разбудила? – Он усмехнулся, но возникшая настороженность не прошла. Открывая тяжелую дверь, он остро ощутил и холод мокрой металлической ручки, и то, что она висела на проржавевших шурупах, увидел, что лампочка на площадке явно мала, перила разболтаны, хотя поправить – минутное, копеечное дело.

– Привет! – буркнул Демин, проходя мимо дежурного, тот за большим витринным стеклом неслышно разговаривал с кем-то по телефону.

– Погоди! – крикнул дежурный. – Срочно к начальнику следственного отдела.

– На кой?

– Не будешь так рано на работу приходить!

– Раздеться-то я могу?

– Ни к чему, наверно!

– Даже так... – Демин озабоченно ссутулился и, сунув руки в карманы намокшего плаща, медленно зашагал по длинному узкому коридору, с сожалением прошел мимо своего кабинета, искоса глянув на номерок, приколоченный к двери. Нулевой день, подумал он, это уж точно. Где-то он читал, что у каждого через какое-то время наступает этот самый нулевой день – человек вроде впадает в заторможенное состояние, повсюду опаздывает, везде ему не везет, и все у него невпопад. Писали, что в какой-то японской компании даже высчитали нулевые дни всех служащих и вручают им в эти дни любезные предупреждения – так, мол, и так, дорогой, сегодня будь осторожен, чтобы не попасть под машину, не поссориться с друзьями, не разругаться с женой. Точно, у меня сегодня нулевой день, удовлетворенно подумал Демин и решительно постучал в кабинет Рожнова.

– Давай входи, кто там есть? – начальник был лыс, толстоват и добродушен. – Ну, Демин, никак не думал, что ты сегодня первым придешь!

– Нулевой день, Иван Константинович, – Демин вздохнул и, не раздеваясь, сел к теплой батарее.

– Глупости. – Рожнов широко махнул крупной, мясистой ладонью. – Какой, к черту, нулевой день! Работа есть работа. И дух наш молод, а?

– Молод, – уныло согласился Демин и вытер ладонью мокрое от растаявшего снега лицо. – Что там случилось-то?

– А! – небрежно обронил Рожнов. – Простая формальность. Девушка из окна вывалилась. «Скорая» увезла. По дороге скончалась.

– Девушка?

– Ну не «Скорая» же! Вот адрес... Звали ее Наташа Селиванова.

– Тоже, видно, нулевой день... Как же она вывалилась-то? На улице не лето... Да и время не такое, чтобы комнату проветривать...

– Участковый был на месте происшествия через несколько минут. В квартире, где она жила, еще ничего не знали. Квартира коммунальная. Три хозяина. Ее комната была заперта.

– Изнутри?

– Да. Изнутри. Подняли остальных жильцов, привлекли в качестве понятых, взломали дверь... Окно распахнуто, в комнате холод, на подоконнике снег и все такое прочее.

– И никого в комнате?

– А кого бы ты еще хотел там найти?

– Мало ли, – неопределенно ответил Демин. – Какой этаж?

– Пятый. Но дом старый. Комнаты по три с половиной метра в высоту... Так что пятого этажа оказалось вполне достаточно. Скорее всего, дурная болезнь, – уверенно заявил Рожнов.

– Болезни все дурные. – Демин поднялся, поправил беретку. – А как с машиной?

– Машина во дворе. Криминалист и оперативники уже ждут. Наверное, спорят, кто подойдет. На тебя никто не поставит. – Рожнов довольно засмеялся.

– А медэксперт?

– На кой он тебе? Ведь девушки там уже нет. Но ты не беспокойся, заключение будет. И потом, Валя, девяносто процентов за то, что она все-таки сама выбросилась.

Демин знал, что преувеличенная уверенность Рожнова – не более чем игра. Если его предположение подтвердится, он долго будет хвастать этим, а если все окажется совершенно не так – тоже неплохо, потому что будет выполнено задание. Заранее выдвигая версию, Рожнов как бы предлагал поспорить с ним.

– Если заподозришь что-нибудь неладное, немедленно возбуждай уголовное дело, понял? Сегодня же! И не тяни, понял?

– Как не понять...

Мокрый снег шел сильнее, когда Демин вышел из управления, и он невольно замешкался под бетонным козырьком, не решаясь выйти сразу. У самого крыльца виднелись следы недавно проехавшей машины. Шагая по ним, Демин обогнул угол здания и безошибочно вышел к «Волге». Ветровое стекло было залеплено снегом, но водитель не включал «дворники», чтобы не нарушить уют маленького, отгороженного от внешнего мира уголка. Радио в машине было включено – по «Маяку» передавали погодные новости – о жаре в Средней Азии, дождях в Прибалтике, похолодании в Якутии, оттепели в Москве...

– Привет, – бросил Демин, усаживаясь рядом с водителем.

– Привет, – охотно ответил криминалист – длинный парень, который никак не мог усвоить законы субординации и одинаково радушно приветствовал и дежурного старшину, и начальника управления. – А мы-то думаем – кого сейчас принесет, – продолжал криминалист. – Про тебя, Валька, никто не сказал, даже не подумали... Не могли допустить, что ты так оплошаешь...

– Нулевой день, ребята, ничего не поделаешь... Вот адрес. – Демин показал водителю бумажку. – Улица Северная... Знаешь?

Водитель мельком взглянул на адрес, молча кивнул и включил мотор. Машина медленно выбралась со двора и резко рванулась вперед, набирая скорость.

– А что случилось, Валентин Сергеевич? – спросил оперативник – небольшого роста румяный крепыш, который все еще волновался перед каждым заданием и, кажется, даже просыпался по утрам с учащенно бьющимся сердцем.

– По слухам, девчонка из окна выпала.

– А откуда слухи?

– От начальства.

– Значит, не слухи, а информация! – с робким возмущением проговорил оперативник.

– Можно и так сказать. Во погодка, Володя? – повернулся Демин к водителю.

– Хуже не бывает! Сколько добра сегодня на дорогах пропадет, сколько машин разобьется, сколько ребят хороших...

– Заткнись, Володя, – спокойно сказал Демин. – Без нас посчитают.

Это был старый, дореволюционной постройки дом, один из тех, которые называли доходными. Окна его были высокими и узкими, как бойницы, пятый этаж вполне соответствовал нынешним седьмым. «Снега маловато, жалко, сошел снег, – подумал Демин, прикидывая высоту дома. – Если бы внизу были сугробы...» Двор оказался под стать дому – высокий, тесный, огражденный со всех сторон такими же унылыми домами из темно-красного кирпича.

Все стояли, спрятавшись от снега под квадратной аркой, и осматривали двор с тощими, чахлыми деревцами, которые, кажется, высаживали здесь каждую весну, во время субботников, а потом, промучившись с ними все лето, выдергивали осенью сухие палки, чтобы весной опять посадить прутики.

– Ну что? – спросил криминалист. – Можно начинать?

Демин посмотрел на него, отметив снежинки на непокрытой голове, сигарету, небрежно зажатую в уголке рта, распахнутое короткое пальто, фотоаппарат, болтающийся на животе. «Кавалерист, – подумал Демин. – Все легко и просто, все с налету, с повороту, по цепи врагов густой...»

– Начинай, – сказал он.

– А что начинать-то?

– Вот и я думаю, с чего начинать? Думал, может, ты знаешь. – Демин усмехнулся. – Вон идет участковый, он нам все скажет. Ты, Славик, его слушай. И вообще, совет – внимательно слушай участковых. Они много чего знают. Привет, Гена! – поздоровался Демин с подошедшим участковым.

– А, Валя! Здорово, что ты приехал... Привет, ребята! Видите окно на пятом этаже? Третье слева, видите?

– Со шторами?

– Да, самое красивое... А упала она вон там, я два кирпича положил. Их уже снегом припорошило. Тот кирпич, что на ребре, – отмечает, где ее голова лежала. Очень неудачно упала, просто хуже не бывает.

Все молча подошли к двум кирпичам, лежащим примерно в полутора метрах друг от друга. Никто не решался нарушить молчание, будто девушка все еще лежала здесь, на асфальте. Криминалист нагнулся, перевернул кирпичи, чтобы они виднее были на снегу, брезгливо отряхнул руки и вдруг резко отшатнулся в сторону – он увидел, как следы, только что оставленные им на снегу, наполнились красноватой подтаявшей влагой.

– Да, это кровь, – невозмутимо объяснил участковый. – Не успели подчистить... Да я и не позволил... Мало ли что, вдруг следователю такая чистоплотность не понравится, а, Валя?

– Гена, а ведь она далековато от стены упала, – сказал Демин.

– Далековато. Я тоже об этом думал. Будто сзади ее кто-то подтолкнул или напугал... Но она и сама могла оттолкнуться.

– Могла, – с сомнением сказал Демин.

– Я прибежал в квартиру, когда они там еще все спали.

– Или делали вид, что спят, – сказал румяный оперативник.

– Как начали они замки открывать, щеколды откидывать, запоры снимать... Я думал, что кончусь прямо на площадке.

– Значит, чужой не мог попасть? – спросил Демин.

– Без помощи хозяев – ни за что! А ты думал! Коммунальная квартира, три хозяина. У них не только на входной двери, внутри все двери в замках, как в орденах! Коммунальная квартира, – повторил участковый, будто это все объясняло. – В одной комнате жила Селиванова, во второй старушка обитает, в третьей два парня. Братья, между прочим. Лет по тридцать.

– Женатые?

– Нет. Холостые.

– А Селивановой сколько было?

– Двадцать. Или около того. Ты прав, для братьев она, конечно, представляла интерес... Это неизбежно. Девушка была того... В порядке девушка. Все при ней.

– Братья были дома?

– Да, собирались на работу. Тяжело собирались, с похмелья. Поэтому открыла старушка. Сутарихина. Фамилия ее такая. А братья – Пересоловы.

– По какому случаю у них пьянка была?

– А! – участковый поморщился. – Зарплата.

– Как все началось?

– Ее дворничиха нашла. Под утро. Вышла подметать и нашла. Девушка еще живая была. Дворничиха тут же ко мне. Двор глухой, рань, так что ее почти никто и не видел. Только когда «Скорая» подъехала, собралось человек пять. Я записал их, но в свидетели они не годятся, ничего не видели, подошли, когда уже машина стояла здесь. Повздыхали, поохали и разбежались по конторам рассказывать ужасную историю.

«Это как раз в то время, когда котельная моя гудела, – подумал Демин. – Будто прощальный гудок давала. А когда я порезался в ванной, ее уже в машину погружали... А умерла она, выходит, в те самые минуты, когда я к электричке шел».

– Дверь в комнату Селивановой была заперта?

– Да. Изнутри, точно. Тут можешь не сомневаться. На замке есть небольшая кнопочка: когда ее опускаешь, замковое устройство блокируется и открыть снаружи невозможно, понимаешь? Так вот кнопочка была опущена.

– А из окна никто не мог спуститься?

– Смотри сам, – усмехнулся участковый. – Если бы кто и спустился, то на карнизах нижних окон неизбежно остались бы следы ног, карнизы-то заснеженные. Нет следов, я уже проверил. Братишки Пересоловы помогли мне дверь высадить. И в комнате порядок. Даже постель не разобрана, как если бы хозяйка не ложилась спать, понимаешь? Не разобрана, не смята. Много окурков. Бутылка. В таких случаях всегда есть бутылка. На этот раз – виски.

– Настоящее?

– Самое настоящее. И на этикетке нет чернильного штампа, который в ресторанах и барах обычно ставят. Понимаешь? Тут есть над чем подумать. В продаже таких бутылок нет.

– Братья уже ушли на работу?

– Нет, я их на свой страх и риск дома оставил. Думаю, вдруг пригодятся. Ты уж отметь им повестку, а?

– Отмечу. Комнату опечатал?

– За кого ты меня принимаешь, Валя?!

– Как братья отнеслись к тому, что ты их дома оставил?

– По-моему, обрадовались. Как я понимаю, головы у братишек трещат, с третьего этажа треск слышен.

– Ну, пошли. Да позови дворничиху, слесаря, кого-нибудь... Понятые нужны.

– А вон они стоят... Я давно уже их позвал.

– Ну ты, Гена, даешь! – восхищенно сказал Демин и усмехнулся, показав не очень правильные, но крепкие белые зубы. И первым вышел из-под арки – длинный, слегка сутулый, сунув руки в карманы плаща, в знаменитом на всю прокуратуру берете, который не снимал большую часть года, в тяжелых туфлях на толстой подошве, в слегка узковатых брюках. Демин терпеть не мог расклешенных и мужественно ждал наступления времен, когда узкие брюки снова войдут в моду.

Криминалист, сняв несколько раз кирпичи на асфальте, окно на пятом этаже, общий вид двора, тоже направился вслед за Деминым и участковым.

Дверь в квартиру открыла Сутарихина. Увидев среди вошедших участкового и решив, что он все объяснения возьмет на себя, молча повернулась и засеменила по темному коридору к себе в комнату.

– Одну минутку! – остановил ее Демин.

Сутарихина остановилась и, не оборачиваясь, из-за спины, одним глазом посмотрела в сторону вошедших.

– Простите, – Демин подошел к ней поближе, – вы здесь живете?

– Ну? – настороженность, чуть ли не враждебность прозвучала в этом не то вопросе, не то утверждении. Замусоленный передник, платье с короткими рукавами, обнажавшими крупные, жилистые руки, узел волос на затылке, клеенчатые шлепанцы...

Видик у бабули еще тот, подумал Демин. Тяжелый разговор будет. Опустившиеся люди обычно неохотно общаются с незнакомыми, скупо говорят о себе и стараются побыстрее скрыться в свою скорлупу от взглядов, от внимания чужих людей. Типичная обитательница коммунальной квартиры, где никто не чувствует себя хозяином, считая и себя, и соседей временными, чужими, нежеланными здесь людьми. Квартирка тоже еще та... Тусклый коридор, заставленный тумбочками, шкафчиками, старыми кроватными сетками, всем тем, что не помещается в комнате и что жалко выбросить на свалку. На длинном, мохнатом от копоти шнуре висела маленькая лампочка, вырванный из гнезда выключатель болтался на проводах, двери провисли от тяжести окаменевших слоев краски и запоров...

– В какой комнате жила девушка? – спросил Демин.

– А вот, – Сутарихина, не глядя, кивнула на высокую двустворчатую дверь и тут же снова бросилась в темноту коридора.

– Гражданка Сутарихина! – громко и властно сказал участковый таким голосом, каким никто здесь никогда, наверное, не разговаривал, – будто команду отдал. Сутарихина не только остановилась, она распрямилась и послушно повернулась ко всем лицом. – Вот этот товарищ, – участковый говорил все тем же зычным голосом, – хочет с вами побеседовать. У него к вам вопросы, касающиеся смерти вашей соседки Натальи Селивановой. Вам все понятно?

– А чего ж тут понимать... Все как есть понятно. А вопросы... Чего ж не ответить, отвечу.

– Не в коридоре же! – укоризненно сказал участковый.

– Да, конечно... – Сутарихина сделала приглашающее движение рукой. Заходите, мол, если уж это так необходимо. – Только у меня не прибрано, не до того сегодня...

– Ничего, он человек закаленный, к трудностям привык, стерпит ваш беспорядок.

– Вот что, ребята, – повернулся Демин к оперативникам, – принимайтесь за работу. Особое внимание – не было ли у нее гостя. Ну и, конечно, телефоны, адреса, переписка и так далее. Понятые здесь? Отлично.

Демин подождал, пока участковый откроет дверь, тоже вошел, огляделся. Кроме нескольких щепок, оставшихся после того, как утром пришлось взламывать дверь, в комнате не было заметно никакого беспорядка. Толстая накидка на диване, полированный стол, на котором стояла начатая бутылка виски, тяжелые шторы на окне, почти весь пол закрывал красный синтетический ковер.

– Ничего гнездышко, а, Валя? – заметил участковый.

– Да, вполне ничего, – согласился Демин. – Ладно, ребята, вы трудитесь, а я с соседкой побеседую.

Сутарихина смотрела на вошедшего Демина с явной растерянностью. Ну вот, дескать, ты хотел войти, посмотреть, как я живу, смотри. Старая кровать с никелированными шариками, с наспех наброшенным суконным одеялом, деревянная рама с множеством фотографий под стеклом, будильник, стол, накрытый выцветшей клеенкой, сковородка с застывшей картошкой... Все говорило о нужде, невеселой жизни, может быть – доживании.

– Проходите, коли вошли. – Сутарихина как-то неумело улыбнулась, не часто, видно, ей приходилось улыбаться. – В дверях-то чего стоять... – Подхватив полотенце, она протерла табуретку для гостя. Демин еще раз осмотрел комнату, и Сутарихина настороженно проследила за его взглядом. – Небогато живем, но не жалуемся, – сказала она.

– Я смотрю, родни у вас, – Демин показал на раму с фотографиями.

– Много родни, – согласилась Сутарихина. – Было.

– Вон как... Вы уж простите...

– Ладно, чего там...

– Соседка ваша, похоже, из окна выбросилась. Хотел узнать – сама или кто помог?

– Ой, не знаю. – Глаза Сутарихиной сразу стали несчастными, больными. – Скромница, умница, красавица... Всегда поздоровается, в праздник с гостинцем забежит, в магазин соберется – обязательно спросит, не надо ли чего...

– Комната принадлежит ей?

– Родители для нее снимали комнату, а она училась в институте, иностранные языки изучала. В Воронеже родители живут... Я уж телеграмму утром дала... Завтра небось приедут... Чего сказать им, чего сказать – ума не приложу! Не уберегла Наташеньку, ох, не уберегла!

– Она давно здесь жила?

– Третий год пошел... Как поступила в институт, так и поселилась.

– Гости у нее часто бывали?

– Ой, можно сказать, что не заходили к ней гости-то.

– Вчера поздно пришла?

– Ну, как поздно... Темно уж было. Часов в девять, наверное.

– Вы ничего не заметили? Может быть, она была взволнована, заплакана, встревожена чем-то?

– Нет, не заметила. Случалось, конечно, приходила и заплаканной, и встревоженной, но ведь оно и понятно – дело молодое. А вчера вместе с ней мы чайку попили... Вот сейчас припоминаю, молчала... Но она всегда такая, не говорунья была, нет. Молчит, улыбается, слушает... Все больше я говорила, мне есть чего рассказать.

– Она всегда дома ночевала?

– Не знаю, как сказать...

– Значит, не всегда? – уточнил Демин.

– Не всегда, – горестно согласилась Сутарихина. – Конечно, будь я ей матерью, строже бы спросила, а то что – соседка. Но и беды большой в том я не видела. У подружек засидится, чего ей через весь город тащиться? Если не придет ночевать – всегда позвонит, предупредит, так, мол, и так, Вера Афанасьевна, сегодня меня не ждите. И училась хорошо, отметки показывала, все пятерки, четверки, других не было. Грамота у нее из института за самодеятельность...

– Так, – твердо сказал Демин, останавливая Сутарихину. – А последнее время вы стали замечать за Наташей что-то неладное?

– Да, что-то с девкой твориться начало... – поддавшись его тону, женщина кивнула.

– Давно?

– Месяца три, почитай...

– Кроме чая, она пила что-нибудь покрепче?

– Вы имеете в виду...

– Вино, водку, виски...

– Однажды, – Сутарихина понизила голос, словно собиралась сказать нечто невероятное, – однажды я у нее запах вина слышала. Веселая пришла, все болтала, да нескладно, невпопад, будто самое себя заговорить хотела. Призналась – у подружки на именинах была. Спрашиваю, а ребята были? Были, говорит. И улыбнулась. Знаете, так улыбнулась, будто о чем плохом подумала.

Демин смотрел в скорбные, заплаканные глаза старой женщины и мысленно ругал себя – надо же так ошибиться! Он шел в эту комнату, заранее готовя себя к разговору с замкнутой, недовольной всем белым светом старухой, а познакомился с человеком, может быть, не очень счастливым, но сохранившим в себе чуткость к чужой жизни. Это ведь заметить надо – пришла веселее обычного, непривычно много болтала, а улыбалась нехорошо, будто о чем-то плохом вспоминала... И сейчас вот сидит спокойно, достойно.

Не суетится, не мечется, не бравирует нуждой, как это часто бывает, не ищет виновных, не брюзжит.

– К ней заходили подруги?

– Никогда. Спрашиваю – чего ж, доченька, подружки к тебе не заходят? А чего им заходить, говорит... Живут далеко, в общежитии, институт тоже не близко. Это, говорит, мне сподручней к ним ездить, я у них и заночевать могу, койка всегда найдется, не в той комнате, так в этой, посекретничать всегда есть с кем...

– А парень у нее был?

Сутарихина быстро взглянула на Демина, опустила глаза, помолчала, наматывая на палец тесемку от передника.

– Наверное, все-таки был... Парнишка. Молоденький, худенький. Хотела спросить, да она как-то быстро его и спрятала. Приятный молодой человек, видно, с пониманием о жизни... Я не удержалась, спросила... Но, видно, вопрос не понравился Наташе, любопытство мое она осадила. Не то чтобы резко или грубо... Просто сделала вид, что не услышала. Тогда уж и я сообразила язык прикусить. Чего к человеку в душу-то лезть? Придет время, сама расскажет. А оно, время-то, вона какое пришло. – Сутарихина всхлипнула, закрыв лицо руками.

– А эти... соседи ваши, братья Пересоловы? Как они к ней?

– Что сказать... Пересоловы, и все тут. Другие люди. Неплохие ребята, не скандалисты, помогут всегда, если, случится, попросишь... И друг дружку чтут, никогда драк промежду собой не бывает или ругани какой... Но вот как-то интересу к жизни нет. Все у них просто, так просто, что дальше некуда. Стремления нету. Заработать, поесть, попить, покуролесить, песни попеть, похохотать – и все тут. А к Наташе... Нет, не забижали они ее, гостинцы иногда приносили, когда праздник какой, Новый год, к примеру, или Женский день... Хоть и выпимши придут, а гостинцы принесут...

– Какие? – спросил Демин, вспомнив про виски на столе в комнате Селивановой.

– Господи, какие у них могут быть гостинцы! Конфетки, цветочки, игрушку какую-нибудь, не то медведя, не то зайца... Сейчас ведь их так делают, что сразу и не разберешься, что за зверь такой... Знаю, знаю, что хотите спросить, сама скажу. Было дело, попробовали они к ней с мужским интересом, но... говорю же, другие люди. Я уж набралась наглости, пошла к ним... Уж так отчитывала, так отчитывала... – Сутарихина, не выдержав, расплакалась.

– Вера Афанасьевна, а теперь скажите – в квартире этой ночью чужих не было?

Сутарихина перестала плакать, тыльной стороной ладони вытерла слезы на щеках и пристально посмотрела на Демина, пытаясь понять скрытый смысл вопроса.

– Я вам вот что скажу – ежели вы кого подозревать надумаете... кроме нас, жильцов, в доме никого не было. И быть не могло. Уж мы-то не первый год вместе живем. Пересоловы навеселе придут – и то я знаю, сколько они выпили, сколько с собой принесли. Наташенька позвонит, а я могу прикинуть, какое настроение у нее, какие отметки в портфеле.

– Может, у Наташи в комнате кто был? Она, к примеру, раньше впустила...

Сутарихина отрицательно покачала головой.

– Не было у нее никого. Чай мы пили вечером. И потом опять я к ней в комнату заходила, не помню уж и зачем...

– А если вспомнить?

– Господи! – Сутарихина досадливо махнула рукой. – Чаю она мне купила где-то в центре. Вот за чаем я и зашла. – Женщина поднялась, подошла к шкафчику, достала из него несколько пачек индийского чая и положила перед Деминым. – Вот. Сказывала, что в Елисеевском магазине брала. Проверить можно. Там ведь тоже не всегда хороший чай бывает, а вчера был. Поезжайте, вам-то уж директор полный отчет даст – чем вчера торговали, что попридержали!

– Верю, Вера Афанасьевна, – улыбнулся Демин. – А ночью никто не мог зайти? Вдруг еще у кого ключи есть?

Сутарихина, не говоря ни слова, поднялась и вышла из комнаты. Вернувшись через минуту, она положила на стол перед Деминым небольшой ломик с раздвоенным концом.

– Вот. Гвоздодер. Кроме замка, мы запираем дверь еще и на гвоздодер. Хоть бульдозером открывай – ничего не получится.

– А из жильцов... Никто не мог впустить постороннего?

– Нет! – нетерпеливо сказала Сутарихина. – У меня такой сон... У меня и нет его, сна-то. Забудешься на часок-второй и опять лежишь, в потолок смотришь, годы тасуешь... Кто воды выйдет попить, или, прости господи, по нужде в отхожее место прошлепает, или эти, Пересоловы, перекур на кухне устроят... Все слышу.

– Наташа эту ночь хорошо спала?

– Плохо, – озабоченно сказала Сутарихина, вытерев слезы уголком передника. – Как чувствовала. Я уж подумала, может, чаем ее крепким напоила... А потом звонок был. Телефонный. Трубку поднял Анатолий. Да, Толька первым подошел, это младший, он как раз на кухне сидел. Как я поняла, Наташу спрашивали. Толя положил трубку на тумбочку и пошел к ее двери. Постучал несколько раз на особый манер... Это у нас знак такой – к телефону, дескать, иди.

– О чем был разговор?

– А не было разговора. Да – нет, да – нет... А потом Наташенька... Оставьте, говорит, меня в покое. Вот и все.

Демин, казалось, был весьма озадачен. Поднявшись, он взял в руки гвоздодер, подбросил, как бы прикидывая его надежность, и осторожно положил между чашками.

– Спасибо, Вера Афанасьевна. Похоже, мы с вами еще свидимся... Подумайте, может, чего вспомните.

– Вспомню – скажу, таить не стану, – суховато ответила Сутарихина.

Оробевшие братья Пересоловы маялись на кухне, курили, не решаясь ни заглянуть в комнату к Селивановой, ни уйти к себе. Время от времени они лишь молча переглядывались, как бы говоря: «Вот так-то, брат, такие дела пошли»... И не чувствуя себя хозяевами здесь, в своей квартире, курили как гости – выпуская дым в открытую форточку и стряхивая пепел в ладошки.

– Ну, что скажете, братья-разбойники? – приветствовал их Демин.

– А что сказать – беда! – ответил, видимо, старший брат. Он был покрупнее, с розовым лицом, слегка, правда, помятым после вчерашнего возлияния, с четко намеченным крепким животиком. Взгляд его маленьких острых глаз был насторожен и подозрителен. Он словно заранее знал, что ему придется доказывать свою невиновность, и уже был готов ко всему этому.

– Давайте знакомиться, – Демин протянул руку. – Валентин.

– Василий. – И рука у старшего брата оказалась сильная, плотная. – А его Анатолькой дразнят. – Он показал на младшего брата.

– Пусть Анатолька, – согласился Демин, пожимая руку младшему. Тот польщенно улыбался, смущался, чувствуя на себе внимание чужого, незнакомого человека. «По всем показателям младший, – подумал Демин. – И послабее, и, судя по всему, у брата на побегушках. Ладошка пожиже, характер, видно, тоже. Типичный характер младшего брата». – Ну а теперь, ребята, расскажите, что у вас тут произошло.

Анатолий быстро взглянул на Василия, как бы спрашивая разрешения заговорить, но, поскольку тот сделал вид, что не заметил беспокойства брата, сник и промолчал.

– Это, как я полагаю, вы должны рассказать, что произошло, – значительно и в то же время с подковыркой сказал Василий. – Мы спали, ничего не видели, не слышали, мы люди простые...

– Я вижу. Потому и пришел к вам.

– Зря пришли, – сказал Василий, глядя в пол.

– Кто из вас этой ночью подзывал Селиванову к телефону?

– Я звал, – неуверенно сказал Анатолий и опять посмотрел на брата. Василий оставался невозмутимым, но в его спокойствии сквозило недовольство, неодобрение поспешности Анатолия. Василий, видимо, был из тех, кто стремится всегда «поставить себя», чтоб сразу оградить от пренебрежения и дать понять, что он за себя постоять сумеет, не позволит помыкать собой.

– В котором часу это было?

– После двенадцати, – ответил Василий.

– В котором часу это было? – повторил Демин, глядя в глаза Анатолию.

– Он же сказал...

– Я слышал. Но я спрашиваю не у него. Вы подзывали Селиванову к телефону, вам и вопрос.

– Минут пятнадцать второго, – негромко ответил Анатолий.

– Вы не спали? Почему?

– Засиделись...

– А Селиванова спала?

– Нет... Вышла сразу, будто ждала этого звонка.

Демин заметил, как у Василия шевельнулись, дрогнули желваки. Ему не нравилось, как разговаривали с его братом, не нравилось, что он сам оказался в стороне как второстепенный, незначительный участник событий.

– О чем говорили? – спросил Демин.

– Я не слушал, – ответил Анатолий и покраснел.

– Ну а все же?

– Говорит ведь человек – не слушал! – вмешался Василий. – Придумывать ему, что ли? Мы тут такого напридумаем...

Демин помолчал, разглядывая Василия с недоумением.

– Вы упрекнули меня в том, что я не могу рассказать вам, как погибла Наташа, – заговорил Демин размеренно. – А теперь, когда я выясняю обстоятельства ее гибели, вы вдруг затеяли какие-то игры... Что, собственно, вам не нравится? Я вам не нравлюсь?

– Нет, почему же... – смутился Василий.

– А раз так, то будьте добры, пройдите к себе в комнату. И посидите там, пока я поговорю со свидетелем, – жестко сказал Демин.

– Это что же получается...

– Я тороплюсь и вас прошу поторопиться. Закон запрещает допрашивать свидетелей пачками. Свидетелей должно допрашивать по одному. Чтобы они не мешали друг другу, не сбивали друг друга с толку и не вмешивались в расследование. Иначе их показания потеряют всякий смысл и юридическую достоверность. Статья сто пятьдесят восьмая Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации.

Василий, прищурившись, протяжно посмотрел на Демина, как бы желая показать, что тот сильно рискует, разговаривая с ним таким тоном. Потом усмехнулся, нарочито медленно подошел к форточке, положил на согнутый палец окурок и щелчком отправил его на улицу. Неторопливыми, дразнящими действиями он будто хотел подчеркнуть свое достоинство, независимость в поступках.

– Ладно, – сказал он, не то смягчаясь, не то озлобливаясь. – Скажи только...

– Потом, – перебил его Демин.

– Я смотрю, с людьми вы разговариваете...

– По закону, – Демин плотно закрыл дверь за Василием и сел на табуретку напротив Анатолия. – Тяжело быть младшим братом?

– Бывает, – смутился Анатолий. – Васька ничего парень, с ним жить можно... Он боится, что мы из-за всей этой истории попадем в передрягу, да потом и не выберемся из нее.

– Авось не попадете, – успокоил его Демин. – Итак, мы остановились на том, что ты позвал Наташу к телефону. Сам остался у двери. Это ясно. О чем она говорила? С кем? Как? Каким тоном?

Анатолий помялся, искоса поглядывая на дверь, за которой только что скрылся Василий, и наконец заговорил, сжав коленями сцепленные пальцы:

– Чудной какой-то разговор был... Наташа больше молчала. Иногда будто успокаивала кого-то... Ничего, мол, не волнуйся, я слушаю, я у телефона... Видно было, что ей неприятен этот разговор и она побыстрее хочет закончить его... Потом сказала: «Давай вываливай, что там у тебя еще припасено, вываливай все сразу». А минут через пять снова звонок. Наташа еще не ушла к себе и трубку подняла сама. И, не слушая, сразу выдала... Ты, говорит, все сказала, и я все сказала. И бросила трубку.

– Значит, разговор был с женщиной?

– Почему? – удивился Анатолий.

– Но ведь ты сам только что произнес ее слова: «Ты все сказала...»

– Вообще-то да, – Анатолий был озадачен. – Получается, что с женщиной... Я и не подумал.

– Твой брат ее не любил?

– Не то чтобы не любил... Остерегался. Он будто какую-то опасность в ней чуял... Иногда даже робел... – Анатолий вздохнул, оглянулся на дверь, стараясь не встретиться взглядом с Деминым. Но все-таки поднял глаза и посмотрел жалко и беспомощно... – Я как-то подкатился к ней... Ну а почему бы и нет? Я неженатый, она тоже свободная... Девушка красивая... С красивыми всегда все и случается – и хорошее и плохое... А с дурнушками – никогда ничего. Живут всю жизнь спокойно, сплетничают, завидуют, толстеют... и все...

– Влюбился? – спросил Демин.

– А куда деваться? Тут никуда не денешься! Под одной крышей живем, как семья, можно сказать. Не очень дружная, но семья...

– И ничего не вышло?

– Не вышло. – Анатолий растерянно улыбнулся. – Сказала она мне вроде того, что, мол, надо свой шесток знать... Да я и сам понимал, что Наташа – не моего пошиба девка. А чем, думаю, черт не шутит, и попер... В общем, получил от ворот поворот. А Васька как узнал, что она меня отшила, обидно ему показалось. Будто она и его мордой в грязь ткнула...

Демин представил себе эту жизнь в коммунальной квартире, где бок о бок живут чужие друг другу люди, словно сведенные вместе ради жестокого опыта – узнать, что из этого получится. Их различие, неприятие друг друга, все их столкновения, привязанности, чувства, ссоры заносятся в какие-то ведомости, отчеты, сводки. А люди живут, привыкнув, а может, попросту смирившись, и уже готовы показаться друг другу сонными, с помятыми лицами, не в самых лучших нарядах, а то и вовсе без нарядов... А эти их мимолетные, равнодушные и напряженные встречи в тесном, заставленном дряхлыми вещами коридоре, пропахшем жареной картошкой, луком, обувью, мылом. И вот здесь появляется Селиванова – яркая, нарядная, словно бы из другого мира, появляется только для того, чтобы переночевать и снова уйти в сверкающий красками, чувствами, возможностями мир, который был недоступен и поэтому особенно привлекателен для остальных жильцов...

Демин представил, каким жалким и обойденным судьбой чувствовал себя Анатолий, когда, придя вечером со смены и отмыв руки от въевшегося черного мазута, надев свежую сорочку, которую сам накануне выстирал, повязав случайный, несуразный галстук, толкался в коридоре, надеясь встретиться с ней, переброситься словом, улыбкой, посторониться, пропуская ее – о боже! – в туалет или в ванную, и ждал, ждал, ждал хоть какого-нибудь поощряющего жеста, взгляда...

Конечно, ей льстила его робость, преданность, какой бы она ни была. Это всегда лестно. Влюбленность, даже прячущаяся, униженная, дает женщине силы радоваться жизни и любить. Любить кого-то другого. Но она не откажется иметь поклонника, готового на любую услугу...

– Послушай, Толя, – обратился к парню Демин, – а скажи, Селиванова не давала тебе никаких поручений?

– Поручений? А почему вы решили, что она...

– Нет-нет, погоди. Я ничего не решал. Возможно, она тебя предупредила, чтобы ты никому не говорил, поскольку это для нее очень важно. Понимаешь? Я не настаиваю, что дело было именно так, но в порядке бреда могу я предположить? Могу. Так вот, теперь можешь говорить откровенно. Моя задача – найти причину самоубийства, если это действительно самоубийство, найти людей, которые довели ее до состояния, когда смерть кажется лучшим выходом...

– Понимаю, – перебил Анатолий. – Поручения были. Несложные, нетрудные... Просила она меня не то два, не то три раза коробки отвезти по одному адресу.

– Коробки? Какие?

– Дорогие игрушки. Японские, западногерманские. В комиссионках по полторы тыщи. По две. По три...

– А куда отвозил?

– Мужику одному...

– Адрес помнишь?

– Нет, но показать могу. И как звать его, помню – Григорий Сергеевич. Маленький, шустрый, суетливый какой-то.... Все лебезит, а потом вдруг возьмет и похамит. Манера такая. Дескать, я вон какими делами ворочаю, а ты, мразь вонючая, получай трояк за услуги. И уж радости у него при виде этих коробок! А как-то рюмочку поднес. Оказалось – самогонка. Тыщами ворочает, а самогоночкой балуется. Но как я понял, держит ее для угощения не очень почетных гостей. Стоит у него в шкафчике и кое-что поприличнее.

Демин ссутулился на кухонной табуретке, зажав, как и Анатолий, ладони коленями. Значит, появляется некий гражданин по имени Григорий Сергеевич, самодовольный человечек, балующийся самогонкой и импортными магнитофонами. А Селиванова? При чем тут Селиванова? Запуталась девчонка? Или запутали?

– Послушай, Толя, а кто привозил коробки сюда? Наташа?

– Не знаю, не видел.

– А этого любителя сивухи узнаешь?

– Хоть в двенадцать ночи. Почти лысый, животик выпирает, брюхатенький мужичок, и моргает, будто веки у него снизу вверх ходят, как у петуха.

Внезапно дверь распахнулась, и на кухню вошел Василий. Лицо его от возмущения пошло красными пятнами, а дышал он так, будто на пятый этаж бегом взбежал.

– Что?! – заорал он, остановившись перед Деминым. – Расколол парня, да?! Расколол! Так я и знал! Ах, твою мать, ты ведь упекаешь его! Толька! Я ли тебе, дураку, не говорил? Посидеть захотелось?

– Заткнись, – тихо сказал Анатолий.

– Что?! А ну повтори!

– Я сказал, чтобы ты заткнулся.

– Расколол? – повернулся Василий опять к Демину. – Доволен?!

– Очень, – Демин поднялся. – Да, я доволен разговором с вашим братом. Он оказался честным и порядочным человеком. Как я понял, эти качества не вы ему привили. Может, лучше сказать иначе – вы из него эти качества еще не вытравили. Трусоват твой старшой-то, – с улыбкой сказал Демин Анатолию. – Ишь запаниковал как... Ну ладно, братишки, не скучайте. Из дому не уходите пока, вдруг понадобитесь...

– А ему, – агрессивно начал Василий, кивнув головой на младшего брата, – сухари сушить?

– Можно повременить, – улыбнулся Демин.

– Мои показания вас не интересуют?

– Вы хотите сказать что-нибудь существенное?

– Да нет... Я вообще...

– А-а, – разочарованно протянул Демин. – Вообще мы поговорим как-нибудь после.

* * *

Обыск в комнате Селивановой еще продолжался. Криминалист в творческом волнении расставлял на столе американские сигареты, японский зонтик, бутылку шотландского виски, стакан с тяжелым литым дном. Понятые сидели на диванчике, им давно наскучили нехитрые обязанности, и слесарь с дворничихой вполголоса толковали о ремонте парового отопления, о лифте, о начальнике жэка, которому ничего не стоит человека обидеть, о каком-то хаме, повадившемся выкидывать мусор из окна...

– Странная была студентка эта Селиванова, тебе не кажется? – участковый кивнул на раскрытый шкаф, в котором висели две шубейки, небрежно брошенные, лежали две пары заморских сапог, песцовая шапка...

– Благосостояние растет, – пожал плечами Демин.

– Больно темпы высоки, – хмуро сказал оперативник. – Если все начнут такими темпами свое благосостояние повышать, мы не будем поспевать на выбросы.

– Какие выбросы? – спросил Демин.

– Из окон.

– С твоим юмором не здесь надо работать.

– А где? – засмеялся оперативник. – По-моему, он как раз на месте.

– Что отпечатки? – спросил Демин у криминалиста.

– Вроде чужих нету. Наверняка отвечу вечером.

– А виски?

– Бутылка открыта совсем недавно. Вечером, если не утром.

– Снимки есть?

– Сколько угодно. – Оперативник протянул Демину большую папку с фотографиями.

Да, Селиванова любила сниматься, явно нравилась себе, и не только себе, это тоже было ясно. Белокурые волосы, пухлые, почти детские губы, слегка капризный, уверенный в неотразимости взгляд. Вот на фотографии Селиванова хохотала во весь рот, и Демин мог убедиться, что у нее красивые, ровные зубы. На одном только снимке девушка была совершенно иной: угрюмый взгляд, не то беспомощная, не то нагловатая улыбка, какая бывает у людей, застигнутых на некрасивом поступке. Разглядывая этот снимок, Демин не мог отделаться от впечатления, что эта ее ухмылка предназначалась для него – настолько прямой взгляд был у Селивановой на фотографии. Ясно, что так девушка смотрела на человека с фотоаппаратом. На оборотной стороне снимка стояла дата. Только дата, больше ни слова, ни буквы. Снимок был сделан два месяца назад. Снимок говорил и о том, что была у девушки Наташи другая жизнь, не только та, о которой знала сердобольная Сутарихина.

Демин отобрал из пачки несколько снимков и сунул их в карман.

– А вот это, Валя, тебе не покажется интересным? – Оперативник положил перед Деминым коробку, наполненную всевозможными женскими побрякушками, колечками, квитанциями, нитками. – Посмотри, здесь почти десяток этикеток из «Березки»... Ну, из магазинов, которые за валюту торгуют...

Демин взял коробку, вытряхнул ее содержимое на диван. Несколько минут внимательно перебирал, рассматривал бумажки, этикетки, квитанции. Они рассказывали еще об одной стороне жизни Селивановой.

– Ну вот, это уже интересно, – проговорил он. – Квитанция на денежный перевод. Мамаша высылает Наташе двадцать пять рублей и заранее извиняется, что больше выслать не может. Слышишь, Гена, – подозвал он участкового. – Картошку купили родители Наташи. На зиму запаслись. И эта покупка серьезно вышибла их из колеи...

– Ну и что?

– Это говорит о том, что благополучия Наташа достигла своими силами. Старики ее, как я понял, не самые состоятельные в Воронеже люди. Покупка нескольких мешков картошки всерьез нарушает их финансовые обстоятельства. А у девушки Наташи две шубы... Если я не ошибаюсь, стоимостью порядка полутора тысяч рублей каждая.

– Мать честная! – в волнении зажала рот руками дворничиха, услышав эту невероятную, с ее точки зрения, сумму. – Это где же взять их?! Такие-то деньги...

– Дочку красивую надо иметь, мамаша! – засмеялся криминалист. – Нынче красивые дочки в цене!

– Нет уж, сынок, – строго проговорила женщина. – Тогда уж и денег мне этих не надо. Господь с ними, с деньгами-то. Не ужилась, видно, девка с деньгами в одной комнате, выжили они ее, в окно вытолкнули, во как! С деньгами большими не каждый уживется, они, деньги-то, с норовом, кто послабее – переломить могут!

– Верно говоришь, мать! В одной комнате действительно трудно с деньгами ужиться, тут квартира нужна попросторнее. Это ты верно подметила. За такие слова и кадра не жалко. – Он резко повернулся и щелкнул аппаратом так неожиданно, что женщина не успела убрать с лица осуждающее выражение.

– Тьфу, черт настырный! – шутливо выругалась дворничиха. – Хоть бы причесаться дал.

Демин открыл окно и посмотрел вниз. В нескольких метрах раскачивались верхушки высоких деревьев, внизу на асфальте все еще лежали кирпичи, припорошенные мокрым снегом. Выбросилась Селиванова рано утром, почти ночью, в темноте. Надо же, нашлась у девчонки бутылка виски... А не будь ее, кто знает, и сейчас была бы жива. Выпила примерно стакан. Количество вполне достаточное, чтобы любая неприятность превратилась в трагедию. Говорят, правда, что пьяному море по колено... Не знаю, подумал Демин, не знаю... Большинство преступлений совершается в пьяном состоянии, не потому, что кое-кому становится безразличной собственная судьба... Скорее наоборот – обостряется чувствительность, преувеличенно воспринимается любое брошенное слово, безобидное замечание кажется смертельным оскорблением, вполне терпимое положение воспринимается как безвыходное.

Ну что ж, доложим начальству все как есть, думал Демин, перелистывая маленькую записную книжечку Селивановой. Книжечка была необычная, узкая, длинная, в алом сафьяновом переплете, с прекрасной бумагой. Такую не купишь в канцелярском магазине, скорее всего тоже из «Березки». И еще одно заметил Демин – книжка была совсем новая, и два десятка телефонов, занесенные в нее, очевидно, переписывались из старого блокнота.

* * *

Дверь в комнату резко, без стука открылась – на пороге стояла бледная Сутарихина.

– Там звонят, – проговорила она шепотом. – По телефону... Наташу просят... Я сказала, чтоб подождали...

– Валера! – Демин повернулся к одному из оперативников. – Быстро в соседнюю квартиру. Позвони оттуда – пусть засекут телефон. Пусть...

– Знаю! – крикнул оперативник уже из дверей.

– Вера Александровна, – негромко сказал Демин, – возьмите трубку и скажите, чтоб подождали.

– Господи, как же это? – Глаза старой женщины наполнились слезами. – А ну как не смогу?

– Сможете! – жестко сказал Демин. – Идите!

Своей резкостью он хотел возмутить женщину и тем придать ей силы. Сутарихина испуганно взглянула на него и вышла в коридор. Видя, что она не решается взять трубку, Демин сам взял ее и прислушался. «Соседка пошла звать...» – услышал он низкий женский голос. «Придет, никуда не денется», – произнес тот же голос через несколько секунд. После этого раздался смех, какой-то угрюмый, торжествующий смех человека, который добился своего, сумел доказать свою силу. «Ничего, побесится, перестанет... Через это надо пройти. Ну что там?!» – Последние слова прозвучали четче, ближе других. Видно, неизвестная собеседница выкрикнула их прямо в трубку.

Демин передал трубку Сутарихиной.

– Алло! Алло! – зачастила женщина. – Вы меня слышите? Алло!

Участковый восторженно ткнул Демина в бок – во, мол, дает бабка, время тянет, как опытный оперативник.

– Алло! – надрывалась Сутарихина. – Девушка!

– Да слышу, слышу! Чего вы орете, как будто вас...

– Подождите минутку... Алло!

В конце коридора, насупившись, стояли братья Пересоловы, и во всем их облике было неодобрение. Демин навис над Сутарихиной, пытаясь разобрать, что говорит сипловатая собеседница. Понятые робко выглядывали из комнаты Селивановой – они, кажется, так и не поняли, что происходит.

– Хорошо, я позвоню через пять минут, – сказала женщина и, не дослушав Сутарихину, повесила трубку.

– Низкий нагловатый голос? – вдруг спросил молчавший до сих пор младший Пересолов.

– Да, наверное, его можно назвать таким, – озадаченно проговорил Демин. – Ты ее знаешь?

– Она звонит иногда... не так чтобы часто, но и не первый раз. Кстати, этой ночью она звонила. Ее зовут Ирина.

– А отчество как, фамилия? – спросил Демин.

– Не знаю, Наташа не говорила.

– Напрасно, – проворчал Демин.

– Я могу подойти к телефону... Она иногда передает через меня кое-что для Селивановой... То есть передавала.

Демин задумчиво посмотрел на младшего Пересолова, на Сутарихину, в глазах у которой засветилась надежда на избавление от такой неприятной роли.

– Хорошо. Подойдешь ты.

Несмотря на то, что звонка все ожидали, прозвенел он неожиданно и как-то резко. Анатолий взял трубку, настороженно посмотрел на нее, не поднося к уху, будто опасался этой трубки...

– Да, – наконец проговорил он недовольно. Трубку Анатолий держал чуть поодаль, чтобы Демин мог слышать слова.

– Кто это? – опять прозвучал хрипловатый женский голос.

– А кто нужен?

– Толя, ты?

– Ну?

– Толик, будь добр, кликни Натали, а?

– А что я буду за это иметь?

Демин молча пожал парню локоть – правильно, мол, так держать. Тяни время, разговаривай, не торопись.

– Что будешь иметь? – переспросила женщина. – Это ты уже с Натали договаривайся! – Она хрипло засмеялась.

– С ней договоришься, как же! Держи карман шире...

– Можно, Толя, можно. Заверяю тебя, что с ней несложно договориться. Видно, ты не с того конца начал.

– С какого конца надо начинать?

– Ха, я бы тебе сказала, но рядом люди... Они могут меня неправильно понять. Но ты меня, надеюсь, понял.

На лбу у парня выступили маленькие капельки пота. Демин только сейчас представил себе, каково Анатолию было вести этот вроде бы такой шутливый разговор. Но Анатолий неплохо держался. Ворчливостью и недовольством он скрывал свое состояние.

– Ну что замолчал? Смотался бы за соседкой!

– А кто зовет?

– Ты что, ошалел? Скажи – Ирина к телефону зовет.

– А отчество? – уныло спросил Анатолий.

– Перебьется и без отчества.

– Ладно, подожди... – пробурчал Анатолий и передал трубку Демину. Некоторое время в трубке не раздавалось ни звука. Потом вдруг четко и громко прозвучали слова: «Конечно, придет, никуда не денется». Все тот же низкий женский голос. И Демин даже на расстоянии чувствовал, что принадлежит он человеку хваткому, самоуверенному, привыкшему поступать по-своему.

В дверях появился оперативник.

– Все в порядке, – проговорил он шепотом. – Засекли.

– Спроси, может, чего передать Наташе, – сказал Демин, отдавая трубку Анатолию.

– Алло! Ира! Может, что передать?

– Слушай, ну и копуха она стала! Как у нее настроение?

– По-моему, неважное.

– Я думаю! – удовлетворенно засмеялась женщина. – Толя, скажи ей, чтоб сегодня обязательно была в «Интуристе». Понял? Она знает. И еще скажи, чтоб не валяла дурака. А то я очень обидчивая стала в последнее время. Так и скажи. Добро? Ну будь!

Анатолий положил трубку и некоторое время стоял молча. Потом вопросительно посмотрел на Демина.

– Кто это?

– А черт ее знает! – с неожиданной злостью сказал Анатолий. – Ира, и все. Судя по голосу, эта Ира немало выпила на своем веку. И не только водки.

– Что же еще она, по-твоему, пила?

– Крови она достаточно попила у людей. По голосу чувствую, по тону. Этакой хозяйкой себя воображает. Нравится ей быть хозяйкой, давать распоряжения, проверять исполнение, поощрять и наказывать.

– Ладно, – тихо проговорил Демин, и в голосе в первый раз за все утро прозвучала угроза. – Ладно. Пусть так. Что у тебя? – повернулся он к оперативнику.

– Из автомата звонила. С улицы Горького.

– Ладно, – повторил Демин. – Пусть так. Хозяйка так хозяйка. Я не против. Будем заканчивать. Подписываем протоколы, собираем манатки, опечатываем жилплощадь и отбываем. А вас я попрошу вот о чем, – Демин повернулся к жильцам. – Сегодня на все телефонные звонки, если кто будет Селиванову спрашивать, отвечайте, что нету. Нету, и все тут. И весь разговор. Пусть думают, что хотят. Такая к вам просьба. Завтра скрывать будет сложно, да и ни к чему, наверно... А сегодняшний день попытаемся использовать.

Он оглянулся в последний раз, словно проверяя, не забыли ли чего, и вдруг его взгляд упал на новенький с блестящими пряжками портфель – явно чужой в этом полутемном коридоре, на пыльном полу, между старой кухонной тумбочкой и продавленным креслом. Демин поднял его, внимательно осмотрел.

– Чей это? – спросил он, уже догадываясь об ответе.

– Наташин, – ответил Анатолий. – Она часто оставляет его в коридоре. А утром брала – и сразу в институт.

Демин, не говоря ни слова, внес портфель в комнату Селивановой и вытряхнул на диван. Из него высыпались тетради, конспекты, зеркальце, косметическая сумочка, несколько шариковых ручек. Раскрыв одну из книг, Демин увидел, что это не учебник.

– Ну да, конечно, – сказал он. – Иначе быть не могло. Только Булгаков. Что еще может читать девушка, у которой на столе виски, а в шкафу пара шуб.

– Ты чего ворчишь, Валя? – спросил участковый.

– Булгакова читала девушка Наташа. Понял?

– Ну и что?

– Ничего. Просто было странно найти в ее портфеле что-нибудь другое.

– Ты против Булгакова?

– Я за Булгакова. Знаешь, сколько просят спекулянты за этот томик? – Демин взял книгу за уголок и потряс ее в воздухе, словно бы для того, чтобы участковый мог определить ее стоимость. – Сто рублей за книгу.

– Но, может быть, это не ее книга, не исключено, что она взяла ее у кого-то почитать?

– Да какое это имеет значение?! Ты видишь, что в этой комнате все вещи, от виски до сапог, поют в один голос? И он напоминает мне голос той дамы, которая звонила недавно.

В этот момент из книги, которую держал Демин, выпал небольшой синий листок бумаги и, раскачиваясь из стороны в сторону, полетел на пол. Демин поднял его, внимательно осмотрел, и его хмурое лицо осветилось чуть ли не счастливой улыбкой.

– Ну вот, – сказал он, – и эта бумажка тянет все тем же сипловатым голосом. Лира. Самая настоящая итальянская лира, которую гражданка Селиванова использовала в качестве книжной закладки. Правда, стоит она пятак, не больше. Но это ерунда... Меня настораживает странный хор вещей, предметов, ночных телефонных звонков, непонятных поручений... Верно, Толя? – подмигнул Демин младшему Пересолову. – Уж поскольку я освободил тебя сегодня от работы... Ты не против, если мы немножко покатаемся?

– Да нет... Можно. – Он оглянулся, посмотрел на Василия, но тот молчал с каменным лицом, как бы сняв с себя всякую ответственность за брата.

– Тогда одевайся. Поехали! А снег, снег-то валит... Эх, Наташа, такого снега лишить себя, такой погоды! Зачем было так торопиться, не понимаю.

* * *

И опять машина мчалась по заснеженным улицам, неутомимо работали «дворники», сгребая с ветрового стекла мокрое месиво, чертыхался водитель, глядя, как скользят на переходах прохожие, как шарахаются они в сторону, увидев возникшую рядом машину, и молчал, вжавшись в сиденье, Демин, из-под полуприкрытых век сонно поглядывая на дорогу, на размытые контуры домов, на тусклые, словно плавающие в снегу огни светофоров.

– А этот... Григорий Сергеевич, звонил Селивановой? – спросил вдруг Демин.

– При мне нет, – ответил Анатолий. – Вы хотите зайти сейчас к нему?

– Нет. И тебе не стоит. Уточним номер дома, квартиру, фамилию. И отчалим восвояси. Не готов я с твоим приятелем всерьез поговорить.

– А, черт! – крикнул водитель, выравнивая машину. – Заносит.

– Не торопись, Володя... Успеем. Уж теперь-то мы должны успеть. Насколько я понимаю, Григорий Сергеевич не из тех людей, которые выбрасываются из окон, а, Толя?

– Нет, он не выбросится.

– А других? Выбросит?

– Мешать, во всяком случае, не станет.

– Представляешь, Толя, живут среди нас некие существа, тоже по две ноги имеют, голову в верхней части туловища, разговаривают по-нашему, нас понимают, может быть, даже лучше, чем мы сами себя понимаем... Со стороны посмотришь – вроде люди как люди. Ан нет. Они совсем не люди. Я говорю не в том смысле, что они плохие люди. Они только притворяются, прикидываются, иногда очень долго и весьма успешно.

– Что-то, Валя, я смотрю, ты в философию ударился, – усмехнулся водитель.

– Что ты, Володя! Никакой философии. Жизнь. Я иногда ловлю себя на мысли, что разыскиваю не человека, совершившего преступление, а просто чуждое, враждебное существо, которое замаскировалось под человека и вредит ему, использует его в своих темных целях и вообще смотрит на человека как на некое животное, которое можно использовать на тяжелых работах, в пищу, да, и в пищу! А вечером, сняв маскировку, оно, это существо, будет сидеть на мягком, теплом диване, поглаживать брюшко и смеяться над человеком же... Понимаешь, что происходит, – раздумчиво продолжал Демин, – эти существа не прочь считать себя людьми, более того, они только себя-то и считают людьми. У остальных манеры не столь изысканны, словами могут играть не так ловко, блажью, видите ли, мучаются – то про совесть вспомнят, то про порядочность, то им принципиальность поперек дороги станет... А у этих существ все до ужаса просто, все в конце концов сводится к купле-продаже. И больше всего они опасаются обнаружить этот смысл своей жизни...

– В чем же он у них? – спросил Анатолий.

– Понимаешь, все эти разговоры о сочувствии, великодушии, честности только смешат их и еще больше убеждают в собственном превосходстве. Это, мол, разговоры недоумков, которые пытаются оправдать свою слабость. Прибыль – вот козырь, которым они работают. Человеческая жизнь – не козырь. Закон – не козырь, он попросту не для них... И вот, разговаривая с кем-то, я прежде всего пытаюсь определить – человек сидит передо мной или то самое замаскированное существо.

– Вы думаете... что Наташа из них? – спросил Анатолий.

– Селиванова? Вряд ли... Эти существа не кончают самоубийством, а находят наиболее целесообразный вариант. Они слишком рассудочны, чтобы поддаваться таким порывам. Может быть, в этом их сила. А вообще-то, ребята, сейчас отличная погода, вы только посмотрите!

– Куда лучше, – иронически бросил водитель.

– Только жить да радоваться.

– Ну что, далеко еще? – спросил Демин.

– Вот здесь. – Анатолий показал на смутную, расплывчатую громаду дома, неожиданно проступившую в снегопаде.

Машина вильнула к тротуару и остановилась. Демин приблизил лицо к самому стеклу, пытаясь прикинуть высоту дома.

– Ну ладно, – проговорил он без огорчения. – Улицу мы знаем, номер дома тоже знаем, остановка за квартирой и фамилией. Толя, ты свою задачу понял? Заходить и тревожить Гришу не следует. Уточни квартиру, и все.

Анатолий вышел из машины, оглянулся по сторонам, поднял воротник плаща и побежал к подъезду. В мокром, насыщенном снежинками воздухе даже не слышно было, как хлопнула дверь.

– А ничего домик, – протянул водитель. – Я бы не отказался.

– Я тоже, – согласился Демин.

– Как я понимаю, – водитель глянул на Демина в зеркальце, – скоро здесь одна квартирка освободится?

– Не исключено.

Через несколько минут показался Пересолов. Найдя взглядом машину, он побежал к ней напрямик через газон, прижав к ушам уголки воротника. Водитель предусмотрительно открыл дверцу, и Анатолий с разбегу упал на сиденье.

– Татулин. Его фамилия Татулин. А квартира шестьдесят седьмая. Я остановился перед квартирой, чтобы уже наверняка убедиться, а в это время распахивается дверь, и на площадку вываливается его мамаша. Она, видно, меня в «глазок» рассмотрела.

– Так, – протянул Демин. – И что же? Она спустила тебя с лестницы?

– Во всяком случае, ей этого очень хотелось. Дело в том, что сынка ее, Григория Сергеевича Татулина, дома нет и в скором времени не будет. В данный момент он находится под следствием. Так я и узнал, что его фамилия Татулин.

– Даже так! – удивился Демин. – Даже так... И давно?

– Около недели.

– За что?

– Она говорила что-то об обмане, предательстве, неблагодарности и так далее. Никогда не думал, что в такой обходительной женщине столько матерщины может скопиться, – озадаченно сказал Пересолов. – Она приняла меня за дружка Григория Сергеевича, одного из тех, кто предал его.

– Все понял, – сказал Демин и отвернулся к окну.

Пересолов посмотрел на него несколько озадаченно, глянул на водителя, как бы спрашивая – может, чего не так сказал? Тот поднес палец к губам. Помолчи, мол, начальство думает.

– В квартиру не заходил? – спросил Демин.

– Что вы! Я бы оттуда уже не вышел.

– Татулин знал, что коробки от Селивановой? Ты говорил ему об этом?

– Конечно! Он спрашивал о ее настроении, самочувствии....

– Что-то они все настроением Селивановой интересовались... И эта дама, и Татулин... Будто для них не было ничего важнее ее настроения.

Все так же валил снег. Водитель выключил «дворники», и ветровое стекло уже через несколько минут было занесено. В машине установилась тишина, тепло и уют настраивали на благодушный лад. Рядом с мягким шорохом проносились машины, слышались голоса прохожих.

Демину надо было срочно принять решение – идти к Татулиной или же не следует? Конечно, по всем законам и канонам идти не стоило. Ведь он ничего не знает, к разговору не готов. Он не смог бы даже четко ответить на вопрос, что ему нужно от Татулиной. Кто-то уже ведет следствие, Татулин дает показания, где-то заполнены протоколы допроса свидетелей, справки, характеристики... Познакомившись со всеми этими материалами, поговорить с Татулиной можно гораздо увереннее. Но Демину нестерпимо хотелось повидать Татулину, побывать у нее в квартире, переброситься незначащими словами – иногда они оказываются самыми нужными. Да, он ничего не знает, но позиция полного невежества таит свои преимущества. Судя по рассказу Пересолова, Татулина принадлежит к тому типу людей, которым приятно видеть перед собой невежд, просвещать их с высот своей образованности и таким образом утверждаться, утверждаться хотя бы в собственных глазах. Ну что ж, подумал Демин, пусть она меня просветит. А кроме того, уже твердо решил он, мне нужны основания, чтобы вынести постановление о возбуждении уголовного дела, как того и требует столь любимая мною статья номер сто двенадцать.

– А знаешь, Толя, – медленно проговорил он, – я все-таки схожу к твоей подружке... Как ты на это смотришь?

– Оружие с собой?

– Авось! – рассмеялся Демин, чувствуя легкость от принятого решения. – Если через полчаса не вернусь, взламывайте дверь.

К подъезду он шел не торопясь, наслаждаясь падавшим на лицо снегом. После неподвижной духоты машины воздух казался особенно свежим. Так же медленно, со спокойной раздумчивостью Демин поднялся по ступенькам к лифту, вошел в него, прикрыл дверь. А на девятом этаже, ощущая готовность к разговору и легкое нетерпение побыстрее увидеть Татулину, он подошел к шестьдесят седьмой квартире и позвонил. И почти сразу сверкающая точка «глазка», врезанного в дверь, померкла – кто-то внимательно, ему даже показалось, затаив дыхание, рассматривал его. Демин оставался невозмутимым, хотя ему очень хотелось подмигнуть этому стеклянному глазу. Наконец мягко щелкнули тяжелые зажимы замков, дверь приоткрылась, и он увидел крупное, расплывшееся лицо, маленькие настороженные глазки, нечесаные волосы, падающие на уши. Татулина, видно, еще не остыла после разговора с Пересоловым, и лицо ее было в красных пятнах.

– Простите, пожалуйста, – начал Демин. – Здесь живет Григорий Сергеевич Татулин?

– А вы кто такой будете?

– Моя фамилия Демин. Я работаю следователем.

– И что же вам нужно от Татулина?

– Я бы хотел видеть Григория Сергеевича... Мне надо поговорить с ним.

– В Бутырке Григорий Сергеевич! – вдруг тонко выкрикнула женщина. – Надеюсь, следователи знают, что это такое?! Они должны знать, что Бутырка – это не Сочи!

– Он в Бутырке?! – ужаснулся Демин и понял, что это получилось у него неплохо, потому что Татулина, поколебавшись, все же открыла дверь и пропустила его в квартиру.

Демин снял заснеженный берет, отряхнул его и повесил на вешалку. Затем, как бы в растерянности, прошел в переднюю и, продолжая отступать, пятиться, оказался в большой комнате. Он сразу понял, что здесь совсем недавно произошли большие перемены. Светлые квадраты на стенах ясно говорили о том, что мебели в комнате было гораздо больше. Светлые квадраты поменьше, в полутора метрах от пола, свидетельствовали: здесь висели картины, и уж если сочли за лучшее их убрать, это были вовсе не репродукции, очевидно, висели подлинники. А на одной стене он заметил целую россыпь небольших прямоугольников. Иконками, видно, тоже баловался Григорий Сергеевич.

– Вот мои документы. – Демин показал удостоверение. – Но я к вам совсем по другому делу... Понимаете, у одной девушки большие неприятности, а она знала Григория Сергеевича... Вот и хотелось бы поговорить с ним...

– Ах, вот оно что! – Татулина медленно поднялась со стула, тяжело распрямилась. Видно было, что слова Демина всколыхнули в ней что-то болезненно-уязвимое. – Так, говорите, у вашей девушки неприятности? И вы сразу к Григорию Сергеевичу? Так? Помогите, мол, Григорий Сергеевич, у моей девушки неприятности, да?

Вначале Демин растерялся, не поняв возмущения Татулиной. Но когда она закончила фразу, он облегченно вздохнул – все стало на свои места.

– Я вовсе не хотел сказать, что речь идет о моей девушке... Дело в том, что я до недавнего времени не знал даже о ее существовании...

Но Татулина его не слышала.

– Вот так всегда! – проговорила она, подняв голову к потолку и закрыв глаза, словно бы взывая к каким-то высшим силам, к высшей справедливости. – Вот так всегда! – четко повторила она, и Демин увидел, что на него в упор смотрят два маленьких, горящих ненавистью глаза. – Вот так всегда! – в третий раз проговорила Татулина. – Когда у кого-то неприятности, все бегут к Григорию Сергеевичу! А когда неприятности у Григория Сергеевича, все бегут от него, как от заразы! Вот вы! У какой-то девушки неприятности, а вы уже здесь... И правильно. Все так делали. И никогда не уходили из этого дома не утешившись, никто не уходил без помощи!

– А что случилось? – спросил Демин. – За что его арестовали?

– За то, что добрый! За то, что всегда стремился помочь каждому, кто нуждался в его помощи! За то, что не было для него плохих людей, он всех считал хорошими и всем помогал. Нет, он не был богатым человеком, и, судя по всему, ему никогда не быть богатым, но если у него заводилась лишняя копейка, всегда находился прощелыга, который приходил за этой копейкой и уносил ее с собой. А теперь, когда Гриша в Бутырке... – последнее слово Татулина произнесла с неподдельной дрожью в голосе, чувствовалось, что само слово «Бутырка» олицетворяет для нее предел несчастья, которое только может случиться с человеком, – теперь, когда он в Бутырке, эти прощелыги сидят дома, среди хрусталя и ковров, и смотрят цветные передачи о фигурном катании... И смеются над ним, потешаются над его доверчивостью... Если только они его вспомнят, конечно.... – Татулина всхлипнула и посмотрела на Демина сквозь выступившие слезы. Она их не смахивала, не вытирала, она хотела, чтобы он видел ее горе.

– Ну что вы, вряд ли можно смеяться над такими вещами, – неуверенно проговорил Демин. – Все-таки друзья... За что же все-таки арестовали вашего сына?

– А! – Татулина досадливо махнула рукой. – За валюту замели!

Демин не мог не заметить, что Татулина не чурается жаргонных словечек и знает, очевидно, не только это «замели».

– Валюта? – переспросил он, сразу вспомнив синий прямоугольничек итальянской лиры, который выпал из книжки Селивановой.

– А! Попросила его одна, прости господи, дала продать несколько долларов, потому что ей, видите ли, кушать нечего! Представляете себе даму, которая продает доллары, потому что ей кушать нечего? – Татулина презрительно хмыкнула. – И он согласился. А теперь, когда она уже имеет что кушать, имеет на чем спать и с кем спать, хотя в этом у нее никогда недостатка не было, он сидит в Бутырке и размачивает сухари в железной кружке.

– А эту женщину тоже задержали?

– Не смешите меня! – поморщилась Татулина. – Ведь он из порядочности даже назвать ее не решается. Она доверилась ему, и Гриша не хочет обмануть ее доверие. Скажите, разве он не святой человек?

– А кто эта женщина? – наивно спросил Демин. Он даже не надеялся на успех, прекрасно понимая, что все сказанное «прокручено» не один раз, не одному слушателю, и толстуха не так проста, как хочет показаться. Действительно, поняв, что сболтнула лишнее, Татулина сразу замкнулась, подобралась, искоса, недобро глянула на Демина и промолчала. Сделала вид, что вообще не слышала его вопроса. – Ведь так нельзя, – продолжал Демин. – Насколько я понимаю, ваш сын может получить пять лет, во всяком случае, это не исключено...

– Пять?! – ужаснулась Татулина.

– Да... Если его действительно задержали с валютой... И конфискация имущества не исключена.

Демин с удовольствием отметил, как метнулся по опустевшей квартире взгляд Татулиной. Она словно бы еще раз проверила, не забыла ли чего, не оставила ли впопыхах.

– А эта женщина... – начал было Демин, но Татулина перебила его:

– Да не знаю я ее, господи ты боже мой! Если бы знала, за шиворот приволокла бы эту дрянь и без расписки сдала бы первому милиционеру! Тьфу! – Она плюнула на пол, не в силах сдержать презрение к неизвестной даме.

Знает, подумал Демин. Прекрасно знает. И не выдаст. Будет молчать. Видно, уже побегала по юристам, консультантам... Понимает, что второй участник только усугубит вину Гриши – групповщиной запахнет. И Гриша, разумеется, тоже молчит, иначе мамаша вела бы себя по-другому... Ха, да ведь она и диван куда-то свезла! На чем же бедолага спит? Никак на раскладушке? Ну-ну...

Демин надел берет.

– Прошу простить за беспокойство... Я не знал, что ваш сын задержан. Я, очевидно, его увижу... Может быть, передать что?

Татулина резко повернулась к Демину и в упор, испытующе посмотрела на него. Потом вся как-то обмякла, ее тяжелые руки повисли, плечи, еще минуту назад напряженно приподнятые, опустились. Теперь она смотрела на Демина почти с полной беспомощностью.

– Скажите Грише... Скажите ему, чтоб он не беспокоился. У меня все в порядке. Пусть ведет себя так, как подсказывает ему совесть, – медленно проговорила Татулина.

Неплохо, подумал Демин. Вполне грамотно. Он мог поклясться, что в ее голосе явственно прозвучала ирония.

– Ваш сын женат?

– Был. Очень неудачная женщина попалась ему... Чистоплюйка. Пришлось развестись.

– Где он работает?

– Знаете, последнее время он подыскивал себе место... Кажется, что-то нашел. Но история с долларами...

– Эта квартира кооперативная?

– Да. У нас были сбережения...

– Хорошая квартира, – сказал на прощание Демин.

Татулина проводила его в прихожую, пожелала всего доброго и, не скрывая облегчения, плотно закрыла дверь. Поправляя берет, Демин оглянулся. «Глазок» в двери был тусклым. Значит, толстуха все еще внимательно разглядывала его. И опять Демин с трудом удержался, чтобы не подмигнуть ей.

* * *

Несмотря на обеденное время, начальник следственного отдела Рожнов был на месте. Обычно обедать он никуда не ходил, довольствуясь бутербродами с домашними котлетами и чаем, который заваривал здесь же, у себя в кабинете. Демин застал своего начальника в чисто купеческой позе – тот прихлебывал чай из блюдца, поднятого высоко, к самому лицу. Чай Рожнов пил вприкуску, раздобывая неизвестно где головки рафинада.

– Садись, Валя, вместе чаевничать будем. – Рожнова слегка разморило, и он более обычного был красен и доброжелателен.

– Может, у тебя и котлета осталась? – спросил Демин, присаживаясь поближе к батарее.

– Котлета? – Рожнов помолчал, прихлебывая чай, вздохнул. – Ладно, отдам тебе котлету. Я ее на вечер берег, но тебе отдам. Чувствую – заслужил ты сегодня котлету. А?

– Не исключено, – усмехнулся Демин.

– Смотри, оправдай мое доверие, окупи мои жертвы. – Рожнов благодушно развернул целлофановый мешочек и вынул из него громадную, в ладонь величиной, котлету. – Лопай. И рассказывай.

– Валютой запахло, Иван Константинович. – Ишь ты! – В глазах Рожнова сверкнуло любопытство.

– Надо бы выяснить по городу, кто занимается подобными делами.

– Думаешь, кто-то занимается?

– Да. Могу даже назвать, кем занимаются. Григорий Сергеевич Татулин задержан по обвинению в спекуляции валютой. Он-то мне и нужен.

– Ишь ты! Наш пострел везде поспел. Ну хорошо, не будем суетиться. Что девушка? Сама? Или кто посодействовал?

– И то и другое, если не ошибаюсь. Выпрыгнула сама, но и не без содействия.

– Не понял.

– Моральное содействие... Мне так кажется. Кроме соседей, в квартире никого не было. Дверь в ее комнату заперта изнутри. Взламывать ребятам пришлось. Уйти через окно никто не мог – совершенно отвесная стена. В квартире, кроме нее, – бабуля и два брата-акробата. Один из них на Селиванову глаз положил.

– Это естественно, – самоуверенно заявил Рожнов. – Так и должно быть. На одних домашняя обстановка действует... охлаждающе. Знаешь, не всем нравятся красавицы в домашних халатах и в тапочках на босу ногу, нечесаные, некрашеные... А другим в этом виде их и подавай. Они, понимаешь, родственными чувствами проникаются, такая обстановка их роднит.

– Откуда ты все это знаешь, Иван Константинович?

– Откуда, откуда... Сам женился в коммунальной квартире. Так что там дальше?

– Вечером все было нормально. Чай с вареньем, мирный разговор с соседкой, а где-то в час ночи телефонный звонок. Если верить показаниям, от Селивановой чего-то хотели, к чему-то склоняли, она отказывалась. Такой вот разговор был. Дальше все просто. Бессонная ночь, стакан виски под утро... и... головой вниз в распахнутое окно. Очень эмоциональная девушка была, видно, эта Селиванова. К тому же красивая девушка.

– И это успел заметить?

Демин, не отвечая, положил на стол несколько снимков Селивановой.

– Так, – крякнул Рожнов, отставляя стакан в сторону. Он смахнул несколько крошек со стола, сцепил пальцы и плотно положил руки на холодное чистое стекло, как бы охватив снимки кольцом. И мгновенно из голоса исчезли благодушные, ленивые, купеческо-самоуверенные нотки. Перед Деминым опять сидел человек, которого он хорошо знал, – жесткий, безжалостный к себе и сотрудникам. – Так, – повторил Рожнов, и в одном только этом слове уже почувствовалась готовность немедленно бросить все силы на разгадку утреннего самоубийства. – Что обыск?

– Находки интересные. Виски, которое продается только в магазинах для иностранцев. Сигареты того же пошиба. В наших ширпотребовских торговых точках таких нет. Две шубейки в шкафу...

– Так.

– И вот бумажка, – Демин вынул из кармана синий прямоугольничек, – лира. Служила покойной в качестве книжной закладки. А в коробке из-под обуви около десятка этикеток из «Березки». Парнишка, сосед, иногда выполнял поручения Селивановой – относил вышеупомянутому Татулину коробки с магнитофонами. Симпатичные такие, небольших размеров коробки с западногерманскими и японскими магнитофонами, транзисторами и так далее.

– Он это подтвердит?

– Уже подтвердил. Только что в моем кабинете он подписал свои показания. Итак, я вышел на Татулина. Был у него дома. Не беспокойся, все правильно. Я пошел уже после того, как узнал, что он задержан. Ошибки не было. Познакомился с еврейкой мамашей. Она сказала, что сыночка задержали при попытке продать валюту. Надо бы уточнить, кто им занимается, где, с каким успехом?

– Знаю я о нем, – нахмурившись, сказал Рожнов. – При задержании у него обнаружили доллары канадские, американские, голландские гульдены, франки, фунты, марки, тысяч сто итальянских лир...

– Все при нем?!

– Да. Не человек, а небольшой швейцарский банк.

– Он что, дурак?

– Очевидно, не без этого. Но, по мне, он больше наглец. Потерял бдительность. Видно, не один раз сходило с рук. Обыск ничего не дал. Как я понимаю, старуха, мать его, успела принять меры.

– Так ничего и не нашли?

– А что найдешь? Стены голые, одни светлые пятна от мебели остались. Валютой, конечно, и не пахнет. Да, порнографию нашли, но это к делу не относится.

– Интересно, – заметил Демин.

– Ничего интересного, – пренебрежительно сказал Рожнов. – Смею тебя заверить. Любительские снимки, унылая, бездарная работа.

– Тем более интересно.

– Ну ладно. – Рожнов положил ладони на холодное стекло стола. – Подобьем бабки? Как я понимаю, дело надо заводить. Не возражаешь?

– Тебе виднее, – ответил Демин, понимая, что вопрос задан не всерьез и дело будет заведено в любом случае.

– Конечно, мне виднее, – согласился Рожнов. – Сегодня же выносим постановление. Не будем тянуть кота за хвост. Вот напрасно ты только к этой Татулиной заходил, – поморщился Рожнов. – Ох, напрасно! Баба скандальная, врезала бы тебе сковородкой по темечку, и сразу бы ты превратился из следователя в потерпевшего. Понял? Учти на будущее. Статья сто пятьдесят седьмая о чем тебя предупреждает? О чем тебе намекает? О том, что свидетель допрашивается на месте производства следствия. Понял?

– Но та же самая статья не возражает против допроса на месте нахождения свидетеля, – усмехнулся Демин, поняв, что их спор привычно скатывается на знакомые рельсы.

– Знаю, знаю я твою нелюбовь к кабинетным допросам, – досадливо махнул тяжелой ладонью Рожнов. – Знаю. И потому предупреждаю. И замечание тебе делаю. Не выговор, а замечание. Поскольку подвергаешь себя повышенной опасности. И не красней – не столько о твоем здоровье пекусь, сколько о пользе дела.

– Иван Константинович... – начал было Демин, но Рожнов перебил его:

– Много слов говоришь. Нехорошо это. Кроме меня, ни один начальник не сможет выдержать такого количества слов от своего подчиненного. А я вот выдерживаю. Оцени мое долготерпение и гуманность. Продолжим, прокрутим все обстоятельства... Татулин задержан, Селиванова мертва. Они были знакомы? Да. Более того – у них, оказывается, существовали общие интересы, деловые интересы. У нас есть основания так думать?

– У нас есть даже свидетели, которые подтверждают это. – Демин показал протокол допроса Анатолия Пересолова.

– Тем более. Тебе нужно срочно встретиться с Колей Кувакиным. Он ведет дело Татулина.

– Иван Константинович, а как вообще, другие валютные дела по городу есть?

– А, ничего особенного! Затишье. Пижоны дешевые к иностранцам пристают, клянчат, срамятся только. Крупных дел не замечено. Хотя подожди, был разговор... Появилась какая-то блондинка... По слухам, довольно приятной наружности, немолодая. Кличка – Щука. Очень осторожная, ни с кем в контакт не вступает, выходит обычно сразу на иностранца, без каких бы то ни было посредников. Она, конечно, не из этой компании, класс работы совершенно другой. Ну что, ни пуха? Давай. Вперед без страха и сомнений. Постоянно держи меня в курсе дела. Я умнее, понял? Умнее, потому что держу пальцы на этих вот кнопках. – Рожнов показал на селектор. – Ладно, шутки шутками, а без меня ничего не предпринимай. Чего не бывает, вдруг полезным окажусь, а?

* * *

Кувакин сидел один в маленьком кабинетике, где совершенно непостижимо размещались еще три письменных стола, пишущая машинка на какой-то несуразной тумбе, встроенный в проем шкаф, в углу стояла вешалка, на которой сиротливо висело маленькое пальтишко Кувакина.

– Привет, Коля! – поздоровался Демин.

– А, это ты... Меня уже предупредили, чтобы никуда не уходил. Намечается что-то интересное?

– Как подойти... Но если судить по внешней стороне событий – нечто из ряда вон.

Кувакин был немного ниже Демина, немного старше. Выглядел он усталым. Не потому, что так уж устал за этот день, просто работа, которой он занимался, никогда не кончалась, он знал, что ее никогда не сделаешь всю, она не давала возможности остановиться и перевести дух. И Кувакин принял это как должное, как вполне естественное свойство профессии, и постепенно установилась в его движениях, в манерах этакая усталая медлительность.

– Вряд ли я способен на нечто чрезвычайное.

– Коля, на тебя вся надежда! – быстро сказал Демин, привычно втискиваясь в угол.

– Труп? – Точно. Девушка. Прекрасная молодая девушка, которая могла бы осчастливить кого угодно.

– За что же ее?

– Сама, Коля. В этом-то все и дело, что сама.

– Прекрасные девушки, насколько мне известно, редко идут на столь крайние меры. У прекрасных девушек всегда есть несколько запасных выходов. Жизнь великодушна к прекрасным девушкам, если они не очень капризны. Мне иногда кажется, что они частенько злоупотребляют своими привилегиями. Хотя в трудную минуту становятся на удивление трезвыми и расчетливыми.

– Очевидно, были крайние обстоятельства, Коля. – Демин любил разговаривать с Кувакиным, слушать его житейские мудрости.

– Крайние обстоятельства, Валя, всегда есть. Главное, считаешь ли ты их крайними... Или бодаешь левым рогом.

– Видно, девушка была не из бодливых.

– Конечно, – согласился Кувакин, – бодливые с собой не кончают. Ладно, будем считать разминку законченной. Выкладывай.

– Ты сейчас работаешь с Татулиным...

– Мне иногда, Валя, кажется, что не я, а он со мной работает. Неделю голову морочит – и ни с места. Но вроде начинает созревать. Он что, к твоей девушке руку приложил?

– Что это за тип?

– Спекулянт. «Работал» в комиссионках по эту сторону прилавка. Магнитофоны, транзисторы, магнитолы и так далее. Дорогие игрушки. Скупка, продажа, в общем, он освоил все смежные специальности. Брать его можно было давно, знали, чем занимается, но поймать с поличным не могли. Как ни остановят ребята – говорит, купил, принес сдать, что угодно говорит. Мол, страсть у меня такая, не могу долго одним магнитофоном тешиться. А недавно гражданин Татулин повел себя довольно странно – активность небывалая, но товара при себе нет, к прилавкам не подходит. Однажды, ребята рассказывали, вроде столковался с кем-то, локотком гражданина к выходу подталкивает, в сторонку оттирает, в подворотню манит. Там вынимает наш Григорий Сергеевич женскую сумочку, раскрывает ее, и у «клиента» глаза начинают вылезать из орбит. Решили наши ребята помочь человеку, подходят. Татулин, как начинающий фокусник, небрежным движением сует сумочку за мусорный ящик. Мол, я не я и сумка не моя. Но гражданин клиент оказался человеком принципиальным – чтоб никто, не дай бог, не подумал, будто сумка его, он клятвенно всех заверил, что хозяин ее – Татулин. Открывают ребята сумку и чувствуют, что у них тоже глаза начинают потихоньку из орбит вылезать...

– Знаю, – сказал Демин. – Валюта всех стран и народов.

– Да. Валюты, между прочим, не так уж много в пересчете на рубли, но разнообразие уникальное. Ребята со всех этажей приходили полюбоваться.

– Сколько в общей сложности?

– Тысячи на две. Ну что, начинается следствие... Откуда, спрашиваем, другие вопросы задаем. А он...

– А он говорит, что слабость проявил, хотел, мол, человеку помочь, что никогда больше заниматься такими нехорошими делами не будет ни за какие деньги, – быстро сказал Демин.

– Все именно так, – подтвердил Кувакин.

– Что он собой представляет?

– А, ничего особенного. Малограмотный проходимец с несколько повышенной наглостью, которая выражается довольно странно – Татулин совершенно бессовестно прикидывается дураком. Когда-то учился в радиотехническом техникуме, но не закончил. Выгнали за спекуляцию. Занимался этим малопочтенным делом чуть ли не на лекциях. Устроился в механизированную колонну диспетчером. Выписывал путевки, оформлял документы, вел какой-то учет. Брал взятки у водителей. Небольшие, но постоянно. Водители мне рассказывали, что к нему в окошко без трояка не суйся, даже если хочешь узнать, который час. Последнее время работал снабженцем. Что его всегда подводило, так это нетерпение. Никак не мог смириться с тем, что кто-то живет лучше его. И он ударился в торговлю магнитофонами, транзисторами... Остатки образования позволяли ему весьма значительно рассуждать о достоинствах или недостатках какой-то модели – среди спекулянтов большим спецом был. Мужик на пятом десятке, но не женат. Думаю, не женится из экономии. Живет с мамашей.

– С мамашей его я сегодня утром беседу имел.

– Ага... По моим следам, значит, идешь.

– Кстати, она упомянула какую-то женщину... Ну, которая его якобы на это дело подбила...

– Ха! – рассмеялся Кувакин. – Ты, Валя, даешь! Он мне каждый день женщин называет, с адресами, именами и прочими опознавательными знаками.

– Сколько уже назвал?

– Четырех.

– Селиванова есть среди них?

Кувакин выдвинул ящик стола, достал тоненькую серую папку и начал медленно переворачивать листки дела.

– Есть и Селиванова, – наконец сказал он. – Но мы пока ее не отрабатывали.

– Не придется ее отрабатывать, – сказал Демин. – Сегодня утром она выбросилась из окна.

– Ого! – присвистнул Кувакин. – Значит, и у меня труп.

– Один на двоих, Коля. Так что будем работать в контакте. Скажи, в какой связи он называл женщин?

– Говорил, что это люди, которые дали ему валюту для продажи. Но каждый раз оказывалось, что названная женщина не имеет никакого отношения к валюте. Понимаешь, в сумочке, кроме денег, мы нашли клочок газеты, и там, на полях, записан курс валют – сколько стоит в рублях, к примеру, фунт, доллар, гульден и так далее. Список составлен не Татулиным. Мы взяли образец его почерка и сопоставили. И ни одна из названных женщин тоже не писала этой записки. Отсюда вывод – он назвал не тех.

– Может быть, лучше сказать – не всех.

– Скорее всего. Вот эта записка.

Демин осторожно взял клочок газеты и начал внимательно рассматривать его. Записка была написана красной пастой, шариковой ручкой. Остроголовые, корявые буквы к концу строки становились мельче, опускались вниз – человек, писавший записку, видно, не любил переносов и все слова старался втиснуть до края листка.

– Ну, что скажешь? – спросил Кувакин.

– Много чего можно сказать. Почерк интересный. Скорее всего женский. Но писала не Селиванова. Ее почерк я уже знаю. Писал, видимо, человек с высшим образованием – почерк испорчен конспектами. Когда во что бы то ни стало нужно поспеть за преподавателем, когда это приходится делать часто, много, долго, несколько лет, почерк превращается вот в такие каракули. И заметь, автор не признает заглавных букв. Все большие буквы – это крупно написанные обычные. Грамотный человек... Названия стран, валют написаны без ошибок, причем иностранные слова знакомы автору, написаны с ходу, легко. Когда слова неизвестны, их по буквам переписывают, а здесь – с этакой небрежностью... Что еще... Судя по всему, автору, вполне возможно, приходится пользоваться пищущей машинкой или услугами машинисток.

– С чего ты взял? – с сомнением проговорил Кувакин.

– Очень четкие абзацы. Отбивка, красная строка, абзац – все это ярко выражено. И еще – почерк, несмотря на то, что некрасивый, ужасный почерк, в то же время очень разборчивый. Машинистки не любят копаться в каракулях.

– Слушай, да ты прямо колдун!

– Нет, пока только учусь, – усмехнулся Демин. – А написано на стекле или на полированном столе.

– Боже, а это с чего взял?!

– Смотри, бумага газетная, плохая бумага, ручка пишет неважно, приходилось несколько раз обводить одну и ту же букву, давить на бумагу больше, чем нужно, но на оборотной стороне листка нет ни одной вмятины, не проступила ни одна буква, гладким остался листок...

– Ты что, экспертом работал? – спросил Кувакин.

– Нет, Коля, я был внимательным студентом. Ну ладно, какие твои прикидки, откуда у Татулина столько валюты и в таком разнообразии?

– Ох, Валя! Неприятное дело, боюсь даже до конца додумывать. Понимаешь, Татулин назвал только женские имена... Троих я вызвал, допросил, записал их показания. Все они неплохо разбираются в ресторанах, знают, например, что такое «Интурист»... И Селиванова твоя, очевидно, знала.

– Кстати, сегодня ей некая Ирина назначила встречу в «Интуристе», – сказал Демин. – Да! Среди тех, кого назвал Татулин, есть Ирина?

– Нет, Ирины нету. Так вот «Интурист»... Там всегда полно иностранцев... Ты понимаешь, о чем я говорю?

– Да. Установлено, чья сумочка была у Татулина? Ну, с этой валютой?

– Нет. Он называет хозяек одну за другой, но... лукавит, темнит. Думаю, настоящую, истинную хозяйку так и не назвал.

– Едем к нему? – спросил Демин.

– Как, сейчас?

– У меня машина... Скучает небось мужик в Бутырке. Сегодня мы можем прижать его трупом. Завтра, глядишь, будет поздно. А следы ведут к нему. Он хорохорится потому, что, кроме валюты, кроме этой дурацкой сумки, у тебя ничего нет. И справедливо считает, что ухватить его не за что... А мы постараемся доказать, что ухватить можно. Ну, Коля! Решайся! Потолковать с ним нам все равно придется, так лучше это сделать пораньше, пока он ничего не знает о Селивановой.

– И машина есть? – улыбнулся Кувакин.

– Прекрасная, теплая, уютная машина! Мы будем ехать по городу, смотреть по сторонам, перебрасываться словами... А какой там идет снег, Коля! Боюсь, что последний снег в этом году! Да, чуть не забыл... Шеф сказал, что Татулин порнографией баловался?

– При обыске нашли несколько снимков. Приобщили к делу. Знаешь, что он мне сказал, когда я ему об этих снимках напомнил? Вы, говорит, хотите меня пристыдить? Хорошо вас понимаю. Да, мне стыдно, мне неловко, я готов сквозь землю провалиться! Но это самое большое наказание, которого я заслуживаю. Считайте, что вы меня уже наказали. Вот так. Хочешь посмотреть?

– С удовольствием.

– Удовольствия мало. Надо иметь очень большое воображение, чтобы там что-то увидеть... – Кувакин полез в стол, снова достал серую папку и так же осторожно принялся переворачивать страницы. Добравшись до зеленоватого конверта, он вынул пачку снимков, не глядя, протянул Демину. И даже отвернулся, чтобы не видеть, как тот будет их рассматривать. – Работа унылая, любительская, – проворчал Кувакин. – К делу эти снимки отношения не имеют, скорее характеризуют личность Татулина, дают представление, что за тип... А как продукция – полная бездарность. Да и красотки, как говорится, оставляют желать лучшего.

– Это меня и настораживает, – проговорил Демин, рассматривая снимки. Он долго вертел перед глазами один из них, потом протяжно вздохнул и замер над небольшим, серым, плохо отпечатанным снимком.

– Ну? Ты что? – забеспокоился Кувакин.

– Это Селиванова. – Демин бросил снимок на стол.

Кувакин как-то диковато глянул на Демина, схватил снимок. А Демин тем временем вынул из кармана фотографии Селивановой, прихваченные им во время обыска.

– Это она же... Из ее альбома.

– Точно, она, – хрипло сказал Кувакин. – Выходит... По-стой, постой. Выходит... А ну-ка, брось мне остальные снимки... Черт! Это же надо! Вот эту даму, которая здесь в чем мать родила, я вчера допрашивал. – Ее Татулин назвал?

– Да.

– Теперь-то уж мы обязательно должны проведать Григория Сергеевича. Теперь-то он назовет и адрес этой квартирки, – Демин постучал пальцем по фотографиям. – И еще кое-что расскажет. Расскажет, убей меня бог.

– Валя, по снимкам можно установить – в этой ли именно квартире происходили события? – Кувакин вопросительно посмотрел на Демина. – Смотри, здесь виден узор обоев, какое-то пятно, вот что-то вроде гвоздя...

– Этого вполне достаточно, – сказал Демин. – И скажу тебе, Коля, если в деле появятся фотоаппарат, кассеты к нему, мы можем наверняка сказать – этим аппаратом снимали сии постыдные вещи или нет, эти ли кассеты использовали.

– Валя, когда ты говорил о почерках, тебя было интересно слушать, но когда ты понес эту ахинею про кассеты...

– Не веришь? – удивился Демин. – Коля, это же очень просто. Посмотри на этот снимок... Видишь, негатив отпечатан полностью, то есть при печати снимок не кадрировался, лишнее не обрезалось... Это говорит, кроме всего прочего, о мастерстве фотографа, невысокий у него класс, любительский. На снимке даже бахрома от кассеты отпечаталась. Этот кадр, видно, расположен у самого конца пленки. По волокнам бахромы можно наверняка установить, использовалась именно эта кассета или другая.

– А фотоаппарат? – озадаченно спросил Кувакин.

– То же самое. Когда негатив отпечатан полностью, на нем всегда виден срез рамки фотоаппарата. Если на рамке есть повреждения, вмятины, заусенцы, они получаются и на снимке. Возможно, не видимые простым глазом, но это уже дело техники.

– Все понятно, – сказал Кувакин. – Потребуется экспертиза.

– Для экспертизы нужно еще найти фотоаппарат, кассеты, квартиру... Послушай, при обыске у Татулина, у женщин, которых он называл, не попадался фотоаппарат?

– Попадался, – кивнул Кувакин. – У Татулина. И пленку нашли, она тоже в деле.

– Ну вот видишь, как хорошо все складывается. Не у него ли и снимки эти делали?

– Нет, – уверенно сказал Кувакин. – У Татулина другие обои. Пока шел обыск, я насмотрелся на них. Здесь мелкий рисунок, а у Татулина по стене громадные розы.

– Жаль, – сказал Демин. – Но, с другой стороны, все было бы слишком просто, узнай мы сразу, что Григорий Сергеевич занимался столь невинным занятием у себя дома. Да и дураком надо быть круглым.

– Татулин не дурак, – серьезно сказал Кувакин, – просто ему очень хочется, чтобы его принимали за такового.

– Ладно, ладно, нашел кого защищать! Скажи, у него дома не обнаружили какую-нибудь записную книжку, блокнотик?..

– Обнаружили. Только не дома, при нем. Когда его с женской сумочкой задержали.

– У меня блокнотик Селивановой с собой... Давай-ка перекрестную сверку устроим, так сказать, общих знакомых. Давай его блокнот. О! – Демин не смог сдержать радостного удивления. – Да у них и блокноты одинаковые! Прямо пароль какой-то. Смотри, у Селивановой точно такой же... Длинный, тонкий, с отличной бумагой, в мягкой сафьяновой обложке... Надо же, давно ищу приличный блокнот, а тут уже второй за одно утро! Ты спроси у своего приятеля Татулина – может, удружит, а?

– А думаешь, нет? Достанет. Ну ладно, поехали.

Через пять минут сверка закончилась. Телефонов в книжках было немного, и большинство совпадало. В обеих книжках оказались номера всех трех женщин, которых знавал Татулин, правда, у него они были помечены только одной буквой, а Селиванова записывала имена полностью – Зинаида, Галина, Лариса... Нашлась в блокнотах и Ирина.

– С твоего позволения, – сказал Демин, – этот номерок я запишу. Не она ли звонила Селивановой сегодня утром и прошлой ночью?.. Во всяком случае, других Ирин в блокнотах нет. Пошли, Коля. По коням. В Бутырку, к Григорию Сергеевичу.

Машина осторожно пробиралась в снегопаде, привычно ворчал водитель, а Демин сидел на заднем сиденье, вжавшись в угол, и безучастно смотрел на судорожно работающие «дворники», сметавшие мокрые хлопья снега с ветрового стекла. Огни светофоров светились мягко и празднично, казалось, они плавают в воздухе, меняют свет и размеры. Кувакин сидел рядом, подавшись вперед, в напряженной позе, словно готовясь выпрыгнуть из машины.

– Приехали, – сказал водитель.

– Ну что ж, будем надеяться, что Григорий Сергеевич не откажется принять нас в своей резиденции, – хмыкнул Демин.

Громадное серое здание как бы растворялось в густом снегу и казалось еще больше, почти бесконечным. Все звуки были приглушенные, мягкие, люди будто старались тише говорить, мягче ходить, будто готовились к чему-то важному. И Демин поймал себя на мысли, что и он сейчас какой-то притихший, сосредоточенный, ждет встречи с Татулиным нетерпеливо и опасливо – слишком многое зависело от этого разговора.

Кувакин предъявлял документы, согласовывал детали, а Демин стоял в сторонке и думал о том, что день у него все-таки нулевой и забывать об этом не следует, что Татулин, судя по всему, орешек не простой и добиться от него чего-нибудь дельного будет нелегко.

– Пошли, – сказал Кувакин. – Все в порядке. Сейчас его приведут.

– Начинаешь ты, – сказал Демин. – И ведешь обычный разговор, продолжение всех предыдущих. – Они прошли в небольшую сумрачную комнатку, где, кроме стола и нескольких стульев, ничего не было. Здесь бывало немало людей, им приходилось отвечать на очень неприятные вопросы, для многих здесь решалась судьба. Здесь невольно хотелось говорить тише, да и слова в этой комнате годились не всякие, а лишь самые простые, словно бы очищенные от шелухи внешнего мира, от всего, что может затуманить, изменить, исказить их смысл. В словах не должно быть личных обид, тщеславия, желания уязвить или показать свою власть, значительность. – Я буду молчать, – продолжал Демин. – Я для него – темная лошадка. Последний раз он назвал Селиванову? Отлично. Не дразни его, не пужай, пусть будет благодушен и расслаблен. Пусть почувствует свою неуязвимость, свое превосходство, если ему угодно.

– Превосходство он почувствует в любом случае. Это прекрасное душевное состояние не покидает его ни на минуту. Понимаешь, Валя, он знает, что на данный момент мы можем предъявить ему обвинение только в попытке, слышишь? Только в попытке продажи валюты. Дома у него валюту не нашли. Он знает об этом. И вообще не найдено ничего, кроме ковров, хрусталя, нескольких магнитофонов и этих дурацких фотографий. Мы можем задуматься, откуда у снабженца какой-то механизированной колонны такое изобилие. И только. Изобилие само по себе не может порицаться.

– Более того, оно весьма похвально, – заметил Демин.

Дверь как-то неохотно, со скрипом, будто через силу приоткрылась, и конвойный ввел маленького человечка с брюшком, с живым, острым взглядом, в помятой одежде, небритого. Во всем его облике были настороженность и некая готовность шутить, говорить много, долго и запутанно.

«Игрунчик», – решил про себя Демин.

– О, кого я вижу! – радостно воскликнул Татулин, протянув руки навстречу Кувакину. – Сколько лет, сколько зим! Здравствуйте, Коля! – И тут он увидел сидевшего в углу Демина.

– Здравствуйте, Татулин, – холодно сказал Кувакин.

– Добрый день, Николай Васильевич, – подчеркнуто официально ответил тот, бросив взгляд на Демина. – Я вижу, вы сегодня не один?

– У меня к вам опять вопросы, Григорий Сергеевич, – сказал Кувакин, как бы не слыша последних слов Татулина.

– Я – весь внимание. Я готов. Прошу.

– Григорий Сергеевич, не могли бы вы нам сказать, откуда валюта, которую вы пытались продать?

– Валюта?! – несказанно удивился Татулин, и его брови поднялись так высоко, что казалось, вот-вот нырнут за уши. – Ах, валюта. – Он обмяк, и его круглое брюшко стало особенно заметным. – Вы опять о том же, Николай Васильевич... Далась вам эта валюта, господи... Неужели мы не можем поговорить о чем-то другом, более приятном?

– С удовольствием. Но вначале – дело. Итак?

– На чем мы остановились в прошлый раз? – деловито спросил Татулин. – Если мне не изменяет память... – он задумался, приложив указательный палец к небритой щеке, – если мне не изменяет память...

– На Селивановой, – подсказал Кувакин. – Вы сказали, что валюту вам дала для продажи Селиванова. Мы выяснили...

– Я так сказал?! – ужаснулся Татулин. – И вы поверили? Боже, Николай Васильевич, – укоризненно покачал головой Татулин. – Как можно? Такая невинная девушка, студентка, и вдруг – валюта! Я вас не узнаю, ей-богу... Нельзя же так, тем более при вашей должности!

– Простите, Григорий Сергеевич, больше не буду, – сказал Кувакин. Услышав в его голосе что-то новое, Татулин насторожился. Он остро взглянул на Кувакина, на Демина, но, видимо, не заметил ничего подозрительного и успокоился, снова обмяк, согнув спину и выпятив животик.

– Как я мог сказать вам о Селивановой, ума не приложу. – Татулин хлопнул себя маленькой ладошкой по морщинистому лбу и огорченно поцокал языком. – Старею, что ли...

– Итак? – сказал Кувакин.

– Простите, не понял.

– Я опять о валюте, Григорий Сергеевич... Не обессудьте – такая работа. Заставляет быть настырным.

– А вы знаете, – оживился Татулин, – не только ваша, всякая работа заставляет человека быть настырным, если уж вы употребили это слово. – Татулин быстро оглянулся на Демина, как бы извиняясь. – Всякая работа заставляет человека быть, я бы сказал, настойчивее, целеустремленнее...

Бедный Коля, подумал Демин. Он уже неделю бьется с этим прохвостом. Представляю, что он наговорил ему во время допросов. Мы сидим здесь уже минут пятнадцать, а в протокол заносить пока нечего. Откуда такая уверенность? А может, ее и нет, уверенности-то? Может, это все, что ему остается? И он уже смирился с годом-двумя заключения и теперь просто тянет время, понимая, что оно зачтется ему в общий срок...

– Григорий Сергеевич, – снова заговорил Кувакин, – вы уже назвали Ларису Шубейкину, Зинаиду Тищенко, Наталью Селиванову... Что у вас на сегодня приготовлено?

– Пора уже и Иру назвать, мне кажется, – негромко обронил в своем углу Демин.

Улыбка на лице Татулина как бы остановилась, но он тут же сделал вид, что не слышал слов, прозвучавших за его спиной. Однако восстановить игривое настроение не смог. И молчания не выдержал.

– Вы что-то сказали? – повернулся он к Демину.

– Да, – спокойно подтвердил тот. – Я сказал, что вам, очевидно, уже пора назвать Ирину.

– Какую? – любознательно спросил Татулин.

– Вы многих Ирин знаете? Назовите всех.

– Хм... Вы так поставили вопрос, что, право же, я затрудняюсь сказать... Действительно, откуда мне знать, кого именно вы имеете в виду?!

– Григорий Сергеевич, скажите, неужели мы с Кувакиным производим на вас впечатление круглых дураков?

– Что вы! – в ужасе замахал руками Татулин. – Вы оба кажетесь мне очень грамотными, интеллигентными людьми, с вами приятно беседовать... С вами даже здесь приятно беседовать, – он обвел взглядом унылые серые стены. – Скажу больше...

– Григорий Сергеевич! Остановитесь на минуточку, позвольте мне сказать несколько слов, прошу вас! – Демин был спокоен, даже благодушен. – Прежде всего меня удивляет ваше легкомыслие, ваше столь пренебрежительное отношение к собственной судьбе. Даже не знаю, чем это объяснить... Эти комедии, которые вы не устаете разыгрывать, странная непонятливость...

Татулин пожал плечами, вопросительно посмотрел на Кувакина, как бы прося его объяснить, чего хочет этот товарищ, расположившийся в углу и вынуждающий его все время вертеть головой.

– Скажите, Григорий Сергеевич, кому принадлежит сумочка, с которой вас задержали? – спросил Демин.

– Она давно валялась у меня дома, и сказать, откуда именно она появилась... я затрудняюсь.

– Вы назвали уже четырех хозяек...

– Если я не помню, откуда она появилась, я могу назвать вам еще десяток, и вполне вероятно, что хозяйки среди них не окажется.

– Может быть, она принадлежит вашей маме?

– Очень даже может быть.

– Кстати, я видел ее сегодня. Велела кланяться.

– Как она себя чувствует? – воскликнул Татулин почти растроганно.

– Она сказала, что у нее все в порядке. Передала, чтобы вы не беспокоились и поступали так, как вам подскажет совесть.

– Бедная мама! Все это для нее такое испытание! – Татулин не смог сдержать вздоха облегчения.

– Приятные новости, не правда ли?

– Разумеется. У меня с мамой отношения очень... дружеские, и я... я благодарен вам.

Поняв, что вопросов ждать надо именно от нового товарища, Татулин повернулся к Демину вместе с табуреткой. Потом обернулся к Кувакину, пожал плечами, мол, извините, но, как я понимаю, допрашивать меня будет ваш друг...

– Григорий Сергеевич, – медленно заговорил Демин. – Хотите, я изложу ваши прикидки, назову факторы, которые вы учли, выбрав вот такую дурашливую манеру поведения?

– Я не знаю, что вы имеете в виду, но было бы любопытно...

– Знаете, – холодно перебил его Демин. – Вы все прекрасно знаете. Так вот, вы считаете, что обвинение вам может быть предъявлено довольно простое – попытка продать валюту. Случай единичный, до сих пор не судились, на работе претензий нет, характеристика будет если не восторженная, то вполне терпимая. И грозит год или около того, причем каждый день, проведенный здесь, уже идет в общий счет. Так?

– Ну, примерно... Ситуацию вы объяснили... Но ведь это очевидно.

– Григорий Сергеевич, вы знаете, почему я здесь?

– Интересно, если, конечно, сочтете...

– Я занимаюсь расследованием обстоятельств смерти Селивановой.

– Что?! Вы хотите сказать, что...

– Погодите, Григорий Сергеевич... Не торопитесь. Помолчите. Подумайте. Не надо суетиться, искать слова, придумывать вопросы, говорить, что это для вас неожиданная и неприятная новость... Не надо. Давайте все немного помолчим. Когда все обдумаете – скажите.

Демин встал, прошелся по комнате, подойдя вплотную к стене, что-то внимательно начал рассматривать там. Кувакин, не торопясь, закурил, пустив дым вверх, к темному потолку, сел поудобнее и словно бы задумался о чем-то своем, никак не относящемся ни к Татулину, ни к Селивановой.

– Простите, но я вам не верю, – сказал Татулин. – Я не верю, что Селиванова умерла. – Она не умерла, – поправил Кувакин. – Она погибла.

– Как?

– Григорий Сергеевич, вы нас одновременно будете допрашивать или по одному? – осведомился Демин.

– Простите, но я хотел бы удостовериться... Вы мне разрешите позвонить к Селивановой домой?

– А когда вам скажут, что она действительно погибла, вы решите, что мы подговорили соседей и все это организовано.

– Вообще-то... В этом что-то есть.

– Продолжим, – сказал Демин. Он вытащил пачку снимков, аккуратно положил их на стол перед Татулиным. – Эти снимки, Григорий Сергеевич, найдены у вас на квартире. Да, да, не торопитесь отрицать. Вообще не торопитесь произносить слова, возмущаться, опровергать... Поговорим спокойно. Снимки найдены в вашей квартире, об этом составлен протокол, его подписали многие люди, теперь он имеет законную юридическую силу доказательства.

Татулин с минуту смотрел на снимки, потом, видимо, решившись на что-то, быстро повернулся к Демину.

– Знаете, вполне возможно, что эти снимки вы действительно нашли в моей квартире. Повторяю – возможно. Может быть, они завалялись среди бумаг, и я перевез их со старой квартиры вместе с хламом...

– Не надо, Григорий Сергеевич. Я ведь предлагал вам подумать. Вы опять торопитесь. Если хотите, подумайте еще. Если готовы отвечать – пожалуйста. На этом снимке Наташа Селиванова. Та самая, которую вы назвали вчера как возможную хозяйку сумочки, как человека, который дал вам валюту для продажи. А сегодня утром Селиванову находят мертвой. В связи с этим должен сказать, что ваши представления о возможном наказании устарели. В записной книжке у Селивановой есть ваш телефон... Доказано, что вы с Селивановой имели деловые отношения...

– Никогда!

– Что к вам приходил от нее посыльный, передавал коробки с дорогими вещами...

– Ложь!

– Посыльный уже дал показания, он живет с Селивановой в одной квартире.

– Но ведь я был здесь! – Татулин вскочил и с горящими глазами подбежал к Кувакину. – Вы подтвердите, что я был здесь, когда погибла Селиванова? Я никак не мог содействовать ее смерти! Я ни при чем! Я невиновен! И ваши намеки, ваши вопросы говорят об одном...

– О чем же? – спросил Демин.

– О том, что вы ходите навесить на меня это дело по формальным признакам, по косвенным, ничего не значащим, случайным совпадениям. Вот!

– Григорий Сергеевич, сядьте на свое место и постарайтесь спокойно меня выслушать. Не спешите отвечать. Я не раскалываю вас, не строю ловушки, просто предлагаю подумать над положением, в котором вы оказались. Смотрите... Вас задерживают с валютой. Спекуляция, нарушение законов нашей страны. Это грозит годом, поскольку раньше за вами такого не наблюдалось. Не попадались, другими словами. Вы утверждаете, что валюту якобы дала Селиванова, что женская косметическая сумочка, в которой находилась вышеупомянутая валюта, принадлежит Селивановой. И в первую же ночь Селиванову находят мертвой. Здоровая, красивая, ни на что не жалующаяся девушка погибает. В ее записной книжке есть ваш телефон. Там вы названы Гришей, уменьшительно-ласкательным именем, что говорит о неких близких отношениях.

– Это надо доказать!

– Помолчите, ради бога! – попросил Демин. – Далее. Находится человек, который показывает, что он передавал вам коробки от Селивановой. Коробки с магнитофонами и транзисторами знаменитых фирм «Сони», «Грюндиг»... Идем дальше. Во время обыска в вашей квартире найдены снимки. На одном из них та же Селиванова, и не только она, причем в том виде, который позволяет сделать недвусмысленные выводы.

– Они мне их подарили!

– Вам? Эти женщины подарили вам свои снимки, где они сняты в столь... странном виде? Вы это хотите сказать?

– Да!

– Все они, видимо, были крепко в вас влюблены?

– Не смею отрицать. – Татулин гордо вскинул небритый подбородок.

– В вас?! – Демин смерил глазами его небольшую фигуру, оглянулся на Кувакина и, не сдерживаясь, расхохотался. – Ну, Григорий Сергеевич, с вами не соскучишься! Ладно... Продолжим. Пусть это заявление останется между нами. В протокол его заносить не станем. А то уж больно оно... смешное. Во время суда зал будет рыдать от хохота, когда это услышит.

– Нет, я настаиваю на своих показаниях, – упрямо сказал Татулин.

– Прекрасно. Мы организуем вам очные ставки с этими женщинами. Мы спросим у них, кто делал эти снимки и действительно ли они дарили их вам в знак горячей любви.

– Да ну вас в самом деле! – спохватился Татулин. – Уж и пошутить нельзя!

– Должен сказать, что время для шуток не очень подходящее, – сказал Демин. – Но продолжим. В вашей квартире найдена также пленка, где эти же снимки в негативном, так сказать, исполнении. Не будете же вы утверждать, что и пленку вам подарили? Нет? И правильно. Не надо. Это такая глупость, что ни в какие ворота не пролезет.

– Мне стыдно, поверьте... Но что делать, приходится хвататься и за соломинку, зная заранее, что она не спасет.

– У меня один вопрос. Но должен предупредить, если ответите сегодня, ответ можно будет истолковать как чистосердечное раскаяние. Если вы ответите на этот вопрос завтра, то раскаяния уже не будет, а для суда это важно. Поэтому, оттянув ответ на одну ночь, вы на несколько лет оттянете свое возвращение к людям. К свободным людям. Советую ответить сейчас.

Татулин обхватил лицо руками и сидел несколько минут скорчившись, словно боялся, будто по его лицу можно что-то узнать, о чем-то догадаться. Крупные, оттопыренные уши, торчащие между пальцами, время от времени тихонько вздрагивали. Наконец он медленно распрямился, затравленно посмотрел на Демина, на Кувакина...

– Какой вопрос? – спросил чуть слышно.

– Чья сумочка?

И Татулин снова согнулся, положив лицо в маленькие ладони.

– Я понимаю ваши колебания, – сказал Демин. – И готов помочь. Не говорите, давно ли у вас эта сумочка, просто скажите, чья она. Хозяйка ведь всегда может заявить, что она ее выбросила...

– Хм, – горько усмехнулся Татулин. – Не в лоб, так по лбу... Какая разница... Что помер Данило, что болячка задавила.

– Итак, ее фамилия?

– Знайте, я чувствую себя предателем... Ужасно неприятное ощущение.

– Селиванова уже ничего не чувствует. И, очевидно, ее ощущения перед смертью были не лучше ваших. Вы один хотите отвечать за ее смерть?

– Что вы?! Просто мне хотелось...

– Фамилия, имя, отчество, – перебил его Демин.

– Ирина Андреевна Равская.

– Валюта тоже ее?

– Да. Понимаете...

– Это ее телефон в вашей записной книжке?

– Да.

– Адрес?

– Видите ли...

– Адрес мы можем узнать в ближайшем справочном бюро. Итак?

– Улица Парковая, двадцать седьмой дом... квартира шесть.

Татулин вдруг тонко захихикал, принялся пожимать плечами, часто перебирал пальцами, расстегивал пуговицы на рубашке, снова застегивал, потом захныкал...

– Чего это он? – удивился Демин.

– Устал, – усмехнулся Кувакин. – Отдохнуть хочет. Он отдохнет, и снова все будет нормально, верно, Григорий Сергеевич?

– Да... Да... Конечно... Я отдохну... Я очень устал.

Выйдя из здания, Демин и Кувакин невольно замедлили шаг, вдыхая холодный свежий воздух. Машина, занесенная снегом, была почти не видна на фоне серого здания.

– Ну, – проговорил Кувакин. – Что скажешь? Татулин – главарь?

– Не похоже... Суетлив, трусоват... Игрунчик.

– Кто же? Равская?

– Надо посмотреть.

– Значит, к ней?

– Что у нас в активе? – спросил Демин. – Мы готовы разговаривать? Козыри есть?

– Показания Татулина, по-моему, дают основания допросить ее по существу. Спросим, откуда валюта... Да и так ли уж важно, что она скажет? – Кувакин открыл дверцу машины. – Поехали, Валя, не будем терять времени. Вполне обоснованные догадки мы уже можем строить, – сказал он, когда машина выехала из ворот.

– Догадки мы и раньше могли строить сколько угодно. Нам нужны факты, документы, показания, соответствующим образом оформленные и закрепленные юридически, – гнусаво протянул Демин, передразнивая кого-то, кто любил делать такие замечания. Кувакин сразу узнал, кого имел в виду Демин, рассмеялся. – Парковая, Володя, – сказал Демин водителю. – Парковая, двадцать семь.

Они с трудом пробирались в потоке машин, подолгу стояли на перекрестках, ожидая зеленого света. Мокрый снег, покрывающий дорогу, был уже настолько разъезжен, что превратился в жидкую грязно-серую кашицу, и прохожие старались идти подальше от проезжей части.

– Пообедать бы, – обронил шофер, не отрывая взгляда от дороги. – Кушать хочется.

– Да, неплохо бы, – поддакнул Демин, думая о своем. – А знаешь, Коля, не верю я этому Татулину. Уж больно легко он раскололся.

– Легко?! А пять допросов перед этим ты учитываешь? Он измордовал меня до последней степени. Когда тебе удалось так легко описать его будущее, когда он увидел, что оказался замешанным в преступлении, о котором и думать не мог... По-моему, он дрогнул. Хаханьки кончились. То-то его повело так в конце, совсем поплыл мужик.

– И все же, и все же, – с сомнением пробормотал Демин. – Как ты представляешь себе ход его мыслей?

– Очень четко представляю, поскольку мы с ним об этом не один час беседовали. Он попался с валютой и решил все взять на себя. Не из благородства, конечно, не из желания спасти друзей, об этом не может быть и речи, не тот человек. Ему было выгодно никого не впутывать в дело, потому что тогда уже речь шла бы о сознательном, продуманном групповом промысле. А сегодня он понял, что его система защиты лопнула, что отделаться символическим наказанием ему не удастся. Дохнуло серьезной опасностью, скажем так.

– Я вот думаю, не Равская ли звонила сегодня Селивановой... Та назвалась Ириной. Равская тоже Ирина... Голосок у нее был этакий... хозяйский...

– Хочешь проверить? – Кувакин улыбнулся. – Остановимся у первого же телефона-автомата, и ты позвони ей.

– Предупредить о нашем приезде?

– Спроси, не диспетчерская ли, не гастроном ли, скажи, что ошибся номером, ну?

– А что, можно попробовать. Греха большого в этом нет. Чего не бывает – вдруг повезет.

Через минуту машина вильнула в сторону и остановилась. Демин, подняв воротник, быстро пробежал к телефонной будке и захлопнул за собой дверь. Кувакин остался в машине, с любопытством глядя, как, сверяясь по блокноту Татулина, Демин набирает номер, ждет соединения, что-то говорит, слушает. Наконец Демин повесил трубку и вернулся в машину.

– Она. У нее голос характерный – низкий, сипловатый. И манера разговора... вызывающая. Будто она заранее знает, что говорит с человеком... малодостойным, во всяком случае, ниже ее по развитию и по положению. Уверен, что она сегодня звонила Селивановой. Значит, и ночью она звонила... Такие дела.

– Много, оказывается, можно узнать по двум словам в телефонной трубке, – иронически обронил водитель.

– Могу еще добавить, что ей около сорока лет, у нее высшее образование и неважное воспитание, – вызывающе добавил Демин.

– А как насчет талии, ножек? – засмеялся водитель.

– Она худощавая, ножки суховаты... Но это смотря на чей вкус. Курит. Пьет. И то и другое – в меру. Правда, иногда не прочь напиться всерьез.

– Ну ты, Валя, даешь! – уже не сдерживаясь, расхохотался водитель.

– Все очень просто, – невозмутимо продолжал Демин. – Низкий сипловатый голос – ясно, что человек курит и выпивает. Тем более если речь идет о женщине. Такой голос почти не бывает у людей полных, рыхлых. Несмотря на возраст, она явно чувствует себя женщиной в полном смысле слова, нравится себе. Значит, еще нравится другим. Это дает ей право на пренебрежительный тон с незнакомым собеседником... И так далее. Она охотно смеется по телефону. Умеет одновременно говорить и в трубку, и рядом сидящему человеку. Следовательно, у нее большой опыт общения с людьми, она привыкла ощущать свое превосходство, в чем бы оно ни заключалось, знает за собой нечто такое, что дает ей на все это право. Причем она не бравирует, этот тон для нее естествен, обычен.

– Слушай, я начинаю опасаться этой дамы, – усмехнулся Кувакин.

– Это неплохо, даже полезно. Скажи, а эти женщины, которых называл Татулин, что они собой являют?

– Ничего общего с тем, что ты только что нарисовал. Секретарша, парикмахерша, студентка. Они неглупы, но не больше. Их не назовешь инициативными, вряд ли они способны на что-то значительное, что требует больших усилий. Я вот только сейчас подумал, есть у них что-то общее. Недовольство своим нынешним положением, какая-то бесцеремонность в общении, развязность... Все это есть.

– Красивые? – спросил Демин как бы между прочим.

– Не сказал бы. На них не оглядываются прохожие. Да и ты тоже не оглянешься. Довольно невыразительные особы. Впрочем, в кабинете следователя многие выглядят невыразительно.

– Возраст?

– Дело к тридцати идет.

– Значит, Селиванова самая молодая из них и самая красивая?

– Судя по фотографии – да.

– Володя, – Демин положил руку на плечо водителю, – будь добр, соедини меня с шефом. Прямо сейчас.

Водитель кивнул, не отрывая взгляда от дороги, нащупал нужные тумблеры, и машина наполнилась писком и визгом городского эфира. Пока стояли перед светофором, водитель вызвал дежурного, через него соединился с Рожновым и протянул трубку Демину.

– Иван Константинович? – громко спросил Демин, стараясь говорить отчетливее. – Демин беспокоит. Все в порядке. Татулина отработали. Да, можно и так сказать. Раскололся. А может, и нет. Потом, Иван Константинович, потом. Дело вот в чем – нужен ордер на обыск. Записывайте... Ирина Андреевна Равская. Оснований больше чем достаточно. Прямая нитка от Селивановой. Она звонила ей этой ночью, звонила на квартиру утром... Ее назвал Татулин... Откладывать нельзя. Многое может сорваться. Допросить ее необходимо только сегодня, эта компания пока ничего не знает о смерти Селивановой. А обыск можно и завтра, прямо с утра. Подготовить надо ребят, чтоб все прошло наилучшим образом. Вы потолкуйте с прокурором, а? Ничего, приеду, и вы мне его вручите, закон разрешает, когда время не терпит... Ну все... Что? К черту!

* * *

Дом на Парковой, двадцать семь, оказался старым и приземистым. К подъезду можно было пройти лишь через гулкие квадратные арки, в которые когда-то, видимо, проезжали конные экипажи.

– Старый купеческий район, – пробормотал Демин.

– Если будут обедом угощать, не забудьте бутерброд прихватить, – напомнил водитель.

– Боюсь, не тот случай, – усмехнулся Кувакин.

Шестая квартира была на третьем этаже. Еще не позвонив, Демин почувствовал настороженность. Что-то ему не понравилось, заставило подумать о том, что приехали они напрасно. Во всяком случае, нажимая кнопку звонка, он уже знал, что вряд ли кто-нибудь откликнется. Так и случилось. Он хорошо слышал звонок в квартире, но дверь никто не открывал.

– Там никого нет, – сказал Демин.

– Думаешь, успела смотаться?

– Вряд ли... Чего гадать, спросим у соседей. – И Демин, не раздумывая, позвонил в ближайшую дверь. Открыл парень. Тощий, лохматый, в растянутом, обвисшем свитере. Сквозь очки на Демина смотрели насмешливые глаза.

– Простите, ваших соседей нет дома?

– Этих, что ли? – Парень ткнул острым подбородком в сторону шестой квартиры. – Не вовремя пришли. Обычно днем там никого не бывает.

– Только ночевать приходят?

– Если это называется ночевкой.

– Послушай, товарищ дорогой, кроссворды я люблю решать в электричке, когда делать нечего. А сейчас прошу тебя, будь добр, выражайся яснее. Ответь мне для начала – здесь живет Равская?

– Да, это квартира принадлежит Равской. Но она здесь не живет. Она живет в квартире матери. А мать ее живет в больнице.

– Живет в больнице?

– Хворает потому что. А кто вы, собственно, такие? – Парень прислонился к своей двери и сложил на груди руки.

Демин привычно протянул удостоверение.

– Доигрались, значит, шалуны, – удовлетворенно хмыкнул парень. – Ну что ж, рано или поздно этим должно было все кончиться. Я этого ждал давно и с большим нетерпением. Да, рано или поздно всему приходит конец, – философски заметил парень.

– Что вы имеете в виду?

– Кутежи, пьянки, сомнительные знакомства, разноязычная речь на этой площадке, полуночные песни и пляски, бутылки из окон, и не только бутылки...

– А что еще?

– Предметы первой необходимости. Если вас действительно интересует, что именно иногда выпадает из окон этой квартиры, спросите у дворника. Он может говорить об этом долго, подробно и со знанием дела.

– Если я правильно понял, мы можем попасть в эту квартиру только после полуночи?

– Нет, почему же, – улыбнулся парень. – Вот в этой квартире живет бабуля. У нее есть ключ. Но дает она его не всем. Круг доверенных лиц очень ограничен.

– Но хозяйке она дает ключ?

– Конечно.

– Кому еще позволено входить сюда?

– Иногда женщины приходят, из любительниц покутить. Одни, с кавалерами, а бывает – целой компанией. Я, конечно, понимаю, мое любопытство неуместно, но... Может быть, мне позволено знать, чем заинтересовала вас гражданка Равская? – спросил он.

– О, пустяки! – ответил Демин. – Она нам интересна в качестве свидетельницы.

– И только? – Парень был разочарован. – Значит, не подобрались вы еще к ней... Жаль.

– И в чем же она, по вашему мнению, провинилась перед законом?

– О! – Парень рассмеялся. – Она просто не знает, что такое – закон. И не хочет знать.

– Это интересно. Я вижу, у вас с соседкой отношения не самые лучшие?

– Да, так можно сказать, не самые лучшие. Попробуйте, может быть, вам удастся бабулю убедить. Я бы тогда, глядишь, и в качестве понятого сгодился, а? И любопытство свое бы ублажил... Ну? Смелее, ребята! Вдруг вас ждет открытие!

– Попробуем, Валя? – спросил Кувакин.

– Где наша не пропадала! – ответил Демин. Он нажал кнопку, за дверью раздался мелодичный перезвон, послышались движение, шаги. Кто-то остановился у самой двери.

– Открывай, бабуля! – крикнул парень. – Здесь свои!

Дверь открылась. Пожилая женщина строго осмотрела всех троих. Холодно кивнув Демину и Кувакину, она остановила взгляд на парне.

– В чем дело, Саша?

– Этим вот товарищам нужна наша соседка. Равская. Я сказал, что, может быть, вы знаете, когда она будет...

– Ирина Андреевна мне не докладывает. – В лице женщины не дрогнула ни одна жилка.

– А когда она бывает? – спросил Кувакин.

– Когда бывает надобность.

– Я прошу ознакомиться с нашими документами. Моя фамилия Демин. Следователь. Нам известно, что у вас ключ от этой квартиры. Прошу открыть.

– Я не могу этого сделать.

– В таком случае мы вызываем слесарей и взламываем дверь. Не думаю, что хозяйка будет благодарна вам за это.

Женщина некоторое время сосредоточенно молчала, потом повернулась к Саше, как бы спрашивая его совета.

– Ничего не поделаешь, Клавдия Яковлевна. Придется подчиниться.

– А с Иринкой... случилось чего? – спросила женщина.

– Насколько мне известно, с нею ничего не случилось, – четко и твердо сказал Демин.

Женщина недоверчиво посмотрела на всех и, не закрывая двери, направилась в глубину своей квартиры, к вешалке, где на одном из крючков висел ключ. Выйдя на площадку, она не без колебаний протянула ключ Саше, словно снимая этим с себя всякую ответственность. Саша тут же передал ключ Демину.

– Не уходите, – сказал ему Кувакин. – Будете понятым.

– У вас есть телефон? – спросил Демин у женщины.

– Есть, а как же.

– Разрешите позвонить?

– Отчего же не позвонить? Звоните, коли надо.

Демин прошел в переднюю и, увидев на тумбочке телефон, набрал номер начальника следственного отдела. Чем нравился начальник Демину – до него всегда можно было дозвониться, он всегда был на месте, понимая, что за своим столом он полезнее, нежели на выезде, на обыске, на задержании или допросе.

– Иван Константинович, Демин говорит. Мне нужен адрес квартиры, телефон которой... – Демин назвал телефон Равской, найденный в блокноте у Селивановой.

– Записал, – сказал Рожнов. – Еще что-нибудь нужно?

– Как ордер на осмотр квартиры?

– Есть ордер. Но тебе придется самому сходить за ним к прокурору. Он хочет задать несколько вопросов.

– Все понял.

– Машина еще нужна? – с надеждой спросил Рожнов.

– Да.

– А может, обойдешься?

– Нет.

– Ну, смотри. Позвони минут через десять. Постараюсь раздобыть для тебя адрес.

* * *

Демин попытался представить, что сейчас квартира расскажет ему о хозяйке. Но то, что он увидел, было, пожалуй, самым удивительным за весь день. Квартира оказалась пустая, необжитая, какая-то захламленная. Грубо прибитая вешалка с алюминиевыми крючьями, продавленный замусоленный диван, круглый стол, из тех, которые люди выбрасывают, перебираясь на новые квартиры, несколько стульев с облезлой обивкой. На подоконнике стояли немытые рюмки, фужеры с подсохшими остатками питья. Газовая плита, залитая кофе, еще один лежак на трех ножках – вместо четвертой пристроили два кирпича... На стенах висело несколько картинок, выдранных из настенных календарей. Загорелые красавицы с распущенными волосами хвастались незатейливыми нарядами, состоящими из одной-двух полосок ткани. Единственно, что было добротным в квартире, – это плотные шторы на окнах.

– Дела... – протянул Демин.

– Вот уж чего я не ожидал, это увидеть такую конюшню, – озадаченно проговорил Саша.

Кувакин лишь языком прищелкнул.

Только Клавдия Яковлевна оставалась невозмутимой, видно, бывала здесь. Она молча взяла стул, поставила его в сторонку, чтобы не мешать, и плотно, основательно уселась, как бы говоря – вы можете заниматься чем угодно, а я, с вашего позволения, посижу и посмотрю.

Гулко ступая по несвежему полу, Демин обошел квартиру. Кувакин тем временем с подозрением рассматривал небольшую дверцу, которая вела в кладовочку, выгороженную в самой комнате. Замка на двери не было, но тем не менее она не открывалась. Кувакин подергал за ручку, зачем-то постучал по двери.

– Закрыта, – сказал он. – У вас ничего нет? – спросил у Саши. – Вроде топора, гвоздодера, отвертки, а?

– Минутку. – Саша вышел и через минуту принес небольшой туристический топорик. – Прошу! Рад поработать на ниве правосудия.

– О! – воскликнул Кувакин. – В самый раз! Как ты думаешь, – повернулся он к Демину, – что мы сейчас увидим?

– Ничего, – хмуро сказал Демин.

– Посмотрим. – Кувакин заложил лезвие топора в щель, легонько надавил, и дверь тут же открылась. Она была прихвачена небольшим гвоздем. Кладовочка оказалась пустой. Мусор на полу, какие-то бумажки, некрашеная табуретка. Кувакин присел на корточки и принялся перебирать мусор на полу, внимательно рассматривая каждый клочок бумажки. Его внимание привлекла смятая фольга размером с сигаретную коробку. Он развернул ее, повертел в пальцах, подняв голову, встретился взглядом с Деминым.

– Обертка от фотопленки, – сказал тот.

– Точно, – согласился Кувакин. – Смотри, а вот коробочка, черная бумага... Пленка чувствительностью в двести пятьдесят единиц – наибольшей из всех, которую можно достать в магазинах.

Кувакин распрямился, осмотрел стены кладовочки, слуховое окно, расположенное на высоте вытянутой руки.

– Посмотри, есть на табуретке отпечатки подошв? – спросил Демин.

– Есть. И даже вполне приличные следы... Кто-то, видно, вначале потоптался в этой пыли, а потом на табуретку забрался... Следы, Валя, хоть на экспертизу.

– Будет и экспертиза, – пообещал Демин. – Надеюсь, мамаша у Татулина не столь предусмотрительна, чтобы даже туфли своего сынка из дому снести. Ковры, картины, иконки она, конечно, разнесла по родне на случай описи имущества, но туфли – вряд ли.

– Ты думаешь, здесь был Татулин?

– Чего думать, Коля! Это ведь его берлога. Его закрывали здесь, или он сам закрывался, становился на табуретку и через то слуховое окно фотографировал. Посмотри, и диванчик стоит как раз напротив, и обои совпадают... А вот и гвоздь, который ты видел на снимке.

– Еще одна экспертиза? – спросил Кувакин.

– Да. А что? Будет еще одно доказательство. Приведем наших ребят сюда, и они вполне научно докажут, что снимки сделаны именно здесь, в этой квартире, из этой дыры... Осторожней... Не смахни пыль с табуретки. Я уверен, что там отпечатки подошв Григория Сергеевича.

– Выходит, мы его офлажковали? – спросил Кувакин.

– Выходит, – согласился Демин. – Мне вот еще что интересно – эту кладовочку сделали строители или сами жильцы?

– Жильцы сделали, – сказала Клавдия Яковлевна. – Равская как-то попросила меня найти мастера.

– А зачем ей кладовочка, она не говорила?

– Бог ее знает... Значит, надо, коли сделала.

– Елки-палки, – как-то оцепенело проговорил Кувакин. – Это какой же мразью надо быть, чтобы заниматься таким делом... Сидеть в этой конуре с фотоаппаратом на изготовку и ждать, пока люди разденутся... Кошмар. Пошли, Валя, отсюда, вряд ли мы еще здесь что-нибудь найдем.

– Клавдия Яковлевна, – Демин подошел к женщине. – Мы закончили. Благодарим вас. Ключ я забираю. Квартиру опечатываем. Вопросы есть?

– Что мне сказать Равской?

– Мы постараемся избавить вас от объяснений с ней, сами скажем ей все как есть. Счастливо, Саша! Благодарим за содействие. И вам, Клавдия Яковлевна, спасибо. Коля, дай товарищам понятым подписать протокол осмотра, а я тем временем позвоню шефу. Он должен дать еще один адрес мадам Равской.

* * *

Середина дня осталась далеко позади, начало темнеть, улицы наполнялись густой вязкой синевой. Снег шел не переставая, машин почти не было видно, только их огни бесшумно проплывали над дорогой. Лишь иногда голоса, смех, звучавшие в снегопаде, напоминали, что жизнь все-таки идет своим чередом. Приоткрыв форточку, Демин с удовольствием вдыхал свежий воздух, врывающийся в машину острой струей.

Ехали по новому адресу Равской, который сообщил Рожнов. И Демин, и Кувакин готовились к разговору, понимая, что это будет не просто еще одна встреча с еще одним статистом, которого им подсунул изобретательный Татулин. Но были и сомнения – вдруг окажется, что Равская такая же невинная жертва оговора?

– А все-таки неправильно мы делаем, – проговорил Демин. – Надо бы сначала эту Равскую отработать. Выяснить, кто, что, откуда, чем дышит, чем питается, на какие шиши живет. А так мы откроем карты, – сказал Демин задумчиво. – Мы откроемся, Коля. Это нехорошо.

– Если мы откажемся от встречи с гражданкой Равской, то тем самым дадим ей возможность перестроить свои оборонительные порядки. Она подготовится сама, проведет инструктаж с другими...

– А может, прямо с обыском? – предложил Демин.

– А основания? Показаний Татулина недостаточно. Нет, Валя, не будем рисковать и стремиться во что бы то ни стало в дураках оказаться. Вот увидишь, сработаем. Если Равская в самом деле фигура покрупнее предыдущих, если она действительно имеет квартиру для свиданий, скажем так – для свиданий, то она насторожилась, когда задержали Татулина. Так что обыск вряд ли даст что-нибудь. Если же мы отложим встречу, она узнает о смерти Селивановой, и мы лишимся этого козыря. Кстати, Валя, а какие мы вообще имеем козыри?

– Кое-что есть... Смерть Селивановой... Ведь Равская не знает о ней. Дальше... Сумочка. Татулин утверждает, что это ее сумочка. Далее – снимки, которые он делал в ее квартире. Сама квартира...

– А если Равская откажется с нами разговаривать?

– Нет, Коля! Она будет счастлива поговорить с нами, охотно даст все необходимые пояснения, ответит на вопросы. Наше появление в чем-то ей на руку – предоставляет возможность снять с себя вероятные обвинения, не проявляя при этом поспешности, навязчивости. Ее спрашивают – она отвечает. Согласись, эта роль очень привлекательна... Кроме того, вопросы нужны ей, чтобы сориентироваться самой. А если она откажется отвечать, это будет неимоверная удача, потому что тогда наши подозрения обретут некую убедительность.

– Приехали, – хмуро сказал водитель.

– Раз приехали, надо выходить, – вздохнул Демин. И по этому вздоху Кувакин понял, что тот волнуется перед разговором, что нет у Демина уверенности, предчувствия победы.

– Ждать? – спросил водитель.

Демин оглянулся, посмотрел в темное ветровое стекло машины, в то место, где должно быть лицо водителя, и опять вздохнул.

– Ну а как ты думаешь, Володя?

– Я думаю, когда еду. Чтоб правила движения не нарушать. А когда стою, мозги мои тоже стоят.

– Обижаешь, Володя, – сказал Демин. – Нехорошо начальство обижать. Ты вроде бы того, заподозрил нас в хамстве... Мол, могли бы и отпустить, да забыли по рассеянности.

– Ладно, ладно, – пробурчал водитель. – Разошелся. Мастак говорить, вижу, что мастак. Ты вон с той бабой пойди поговори... Заждалась небось.

– И с бабой поговорю! – неожиданно зло сказал Демин и, повернувшись, пошел догонять Кувакина. Ему было неприятно, что даже водитель заметил его неуверенность.

– Валя! Сюда! Здесь они проживают.

– Кто они? – недовольно спросил Демин.

– Как кто? – улыбнулся Кувакин. – Ирина Андреевна.

Они остановились перед дверью. Черный блестящий дерматин, неизменный «глазок», сверкающие ряды обивочных гвоздей, львиная морда с медным кольцом в зубах вместо ручки.

– Слушай, – удивился Кувакин. – Никак из музея сперла? – Он показал на львиную морду.

– А! – пренебрежительно махнул рукой Демин. – Ширпотреб. В любой скобяной лавке. За два с полтиной вместе с упаковкой.

* * *

Произошла странная вещь – именно львиная морда, как претензия на оригинальность, необычность, вдруг успокоила Демина. Он понял человека, который живет за этой дверью. Человек может быть мужчиной или женщиной, иметь любую профессию, возраст, но все это не имеет значения. Этот человек недалек, самоуверен и скрытен. Наверняка у него в доме есть еще много занятных безделушек, дающих ему уверенность в себе, а то и чувство превосходства. И Демин решительно нажал на кнопку звонка.

Яркая точка «глазка» потускнела. Кто-то невидимый в упор рассматривал его, и Демин, не сдержавшись, подмигнул неизвестному глазу. И дверь тут же открылась. Лицо, которое он увидел, разочаровало его. Широкие скулы, маленькие глазки, причудливая высокая прическа и нос, вздернутый так высоко, что прямо на него смотрели черные дырки ноздрей. На женщине почему-то был не очень свежий белый халат с обвисшими карманами.

– Ирина Андреевна?

– Нет... Ирина Андреевна занята... Может быть...

– Да, конечно, не беспокойтесь, – вежливо сказал Демин, широко перешагнув через порог. Затем он пропустил мимо себя Кувакина и запер дверь. – Я с ней разговаривал сегодня по телефону, даже не один раз... Поэтому она, возможно, ждет меня, – сказал он, улыбаясь своей невинной лжи, которую, в общем-то, и ложью назвать было трудно – он действительно разговаривал с Равской по телефону, и если она его не ждала, то он, право же, в этом не виноват.

– Тогда конечно, – сразу успокоилась женщина, и с ее лица исчезла настороженность. – Сюда, – показала она на дверь, ведущую в большую комнату. – Ира, это к тебе!

Сняв в прихожей плащ и берет, Демин вошел. Да, теперь он был уверен – перед ним Ирина Андреевна Равская. Сидя перед большим зеркалом, она рассматривала его, не торопясь повернуться. В руке она держала кисточку для нанесения лака на ногти. Прическа Равской являла собой законченное произведение искусства, никак не меньше.

Оглянувшись на женщину в белом халате, Демин, увидев в ее руке большую алюминиевую расческу, понял, что это парикмахерша. Нет, алюминиевая расческа не могла быть в доме Равской, это профессиональный инструмент.

– Простите? – вопросительно проговорила Ирина Андреевна, предлагая Демину представиться. Это слово она произнесла врастяжку, словно приглашая подивиться ее произношению. А произношение было вполне достойно львиной морды на двери: «Просцице?»

И только увидев появившегося Кувакина, который спешно приглаживал ладонью взмокшие волосы, она повернулась наконец на вертящемся стульчике лицом к гостям.

– С кем имею честь? – спросила и быстро, мимолетно окинула взглядом Демина и Кувакина. И те как бы вновь увидели, что одеты неважно, что вид у них довольно помятый, туфли мокрые, потерявшие форму. Равская дала им понять, что разговаривать с ней на равных они не могут, не имеют права.

Демин прошелся взглядом по комнате, с интересом осматривая чеканки на стенах, ковер, стенку из светлого дерева, усмехнувшись, постучал пальцем по полированной полке, поправил галстук.

– Вы ведете себя как оценщики, – усмехнулась Равская. – Правда, те здороваются, когда приходят в дом.

У хозяйки была великоватая челюсть, узкое лицо, правильный нос, а в глазах... Нет, он не мог ошибиться... Она играла. В ее взгляде чувствовалась готовность говорить с кем угодно, о чем угодно, каким угодно тоном. Трезвость, цепкость, непритязательность. Вот-вот, удовлетворенно подумал Демин, это человек, которого почти невозможно оскорбить. Она может разыгрывать оскорбленность, но не более. Оскорбиться искренне, глубоко, безоглядно она вряд ли способна.

– Итак, – уже сердясь, сказала Равская. Она, видимо, недавно покрыла ногти лаком, ярким, красно-кровавым, и пальцы держала врастопырку, чтобы не повредить маникюр. Но Демину почему-то показалось, будто она похожа на человека, который только что драл кого-то в кровь этими вот острыми длинными ногтями.

– Моя фамилия Демин.

– Очень приятно.

– Я работаю следователем.

– Даже так? – Равская удивленно вскинула брови.

– А это мой товарищ. Кувакин. Он тоже следователь.

– Два следователя на одну женщину? – усмехнулась Равская.

– Почему же, – Демин пожал плечами. – По женщине на следователя. Или вы ее не считаете?..

– Да нет, что вы... Она... Она ведь здесь не живет. Ты можешь идти, Лариса, – сказала Равская. – Я, наверное, задержусь. У товарищей, как я понимаю, вопросы... Они даже разделись, не ожидая приглашения.

– Мы очень культурные люди, – улыбнулся Кувакин. – Не входить же в плащах, запорошенных снегом, в столь изысканное жилище.

– Понимаю. Вы просто хотели понравиться мне. Итак, Лариса, до встречи.

– Одну минутку, – остановил Демин метнувшуюся к выходу женщину. – Вас зовут Лариса?

– Да... – настороженно ответила та, косясь на Равскую. – Я парикмахер, и Ирина... Ирина Андреевна иногда приглашает меня сделать прическу...

– Не надо, Валя, – сказал Кувакин, рассматривая чеканку, изображавшую красавицу на фоне камней и решеток. – Пусть идет. Ее показания у меня уже есть. Это Тищенко. Одна из подружек Григория Сергеевича.

– Да какая подружка, что вы! – воскликнула женщина возмущенно.

– Вы его тоже причесываете? – спросил Демин.

– Кого? Татулина? – Она хохотнула. – Да там причесывать нечего. Сам справится.

– До свидания, – сказала ей Равская.

– Ирина Андреевна, как вам не терпится отправить человека в ночь, в снегопад, в сырость... А может быть, она тоже хочет побеседовать...

– Нет, что вы, я уже и так засиделась... Мне сына надо из садика забирать... У меня сын в садике, – пояснила она с некоторой гордостью.

– Ну, счастливо, – сказал Демин, усаживаясь в кресло. Он помолчал, ожидая, пока затихнет возня в коридоре, пока захлопнется за Тищенко входная дверь. И только дождавшись полной тишины, повернулся к Равской. – Ирина Андреевна, у нас к вам несколько вопросов. Вы не против?

– Вообще-то я очень тороплюсь... У меня сегодня важная встреча. – Она кивнула на растопыренные пальцы, как бы объясняя, почему она в таком виде.

– О, у нас совсем немного вопросов. Пока лак высохнет, мы и управимся.

– Разве что так, – Равская усмехнулась, взглянула на себя в зеркало и, убедившись, что все в порядке, как-то очень уж по-деловому повернулась к Демину. – Итак?

– Ирина Андреевна, – начал Демин, тщательно подбирая слова и потому говоря медленно, – вы, очевидно, знаете, что недавно задержан некий Татулин Григорий Сергеевич, задержан при попытке продажи крупной суммы иностранных денег.

– Да, я слышала об этом.

– Татулин – ваш друг, приятель, знакомый... Не знаю, что из этих определений вы предпочтете?

– Я бы, с вашего позволения, остановилась на последнем.

– Знакомый? Отлично.

– Опять этот Татулин, – досадливо поморщилась Равская. – Вечно он оказывается замешанным в какую-то дурацкую историю, не в одну, так в другую, в третью! Знаете, есть, наверное, люди, призвание которых – доставлять неприятности своим знакомым! Вы часто встречаетесь с разными людьми, скажите мне – есть такая категория?

– Есть, – подтвердил Кувакин. – И довольно многочисленная.

– Вот видите! – непонятно чему обрадовалась Равская. Она поднялась с круглого пуфика, прошла к стенке, взяла пачку сигарет. Демин проводил ее внимательным взглядом, отметив и покрой брюк, и стройность ног, и вполне приличную в ее возрасте талию. Зад, правда, тяжеловат, подумал он и тут же опустил глаза, будто боясь, что она прочтет его мысли. – Закурите? – спросила Равская. – «Кэмел», между прочим.

– Спасибо, не курю, – ответил Демин.

– А я не откажусь, – Кувакин взял пачку, оставаясь столь же невозмутимым, как и верблюд на обертке. Он просто вытряхнул сигарету и сунул ее в рот.

– Может быть, кофе? – спросила Равская.

– А вот это с удовольствием! – искренне сказал Демин.

– Знаете, у меня есть прекрасный кофе «Арабика»... Сейчас его достать трудно, все какое-то месиво в банках продают, но мне повезло... Знаете, по нынешним временам даже кофе без нужных людей не достанешь... Но... могу удружить. Так что вы связи со мной не теряйте.

– Не будем, – пообещал Демин.

Равская вышла легкой гарцующей походкой, и тут же на кухне раздался шум передвигаемой посуды, звон чашек, зажурчала вода из крана. Это должно было, очевидно, говорить о том, что все помыслы и заботы хозяйки – как можно быстрей и лучше угостить нежданных посетителей замечательным кофе.

* * *

– Зачем ты отпустил ее? – тихо спросил Кувакин. – Теперь она мозгами пораскинет, что к чему, сообразит, а потом лови мышку-норушку.

– А ты обо мне подумал? – спросил Демин. – У меня от голода голова кружится.

В дверях появилась Равская.

– Пока греется вода, я, с вашего позволения, позвоню по телефону...

– По телефону? – рассеянно спросил Кувакин.

– Да, звонок пустяковый, но чтобы не терять времени...

– Если пустяковый, то, право же, не стоит, – беззаботно ответил Демин. – Тем более вы торопитесь. Давайте лучше продолжим нашу беседу – вода и закипит в это время. – И, не ожидая ни согласия, ни возражения, он вынул из кармана пиджака косметическую сумочку, с которой был задержан Татулин. – Это ваша сумочка?

– Это? – Равская подошла, брезгливо взяла двумя пальцами сумочку, повертела ее, вернула Демину. – Откуда она у вас?

– Татулин утверждает, что эта сумочка ваша, – невозмутимо сказал Кувакин, разглядывая узоры ковра под ногами.

– Ну и что из этого? Вы спрашиваете, моя ли это сумочка? Отвечаю – нет. Хотя когда-то у меня была точно такая сумочка. Может быть, даже эта самая...

– Посмотрите повнимательней, пожалуйста, – попросил Демин. – Это очень важно.

– Важно?! – Равская возмущенно передернула плечами. – Для кого? Вам, наверное, важно прижать меня, а мне важно сделать так, чтобы этого не случилось.

– Ну пожалуйста! – протянул Демин. – В конце концов, вы ничем не рискуете, ведь с сумочкой задержали Татулина, а не вас.

– У моей внутри была отпорота подкладка, и я сама подшивала ее, – ответила Равская, помолчав.

Демин открыл сумочку, заглянул внутрь.

– Да, здесь есть самодельный шов. Это ваша сумочка.

– А что случилось? Откуда она у него? Ах да, ведь я сама дала ему эту сумочку года полтора назад. Вот человек, а! Я тогда купила себе новую, и он выпросил у меня эту... Зачем, не пойму... Ему бы на свалке где-нибудь работать, вечно всякий хлам подбирает! – с искренней ненавистью сказала Равская.

– В этой сумочке у Татулина была валюта, – сказал Кувакин.

– И много?

– Да. Он сказал, что эту валюту дали ему вы. Для продажи. Это так?

– Господи, какая чушь! – Щеки Равской побелели от возмущения. – Это ведь придумать надо! Он что, ошалел у вас там от страха? Вот только что у меня была Лариса, вы застали ее, она рассказала, что и ее он оговорил – сказал, будто валюту ему дала она... А теперь, выходит, я? Какая мерзость! – воскликнула Равская. И Демин увидел, как дрогнули и напряглись ее ноздри.

– Таким образом, – проговорил Кувакин, – вы признаете, что сумочка эта ваша, но вы дали ее Татулину год назад без какой бы то ни было цели, так?

– Совершенно верно.

– Начинай, Коля, – сказал Демин.

– Что начинать? – с опаской спросила Равская.

– Я предложил ему начинать писать протокол допроса.

– Допроса?!

– Да. Мы оформим наш разговор как допрос, вы подпишете все свои показания, и они лягут в дело по обвинению гражданина Татулина в спекуляции валютой. Вот и все. Вам не о чем беспокоиться. Правда, я должен предупредить, что за свои показания вы несете уголовную ответственность.

– Как это понимать?

– Это надо понимать так: если вы умышленно введете следствие в заблуждение или дадите ложные показания, то будете привлечены к уголовной ответственности.

– И что мне грозит в таком случае? – нервно усмехнулась Равская.

– Не так уж много, – проговорил Кувакин, заполняя исходные данные в бланке протокола допроса. – Два года самое большее.

– Условно? – уточнила Равская.

– Условно – это самое меньшее, – ответил Демин. – Простите, но вода уже должна закипеть.

– Ах да! – воскликнула Равская и убежала на кухню.

– Ну как? – спросил Демин.

– Клиент созрел, – мрачно сказал Кувакин. – Она сейчас пытается кому-то звонить... Уже набирает номер, если я не ошибаюсь...

– Знаю. Я жду, пока она его наберет.

Демин открыл дверь и вышел в коридор.

– Мне Наташу, – услышал он голос Равской. Но в этот момент она увидела его. – Хорошо, я позвоню позже, – сказала Равская неестественным голосом и, положив трубку, ушла на кухню.

– Звонила какой-то Наташе, – сказал Демин, возвращаясь в комнату. – Подозреваю, что Селивановой. Но это всегда можно уточнить... Позвонить в квартиру, где жила Селиванова, и спросить, не было ли странного безответного звонка в шестнадцать часов, – он посмотрел на часы, – сорок пять минут.

Демин медленно прошел вдоль стенки, внимательно рассматривая многочисленные картинки, безделушки, статуэтки, лакированные клочки бумажек с изображениями обнаженных рук, ног, грудей – все это было вырезано из заморских рекламных упаковок... И вдруг остановился, воровато оглянулся на дверь. Прислушался. Быстро отодвинул стекло книжной полки, взял небольшую фотографию хозяйки и, быстро сунув ее в карман, снова задвинул стекло.

– Не помешает, – одобрил Кувакин.

А Демин чуть ли не отпрыгнул от стенки и с размаху упал в кресло, чувствуя, как часто колотится сердце, будто он совершил отчаянно рисковый поступок.

Вошла Равская, держа на вытянутых руках поднос с чашками кофе. На отдельной тарелке были разложены небольшие бутербродики с темно-коричневой сухой колбасой. Размер бутербродов был выдержан очень строго – они говорили о радушии и достатке хозяйки, но в то же время давали понять, что предстоит деловой разговор, а уж никак не банкет.

– Прошу, гости дорогие, – сказала Равская почти беззаботно. – Угощайтесь.

– О, Ирина Андреевна! – радостно воскликнул Демин, понимая, что у него это получилось лучше, естественнее, хотя бы потому, что его возглас был вполне искренним. – Вы спасли мне жизнь!

– Я это сделала с удовольствием! – быстро ответила Равская. – И надеюсь на взаимность.

В ответ Демин промычал что-то невнятное, поскольку успел сунуть себе два бутерброда в рот одновременно. Потом отхлебнул кофе и застонал от наслаждения.

– Нет, это не кофе, – сказал он твердо. – Это не кофе. Это нектар. Ирина Андреевна, вы должны дать мне рецепт.

– О чем речь! С большим удовольствием. Мне нечего скрывать от вас!

– Приятно слышать. – Демин вынул из кармана большой самодельный блокнот, из тех, которые он сам любил переплетать, отыскал чистую страницу и протянул Равской. – Прошу вас! Количество воды, кофе, сахара, секрет заварки...

– Я вижу, вы не любите откладывать дело в долгий ящик... С одной стороны, это хорошо... – Равская склонилась над журнальным столиком, но, увидев, что ручки ей не предложили, пошла в переднюю и через несколько секунд вернулась. Демин увидел, что ручку она взяла в своей сумочке. – Так вот, с одной стороны, это хорошо, но с другой стороны... у нас не будет повода для следующей встречи. – Она испытующе глянула Демину в глаза.

– Будет, – благодушно заверил ее Демин. – Это я вам обещаю. А дела действительно не люблю откладывать в долгий ящик. Поэтому не вызвал вас повесткой для допроса, поскольку время дорого.

– Что вы имеете в виду? – Равская протянула блокнот. Демин взял его, внимательно прочел написанное, склонил голову набок, еще раз окинув взглядом всю страницу.

– Что я имею в виду? Все. Например...

– Простите меня, пожалуйста, – перебила его Равская. – Не могу разговаривать, когда передо мной стоит немытая посуда.

– Клюнула? – тихо спросил Кувакин, когда Равская вышла.

– Как видишь. Прекрасный образец почерка. Вот полюбуйся. – Он вынул блокнот и показал страницу, исписанную только что Равской. – Эта красная паста, шариковая ручка, эти остроголовые буквы тебе ничего не напоминают?

– Да ведь записка на газетном клочке... С перечислением курса валют... Значит, она?! – восторженно прошептал Кувакин.

– Если эксперты подтвердят, – невозмутимо ответил Демин, пряча блокнот.

Равская еще у двери внимательно окинула взглядом обоих, но, не заметив ничего подозрительного, легко прошла в комнату и уселась в кресло.

– Ну, молодые люди, – сказала она игриво, – продолжим наши игры. Я вас слушаю. С сумочкой мы все выяснили. Кофе тоже снят с повестки дня. Что вас еще интересует?

– Вы замужем? – спросил Демин невинно.

– Ого! У вас темпы, я скажу...

– У нас очень невысокие темпы. Анкетные данные положено выяснять в самом начале допроса. Но поскольку мы гости, то не решились начать с этого. Закон, надеюсь, нас простит, да и вы тоже, возможно, не будете в обиде... Итак, вы замужем?

– Была. Сейчас нет.

– Развелись?

– Да, – сказала Равская отчужденно, давая понять, что не ожидала столь бесцеремонных вопросов. – Могу заверить, что данные в моих документах полностью соответствуют реальному положению вещей.

– У вас есть дети?

– Да. Дочь. Она в интернате. Я беру ее на выходные дни.

– Выходит, она с вами не живет?

– Она в интернате, – повторила Равская.

– У вас есть еще родные? – спросил Кувакин.

– Мать. Она очень больна. Сейчас в больнице. Сердце. Кстати, это ее квартира. Поскольку меня несколько удивляет... и настораживает то обстоятельство, что вы решили искать меня именно здесь.

– Сколько вам лет? – спросил Демин.

Равская помолчала, затянулась сигаретой, выпуская дым вверх, к потолку, к хрустальной люстре. Потом тыкнула сигарету в опять же хрустальную пепельницу и жестко, по-мужски раздавила ее.

– Боже, какой приятный разговор был... И вдруг – сколько лет! Сколько бы мне ни было лет, все равно это не является уличающим фактором. В чем бы то ни было. Неужели вы не могли удержаться от столь неприятного вопроса?

– Не мог, – вздохнул Демин. – Товарищу Кувакину, который в данный момент записывает ваши ответы в протокол, положено занести туда и дату вашего рождения, и место работы, и семейное положение... Там, в бланке протокола, для всех этих данных специальные графы нарисованы, – терпеливо произнес Демин.

– Мне сорок пять лет, – без выражения сказала Равская.

– Сорок пять?! – удивился Кувакин.

– А сколько бы вы дали?

– Ну... Тридцать пять, – покраснел тот.

– Спасибо, – горделиво улыбнулась Равская и, невольно скосив глаза, посмотрела на себя в зеркало.

– Ваша мама в какой больнице? – спросил Демин.

– Неужели вы и ее будете допрашивать?

– Если позволят врачи, – невозмутимо ответил Демин. – Так в какой она больнице?

– В семнадцатой. Почтового адреса я не знаю.

– Семнадцатая? – переспросил Демин. – Хорошая больница. Но она не в вашем районе?

– Ну и что? – улыбнулась Равская. – Вы сами говорите, что это хорошая больница. Могу заверить – если бы я знала, что где-то есть больница лучше, то моя мама лежала бы там. Когда речь идет о родителях, я могу вам сказать без ложной скромности...

– Кто живет в вашей квартире? Простите, что перебил вас...

– Никто. Она временно пустует. Это ведь не преступление? Мы с мамой собираемся обменять две наши квартиры на одну большей площади, но пока не собрались... То она болеет, то мне некогда...

– Вашей квартирой кто-нибудь пользуется?

Равская некоторое время молчала, удивленно глядя на Демина, как бы совершенно не понимая вопроса.

– Ах, вы об этом. – Она вынула из пачки еще одну сигарету, не торопясь, прикурила, затянулась, запрокинула голову и пустила дым к потолку. – Боюсь, что мне опять придется сказать несколько нехороших слов об этом недоумке... Я имею в виду Татулина. Дело в том, что он как-то попросил у меня ключ от той квартиры. К нему, видите ли, приехали гости, а разместить их негде. Ведь вы знаете, поселиться в гостинице в наше время – дело невозможное. Не в Европе живем. – Татулин часто пользовался вашей квартирой?

– Один раз, насколько мне известно. Правда, его родственники и жили там около недели... А что, разве он... – Равская не решалась закончить вопрос.

– Он вернул вам ключ?

– Не помню... А знаете, кажется, нет. Да, действительно, вот сейчас припоминаю – ключ он не вернул. Но я так доверяла ему... У него есть своя квартира, совсем неплохая, мне и в голову не приходило...

– У вас настолько близкие отношения с Татулиным, что вы можете дать ему ключ от собственной квартиры, даже не требуя вернуть его обратно?

– Нет, конечно, не настолько близкие... Но этот случай у меня просто выпал из головы.

– Татулин утверждает, что вы дали ему валюту для продажи. Это верно? – спросил Демин.

– Что верно? – засмеялась Равская. – Вполне возможно, что он действительно это утверждает. – А если всерьез?

– Откуда у меня валюта, товарищи дорогие?! У меня ставка сто сорок рублей.

– Сто сорок? – Демин невольно обвел комнату взглядом.

– Ах, не смотрите на меня с укором! – воскликнула Равская. – Это все мамины сбережения. Видели бы вы мою квартиру – вы бы знали, как можно обставить ее, получая сто сорок рублей в месяц.

– Мы ее видели, – как бы между прочим сказал Демин.

– Уже?! Господи...

– Вы давно там были, Ирина Андреевна?

– С полгода, наверно уж, может, и больше...

– Соседи утверждают, что вы были там совсем недавно.

– Ну... Если соседи утверждают. – Равская не смогла скрыть брезгливой гримасы. – Им виднее.

– Они правы?

– Я сказала то, что сказала.

– В таком случае потребуется очная ставка, – сказал Демин больше Кувакину, нежели Равской. – Ты, Коля, отметь это расхождение в показаниях.

– Очная ставка? Боже, сколько формальностей... Знаете, чтобы избавить и себя, и вас от ненужных хлопот, пустых формальностей, я готова признать... Вернее, готова просто согласиться с тем, что я была в своей квартире недавно. Дожили! Дожили! Приходится отвечать на вопрос о том, когда ты был в собственной квартире, зачем ты приходил в собственную квартиру, чем ты занимался в собственной квартире! – Равская подняла руки кверху, как бы призывая в свидетели высшие силы.

– О том, чем там занимались, мы поговорим позже, – пробормотал Демин. – Скажите, Ирина Андреевна, как давно вы были в своей квартире? Только, пожалуйста, не надо столь близко к сердцу принимать наши вопросы... Так когда же?

– Может быть, с месяц... Хотя подождите. Я что-то купила недавно... Да, соковыжималку! В моем возрасте, согласитесь, из всех напитков надо отдавать предпочтение сокам. Так вот, эту соковыжималку я и забросила к себе на квартиру. Мне неудобно было с ней по городу таскаться... Надеюсь, этим я не совершила ничего предосудительного?

– При обыске в доме Татулина найдены порнографические снимки.

– И этим он занимался?! – Равская вскочила. – Боже милостивый! Я считала, что он просто дурак. Ведь, между нами, он дурак, вы не могли этого не заметить... Но порнография! Это же грязь!

– Совершенно с вами согласен, – сказал Демин. – По предварительным данным, снимки эти сделаны в вашей квартире. Как вы это объясните?

– Я наказана за свою доверчивость. И поделом. Он приходил сюда, этот прохвост, и... и чуть не падал в ноги. Есть у него лакейская привычка падать на колени, когда просит что-нибудь... У него дрожали руки, в глазах стояли слезы, он просил у меня ключ, и я всерьез испугалась, что если я ему этого ключа не дам, то он покончит с собой здесь, на ковре... А когда я дала ему ключ, то он устроил в моей квартире, простите, бордельеро, как сейчас говорят! Как я его ненавижу! Ведь то, что вы здесь, – это его заслуга, не так ли?

– Он утверждает, что валюту для продажи дали ему вы, – повторил Демин.

Ноздри у Равской трепетали от возмущения, грудь поднималась высоко и часто, сигарету она курила, не выпуская изо рта, по комнате ходила быстро и взволнованно. Но Демин, наблюдая за ней, заметил, как Равская, проходя мимо большого зеркала, не забывала быстро окидывать себя взглядом, как бы проверяя, достаточно ли она разгневана, в меру ли потеряла власть над собой.

– Послушайте! – Равская неожиданно остановилась перед Деминым. – Может быть, вы ошибаетесь?! Ведь не может этот кривоногий, пузатый, глупый и тщеславный человек настолько заинтересовать женщину, чтобы она согласилась сфотографироваться... Нет, я не верю в это!

И Равская обессиленно упала в кресло. Пепел от сигареты рассыпался по коленям, но, убедившись, что искры не прожгли материала, она сделала вид, что ничего не заметила.

– Вы знакомы с Селивановой? – спросил Демин, помолчав.

– С кем? – равнодушно и устало проговорила Равская.

– Наташа Селиванова.

– Позвольте, позвольте... Что-то знакомое... Ах, да, вспомнила. Эта девушка учится в институте иностранных языков. Правда, языков она не знает, и не уверена, что она когда-нибудь будет их знать... Хотя кто может сказать наверняка... Ино-гда я давала ей возможность заработать десятку-другую на переводах. Сама я работаю в рекламе, и мне бывает нужно кое-что перевести из иностранных журналов. Боже, что там переводить! Текст довольно простой – купите, возьмите, закажите... Конечно, после нее приходилось самой доводить, дорабатывать...

– Как вы с ней познакомились?

– Через Ларису. Ту самую, которую вы недавно здесь видели... Парикмахерша. Они живут где-то рядом... Хотя нет, парикмахерская, где работает Лариса, находится рядом с домом, где живет Селиванова. Кажется, так. Когда Лариса обмолвилась, что знакома с девушкой из института иностранных языков, я попросила свести нас... Вот, пожалуй, и все.

– Вы давно видели Селиванову?

– Месяц тому назад, может, больше...

– Зачем вы звонили ей сегодня утром?

– Простите?

– Я спросил – зачем вы звонили Селивановой сегодня утром?

– А вы уверены в том, что я звонила ей сегодня утром? – Равская снисходительно улыбнулась, она готова была принять вызов, очевидно, уверенная в том, что уж с этой-то стороны ей ничего не грозит.

– Вы не ответили на мой вопрос.

– Вопрос? Какой?

– Я спросил у вас, зачем вы звонили Селивановой сегодня утром. Если вы не можете ответить сразу, подумайте, только не надо больше переспрашивать и тянуть время – это так скучно. Вы подумайте и тогда отвечайте на вопрос. А мы подождем. Если вы не хотите отвечать на этот вопрос, так и скажите – мол, на этот вопрос отвечать отказываюсь.

– Да нет, зачем же... Возможно, я звонила ей, но, честно говоря, не помню. Нет, сегодня утром я с ней не разговаривала. Знаете, как бывает... Садишься к телефону, болтаешь час-второй по десятку номеров – разве потом упомнишь, с кем говорила, с кем только хотела поговорить? Тем более если ничего существенного не сказано...

– Ночью тоже не было сказано ничего существенного? – спросил Демин, уверенный, что сейчас опять последует вопрос-уточнение. Равская все-таки отвечала грамотно, почти неуязвимо, но время после неожиданного вопроса ей требовалось.

– Простите, я не поняла?

– Подумайте. Мы подождем.

– Нет, я действительно не понимаю, о чем вы меня спрашиваете.

– Я согласен с тем, что утром можно поговорить по телефону с десятком знакомых и тут же забыть об этом. Но когда говоришь с человеком в час ночи...

– Ребята, боюсь, что вы зря теряете время. Сегодня ночью я была слегка подшофе. – Она улыбнулась, как бы прося прощения за столь непривычное словечко. – Только не спрашивайте у меня, ради бога, где я была, с кем, что пила и что было потом... Звонила ли я Селивановой? Нет, не могу припомнить такого события прошлой ночи.

Кувакин сочувственно посмотрел на Демина и, даже не сдержавшись, щелкнул языком – надо же, выскальзывает, и все тут. Квартира сорвалась, сумочкой тоже из колеи выбить не удалось, ночной звонок к Селивановой, похоже, не произвел никакого впечатления... Что там у Демина осталось?

– Уточним, – спокойно проговорил Демин. – Если я правильно понял, вы не отрицаете, но и не помните, так?

– Да... Да, приблизительно что-то такое можно сказать.

– Запиши, Коля, эту фразу поточнее.

– Как, он все еще пишет? – удивилась Равская.

– Да, а потом вам под всеми страничками придется поставить свою подпись.

– А если я с чем-то не согласна?

– Со своими же показаниями? Разве вы говорили неправду? Но тогда в конце протокола напишите, с чем именно не согласны и как следует понимать то или иное ваше заявление.

Демин сидел в углу диванчика, и во всей его позе было бесконечное терпение, готовность выслушать все и до конца.

– Простите, я говорила, что тороплюсь и... Если у вас больше нет вопросов...

– Очень сожалею, – виновато улыбнулся Демин. – У меня еще несколько вопросов, весьма незначительных... А завтра, к девяти ноль-ноль, вам, Ирина Андреевна, придется прийти в наше управление, – медленно проговорил он, прекрасно понимая, какое впечатление могут произвести эти безобидные слова. – Так вот, дежурный проведет вас в коридор, где расположен двенадцатый кабинет, где вы найдете следователя товарища Демина, то есть меня. И мы продолжим наши игры, как вы недавно выразились.

– Задержание этого маразматика, этого подонка Татулина с женским косметическим кошельком у вас считается настолько важным делом, что этим занимается целая бригада следователей? – Равская откинулась в кресле и откровенно расхохоталась. Посколько ему больше ничего не оставалось, Демин с интересом посмотрел Равской в рот и, убедившись, что две трети зубов у нее золотые, удовлетворенно прикрыл глаза. – Неужели у вас столь значительные успехи в борьбе с преступностью, что вы позволяете себе эту канитель с вызовами, допросами, очными ставками ради дела, которое и выеденного яйца не стоит? – Равская сквозь смех соболезнующе покачала головой.

– Отвечаю на ваш вопрос. Задержание гражданина Татулина для нас не очень важное дело. Говоря о важном деле, я имел в виду смерть Селивановой.

Равская не произнесла ни одного внятного слова. Только хриплый гортанный звук исторгся из ее раззолоченного хохочущего рта, и она судорожно прикрыла его ладонями с ярко-красными ногтями, которые так напоминали падающие капли крови.

– Продолжим, – невозмутимо произнес Демин. Он двинулся от спинки диванчика, наклонился вперед, поставив локти на колени, и опустил голову, так что в поле его зрения остались только узоры ковра да лакированные туфли Равской на несуразно толстых подошвах. А ведь она, должно быть, невысокого роста, подумал он. И повторил: – Продолжим. Во время задержания гражданина Татулина, о котором вы отзываетесь столь неуважительно, в его сумочке, то есть в вашей сумочке, помимо тугриков-шмугриков, нашли написанный от руки курс иностранной валюты. Написан он на клочке газеты. Так вот...

– Ну нет! – вскочила Равская. – Со мной у вас этот номер не пройдет. Я не позволю, чтобы вы испытывали на мне свои профессиональные приемы допроса! Я не могу, вы слышите, не могу, узнав о смерти близкого мне человека, говорить как ни в чем не бывало о посторонних вещах!

– Очень хорошо, – сдержанно сказал Демин. – Вы не можете вспомнить о своих звонках к Селивановой, хотя и не отрицаете, что звонили ей, но в то же время она, оказывается, для вас близкий человек... Учтем. У вас были с ней деловые отношения, денежные отношения, но в то же время вы никак не могли вспомнить – кто же это такая... А узнав о ее смерти, вы вдруг разволновались, настолько прониклись к ней сочувствием, состраданием, что не можете говорить о посторонних вещах... Хорошо. Не будем говорить о посторонних вещах, будем говорить только о том, что имеет, как мне кажется, самое непосредственное отношение к смерти Селивановой. Вас это устраивает? Отлично. Продолжим. Коля, ты готов?

– Все в порядке, – ответил Кувакин.

– Поехали. Так вот, на клочке газеты, как я уже говорил, был написан курс иностранной валюты. Франки, доллары, гульдены... Чуть ли не дюжину различных валют нашли в сумочке у Татулина.

– Поздравляю вас, – холодно сказала Равская.

– Спасибо. Скажите, пожалуйста, Ирина Андреевна, как по-вашему, зачем человеку, занимающемуся перепродажей валюты, этот список с указанием, сколько рублей, к примеру, стоит тугрик, сколько франк, сколько крона?

– Понятия не имею!

– Я тоже, – улыбнулся Демин. – Остается предположить только одно – Татулин занимался перепродажей, а валюту в таком разнообразии вообще, возможно, первый раз держал в руках. Татулин – опытный комиссионный спекулянт. В определенных кругах известен давно. Валюта – его новая специальность. Он ее только осваивал. И попался.

– Ближе к делу, – сказала Равская. – Я тороплюсь. У меня важные дела.

– А как же Селиванова? Вы уже забыли о ней? И потом, вряд ли у вас есть дела важнее собственной судьбы, – сказал Кувакин, не поднимая головы от протокола.

– По-моему, до сих пор мы обсуждали только судьбу Татулина.

– Только до сих пор, – сказал Демин. – Теперь мы перешли к вашей судьбе. Дело вот в чем: курс валют, о котором мы столько толкуем, написан вашей рукой. Как вы это объясните?

– Вы уверены, что он написан именно моей рукой? – усмехнулась Равская. Но усмешка на этот раз не получилась. Только гримаса искривила ее лицо, и тяжелая нижняя челюсть как бы вышла из повиновения, обнажив желтоватые от курева зубы.

– Нет, я в этом не уверен, – беззаботно сказал Демин. – Я спросил на всякий случай, для протокола. Чтобы потом во время суда не возникло недоумения, чтобы всем стало ясно – разговор об этом был, и ответ от вас получен в самом начале следствия. Вот и все. Остальное – мои предположения.

– А вы не злоупотребляете своим положением, вот так легко и бездумно выдвигая обвинения, которые ровным счетом ни на чем не держатся, ничем не обоснованы? Или это профессиональные шутки?

– Нет, Ирина Андреевна, это не шутки. Курс валют на газетном клочке написан своеобразным почерком – все буквы разной величины, какие-то остроголовые, а запись сделана грамотно с точки зрения машинописи – абзацы, отступления и так далее. Была в той записке еще одна особенность – автор не любит переносов и старается во что бы то ни стало втиснуть слово до конца строки. И последнее – запись сделана шариковой ручкой, красной пастой. Общий вид примерно вот такой... – Демин вынул свой блокнот и показал Равской страницу, на которой она совсем недавно изложила способ приготовления кофе.

– Боже, в какие руки я попала, – только и проговорила она.

– Продолжим? – спросил Демин. – Итак, повторяю, это только предположение. Но завтра в десять ноль-ноль на моем рабочем столе будет лежать заключение экспертов с печатями, научными выкладками, обоснованиями, подробным анализом характерных особенностей почерка, химическим анализом пасты...

– Не утруждайте себя, – перебила Равская. – Все это я знаю. Но должна вас разочаровать... Не исключено, что этот клочок газеты, который вы нашли у Татулина, действительно написан мной... Около полутора лет назад мне как-то позвонил Татулин и спросил, нет ли у меня под рукой курса валют...

– А почему он решил, что у вас может быть такой курс?

– Потому что я подписалась на «Известия», где эти данные публикуются, а он – на «Комсомолку», где эти данные не публикуются. Татулин обожает молодежные издания, как вы успели заметить. Вот и вся разгадка. Я написала ему все, что он просил, на первом попавшемся клочке бумаги. У вас, надеюсь, все?

– Да, пожалуй, все, – сказал Демин, поднимаясь. – Коля, дай, пожалуйста, Ирине Андреевне прочесть протокол.

Надев очки в тяжелой оправе, Равская откинулась в кресле и углубилась в чтение. Время от времени она с интересом взглядывала на Демина, на Кувакина, хмыкала, видимо, припоминая детали разговора, один раз вообще рассмеялась.

– У вас прекрасный стиль, – сказала она Кувакину, закончив читать. – Вы никогда не писали заметок в газету?

– Как же, писал, – охотно ответил Кувакин. – И сейчас иногда пописываю... Когда дело, которое я уже расследовал, рассмотрено судом и вынесен приговор... Иначе, Ирина Андреевна, нельзя – чтобы заметками не давить на судей, на народных заседателей... Понимаете?

– Вполне, – ответила Равская и жестом попросила у Демина ручку, не обращая внимания на ту, которую протягивал ей Кувакин. Этим она хотела поставить его, как говорится, на место. Ей не хотелось подписывать протокол той самой ручкой, которой этот протокол писался, а взять свою, с красной пастой, она тоже не решилась. Демин с любопытством ждал, что же будет дальше. Он смотрел на ручку, протянутую Кувакиным, Равская нетерпеливо смотрела на Демина, а Кувакин с улыбкой наблюдал за Равской. Наконец она не выдержала. – Ах, простите, – проговорила она, вспыхнув. Взяв у Кувакина дешевую, тридцатикопеечную ручку, она подписала протокол.

– А теперь прошу вас извинить за доставленное беспокойство. – Демин слегка поклонился. – Полагаю, мы еще встретимся.

– Позвольте, но вы ничего не сказали мне о Селивановой? Что же с ней произошло?

– Она погибла. Обстоятельства только выясняю. – Демин развел руками. – Когда буду все знать... Думаю, к тому времени вы тоже будете все знать. Откровенно говоря, у меня и сейчас такое чувство, будто вы знаете гораздо больше меня.

– О, вы мне льстите, – улыбнулась Равская. – Но ваши слова похожи на угрозу.

– Ничуть. Это было предупреждение. Но, в конце концов, все зависит от вашей роли в этом деле.

– Вы хотите сказать...

– Я хочу сказать, что вам виднее, была ли это угроза, предупреждение или невинные слова на прощание. Вам виднее. Всего доброго.

Развернув машину, водитель поджидал их, склонившись на руль и тихонько посапывая. Но едва они расселись на заднем сиденье, он поднял голову.

– Про бутерброд вы, конечно, забыли?

– Знаешь, Володя, забыли. Прости великодушно. Было дело, угостили нас бутербродами, небольшими, правда, но такова мода. Понимаешь, вроде неудобно предложить человеку полновесный ломоть хлеба, приличный кусок колбасы, сытный обед или ужин... Вроде ему больше и поесть негде... Мода. Так что мы не заметили даже, как и съели.

– Ладно. Я от вас ничего и не ждал... Куда ехать-то?

– Постоим, подождем. Отъезжай в конец переулка, под заснеженные деревья и гаси свои сигнальные огни. Посидим минут десять-пятнадцать. Больше, наверное, не придется.

– Думаешь, выскочит? – спросил Кувакин.

– Не усидит.

– Усидит. Ей сейчас, наверно, по десятку телефонов позвонить надо, сигнал опасности передать.

– Не будет звонить. Побоится. Она уже небось думает, что и телефон ее прослушивается, и на пленку все записывается... Человек грамотный, детективов начиталась – две полки детективов, представляешь? Ошалеть можно. Из автомата звонить ей покажется надежнее. А скорее всего лично по друзьям поедет. Натура активная, она не будет сидеть сложа руки. Судя по всему, ей есть кого предупредить, с кем столковаться... Опять же о Селивановой надо все выяснить... По-моему, серьезное дело намечается, а, Коля?

– Похоже на то... Слушай, а с газетой она выскользнула?

– Ничего подобного, – горделиво ответил Демин. – Окончательно влипла. Она писала на верхнем краю газеты, там больше свободного места, но именно там пишется дата выпуска. Собственно, самой даты нет, оборвана, но последняя цифра года есть, именно этого, текущего. А году-то всего второй месяц, понял? Смотри – оттепель, мокрый снег, вот-вот дождь пойдет... Другими словами, самое большее – полтора месяца назад написана эта записочка. А уж никак не полтора года назад, как пыталась уверить нас Равская.

– Валя, а тебе не кажется, что мы напрасно открыли перед ней свои карты?

– А какие карты мы открыли? – усмехнулся Демин. – Про Татулина рассказали? Она и так знала, что он задержан, что ведется следствие. Сумочка? То, что сказала сегодня, она могла сказать и завтра. Хотя как раз завтра могла и не признаться, что это ее сумочка. Равская наделала кучу ошибок. Коля, она попросту не справилась с информацией, которую мы вывалили ей на голову. Она умеет себя вести, ее голыми руками не возьмешь, но она в панике. Пройдет не более десяти минут, и ты в этом убедишься. Еще какие карты мы открыли? Рассказали о смерти Селивановой? Да. Рассказали. И правильно сделали. Это был наш временный козырь, и хорошо, что мы успели его использовать. Арест Татулина почти не встревожил ее, она настолько чувствовала себя в безопасности, что даже на сегодняшний вечер назначила свидание Селивановой в «Интуристе». А теперь поняла, что сама по уши в трясине... Все правильно, Коля. Сумочка ее, записку писала она, во время очной ставки с жильцами квартиры, где жила Селиванова, она признается, что звонила ночью и утром... Нет, Равская офлажкована. Кстати, не забыть во время ее очной ставки с Татулиным вызвать конвоиров в кабинет, не то они растерзают друг друга. Володя, – обратился Демин к водителю, – свяжись, будь добр, с управлением.

Водитель пощелкал тумблерами, и машина сразу наполнилась таким разноголосьем, что казалось, невозможно не заблудиться, найти нужный голос, нужного человека.

– Говорит «Тайфун», говорит «Тайфун», – зычно сказал в трубку водитель. – Вызываю «Буран».

– «Буран» слушает, «Буран» на приеме, – тут же отозвался голос дежурного.

– Прошу, – водитель протянул трубку Демину.

– Дежурный? Это ты, Юра? Привет. Демин говорит. Демин. Юра, свяжи меня, будь добр, с шефом, если он еще на месте... Иван Константинович? Опять Демин. Равская позади. Да, проехали. Дала ценные показания. Зря торопились? А разве можно торопиться зря? Ладно, все понял. Меньше слов. Понял. Иван Константинович, надо бы двух оперативников по ее адресу. Только наблюдение. И за ней, и за квартирой. Да, основания есть. Да, серьезные. Прямой выход на Селиванову. Иван Константинович... Если вы не против, я бы хотел несколько продлить сегодня свой рабочий день... Кувакин тоже не торопится домой... Спасибо. Кабинетная работа начнется завтра. Да, прямо с утра. Есть, строго следовать закону. Что? К черту!

В машине снова наступила тишина.

– А вот и она, – спокойно проговорил Демин.

Равская выбежала из-под арки и, обеспокоенно обернувшись, быстро зашагала по лужам, наполненным тающим снегом.

– А вы знаете, ребята, – обеспокоенно сказал водитель, – она ведь к нам торопится. Разрази меня гром, если ошибаюсь. Что будем делать?

– Скажи, что занят, и весь разговор. А мы пригнемся, на заднем сиденье она нас не увидит.

Равская подбежала к машине, распахнула дверь.

– На Северную подбросишь?

– Занят, – лениво обронил водитель.

– Десятки хватит?

– Скукотища-то какая, – водитель зевнул. – Толкуешь людям, толкуешь – все без толку. Не понимают русского языка.

– Болван! – с явным наслаждением бросила Равская и, захлопнув дверцу, не оглядываясь, быстро пошла к перекрестку.

– Вылазьте, ребята, – добродушно сказал водитель. – Опасность миновала. Ездют тут всякие... Без вас десятку бы уже заработал... Смотрите, такси останавливает. Поехали, что ли?

– Поехали, – сказал Демин. – Здесь уже нечего делать. Видишь, Коля, на Северную собралась, решила проверить, не взяли ли мы ее «на пушку», сказав, что Селиванова погибла. Эта дама привыкла действовать наверняка.

– То есть как «на пушку»? – возмутился Кувакин. – Вроде того, что Селиванова жива, а мы, значит, в мертвые ее записали, чтоб Равскую распотешить?

– Мерит на свой аршин. И потом, согласись, поступает разумно. Если Равская в этом деле замешана, она, конечно же, хочет знать, насколько реальна опасность.

Кувакин напряженно всматривался вперед, боясь потерять такси из виду. Завидев светофор, он подавался вперед, впиваясь пальцами в спинку переднего сиденья, переводил дух, но ненадолго. Наконец водитель не выдержал.

– Ты, Коля, отдохни, – сказал он. – Все будет в порядке. Пока в гостях у нее был, ты ни в чем не оплошал, нет? И слава богу. А теперь моя очередь.

– Нырнет под красный свет, а потом ищи-свищи, – проворчал Кувакин.

– Авось, – беззаботно ответил водитель. – Да и приехали уже. За углом Северная.

Не ожидая полной остановки, Равская выскочила из такси, на ходу бросила за собой дверцу и бегом устремилась к тому самому дому, с которого Демин начинал утром расследование.

Такси оставалось на месте.

– Она попросила его подождать, – сказал водитель.

Демин вышел из машины и быстро направился к такси. Подойдя, он, не говоря ни слова, открыл дверцу и сел на переднее сиденье.

– Занят, – сказал таксист. – Пассажир сейчас подойдет.

– Знаю. Моя фамилия Демин. Следователь. Вот удостоверение.

– Не надо, на слово поверю. Такими вещами не шутят. Наверно, выдумки не хватает, – засмеялся пожилой таксист. – Но я не могу ехать, денег не взял с пассажирки.

– Повезешь ее и дальше. Только вот что... За углом заправочная станция. Задержись там минут на десять, а потом езжай, куда она скажет. Добро?

– Попробую. Но, по-моему, она торопится. По дороге все машины выматерила, которые на пути оказывались.

– Значит, договорились. Вон наша машина – серая «Волга»... Мы тоже у заправочной остановимся, только наверху. Как мигнем фарами, можешь ехать.

– Ну что ж, это даже интересно.

– Пока, – сказал Демин, выходя.

Равская пробыла в доме около семи минут. Вышла неторопливо, постояла под окном, видимо, прикидывая высоту. Снова было направилась в дом, но тут же вернулась. С минуту постояла у такси, будто не решаясь сесть. Потом медленно открыла дверцу и, аккуратно подобрав полы длинной дубленки, села рядом с таксистом.

– Демин идет по следу! – зловеще сказал Демин, выходя из машины. Прыгая через ступеньки, он поднялся на пятый этаж и позвонил. Дверь открыла Вера Афанасьевна. Братья Пересоловы тоже оказались дома. Оба обеспокоенно вышли из своей комнаты.

– Добрый вечер! – приветствовал всех Демин. – Какие новости?

– Какие могут быть новости, – прошептала Сутарихина. – Сидим весь день да в пол смотрим. Вот те и все новости.

– А у тебя, Толя? – спросил Демин у младшего Пересолова.

– Сейчас, – сказал тот и пошел к себе в комнату.

– Вот только что заходила подружка Наташина, – начала рассказывать Сутарихина. – Веселая забежала, щебечет, смеется... А как узнала, побелела вся, если бы Толик не подхватил, тут бы на пол и ахнула... Воды выпила, кой-как с силами собралась и пошла, бедная...

«Это ведь сыграть надо!» – почти с восхищением подумал Демин.

– Больше никого не было?

– Нет, никого...

– Ты, бабка, что же следствие в заблуждение вводишь? – басом спросил старший Пересолов. – А про парня Наташкиного чего молчишь?

– Ох, и верно, – послушно согласилась Сутарихина. – Приходил парнишка, весь вежливый такой, обходительный, я его раньше и не видела вовсе... Где-то у них с Наташей встреча назначена была, а она не пришла... Вот он и забежал узнать, в чем дело... А как узнал... Ну что говорить – вот так весь день и бьем добрых людей по темечку.

– Звонков не было?

– Никто не звонил, – твердо сказал старший Пересолов. – Селивановой никто не звонил. Я весь день дома был. Толька в магазин, правда, смотался, а я все время здесь. – Василий, поняв, что утром погорячился, явно поддабривался. – Лечились мы с Толькой сегодня.

– Вылечились?

– Ничего, поправились. Хоть снова начинай.

– А этот парнишка... Откуда он?

Анатолий вышел из комнаты и протянул Демину листок.

– Это его адрес и телефон, – сказал Василий. – Вдруг, думаю, пригодится... Вот и велел Тольке все записать.

– Спасибо! – поблагодарил Демин. – Вот за это спасибо. Толик, а ты завтра заходи в управление. Повестку я тебе оформлю. И освобождение от работы.

– Постараюсь, – сказал Анатолий.

– Толик, ты не понял. Не надо стараться. Надо прийти.

– Мал он еще, простоват, – пробасил Василий. – Вы, товарищ следователь, не беспокойтесь. Я ему все объясню. Придет.

– Эта подружка, которая только что забегала, ничего не спрашивала? – повернулся Демин к Сутарихиной.

– Да нет вроде... Только спросила, дома ли Наташа... А я тут же в рев. Толик ей объяснил... Она глаза закатила и затылком на стенку пошла. Во как...

– Надо же! – опять восхитился Демин.

Едва Демин захлопнул за собой дверцу, как машина круто развернулась и понеслась в сторону заправочной станции.

– Все в порядке? – спросил Кувакин.

– Да, вполне. Оказывается, у мадам Равской еще хватило сил дать в квартире маленькую гастроль... В обморок падала, воды просила, глаза закатывала – целый комплект выдала. Тоже, между прочим, кое-что говорит о человеке. Ведь ее никто не заставлял такие номера откалывать. Не гони, Володя, вниз не надо съезжать, остановись вон там, наверху...

– Стоят, – удовлетворенно сказал Кувакин.

– Вот здесь останавливай. Отлично. Теперь, Володя, приготовься. Как только таксист посмотрит в нашу сторону, мигни ему фарами. Давай! Порядок... Он заметил нас. Ну, теперь пристраивайся к нему в хвост и валяй.

– Рад стараться, – пробурчал водитель.

Судя по всему, Равская не торопилась. Пока таксист заправлял машину, она отошла в сторонку и стояла, глядя на светящиеся в снегопаде окна, проступающие контуры домов, на проносящиеся огни машин. И даже когда таксист подъехал к ней и распахнул дверцу, она не торопилась садиться, видно, не решив еще, куда ей следует отправиться.

– Твой прогноз, Валя? – спросил Кувакин.

– Поездка у нее должна быть... сугубо деловая. Предупредить, договориться, устрашить кое-кого... Не одна работала.

Наконец такси выехало на проезжую часть. Водитель несколько раз мигнул подфарниками – мол, помню о вас, ребята, пристраивайтесь.

– А я знаю, куда она едет, – неожиданно сказал Демин. – В ресторан направляется. В тот самый, куда велела Селивановой сегодня приходить. Не исключено, что выпивончик намечается.

– «Интурист»?

– Точно. Смотри, водитель перестраивается в правый ряд, значит, остановка у тротуара... Так и есть.

Вокруг громадного стеклянного здания гостиницы светилось зарево. Выше пятого этажа отдельные окна уже не различались, только смутное сияние уходило высоко в небо. Такси остановилось метрах в пятидесяти от главного подъезда, но из него никто не выходил. Прошла минута, вторая, третья...

– Может, мы ее прозевали? – забеспокоился Кувакин.

– Там она, – сказал Демин. – Осторожная баба, эта Равская. Нам с ней еще возиться и возиться. Вот сидит она сейчас, смотрит в ветровое стекло и тасует, тасует, перебирает возможные поступки, решения, людей перебирает, нас с тобой, мы тоже в колоде, столь презираемого ею Татулина и уже мертвую Наташу Селиванову...

– Они трогаются, – сказал водитель.

– Подожди, Володя, – остановил его Демин. – Я выхожу. Пойду в ресторан. А ты, Коля, дуй за ней. Связь через дежурного. Докладывай сразу, как только будут новости. С Равской поосторожнее. Не упустите. Всего.

Машина сорвалась с места и через секунду скрылась в снегопаде. Демин проводил ее взглядом и решительно направился к входу в ресторан.

* * *

Тускло мерцающий вестибюль, отделанный холодным серым мрамором, с низкими креслами, круглыми столиками, стойками всевозможных гостиничных служб, производил внушительное впечатление и напоминал скорее зал крупного аэропорта, а громкий разноязычный говор лишь дополнял это впечатление.

Гардеробщик мимоходом пренебрежительно посмотрел на Демина, его тощий мокрый плащ взял брезгливо, двумя пальцами, номерок бросил на стойку небрежно, не глядя.

– Батя! – Демин поманил гардеробщика пальцем и, наклонившись к самому уху, спросил: – Президент уже здесь?

– Что?! – присел от неожиданности гардеробщик. – Какой... президент?

– А, так ты не в курсе, – разочарованно протянул Демин. И довольный, не торопясь, поднялся на второй этаж, где располагался ресторан с настолько большим залом, что его противоположная стена терялась в голубоватой дымке.

– Простите, – неожиданно возник перед Деминым метрдотель, – но у нас сегодня свободных мест, к сожалению, нет.

– С чем я вас и поздравляю, – улыбнулся Демин. Его почему-то привела в хорошее настроение вежливая нагловатость и какая-то стерильная опрятность этого полнеющего, лысеющего человека. – Давно здесь работаете?

– Да, – помолчав, ответил метрдотель. Что-то сразу изменилось во всем его облике. Прошла какая-то секунда, и перед Деминым стоял уже вполне нормальный человек, с которым можно было разговаривать. Опыт общения сразу дал себя знать – метрдотель после первых же слов Демина понял, что перед ним не обычный провинциал, от скуки забредший в столь экзотическое место, что с ним лучше вести себя осторожней. – Вам что-нибудь нужно узнать?

– Я следователь. Моя фамилия Демин. Мы можем поговорить две-три минуты?

– Две-три можем.

– Как вас зовут?

– Евгений Федорович. Прошу сюда. – Метрдотель отдернул неприметную штору и пропустил Демина в маленькую комнатку, где, кроме стола и двух стульев, ничего не было.

– Ваш кабинет?

– Можно и так сказать.

Демин сел, с силой потер ладонями лицо, словно хотел снять усталость, испытующе взглянул на метрдотеля. Потом вынул из кармана пачку фотографий и положил их на стол.

– Евгений Федорович, постоянных посетителей вы, надеюсь, знаете?

– Точнее сказать – могу узнать. А знать... Я не уверен, что знаю самого себя.

– Посмотрите, нет ли здесь ваших завсегдатаев? – Демин протянул пачку фотопортретов, среди которых были и Селиванова и Равская.

Метрдотель взял снимки, перебрал их, внимательно всматриваясь в каждое лицо, потом уверенно вынул портрет Равской и положил перед Деминым.

– Вот эта дама у нас иногда... бывает.

– Кто она?

– Понятия не имею.

– Ну, по вашей оценке – купчиха, выпивоха, деловой человек, потаскушка...

– Последнее, пожалуй, к истине ближе всего, – усмехнулся метрдотель. – Хотя я несколько раз наблюдал и сугубо деловые встречи этой дамы с нашими постояльцами, гостями «Интуриста». И вообще, насколько я заметил, она предпочитает любые дела, вы меня понимаете, иметь с иностранцами.

– Почему?

– Кошелек потолще, это, конечно, самое важное обстоятельство. А кроме того, они ничем не связаны, всегда свободны, на многие вещи смотрят проще, ищут приключений, связей. Там, где наш человек будет совеститься, искать слова, у них все отработано... Знаете, они более раскованны, более уверены в себе. Это естественно, приезжают в основном люди состоятельные, сделавшие карьеру, обеспечившие себя на годы вперед. Если я не ошибаюсь, именно с такими людьми она чувствует себя легко и просто. У нее с ними одна шкала ценностей, если можно так выразиться.

– Понимаю.

– Кстати, не исключено, что она сегодня будет здесь. Ее подружки, или товарки, не знаю даже, как сказать, они уже здесь.

– Даже так... – Демин быстро взглянул на своего собеседника и, сцепив ладони, нахохлился.

Надо было срочно принимать решение. Если в зале собрались люди, которым Равская назначила встречу, значит... Что это значит? Она тоже должна быть здесь, она и приехала сюда десять минут назад, но не решилась войти... Конечно, фактор неожиданности иногда бывает очень важен, но... Но не будет ли оплошностью, если подойти к ним? Допросить их необходимо в любом случае. Лучше сегодня, чем завтра. И самое главное – до того, как с ними побеседует Равская. Да, завтра разговор может оказаться попросту бесполезным. Они будут подготовлены, запуганы, куплены – так ли важно, чем она их возьмет.

Демин медленно, все еще не приняв решения, поднял трубку телефона, раздумчиво покачал ее на руке...

– Выход через восьмерку, – подсказал метрдотель.

– Ну что же, попробуем через восьмерку. – Демин набрал номер, подождал несколько секунд и вдруг улыбнулся, услышав знакомый голос. – Иван Константинович, те ребята, которых я просил час назад... еще не выехали? Ах, уже... Нет, все хорошо. Надо бы еще двоих, Иван Константинович... На этот раз в ресторан «Интурист». Нет, ненадолго. Самое большее на час, но немедленно. Чего не бывает... Возможно задержание. Здесь перед входом в ресторан есть такой роскошный предбанник с креслами... Они не будут скучать... Публика интересная, разноязыкая, раскованная... Договорились. Всего. К черту! Идемте, – повернулся Демин к метрдотелю. – Покажите мне этих красоток.

Они вышли из-за шторы и остановились у колонны. Со стороны можно было подумать, что в ресторан пришел еще один посетитель и метрдотель осматривает зал, подыскивая ему место.

– Видите люстру? Вот сейчас я как раз смотрю на нее... А под ней столик, хорошо освещенный столик, за которым сидят три женщины... Видите? Стол еще не накрыт. Они только что пришли. Или же пока воздерживаются делать заказ... Скорее всего второе. Они всегда предпочитают, чтоб заказ для них делал кто-нибудь другой.

По мягкой ковровой дорожке Демин прошел в глубину зала. Столик, указанный метрдотелем, оказался небольшой, на четыре человека. За ним сидели три женщины. И еще один стул был приставлен – очевидно, ожидалось пять человек. Да, ведь Селиванова тоже приглашена, подумал Демин. Все правильно. Перед женщинами стояла бутылка сухого вина и какая-то холодная закуска. Оживленного разговора, когда собеседники интересны друг другу, когда им есть что рассказать, такого разговора не было. Чувствовалось, что женщины собрались не для того, чтобы повидаться.

– Прошу прощения, – Демин тронул спинку стула. – У вас свободно?

– Занято, – не глядя на него, ответила женщина с крупным тяжелым лицом. Она была моложе других и, чувствовалось, сильнее по характеру.

– Благодарю, – сказал Демин, присаживаясь. Сел он основательно, поудобнее придвинул стул, руки положил на стол. С интересом, благожелательно посмотрел на женщин. Одна из них, та, что сидела справа, показалась ему знакомой, он взглянул на нее пристальнее и с трудом узнал парикмахершу, которую видел в квартире Равской. Она была почти неузнаваема. Надменный взгляд, прищуренный, оценивающий, длинная сигарета во рту... Женщина тоже узнала Демина, сникла и сразу стала похожей на ту, которую он запомнил. Третья была наименее привлекательна – толстые круглые очки, приплюснутый нос, низкий лоб с морщинами...

– Вы плохо слышите? – спросила женщина с крупным лицом. – Здесь занято.

– Не надо, Зина, – сказала парикмахерша. Демин вспомнил, что ее зовут Лариса. – Этот товарищ по делу.

– Мы здесь все по делу, – улыбнулась третья.

– Галя! – предостерегающе прошептала Лариса. – Возьми себя в руки.

– Я предпочитаю, когда меня берут другие.

– Заткнись же наконец, – равнодушно сказала Зина и повернулась к Демину: – Ну молодой человек, какие дела привели тебя в нашу компанию?

– Этот товарищ... следователь, – поспешно вставила Лариса. – Если не ошибаюсь, мы с вами виделись час назад у Ирины Андреевны?

– Ошибаетесь. Мы виделись с вами два часа назад. Но это неважно. Давайте знакомиться... Моя фамилия Демин. Действительно, следователь. Ну, а с вами я познакомился, пока вы разговаривали... Зина, Лариса и Галя. Верно? Отлично.

– Вы считаете, что мы вступили в конфликт с Уголовным кодексом? – спросила Галя и почему-то привалилась грудью к столу.

– Не знаю, пока не знаю. Пока я занимаюсь расследованием обстоятельств смерти Наташи Селивановой. Если не ошибаюсь, я сейчас сижу на ее месте?

Демин решил сразу произнести эти слова, чувствуя, что так будет лучше всего. Если вытягивать какие-то сведения, спрашивать, настаивать на ответах и понимать, что они видят твою игру, потом сказать о смерти Селивановой... В этом будет что-то нехорошее, нечестное. А так одной фразой он сбил с женщин налет пренебрежения, деланой усталости, вечерней многообещающей истомы. Они сразу стали самими собой. И чуждыми, нелепыми сделались их наряды, ненужными оказались длинные, с диковинной этикеткой сигареты, а косметика на их лицах приобрела вид плохо нанесенного грима. Галя еще ниже припала к столу и в упор, неотрывно смотрела на Демина, ожидая от него новых слов, подтверждений, даже доказательств. Лариса, не шевельнувшись, продолжала сидеть как сидела, только вдруг лицо ее стало серым. Первой пришла в себя Зина. Она полезла в сумочку, вынула зажигалку, прикурила.

– Это точно? – спросила она.

– Да. Я с утра этим занимаюсь.

– Что с Наташей? – тихо спросила Галя.

– Выбросилась из окна. Сегодня на рассвете. Умерла в «Скорой помощи» по дороге в больницу.

– Что же будет, девочки?! – Лицо Гали сморщилось и сделалось совсем приплюснутым. – Как же это, а? Ведь Наташка... Ну, девочки!

– Помолчи! – резко сказала Зина. – Чего же вы хотите от нас, товарищ следователь?

– Я хочу знать, почему она это сделала.

– Вы уверены, что мы знаем?

– Да, я в этом уверен. Глядя на вас, я даже подумал, что вы ожидали чего-то подобного, что-то последнее время зрело, приближалось, становилось чуть ли не неизбежным...

– Мы ничего не знаем! – тонко выкрикнула Галя.

– Не торопитесь так говорить, – сказал Демин тихо. – Так говорить можно только в том случае, – он посмотрел прямо в сверкающие стекла очков Гали, – если вы чувствуете за собой прямую вину в смерти Селивановой. Если вы довели ее до этого. Понимаете? Я чужой человек в вашей компании, я только сегодня начал знакомиться с вами и то не могу сказать, что ничего не знаю. Я уже знаю много, завтра буду знать еще больше. Следствие только началось. Оно будет тянуться еще неделю, может быть, месяц...

– Нас уже допрашивали! – опять выкрикнула Галя.

– Знаю. Знаю, кто допрашивал, читал ваши показания. Они не очень откровенны, но пусть это останется на вашей совести. Я хочу сказать о другом – когда вас допрашивали, Селиванова была жива. И речь шла не о смерти человека, речь шла о спекулянте Татулине. И только. И ваше, скажем, невинное лукавство во время следствия, в конце концов, не имело слишком большого значения. Сейчас речь о другом. – Демин посмотрел каждой женщине в глаза, задержал взгляд на бутылке с сухим вином, повертел в руках пачку с сигаретами... – Для начала скажу, что уже побывал на запасной квартире гражданки Равской... Этот стульчик ее дожидается? Вряд ли она сегодня придет... Так вот о квартире... Видел ее, знаю, что вы там бываете, знаю, с кем, зачем и так далее... Вы меня понимаете?

– Что же вы еще знаете? – поинтересовалась Зина.

– Знаю, например, зачем вы пришли сюда сегодня.

– Интересно! Я, например, понятия не имею! – Зина вызывающе посмотрела Демину в глаза.

– Я бы выразился так... Вы пришли сюда, чтобы забыться. И послушайте, – сказал Демин с горечью, – не мое дело говорить вам правильные слова, которых вы терпеть не можете, так же как и я... Все правильные слова вы сами себе скажете. Не сегодня, так завтра, послезавтра. Через год. Скажете. Не об этом речь... Человек погиб. Человек был доведен до той безнадежности, когда прыжок из окна кажется спасением, когда смерть кажется избавлением... Красивая девушка, вроде все складывается неплохо, а она головой в асфальт. Почему? Неужели вот эта красивая жизнь так ей поперек горла стала? Простите меня, Лариса, Зина, Галя... но вы не кажетесь мне очень счастливыми, и я не стал бы спорить, что у вас никогда не было таких отчаянных мыслей, какая пришла в голову Селивановой сегодня утром... Разговор у нас с вами предварительный, неофициальный разговор.

– Будут и официальные?

– Обязательно. И не один. В ближайший месяц мы с вами очень хорошо познакомимся. Если вы не против, начнем сегодня же... Я вам покажу свой маленький, не очень уютный кабинетик... Покажу вам фотографии, которые Татулин сделал...

– Как Татулин? – удивилась Зина. – При чем здесь он? Он меня никогда не снимал.

– Снимал, – грустно улыбнулся Демин. – И не один раз, и не только вас. – Он улыбнулся неожиданной рифме. – А снимал на квартире Равской – ведь там вы обычно заканчивали веселые вечера?

– Ну? – сказала Галя. – Что из этого?

– Так вот, пока вы здесь прощальные тосты произносили, на посошок рюмочки опрокидывали с новыми знакомыми, Татулин там уже пленку в аппарат заряжал и в каморку прятался. Видели в комнате маленькую каморку со слуховым окном? Через это окошко он вас и щелкал. Конечно, выбирал самые интересные моменты.

– Боже! – Лариса схватилась за лицо.

– А может, ошибка? Может, все это так... Наговоры? – Какая-то затаенная надежда прозвучала в голосе Гали, чуть ли не мольба – скажите, мол, ради бога, что все это шутка, недоразумение.

– Снимки найдены при обыске у Татулина, – бесстрастно сказал Демин. – Они сейчас подшиты в деле.

– И там... м-мы? – спросила Галя.

– Да.

– Стыд-то какой, – с трудом проговорила Лариса. – Какой стыд! А ведь нам-то, нам всегда говорила, что давайте, мол, подружки, повеселимся, давайте, подружки, погуляем. Веселились, гуляли... Потом к ней ехали... Утром на такси давала...

– Много? – спросил Демин.

– Тридцатку.

– Многовато... Вам не кажется?

– Это ведь только говорится так – такси... А на самом деле... – Галя замолчала.

– Боже, боже! – стонала Лариса.

– Да хватит тебе! Противно! – жестко сказала Зина. – Распустила нюни! Все ты знала. Все прекрасно знала. С самого начала. Просто тешилась дурацкой надеждой, что все это вроде шуточки, невинные пьяночки, что никто никогда не назовет эти вещи своими именами. Вот и весь нехитрый расчет. Мол, стыдно, когда люди знают, а когда все втайне, то и стыдиться нечего. Сама же говорила мне, что тридцать рублей на дороге не валяются... Говорила? Ну, отвечай, говорила? Наташка в морге, а ты здесь комедию ломаешь?! А если парнишка твой, восьмиклассник, узнает, ты не выбросишься в окно? Ну? Так и будешь тютю-матютю разыгрывать? Наташка мне рассказывала, как Равская ее обмишулила. – Зина повернулась к Демину. – Подсунула ей какую-то работу бросовую на две-три десятки, потом предложила эти же десятки обмыть. Наташка до того времени никогда не пила, быстро опьянела, к ним подсели какие-то итальянцы с тонкими усиками, заказали шампанского, потом поехали в эту конюшню... Наташка еще там хотела в окно сигануть, когда проснулась утром на заблеванном лежаке...

– А зачем вообще Равской понадобилась Селиванова? – спросил Демин.

– Наташка английский знала неплохо... А в этом ресторане на русском редко с кем можно договориться. И потом, она была молодая, красивая, всегда кто-нибудь подсядет.

– А с вами как было?

– Со мной еще проще. Веселье, танцы, машины по ночной Москве, опять эта вонючая конюшня... Ну что сказать – напилась я крепко... Равская ведь не пьет. У нее, видите ли, печень. Ей, видите ли, нельзя. Ей вредно. А нам полезно. Ну, не успела войти, а она мне и бросает... Чего, дескать, стоишь, иди раздевайся!

– Так и сказала?

– Так и сказала. Эти слова до сих пор во мне как заноза торчат. Как осколок. Что, говорит, тридцать рублей не хочешь заработать? А у меня, конечно, веселое настроение, все нипочем, море по колено и так далее. А потом было утро, похмелье, была неделя, когда не знала, куда деться...

– Потом все повторилось?

– Повторилось, – кивнула Зина. – Даже сама не знаю как. С парнем встречалась – разругались, нового не было... Самой вот-вот тридцать, а бабе тридцать – это больше, чем мужику сорок. В общем, жизнь показалась конченой, а тут опять Ирусик звонит и на бабью долю жалуется, давай, говорит, кутнем и всем им покажем, пусть, дескать, все они знают... Ну а когда кутнули и я прихожу к ней в соседнюю комнату – она там лиры пересчитывает, не обманули ли гости дорогие...

– И тридцатку на такси?

– Да, отвалила она мне тридцать целковых.

– А лиры куда девала?

– У нее же этот прихвостень... Татулин. Он и сбывал... А о снимках я знала. Лариске не говорила, Гале тоже, Наташка вообще... У меня с Ирусиком быстро дело до снимков дошло. Сумасшедший случай – подружилась с французом... в один из наших вечеров. Причем всерьез, о женитьбе разговоры вели... Он в Москве при какой-то комиссии по торговле... Но это неважно. С Ирусиком я встречаться перестала. Ни к чему. И кутежи ее, и пьянки даровые, и ухажеры с лакированными ногтями – все это мне уже было ни к чему. И что вы думаете – находит меня. Издалека начинает, как обычно... Иезуитские манеры. На долю бабью жалуется, дескать, забыться хочет и... с собой клиент. Я отказываюсь. Она настаивает. Я вешаю трубку. Она приезжает. И когда все доводы кончаются, вынимает из сумочки снимочек... Видела я себя. Вы тоже, наверное, видели? Ничего, похожа. Снимок, конечно, я порвала, а она вынимает второй, точно такой же... Тогда и говорит, что давай, девка, наноси штукатурку на физиономию – поехали. А не то через день твой француз получит очень любопытную поздравительную открытку... И я пошла. Пошла. Но если мне сейчас дадут автомат, – голос Зины стал тише, глаза сузились, – а вон к той стенке поставят Ирусика и скажут – хочешь, стреляй, а хочешь, не стреляй... Всю обойму. Вы слышите?! – Она приблизила свое крупное лицо к Демину. – Всю обойму до последнего патрона выпущу. И ни слова не скажу. Нет слов. И от нее ни слова не хочу услышать. Ни слова.

– Зина, почему Селиванова покончила с собой?

– До снимков дело дошло. И вся недолга. Снимочек ей Ирусик показала... Или сказала, что есть такой. Девчонка, она и есть девчонка... Много ли ей надо... Слишком уж наряды она любила – этим и купила ее Ирусик. Наверное, бывает в жизни каждой бабы период, когда кажется, что наряды – это очень важно... Вот в это время и повстречала Наташка нашу мадам.

– А что за человек – Равская?

– Послушайте, товарищ... Я еще могу вас так называть? После всего, что мы вам рассказали о ней, спрашивать, что она за человек, – непрофессионально.

– Вообще-то, да, – смутился Демин. – Тут вы меня подсекли. Тем более что я имел честь быть у нее дома, беседовали, кофе пили...

– Неужели угостила? – изумилась Лариса.

– Что, на нее не похоже?

– О чем вы говорите! Чтобы она хоть раз за такси заплатила, за троллейбус... Да ни в жизнь! В кафе с ней зайдешь, она же и затащит, выпьешь стакан какой-нибудь бурды с кренделем – Ирусик торопится побыстрее все в себя запихнуть – и шасть в туалет. А ты расплачивайся. Ну, раз сошло, второй раз, а потом даже интересно стало... Ведь речь идет о двадцати-тридцати копейках! И вот сидишь, смакуешь этот так называемый кофе и наблюдаешь, как она давится, обжигается, чтоб быстрее закончить...

– Я однажды опыт провела, – улыбнулась Зина не без гордости. – Зашли мы в какую-то кафешку, взяли по стакану уж не помню чего, я вообще пить не стала. Сделала вид, что хочу по своим делам выйти. Так что вы думаете – бедный Ирусик схватила несчастный пряник, сунула его куда-то чуть ли не под мышку и успела все-таки раньше меня в уборную проскочить. Я за ней. Вхожу, а она у зеркала скучает, сигаретку в пальцах мнет... Надо понимать, дожидается, пока я расплачусь... Такой человек наш Ирусик. А вот и она...

По проходу между столами быстро и растревоженно шла Равская в брюках и пушистом свитере с сумочкой под мышкой. Когда она подошла к столику, Демин оказался сидящим к ней спиной, но едва обернулся, привстал, предлагая ей сесть, Равская отшатнулась от него, как от чего-то совершенно невозможного, кошмарного. Демин просто не мог не заметить, как судорожно дернулась ее рука, прижимая к себе сумочку.

– Садитесь, Ирина Андреевна, прошу вас. – Демин учтиво улыбнулся и так предупредительно подвинул к ней свободный стул, что Равская не могла не сесть. Она уже взяла себя в руки и выглядела как обычно, уверенной, ироничной, снисходительной.

– Я смотрю, вы всерьез заинтересовались... моим окружением? – Она поощрительно улыбнулась, хотела было поставить сумку на стол, но та оказалась слишком велика, и Равская, отодвинув штору у окна, пристроила сумку на подоконник. Прищурившись от сигаретного дыма, она игриво посмотрела на Демина. – Мне кажется, вы хотите что-то сказать?

– Не сидеть же нам молча, уж коли мы встретились столь неожиданно в столь неожиданном месте, – усмехнулся Демин. – Ирина Андреевна, если не ошибаюсь, я сижу как раз на том месте, где должна была сидеть Селиванова?

– Селиванова? Ах, вы об этой бедной девочке... По-моему, она как-то была здесь, Зина, ты не помнишь?

– Кажется, была, – ответила Зина. Демин поразился происшедшей в ней перемене. Рядом с Равской она явно присмирела. Было ясно, что Равская крепко держала их в руках, с каждой из женщин она встретилась взглядом, и каждой будто отдала молчаливый приказ – молчите, будьте осторожны, не болтайте лишнего. Только что за столом все были равноправными собеседниками. Даже Галя, которая и обронила-то два-три слова. Теперь же и Зина, и Лариса, и Галя как бы отодвинулись, и за столом остались двое – Равская и Демин. Он понял, что предстоит нелегкая задача подавить властность Равской, показать женщинам ее уязвимость, показать, что за ее уверенностью нет ничего, кроме наглости. Демин осторожно посмотрел в сторону выхода и удовлетворенно опустил глаза. Он увидел Кувакина. В глубине вестибюля мелькнула милицейская форма. Значит, все в порядке.

– Я смотрю, вы все никак не соберетесь рассказать нам что-нибудь интересное. – Равская вызывающе посмотрела на Демина. – Тогда я, пожалуй, воспользуюсь этой маленькой заминкой и схожу приведу себя в порядок. С дамами вы уже познакомились, скучать, надеюсь, не будете.

Равская поднялась, одернула свитер, смахнула с него невидимую пылинку, протянула руку к сумке. И мгновенно, за какую-то секунду, побледнела, увидев, что сумку взял с подоконника Демин.

– Вы хотите поухаживать за мной? – улыбнулась Равская. – С вашей стороны это очень мило!

Демин не мог не отдать должное ее самообладанию. Совершенно серое под косметикой лицо, серые перламутровые губы, судорожно пульсирующая жилка на шее и непосредственная, может быть, даже обворожительная улыбка.

– Нет, сегодня мне не до ухаживаний, – ответил Демин. – Просто я хочу посмотреть, что у вас в сумочке.

– Вы имеете на это право?

– Да.

– Право сильного?

– Как вам угодно.

– Что ж, валяйте, – со вкусом произнесла последнее слово Равская. – Благородный потрошитель женских сумочек... Я сейчас...

И, резко поднявшись, она пошла по проходу между столиками. Равская шла чуть быстрее, чем требовалось. Впрочем, это можно было объяснить ее раздраженным состоянием.

– Ирина Андреевна! – окликнул ее Демин, но Равская, лишь обернувшись на секунду, сделала успокаивающий жест. Мол, не беспокойтесь, я сейчас вернусь. Она остановилась метра за три до стеклянных дверей – за ними, сложив руки за спиной, стоял Кувакин. Равская несколько мгновений молча, исподлобья рассматривала его улыбающееся лицо, потом повернулась и пошла к столику. Решительно села. Зло посмотрела на Демина.

– Как это понимать? – спросила она.

– Что вы имеете в виду? – вскинул брови Демин.

– Там стоит ваш помощник...

– Коля? Что же вы не позвали его? – Демин поднялся и махнул Кувакину рукой, приглашая подойти. – Коля, – сказал он, когда Кувакин приблизился, – будь добр, скажи метрдотелю, вон тому, пусть подаст нам... несколько листов стандартной бумаги. Будем составлять акт. Ирина Андреевна, это ваша сумочка?

– Какая? Эта? С чего вы взяли? Она стояла на подоконнике... Может быть, кто-то забыл ее?

Демин вынул из сумочки плотный, перевязанный пакет и, отогнув надорванный клочок бумаги, показал Равской пачку денег.

– И вы так легко отказываетесь от всего этого? – спросил он. – Пока вы ходили здороваться с моим другом, я позволил себе полюбопытствовать, что же в вашей сумочке... Вот эти женщины готовы подтвердить, что сумочка эта ваша, что пакет лежал в сумочке, что в пакете оказались деньги, причем не наши, не советские.

– Зина! – негодующе воскликнула Равская. – Что он говорит?! Он склоняет вас к лжесвидетельству! Принуждает к сговору! Это же преступление! Ну, знаете... – Равская, словно бы не в силах сдержать гнев, оглянулась по сторонам. – Я достаточно наслышана о ваших методах, но чтобы вот так, нагло, бесцеремонно, в полном противоречии с законом, с правами человека...

Зина молчала, и ни одна жилка не дрогнула на ее лице. Она неотрывно смотрела на Равскую, прямо в глаза, может быть, только сейчас поняв ее до конца.

Метрдотель принес бумагу. Кувакин взял свободный стул у соседнего столика и присел рядом с Деминым.

– Я протестую! – звеняще сказала Равская, гораздо громче, нежели требовалось. – Я надеюсь, что все происходящее здесь станет известно вашему начальству.

– Безусловно, – негромко ответил Демин, вынимая ручку.

– Я хочу предупредить вас, – уже кричала Равская, – что все станет известно не только вашему начальству, но и многим другим людям, над которыми ваше начальство не властно! – Она оглянулась по сторонам, как бы призывая в свидетели разноязычную ресторанную толпу. – Зина! Ты слышишь?!

– Я слышу, Ирусик, я не глухая.

– И ты подпишешь эту заведомо беспардонную ложь?!

– Ну а как же, Ирусик?

– Но ведь тем самым ты подпишешь приговор самой себе! Ты себя в тюрьму сажаешь! И их тоже! – Равская кивнула на притихших Ларису и Галю.

– Нет, Ирусик. Мы вели себя некрасиво, может быть, мы вели себя непорядочно. Но это все. Если судья найдет нужным, он пожурит нас за безнравственность... И наверное, будет прав. А что касается тюрьмы, то похоже на то, что сядешь ты. И я очень этому рада, Ирусик. Сумочка принадлежит тебе, мы все ее очень хорошо знаем.

– И вы?! – угрожающе спросила Равская, исподлобья глянув на Ларису и Галю. – И вы подпишете?!

– И мы, – пролепетала Лариса.

– Если вы позволите, я вставлю два слова в вашу оживленную беседу, – сказал Кувакин. – Дело в том, что за ложные показания, за отказ от показаний человек привлекается к уголовной ответственности. А вас, Ирина Андреевна, я прошу вести себя скромнее в общественном месте. Так, как вы себя ведете дома, – позволил себе улыбнуться Кувакин.

– Да, подпишем! – тонко пискнула Галя. – И не смотрите на нас так, Ирина Андреевна! Вмешиваться в ваши дела, отвечать за ваши дела мы не хотим! Знаете, своя рубашка...

– Какая своя рубашка! – оборвала ее Равская. – С каких это пор у тебя появилась своя рубашка?! С тех пор, как я решила помочь тебе, дуре! Ведь ты же мужнины майки донашивала! И они тебе были очень к лицу!

– Да! Мужнины майки! – согласилась Галя, и из ее глаз тут же свободно потекли слезы. – Правильно... Мужнины майки... Но я бы отдала все ваши вонючие рубашки за одну его майку... Потому что... потому что, когда я донашивала майки, у меня был муж... Лучше донашивать его майки, чем ваши рубашки!

– Ложь, обман и наглое попрание прав гражданина, – четко произнесла Равская.

– Вот здесь, пожалуйста. – Демин придвинул к Зине лист бумаги с актом об изъятии валюты у Равской. Зина подписала и протянула акт Ларисе, которая почти с ужасом смотрела на Равскую.

– Лорка! – Зина требовательно посмотрела на подругу. – Возьми ручку. Ты же не будешь пальцем писать!

Последней, морщась и всхлипывая, акт подписала Галя.

– Если позволите, я тоже подпишу, – сказал метрдотель.

– Вы все видели? – спросил Демин.

– Я на работе и обязан все видеть.

– Завтра утром вы свободны? – спросил у него Демин.

– Да. У меня отгул за сегодняшний вечер.

– Тогда подойдите в управление. Обязательно. Вам придется дать подробные показания. Запомните – моя фамилия Демин. А вас всех, – Демин окинул взглядом женщин, – я попрошу одеться и проследовать к машине. Закончим этот вечер у нас. – Он улыбнулся. – Я постараюсь быть гостеприимным.

– Как? На ночь глядя?! – воскликнула Равская.

– А что касается вас, Ирина Андреевна, то... вам, по всей видимости, придется не только проследовать в управление, но и на некоторое время задержаться там.

– Надолго, позвольте узнать?

– Пока не закончится следствие.

– А потом?

– Вашу дальнейшую судьбу решит суд.

– В чем же, интересно узнать, меня обвиняют?

– Валютные операции. Кроме того, вы виновны, и я постараюсь это доказать, в смерти Селивановой. И, наконец, вы склоняли не очень устойчивых в моральном отношении людей к легкомысленному поведению, скажем так.

– Это преступление?

– Да, если вы делали это с целью получить выгоду. И вы ее получали.

– Это надо доказать.

– Буду стараться, Ирина Андреевна, буду стараться. Евгений Федорович, – повернулся Демин к метрдотелю, – вы не сможете нам такси организовать? А то, боюсь, мы все в одну машину не поместимся.

– Нет ничего проще.

* * *

В здании было уже пусто. Только дежурный сидел за стеклянной перегородкой, склонившись над пультом с лампочками, кнопками, рычажками. Демин, не останавливаясь, кивнул ему и быстро направился к себе в кабинет, увлекая за собой четырех женщин. Допросить их надо было только сегодня, хотя бы наскоро, записать основные показания. Уточнить, снова вернуться к деталям можно завтра, послезавтра, через неделю. Потом будут и подробные допросы, и очные ставки друг с другом, с томящимся где-то Татулиным, кто знает, возможно, появятся новые действующие лица, но это все будет потом.

Демин открыл дверь своего кабинетика, распахнул ее пошире, пропустил всех вперед, сам вошел последним.

– Прошу садиться, гражданки дорогие. У меня не столь просторно, как в ресторане, но что делать! Да, можете пока раздеться, вешалка за тем шкафом... Она, правда, не рассчитана на такое количество гостей, но ничего, для пользы дела потерпит.

– Вешалка, может быть, и потерпит, – передернула плечами Равская. – Будем ли мы терпеть... Я, например, не намерена. Надеюсь, извинения вам придется принести раньше, чем...

В кабинет вошел Кувакин.

– Валя, там парнишка тебя спрашивает... О Селивановой что-то толкует. Нужен мне, говорит, следователь, который занимается Селивановой.

– Он что, из этой же компании?

– Вряд ли... Не похоже.

– Тащи его сюда, чего ему там одному скучать.

Через минуту в дверь осторожно протиснулся длинный тощий парень с загнанными, красными глазами. В руках он держал мокрую кроличью шапку, с пальто капала вода – видимо, не один час он дожидался следователя в такую погоду.

– Проходи, парень, – сказал Демин. – Давай знакомиться. Моя фамилия Демин. Мне сказали, ты искал меня. Выкладывай, в чем дело?

– Понимаете... – Парень оглянулся, посмотрел на женщин, не решаясь заговорить при них. Встретившись глазами с Равской, он нахмурился, будто вспоминая что-то, потом кивнул, негромко поздоровался. – Простите, я вас сразу не узнал, – добавил он.

– А я тебя и сейчас не узнаю, – ответила Равская.

– Ну как же... Помните, нас Наташа познакомила... Мы случайно на улице встретились... Помните?

– Обознались, молодой человек.

– Позвольте, Ирина Андреевна, – вмешался Демин, – разве вы не знали Наташу?

– Не знаю, о какой Наташе он говорит.

– О Селивановой, – ничего не понимая, сказал парень.

– Не помню столь приятного факта в своей биографии, как знакомство с этим молодым человеком. – Равская отвернулась.

– Ну, это уже неважно, – сказал Демин. – Коля, ты заполняй пока бланки, а я с товарищем потолкую в коридоре.

Они вышли, сели на жесткую деревянную скамью недалеко от дежурного. Гулкий пустой коридор, освещенный несколькими маленькими лампочками, казался длинным и угрюмым. Воняло хлоркой, сыростью, мокрыми досками пола – видно, уборщица была совсем недавно.

– Как тебя зовут? – начал Демин.

– Костя. Костя Гладышев. Понимаете... Я был в квартире, где жила Наташа, и мне сказали... В общем, мне все сказали... Там у нее сосед, Анатолием зовут... Он наказал, чтобы я обязательно к вам подошел... Сказал, будто вы расследуете это дело... А раньше я не мог... Не мог, и все.

– Понимаю. Раньше меня здесь и не было. Молодец, что пришел. Как ты думаешь, почему Наташа так поступила?

– Понятия не имею! Никаких причин! Может быть, вы знаете? Скажите, почему именно она?! Мало ли людей, которым просто необходимо покончить с собой, чтобы хоть что-нибудь сделать полезное!

– Ну ты, Костя, даешь! – крякнул Демин. – Спрашиваешь, почему именно она... Видишь ли, дело в том, что не только она... Те дамы, которых ты видел в кабинете, все эти солидные ухоженные дамы каждый день немного кончали с собой, если можно так выразиться. Все они самоубийцы. Правда, я не уверен, что они знают об этом. Им еще предстоит узнать. И твоя знакомая, с которой ты поздоровался, тоже самоубийца. Она пошла на самоубийство, надеясь на этом хорошо заработать. Да еще и других с собой потащила. Организовала этакое коллективное мероприятие. А Наташка твоя все приняла слишком всерьез...

– Она продавала себя? – спросил Костя отрешенно.

– И это было. А теперь продают друг друга. Конечно, не повстречай они эту мадам, все было бы иначе, они жили бы другой жизнью. Вряд ли они были бы счастливы, да их и сейчас счастливыми не назовешь, но жизнь у них была бы иной... И Наташка твоя была бы жива... А с другой стороны... они сами виноваты. Клюнуть на такую дешевку! Соблазниться даровой выпивкой, закуской, манерами потасканных заморских кавалеров...

– И Наташка?!

– Нет, с ней было иначе. И проще, и сложнее. Ее обманули. Небольшая провокация, немного шантажа... А когда спохватилась, было поздно... Скажи, последнее время она ни на что не жаловалась, ничто не угнетало ее?

– Знаете, что-то было... Говорим, смеемся, а она вдруг сникнет вся, будто вспомнит что-то неприятное... Потом рукой махнет, как отмахнется от чего-то, и опять все нормально... Но, наверно, и про меня такое можно сказать... когда со мной что-то случится, когда я... погибну, к примеру.

– Не торопись, Костя, не надо. Как она тебя познакомила с этой дамой? Когда? Где?

– Месяца три назад мы ее случайно на улице встретили... Я забыл, как ее зовут... Наташа ее Щукой назвала.

– Как?

– Щукой. Я понимаю, это несерьезно...

– Боюсь, что это очень серьезно. Где-то я сегодня слышал это слово... Щука... Надо же – забыл. А разговор был... Скажи, а как именно, с каким выражением она ее Щукой назвала?

– Ну, мы шли по улице, Наташа увидела ее метров за тридцать... И говорит... Надо же, говорит, со Щукой встретились... Ей это неприятно было. И положение возникло странное... Она меня никак не представила, ее тоже никак не назвала... Только по имени-отчеству.

– Надо же – Щука, – пробормотал Демин. – Кто же мне сегодня говорил о Щуке... Ну ладно, пошли, я посажу тебя в отдельной комнате, и ты все не торопясь изложишь. Опиши встречу с этой дамой, как к ней отнеслась Наташа, как она ее назвала... В общем – все. И как можно подробнее. Заходи сюда. Садись. Вот тебе бумага, ручка – пиши. В конце не забудь указать свои координаты: кто ты, что ты, где живешь, чем занимаешься, адрес, телефон. Добро? Я зайду через полчаса. Без меня не уходи.

* * *

В кабинете царило гнетущее молчание. Демин прошел на свое место, сел, достал бланки допроса, по очереди осмотрел всех, будто проверяя наличие явившихся.

– Равскую попрошу остаться, остальным придется выйти в коридор. Там есть скамейка, располагайтесь. Итак, Ирина Андреевна, продолжим наши игры.

– Игры, говорите? – Равская недобро усмехнулась. – Я смотрю, вы привыкли играть человеческими судьбами... Для вас это, оказывается, игры... А ведь я в суд подам. И вам придется отвечать.

– Хорошо. Отвечу. А сейчас, пожалуйста, ответьте мне...

– И не подумаю. Только в присутствии адвоката.

– Адвоката? Это вы, наверное, в кино видели, в зарубежных детективах?

– А у нас такое невозможно? Только у них задержанный может требовать адвоката? А здесь, получается, можно хватать людей среди ночи и допрашивать сколько вздумается?

– Мелко гребете, Ирина Андреевна. Этим вы меня не обидите. Вас задержали не среди ночи, а вечером, вовсе не поздним вечером. Просто сейчас рано темнеет. Опять же низкие тучи, снегопад, метель... Кроме того, это позволяется законом, когда допрос, задержание имеют срочный характер, когда требуется предотвратить дальнейшие преступные действия или же когда оставление преступника на свободе даст ему возможность уничтожить следы своей незаконной деятельности. Видите, я даже статью процитировал. И не забывайте, что вас задержали с солидным количеством иностранной валюты. – Демин кивнул на сумочку. – О чем составлен соответствующий акт. А что касается адвоката – это ваше право. Да, Коля, – обратился Демин к Кувакину, – тебе ничего не говорит такое слово – щука?

– Щука? Постой-постой... Насколько мне известно, с некоторых пор появилась на нашем горизонте ловкая валютчица. Якобы ее кличка – Щука. Мы знаем некоторых ее клиентов, знаем кое-какие ее приемы... Но сама она пока остается неуловимой.

– Коля, она перестала быть неуловимой.

– Ты хочешь сказать...

– Коля, она перед тобой.

– Ирина Андреевна! – непосредственно воскликнул Кувакин. – Неужели он говорит правду?

– Да, – протянул Демин соболезнующе, – напрасно вы, Ирина Андреевна, не отпустили Селиванову... Конечно, знание языков в вашем деле было очень полезно, но Селиванова знала не только языки, она знала вашу кличку... Эти вряд ли знают. – Демин кивнул на дверь.

Равская поднялась, сунула руки в карманы распахнутой шубы, прошлась в раздумье по кабинету, глядя в пол, постояла у окна, вернулась к двери и наконец остановилась перед Деминым. Взгляд у нее был несколько оценивающий, будто она стояла перед прилавком магазина и прикидывала, не слишком ли дорога вещь, которая ей приглянулась? Не таясь, окинула взглядом одежду Демина, с застывшей ухмылкой посмотрела на помятый дешевенький пиджачок Кувакина, судя по всему, купленный случайно, по дешевке. И Демин неожиданно для себя втянул ноги под стол, чтобы спрятать свои размокшие, потерявшие форму туфли. Его жест не укрылся от Равской, и она снисходительно улыбнулась.

– По тысяче каждому, – сказала она четко и негромко.

– Не понял?

– Тогда по две. Каждому. Годится?

– Это вы нам предлагаете? – спросил Демин. – А за что?

– Две вещи, – спокойно сказала Равская. – Первое. Вы должны опустить в унитаз содержимое моей сумочки. Или взять себе. Дело ваше. И второе – вы не слышали этого слова... Щука. В остальном честно выполняйте свой гражданский долг. Я готова ответить и за смерть Селивановой. Разумеется, в той степени моральной вины, которая лежит на мне, как на человеке, старшем по возрасту, который должен был уберечь ее от необдуманного шага. И за то, что организовывала приятные вечера для этих застарелых дев. – Она презрительно кивнула в сторону двери, в которую недавно вышли Лариса, Зина, Галя.

– А за снимки? – спросил Демин.

– А за снимки пусть отвечает тот, кто их делал. Татулин.

– По две тысячи на брата, – задумчиво протянул Кувакин. – На двоих – четыре тысячи... Неплохо. Почти годовая зарплата, а, Коля? А если Татулин предложит нам тоже по две тысячи?

– Это уж вам решать, – ответила Равская таким тоном, будто бестактность Кувакина ее оскорбила. – Впрочем, пять тысяч он вам наверняка не предложит... А я... Я готова дать показания... и даже доказательства активной роли Татулина во всем этом деле. И снимки пусть остаются, коль уж они приобщены... Мне кажется, они достаточно полно отвечают на вопрос о причине самоубийства Селивановой.

– И за все это ответит Татулин? – уточнил Демин.

– А почему бы и нет? Он, бедняга, так устал в ежедневной беготне и суете! Пусть отдохнет годик-второй.

– Годиком-вторым ему не отделаться.

– Зачем нам об этом думать? – пожала плечами Равская. – Пусть решает наш народный, самый справедливый суд.

– Но Татулин тоже не будет молчать, не будет сидеть сложа руки, – заметил Демин. – И снимки он сделал все-таки в вашей квартире.

– Откуда мне знать, чем он занимался в моей квартире! Он выклянчил ключ, я по простоте душевной пошла ему навстречу... Я всегда знала его как приличного человека... Кто же мог подумать, что это развратная личность! Но это все неважно. Мы договорились? Пакетик в сумочке сам по себе стоит не меньше десяти тысяч... Я вам его дарю. А за Щуку пять тысяч.

– Соблазнительно, – покрутил головой Демин. – Видишь, Коля, на какой вредной работе мы с тобой сидим, какие невероятные перегрузки испытываем, в какое тяжелое стрессовое состояние может повергнуть предложение... Нам, Коля, надо за вредность молоко выдавать. Хотя бы по пакетику в день... Как ты думаешь?

– Не меньше. Я бы и от двух не отказался.

– Можно и два, – согласился Демин.

– А если еще шестипроцентного по двадцать пять копеек за пакет, – мечтательно протянул Кувакин, – я бы никакой другой работы не хотел.

– Решайте, мальчики, решайте, – поторопила их Равская. – Могу даже помочь вам сбыть эту валюту. Хотя у вас и свои связи должны быть.

– Да, надо решать, – с сожалением сказал Демин. – Ирина Андреевна, вы по-прежнему не хотите давать показания без адвоката?

– Как?! Вы отказываетесь? – удивлению Равской не было предела. – Почему? Неужели вам так хочется посадить меня? За что? Что я вам сделала плохого? Ведь мы только сегодня познакомились! Нет, мы можем продолжить... Назовите свою цену! Давайте продолжим...

– Торговлю? – холодно спросил Демин. – Нет, Ирина Андреевна, пошутили, и будя. А то сейчас предложите по десять тысяч, и меня от волнения кондрашка хватит. А у меня жена, ребенок... Нет. И не уговаривайте. Я не могу так рисковать.

Равская с минуту смотрела на Демина со смешанным чувством недоумения и досады, потом в ней ослабло что-то, плечи опустились, и сразу стали заметны ее возраст, усталость, безнадежность.

– Я, кажется, понимаю, – проговорила она медленно. – Здесь, конечно, дело более чем личное... Дело не во мне и не в тех безобидных вещах, которыми мне пришлось заняться, чтобы прокормить себя...

– Надеюсь, вы жили не впроголодь? – спросил Демин.

– Еще этого не хватало! – вскинула тяжелый подбородок Равская.

* * *

Возвращался Демин последней электричкой. Освещенный желтоватым светом вагон был почти пуст. В одном его конце дремал захмелевший мужичонка в телогрейке, на соседней скамье военный читал газету, с трудом разбирая мелкий текст, а в тамбуре беспрерывно целовались парень с девушкой.

Снег перестал, потеплело, и теперь шел дождь, частый и стремительный. Демин представил себе, как несутся в темноте, в мокрой весенней темноте пустые вагоны электрички с рядами светящихся окон, несутся, как бы раздвигая струи дождя, и грохочут на стыках колеса, и загнанно кричит перед переездами сирена головного вагона. Представил, как затихает металлический грохот и наступает тишина. Такая полная сосредоточенная тишина, что слышен шелест капель в мокрых ветвях елей...

На своей платформе он сошел один и, не торопясь, направился к дому. Автобусы уже не ходили, прохожих он тоже не увидел. Издали Демин с огорчением отметил, что окна его квартиры погашены – значит, не дождались, легли спать.

Он бесшумно открыл дверь, разделся в тесной прихожей, повесил плащ в сторонке, чтобы не намокла одежда на вешалке. А когда, выпив пакет молока, уже шел в спальню, нечаянно наткнулся в темноте на стул и разбудил жену.

– А, это ты, – пробормотала она сонно. – Пельмени в холодильнике. И посади Анку на горшок, а то будет горе и беда...

– Посажу... Не привыкать.

Content

Виктор Пронин
Каждый день самоубийство