Виктор Егоров

Заложник

ГЛАВА I. СХВАТКА НА ГРАНИЦЕ

Человек шел сквозь ночь по-звериному – быстро, чутко, сторожко. Неслышно ступали по каменистой кабаньей тропе сыромятные подошвы крестьянских чарыхов, рука, угадывая в темноте, отводила от лица спутанные плети кустов, усаженных дюймовыми, как на проволоке заграждений, колючками.

Время от времени он останавливался, прислушивался. Ночь была полна звуков. Сзади глухо рокотал пограничный Араке; порывы ветра с шорохом вязли в непролазной чаще прибрежного камыша; и дождь, сыпавший, как из сита, тянул какую-то монотонную шипящую ноту.

Но этот привычный фон не привлекал его внимания. Тренированным слухом ночного хищника он старался уловить и звук бряцавшего о пряжку подпруги стремени, и хруст мертвой ветви под сапогом пограничника, и сдавленное рычание сдерживаемого проводником пса. Однако ничто не говорило о таящейся опасности. И, успокоенный, он двигался дальше.

Нет, он не был трусом. Поджарый, мускулистый, с юности владевший кинжалом, маузером, хитрыми и жестокими приемами восточной борьбы, он был готов к встрече с любым врагом. Он хорошо знал и эти места в межгорье Карабаха и Талыша. Здесь причудливо извивавшаяся граница своими очертаниями напоминала голову разъяренного зверя. Она петляла вдоль берегов Аракса, а потом, круто повернув, уходила на юго-восток к джунглям Ленкорани. Место для перехода было избрано удачно – непроходимые заросли, безлюдье, глушь.

Но сознание того, что на этой земле не только пограничник, милиционер или сельский активист, а каждый, почти каждый – непримиримый «кровник» его прошлого, настоящего и будущего, заставляло быть собранным, настороженным, каждое мгновение готовым к прыжку и удару.

И все-таки он не жалел о своей встрече с Мурсалом-киши. Не жалел потому, что у него не оставалось другого выхода.

Два года назад, преследуемый пограничниками, он бросился в мутные воды Аракса с советского берега. Поначалу на том берегу встретили его гостеприимно. Нашлись знакомые и даже родственники. Верные закону корана, они приютили, помогли сбыть принесенные ценности, начать дело.

Будь он хоть немного другим, умей сдерживать свой необузданный нрав, мог бы до конца своих дней торговать на тавризском базаре ковровыми хурджинами, накопить денег, купить домик с десятком, а то и двумя гранатовых, ореховых, тутовых деревьев, завести бассейн с золотыми рыбками, жен, детей…

Но он не был приспособлен к такой жизни. Он, главарь личной охраны Джебраил-бека, не мог научиться цветисто и униженно зазывать покупателей, почтительно, но цепко хватать их за полы аба, кланяясь, благодарить каждого заглянувшего под навес с товаром, отчаянно торговаться из-за несчастного крана. Торговля с каждым днем шла все хуже и хуже. А тут еще и подношения старшинам базара и жандармам, которые постоянно наведывались в его лавку будто бы по распоряжению тахмината.[1]

В общем, когда незнакомый старик, судя по расшитой шелками безрукавке и почти двухметровому росту мегребец – местность, славящаяся своими пехлеванами,[2] – предложил ему новую службу, он колебался недолго.

Мурсал-киши, так звали мегребца, не скрывал, что поручение будет опасным, даже очень опасным. Но при этом называл такую сумму, о которой и в лучшие времена не мог даже мечтать самый удачливый из его приятелей-контрабандистов. О последствиях он старался не думать – не стоило искушать судьбу.

Дождь постепенно слабел, чернота вокруг стала не такой непроглядной. Сдвинув капюшон грубого брезентового плаща, он поднял голову – по чуть просветлевшему куполу неба нескончаемой чередой плыли, двигались какие-то призрачные, зыбкие силуэты. Там, далеко наверху, крепнущий ветер развалил, погнал к западу тяжелую пелену дождевых туч. И сильный, ровный свет луны теперь, как на экран, отбрасывал на нижний, еще не тронутый слой облаков их чудовищные тени.

Надо спешить, подумал он и, поудобнее умостив на левом плече полупустой хурджин, свободной рукой выпростал из-под плаща хранящую тепло живого тела рукоять кинжала.

Словно ожидая именно этого момента, где-то совсем рядом визгливо и омерзительно захохотал шакал.

Резкий, тревожный вскрик зверя ударил по натянутым нервам, заставил рвануть из ножен длинный, бритвенной остроты клинок. На мгновение он присел, сжался перед броском, но тут же распрямился, облегченно вздохнув. Раз он сам спугнул чуткого зверя, значит поблизости не было другого человека.

Идти оставалось уже совсем недалеко. Впереди и слева обозначилась невысокая гряда холмов, сразу за которой пролегала выемка железной дороги. Конечно, на переезд ему нельзя показываться. Но товарные поезда на крутом уклоне замедляют ход, спускаются в долину осторожно, на тормозах. К рассвету он будет уже на узловой станции и затеряется в шумном людском потоке.

Да, Мурсал-киши все рассчитал. Интересно, кто он такой на самом деле, этот старик с внешностью и манерами почтенного купца и перебитым носом призового пехлевана? Почему он так хорошо и быстро умеет надувать и связывать бычьи пузыри для переправ через горные реки, переодеваться, лежа в кустах и посыпая все вокруг мелко истертым нюхательным табаком?

Откуда знакомы мегребцу тайный язык бакинских бандитов – кочи, которых до революции подкармливали владельцы нефтяных промыслов, и полузабытые сейчас тропы старых контрабандистов? Странный старик, он наизусть читает суры корана и отдает приказы начальнику аскеров пограничной стражи, прекрасно разбираясь в тонкостях устава.

А впрочем, кем бы ни был Мурсал-киши, слово свое он сдержал, как подобает мусульманину. Долги уплачены, того, что осталось, хватит на черный день, а после возвращения…

– Стой! Руки вверх! – грозно и повелительно прозвучало у него за спиной.

Он не растерялся. Стремительно извернувшись, он сбросил хурджин и прыгнул вперед, сильно и точно разя кинжалом. Отшатнувшийся пограничник, вскинув перед собой винтовку, еле успел отвести удар. Твердое дерево ложи попало под кистевой сустав, острая боль в запястье выбила клинок из руки нарушителя, но и пограничник не устоял перед тяжестью обрушившегося на него врата. Свалились оба. Нарушитель оказался сверху. С хриплым рычанием он стал душить бойца.

В следующее мгновение сжавшийся, как боевая пружина, пограничник распрямился. Мощный толчок ногами подкинул нарушителя, рывок за отвороты плаща в сторону и вниз швырнул его лицом в землю. Глухой удар, протяжный мучительный стон. Каменистая почва карабахских предгорий по-своему решила исход схватки.

Когда полчаса спустя старший наряда добрался до места стычки, пограничник, уже обыскавший и обезоруживший нарушителя, безуспешно пытался привести его в чувство. Но ни нашатырный спирт, ни искусственное дыхание не помогли. Не приходя в себя, неизвестный нарушитель скончался, как было записано в медицинском заключении, «от пролома лобных костей черепа, вызванного ударом о твердый и угловатый предмет».

ГЛАВА II. СЛЕД, ВЕДУЩИЙ В НИКУДА

Небольшой городок, разбросавший кубики своих одноэтажных домиков по изрезанному оврагами склону нагорья, к полудню совсем обезлюдел. Высокие, в рост человека, заборы-дувалы, выложенные из плит известняка или необожженного кирпича, отгородили от посторонних взглядов утопающие в зелени внутренние дворики, приглушили доносившиеся оттуда голоса.

И только полупрозрачные струйки дыма, местами повисшие в неподвижном знойном воздухе, да острый запах сгорающего на углях бараньего жира, напоминали о том, что где-то там, за тяжелыми дощатыми калитками, украшенными вырезанными из жести знаками полумесяца, жизнь идет своим неспешным, устоявшимся чередом.

Ровно в полдень сонную тишину городка нарушил грохот старого фаэтона. Заскрипели калитки, женщины, закутавшиеся в головные платки – келагаи, выглядывали из дворов, перебрасывались негромкими короткими фразами. Фаэтон на улицах районного центра в те годы был немалой редкостью, местная власть предпочитала верховую езду.

Запыленный экипаж проследовал через весь городок и остановился на южной окраине у единственного двухэтажного дома, в котором помещался штаб пограничного отряда.

Из фаэтона вылезли двое в военном. Первый, качнувший экипаж тяжестью шестипудового тела, несколько напоминал часто встречавшийся в те годы портрет комбрига Котовского. Очень мощный торс, крутые плечи, аккуратные изящные ступни и кисти. Лобастая, бритая, дочерна загорелая голова казалась непропорционально маленькой на мускулистой шее атлета.

Второй военный, значительно моложе и поменьше ростом, кареглазый, с густыми черными бровями и курчавой шевелюрой, был, несомненно, кавказцем. Новенькие скрипучие ремни ладно охватывали его статную фигуру, но предательски подчеркивали ее хрупкость.

Выпрыгнув из экипажа, он двинулся было к дверям, но остановился, поджидая товарища. А тот не торопился. Вытащив из кармана белоснежный платок, он тщательно вытер лицо, голову, шею, надел и поправил фуражку, глянул вниз – щегольские сапоги были доверху покрыты пушистым налетом серой пыли. Поколебался, вздохнул, Потом решительно склонился, так же аккуратно навел глянец и, поискав глазами, куда бы деть безнадежно испорченный платок, хотел было швырнуть его в ведро с дегтем, привязанное сзади к фаэтону, но, спохватившись, протянул спутнику.

– Приведи себя в порядок.

– А стоит ли, Анатолий Максимович? Обратно ведь верхом собирались еще не так украсимся.

– Брось, брось. Командиру надлежит быть… – Голос старшего был рокочущ и глуховат, как ворчание благодушно настроенного медведя – Ну давай, давай, поторапливайся.

В маленькой приемной навстречу им поднялся молодой адъютант.

– Мы из Баку. Старший оперуполномоченный АзГПУ Волков, оперуполномоченный Мехтиев. – Откозыряв, Анатолий Максимович протянул адъютанту командировочное предписание и удостоверение личности.

Внимательно посмотрев документы, тот исчез за дверью, а вернувшись, отчеканил:

– Товарищ Орлов просит вас войти.

В просторном кабинете было светло и прохладно. Деревянный, выскобленный пол темнел пятнами непросохшей воды – видно, только что его вымыли, – на окнах, как паруса в штиль, чуть колыхались длинные холщовые занавеси. У стола их поджидал плотный, уже грузнеющий седой командир.

Приезжие представились.

– Здравствуйте, товарищи. Проходите, – Орлов кивнул в сторону вешалки, – садитесь. Устали, наверное, с дороги?

Мехтиев взглянул не хозяина кабинета. «Виски седые, лицо морщинистое, обветренное, на лбу – широкий шрам, а если по порядку, рост средний…» Но закончить словесный портрет начальника отряда Мехтиеву не пришлось. Орлов, молча доставший из сейфа, какую-то папку, вернулся на свое место, сел за стол.

– По какому вы делу, догадываюсь. Вас интересует наш нарушитель?

Волков молча кивнул.

– Боюсь, что много мы вам дать не сможем, – сказал Орлов. – Вещи мы просмотрели внимательно, нет ничего – ни адресов, ни имен, никакой бумажной зацепки. Правда, в кисете была половинка нардовской игральной шашки, видимо, пароль, но у кого вторая половинка – неведомо. Довольно много денег, в червонцах, кинжал, пистолет, три запасные обоймы, милльсовская граната. В хурджине были смена одежды, хлеб, сыр. Все документы его здесь, в папке.

Волков принял протянутую папку, раскрыл, вынул в меру потрепанный паспорт.

– Так, гак… Наджафов Ашраф, 1892 года рождения, уроженец Агдама… Работает? Да, конечно, работает, – он раскрыл серенькую книжечку удостоверения, – работает гражданин Наджафов в конторе по снабжению треста «Азнефть». И прописываться собирался, вот она, справочка, для представления в милицию, приготовлена. Хоро-ошие документы, – уважительно протянул Волков, – с ними хоть куда. Погляди, Юсуф.

Мехтиев взял в руки паспорт. С маленького квадратика фотокарточки упрямо и мрачно глядел на него скуластый, густобровый человек.

– Сильный, наверное, был, – задумчиво промолвил Юсуф.

– Если б послабее окапался, может, и взяли живьем. Дорошенко не новичок на границе, только за прошлый год у него четыре задержания на счету, а с этим не справился. То есть справился, конечно, да только… – Орлов махнул рукой.

Волков решительно поднялся.

– Разрешите, товарищ начальник? Вещи я б его еще посмотрел. Народ у вас опытный, знаю, а все-таки свой глаз…

– Понятно, понятно, – Орлов кивнул. – Скажите адъютанту, чтоб проводил. Комната рядом, там все. И что было на нем, и что при нем.

Бакинцы вернулись минут через пятнадцать.

– Есть что-нибудь интересное? – спросил Орлов.

– Да как вам сказать… – Усевшись на прежнее место, Волков выложил на стоп кожаный, прошитый по краям сыромятными ремешками кисет. – Как полагаете, товарищ начальник, куда направлялся нарушитель? С чем шел?

Орлов усмехнулся.

– Кое-что предположить можно. Поначалу мы думали, что к нам. Вы, конечно, знаете, месяц назад взяли мы трех человек, так эти шли с заданием влиться в банду, которая в нашем районе. Оружие несли, денег почти не было. Все здешние, бывшие кулаки. Вербовал и снаряжал их некто Сеидов. Знаком?

Волков кивнул.

– И хозяина его тоже знаете? Так вот, – продолжал, не дожидаясь ответа, Орлов. – Поначалу была мысль, что этот – головной второго эшелона. Потом подумали-подумали – не то получается. Во-первых, деньги. Их в леса нести совсем ни к чему. А самое главное что? – неожиданно повысил голос начальник погранотряда и выжидающе взглянул на молчавшего до сих пор Юсуфа.

– Справка для прописки, – выпалил Мехтиев, заливаясь румянцем, совсем как неожиданно вызванный учителем школьник.

– Точно, – удовлетворенно кивнул Орлов. – С бумажками-то за кордоном хлопотно, каждую достань, да заполни, да не ошибись. Понапрасну этим товаром там раскидываться не будут. И получается, что нарушитель этот не столько нас касается, а больше вас, АзГПУ. Согласны? – На этот раз начальник обращался уже к Волкову.

– Пожалуй, – ответил Волков, извлекая из кисета небольшой плоский кусочек дерева – половину игральной шашки, надсеченной по краю чем-то острым и потом разломанной. – Смотри, Юсуф. Где-то в Баку сидит человек, который любит играть в нарды. Искать по этой примете бессмысленно – играют тысячи. А у кого-то одного в коробке с нардами лежит вторая половинка. И когда к нему принесут эту, они будут знать, о чем им можно разговаривать. Фокус стар, но по нашим местам удобен. А главное – ухватиться не за что.

Орлов взял вещественный пароль, задумчиво повертел в пальцах этот обломок и протянул его обратно Волкову. Потом уселся поудобнее, закурил.

– Помнится, – задумчиво начал он, – лет пять назад служил я недалеко отсюда. Начальник ваш нынешний, Гордеев Николай Семенович, между прочим, был тогда начальником отдела АзГПУ в нашем округе. А с той стороны границы на соседнем участке орудовал белогвардеец из Баку, мой, можно сказать, «крестник». Прошляпил я его, выпустил за кордон. Вот… И стал этот «крестник» на РОВС[3] работать. Удобно с ним было дело иметь – возьмешь нарушителя и сразу видишь – почерк господина есаула. Прямо-таки близнецов к нам запускал: легенда, снаряжение, задание – все на одну колодку скроено. Худо, видно, было у него по части фантазии. Тут же, конечно, другой класс работы. Ну ладно, – Орлов примял папиросу и глубоко затянулся. – Будем считать, что вечер воспоминаний закончен. Что думаете делать?

– Возвращаться в Баку, докладывать. Хозяйство все это, – Волков указал на кисет, папку с документами, – если не возражаете, сразу с собой заберем. Скажите, а этого нарушителя тем троим вы показывали?

– Что вы! Специально запретил. И на допросах о нем не поминали. Мало ли как вы это дело потом повернуть захотите.

– Так, так, – Волков помолчал, думая о чем-то своем. – Значит, на той стороне не могли знать о том, что нарушитель не прошел?

– Исключено, – решительно ответил Орлов. – От границы он уже отдалился, ни стрельбы, ни шума не было. Место глухое, населенных пунктов поблизости нет, труп мы вывезли глубокой ночью.

– Все ясно, – застегнув сумку, Волков поднялся. – Разрешите отправляться?

– Так сразу? – Орлов не скрывал своего разочарования. – А перекусить? И вообще, посидели бы, о Баку рассказали, я там уже месяца три не был.

– К поезду надо успеть. Не я, время торопит. Гость-то серьезный пожаловал.

– И то, – начальник отряда тоже поднялся. – Ладно, езжайте. Николаю Семенычу большой мой привет. Пусть бы проведал, уток тут у нас, что воробьев на сенном рынке, вспомнили б молодость.

Обменявшись с начальником рукопожатиями, Волков и Мехтиев вышли. А минут через десять дробный цокот копыт оповестил Орлова о том, что бакинцы уже уехали.

Сытые командирские кони шли ровной машистой рысью. Волков и Мехтиев скакали рядом.

– Послушай, Юсуф-джан. У персов поговорка есть: «Дурак говорит, мудрец думает». Ты за сегодняшний день столько молчишь, лет на десять, наверно, мудрее стал. Теперь скажи что-нибудь, пора. Или, может, ты все это время думал об одной тихой улице на Баилове? Той самой…

Мехтиев вспыхнул румянцем, нахмурился.

– Не надо так шутить, Анатолий Максимович. Я младший, понимаю, но шутить, пожалуйста, не надо. Честное слово, все время о деле думаю. Только быстро не получается.

– Быстро не всегда здорово, – примирительно молвил Волков, подумав про себя, что делопроизводитель Света Горчакова, девушка нечастой красоты и совсем уж редкой находчивости, успела, кажется, лишить душевного покоя еще одного молодого сотрудника управления. – Я вот тороплюсь в Баку, а докладывать, в общем, пока нечего. Следы есть, а ведут в никуда.

– Почему в никуда? – Юсуф так резко крутнулся в седле, что его гнедой, заплясав, пошел боком, как в манеже. – В Азнефть следы ведут. Справка, даже если совсем фальшивая, образец где-то брали? Брали. Удостоверение тоже оттуда.

– Вот вам, братцы, и сундук с секретом, – Волков с досады хлестнул поводом по крутой шее своего жеребца и тут же взял в шенкеля, осаживая. – И давно ты до этого додумался, молчальник?

– Когда с Орловым документы смотрели. – Юсуф смущенно улыбнулся. – А вы… разве иначе считали?

– Если бы иначе, – недовольно буркнул Анатолий Максимович. – Вообще я об этом не подумал. Справка и есть справка, мало ли липы всякой нам несут. Упустил, можно сказать. А мысль неплохая. Едва ли так уж прямо она нас на след выведет, но кое-что может дать. Постой-ка… Что это там?

Уже несколько километров они ехали по невысокой земляной дамбе, пролегавшей между опушкой и протянувшимся во всю ширину долины рисовым полем. Слева, залитые водой, огороженные аккуратными земляными валиками, чеки рисовых делянок сверкали под солнцем, как гигантская парниковая рама. Справа стояла сплошная стена плотной зелени.

Кое-где попадались группы крестьян, работавших по колено в вязкой коричневой жиже, неуклюжие арбы, запряженные сонными буйволами.

Одна такая арба, съезжавшая с дамбы на раскисшую лесную дорогу, безнадежно застряла, накренясь, в самом центре громадной лужи. Повозка была нагружена хворостом, целой горой, а на самом верху, вцепившись руками в уже расползавшиеся вязанки, с трудом удерживалась девочка лет семи, совсем по-взрослому закутанная в выцветший келагай. У арбы беспомощно суетился старик в заплатанном архалуке и высоко подвернутых шароварах. Буйволы уже явно выбились из сил, старик тоже.

– Подожди, пожалуйста, отец! – по-азербайджански крикнул Мехтиев, осаживая гнедого. – Совсем немного погоди, сейчас помогу. – И он спрыгнул с коня.

– Куда тебя понесло, Юсуф? – сердито окликнул его Волков. – За каким чертом обоим мараться? Держи коня. Это больше по моей части.

Юсуф пытался было возразить, но Анатолий Максимович на этот раз действительно рассердился.

– Держи повод, говорят. И со старшими не спорь. Марш на дорогу. – И, тяжело ступая, Волков полез в самую середину лужи. Старик, что-то объясняя, хватался то за ярмо, то за скользкие от грязи деревянные колеса.

Не обращая на него внимания, Волков чуть присел, пошире расставив ноги, взялся за скособочившийся короб – даже под гимнастеркой было видно, как вздулись, закаменели могучие мышцы. «Ну мертвая!» – прикрикнул он на самого себя, и медленно, по сантиметру, повозка стала подниматься. Еще усилие, еще… с чавканьем, бульканьем провернулись колеса, налегли на ярмо почуявшие подмогу буйволы, арба двинулась вперед.

– Ай, пехлеван, аи яхши, пехлеван! – повторял, разводя руками, старик. А Волков, мрачный и сердитый, уже шагал обратно, недовольно бурча себе под нос:

– Придешь в управление в таком виде, так и на «губу» недолго.

Подгоняя коня, чтобы наверстать потерянное время, Анатолий Максимович надолго замолчал, раздосадованный тем, что перемазался действительно изрядно, и тем, что начало следствия было не слишком обнадеживающим.

Сын семиречевского казака, прирожденного следопыта и страстного поклонника сокольской гимнастики, Волков пошел в отца, как говорится, и статью и привычками, так что на юрфаке прославился как гиревик и борец. Он и в органы-то был приглашен по рекомендации одного из своих товарищей по республиканской сборной, в большей своей части укомплектованной динамовцами.

Но хотя именно спортивные навыки в наибольшей мере способствовали всем успехам Анатолия Максимовича на служебном поприще, в том числе и тем, которые требовали отнюдь не голой силы, а сообразительности, быстроты реакции, внимания, находчивости, недовольный собой, он не мог быть по отношению к самому себе справедливым и скакал молча, нахлестывая уже взмокшего жеребца.

ГЛАВА III. ОЧЕНЬ ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ СЛУЖБА

Прогрохотав колесами по стыкам станционных стрелок, поезд набирал ход. Осталась позади долина Куры. Террасы, выстланные выгоревшим покровом осенних трав, постепенно повышаясь, стали уходить на север к самому горизонту. А где-то далеко, уже за его волнистой линией, проступали в предвечерней дымке сизые угловатые очертания вершин и облачно-белые шапки снегов Кавказского хребта.

Анатолий Максимович, известный в управлении своей деловитой методичностью, на остановке накупил газет и теперь прочно погрузился в чтение телеграмм ТАСС. Юсуф молча сидел, глядя в окно, за которым промелькали знакомые места – родина отца. Юсуф не был здесь с раннего детства. Он вспоминал о судьбе отца – рабочего нефтяных промыслов. Мешади Самед, искалеченный приводом в мастерской и вышвырнутый владельцами без копейки пособия, несмотря на увечье, трудился до конца своих дней. Он никогда не пытался понять, почему так жестоко обошелся с ним единоверец – промысел принадлежал известному нефтяному магнату Тагиеву, – но не роптал на судьбу.

Товарищи собрали немного денег, собирали тайком – в 1911 году это было делом рискованным, того и гляди попадешь в черный список, а то не мудрено угодить и в тюрьму. Мешади Самед перебрался в Баку, оборудовал маленькую слесарную мастерскую и зажил обычной жизнью городского ремесленника.

Юсуф родился за год до всех этих событий и хорошо помнил до уголков прокопченный полуподвал, верстак, заваленный рухлядью, вечное гудение паяльной лампы, большую жестяную вывеску мастерской. Эта вывеска была, пожалуй, одним из самых ярких воспоминаний его детства, потому что рассматривал он ее часто и подолгу. На бледно-голубом фоне из-под кривобоких керосинок, кувшинов с носиками, похожими на лебединые шеи, и пузатых купеческих замков проступали кисти винограда, румяные лепешки, шампуры с аппетитным шашлыком. Вывеска прежде украшала вход в какой-то духан, а потом была переделана художником из спившихся семинаристов.

Доходы от мастерской были более чем скромными, соседи именовали ее владельца «почтенным Мешади Самедом» больше из вежливости. Но как бы то ни было, четверых детей он вырастил и даже, осуществив свою давнюю мечту, послал старшего сына в духовную школу – медресе. Но долго проучиться Юсуфу не пришлось.

Мешади Самед был простым, работящим, честным человеком, далеким от какой бы ни было политики. Но, верный лучшим традициям своего народа, он знал, что за добро надо платить добром, даже если цена ему окажется очень высока.

Это случилось в 1920 году, когда в Баку во второй раз вошли англичане. Однажды вечером глухую тишину Шемахинки, на которой жили Мехтиевы, нарушила злобная скороговорка перестрелки. Она длилась недолго, меньше минуты; а немного спустя в ставню постучали торопливо, тревожно.

Ковыляя на своей деревяшке, Мешади Самед поспешил к окну.

– Кто там?

– Открой, Самед. Это я, Гордеев Николай. Помнишь Сабунчи, промысел?

– Николай? Друг в дом – радость дому. Сейчас, дорогой, сейчас, только вот лампу…

– Света не зажигай. И скорее!

Издалека донесся остервенелый, захлебывающийся лай собак. Мешади Самед распахнул дверь. В проеме показалась темная фигура, послышался торопливый шепот. Сгорающий от любопытства Юсуф с трудом разбирал обрывки фраз.

– Гонятся… Очень важно… Спрячешь… А если меня… отдашь сверток тому, кто придет от Николая.

– Заходи в дом, – твердо сказал отец. – Как можно? Ты же ранен? Спрячешься во дворе.

– Нельзя, Самед. Всю семью вырежут. Рана легкая, уйду, не поддамся. Рисковать нельзя. Спрячь и закрывайся.

Гордеев исчез. Мешади Самед быстро проковылял в угол, где спали ребятишки, тронул за плечо Юсуфа.

– Не спишь?

– Нет, отец.

– Возьми это, – он сунул в руки мальчику небольшой, туго обтянутый липкой от смолы парусиной сверток с какими-то бумагами. – Беги на задний двор и спрячь получше, дальше от дома. Быстрее. Пока в доме будет кто-то чужой, не возвращайся. А если меня… уведут, отдашь пакет тому, кто придет от Николая. Понял?

– Да, отец.

Через несколько минут, когда Юсуф уже карабкался по столбу, поддерживавшему общественную голубятню, на углу другого переулка, под окнами Мехтиевых, залилась лаем ищейка, в дверь застучали рукоятками маузеров.

– Иду, иду, уважаемые! Не стучите так сильно, напугаете соседей! Я уже, уже иду! – нараспев выкрикивал Мешади Самед, неспешно разжигая керосиновую лампу. Но отворить дверь ему не пришлось. Ветхий запор не выдержал, в комнату ворвались трое полицейских. Английский офицер, командовавший облавой, и сипаи – проводники с собаками остались на улице.

То, что в домике не скрывается никто посторонний, было видно сразу. Мешади Самед держался с достоинством, разговаривал почтительно, так, как и подобает правоверному мусульманину говорить с представителями власти. Может быть, все и обошлось бы благополучно, полицейские, во всяком случае, уж, о вышли из дома, но овчарка рвалась с поводка. Сипай что-то сказал офицеру, тот включил фонарик, пошарил лучом по стенам, осветил дверной проем…

– На полу кровь! – бросил офицер.

Старший из полицейских тоже увидел на пороге лужицу свежей крови.

– Колченогая собака! Ты хотел меня обмануть? Твои щенки заплатят мне за это… – И, вытягивая из-за голенища плеть, он шагнул к занавеске, отделявшей мастерскую от «спальни», где из-под лоскутного одеяла таращили глаза два брата и сестренка Юсуфа.

Никто не успел заметить, откуда в руках у Мешади Самеда оказался тяжелый, с острым обушком паяльник. Гулкие удары маузеров загремели уже после того, как старший патруля, схватившись за рассеченный висок, ватной куклой свалился на земляной пол подвала.

В наступившей тишине отчетливо прозвучал разочарованный голос англичанина:

– Идиоты! Теперь его не допросит и сам сатана. А он мог кое-что рассказать.

Через полгода, когда над зданием Бакинского городского Совета вновь было поднято красное знамя, на Шемахинку приехали в автомобиле какие-то люди в военном, расспросив Юсуфа, получили от него спрятанный сверток и увезли с собой вдову Мешади Самеда. Соседи не успели даже как следует посочувствовать несчастной семье – слыханное ли дело, за полгода остаться без отца, без матери, – как та же машина привезла Ширин-баджи обратно, растерянную, ничего не понимающую, не знающую даже, радоваться ей или пугаться неожиданной вести.

В большом и красивом доме на Кооперативной улице ее встретили как близкую родственницу, усадили в мягкое кресло и прочитали длинную бумагу, из которой она узнала, что покойный ее муж был не простым ремесленником, а очень важным человеком. Мешади Самед будто бы оказал новой власти такие услуги, за которые эта власть станет пожизненно платить пенсию и ей, Ширин-баджи, и ее детям, пока они не вырастут, а кроме того, возьмет их всех в новую школу.

А еще через несколько лет бывший рабочий-нефтяник, позже – подпольщик и чекист Николай Семенович Гордеев пригласил Юсуфа, к тому времени уже закончившего школу, на работу в органы ОГПУ.

…За окном сгустились сумерки. Анатолий Максимович отложил последнюю газету, шумно вздохнул, потянулся, похлопал Мехтиева по колену.

– Все, Юсуф-джан. Давай-ка, брат, ужинать. У меня, между прочим, та-акие бычки припасены – пальчики оближешь. – Расстегнув свою объемную полевую сумку, Волков извлек оттуда банку бычков в томате. – Аи, какая рыба! Сам бы ловил, только консервы делать не умею. Да ты чего опять молчишь? О чем задумался?

– Об этом… О неизвестном.

– Еще одну версию прорабатываешь? – Чуть усмехнувшись, предположил Волков.

– Нет, Анатолий Максимович, – очень серьезно ответил Юсуф. – Другое у меня из головы не идет. Понимаете, на бека, на купца нарушитель никак не похож. Совсем простой человек с виду. Так какая сила его сюда погнала?

Волков помолчал. Потом зачем-то понюхал пеструю этикетку и отложил банку в сторону.

– Так, Юсуф, так, дорогой, И очень, брат, хорошо, что ты над этим задумываешься. Значит, взрослеешь, значит, созреваешь для нашей работы. Нам судьбы людские доверены. Разные. Совсем искалеченные среди них попадаются, есть и такие, что можно еще исправить. И за каждую мы в ответе. Очень человеческая у нас служба, брат.

– Анатолий Максимович, но врага ведь не переделаешь, на другую дорогу не направишь.

– Врагами не рождаются, Юсуф, врагами становятся. И от нас с тобой, между прочим, зависит, сколько их будет у нашей страны, каких и где. Человек ведь не сам себя делает. Сложно это, брат, очень сложно. Помню я… – Не договорив, Анатолий Максимович резко поднялся, неслышно шагнул к двери купе, распахнул – в проходе никого не было. – Заболтались мы с тобой, Юсуф-джан, – недовольно проворчал он, возвращаясь на свое место. – Давай-ка будем ужинать.

Но затронутая Юсуфом тема, видимо, всерьез заинтересовала Волкова. Взрезав карманным ножом жестяную крышку, он снова отставил консервы и несколько непоследовательно продолжал:

– Я вот сейчас газету смотрел – тревожно в мире. То здесь, то там на нашу страну огрызаются. А что, наши соседи по собственной инициативе лезут в свару? Думаю, нет, по чужой, заморской указке стали они нашу силу пробовать. Но уж если удается целую страну на авантюру, бессмысленную, кровавую, толкнуть, то отдельного человека, вроде нашего нарушителя, куда как проще. Тревожно, тревожно в мире, Юсуф. Старт мы взяли неплохо, только борьба эта не спортивная. Жестокая борьба, кровавая. И противник упорен. Не вышло в одном, пытаются в другом месте накалить обстановку. Сейчас берутся за наши края. Сам знаешь, как классовая борьба в Азербайджане обострилась, а ведь до тридцатого года в здешних деревнях много спокойней было.

– Анатолий Максимович, а почему раньше кулаки только втихую решались вредить, а теперь открыто, с оружием выступают, банды организуют? Ведь Советская власть их с самого начала ограничивать стала.

– Теперь иностранные разведки у нас разве что на кулака и могут рассчитывать. Изо всех сил стараются они раздуть бандитизм, хоть этим нам навредить. Взять хотя бы случаи с засылкой людей в помощь кулацкой банде, о которой Орлов говорил.

– Значит, выводит, Анатолий Максимович…

– Выходит, Юсуф, – твердо прервал его Волков, – что пожуем мы сейчас да приляжем на часок-другой. С вокзала прямо в управление ехать придется, а когда оттуда выйдем, никому не известно.

ГЛАВА IV. ЧАЕПИТИЕ, ПРЕРВАННОЕ ТЕЛЕГРАММОЙ

Поезд приходил в Баку ночью. Поздние пассажиры быстро схлынули с перрона, растворившись в полумраке плохо освещенных переходов. Волков и Мехтиев выходили из вагона последними. На вокзальной площади, у здания, увенчанного четырехугольной, очень похожей на тюбетейку башенкой, их поджидал управленческий «бенц».

Анатолий Максимович глянул наверх – стрелки на подсвеченном, расписанном знаками зодиака циферблате показывали четверть второго. В обычных, неэкстренных, случаях сотрудников не встречали. «Гордеев ждет», – подумал он и, шумно вздохнув, распахнул дверцу.

Отчаянно чихая, машина двинулась к управлению. Навстречу, позванивая на перекрестках, торопились в депо последние, уже совсем пустые трамваи, изредка попадались полусонные извозчики на фаэтонах с мигающими керосиновыми фонарями, тяжелой, шаркающей походкой двигались по тротуарам уставшие после ночной смены портовые грузчики – амбалы. А в окнах здания АзГПУ на улице Шаумяна на всех этажах из-под плотно задернутых штор пробивались яркие лучики света.

Через несколько минут Волков и Мехтиев были уже в кабинете Гордеева.

В комнате было полутемно. Настольная лампа с зеленым абажуром бросала конус света лишь на бумаги и отражалась, поблескивая, на ручке вмонтированного в стенку сейфа.

Начальник кивком поздоровался, указал на кресла.

– Встретили вас? Ну рассказывайте.

Неторопливо, обстоятельно Волков доложил результаты поездки.

– Небогато, – покачал головой Гордеев. – Какие соображения по этим фактам?

– По фактам я бы воздержался, мало фактов. А обстановка в целом кое-что подсказывает. Разрешите? – Анатолий Максимович вопросительно глянул на начальника.

– Прошу.

– Первое. Судя по снаряжению нарушителя, это не уголовник. Контрабанда, связь с воровскими шайками отпадают сразу, на диверсанта тоже не похож. Иначе нес бы взрывчатку, детонаторы.

– Резонно, примем для начала… – Николай Семенович кивнул. – Дальше?

– Деньги при нем большие, одному – на несколько лет хватит, а ни кодов, ни шифров, ни средств тайнописи. Похоже, что в задачу нарушителя входило работать в контакте с кем-то, кто сам имеет связь с закордоном. Мехтиев вот, по-моему, правильно предположил, что тот человек связан как-то с Азнефтью.

– Не исключено, не исключено…

– Если все это принять за основу, сам собой господин Коллинз из тени выплывает. За последнее время какое дело поглубже ни копнешь – все его работа. Трое, которые у Орлова сидят, оружие у Сеидова получали, а Сеидов – человек Коллинза. В банде, что под Шушей ликвидировали, помните протоколы допроса бандитов? Тоже перед самым их выступлением кто-то из-за границы прибывал. Задержанные говорили, посланец от англичан. И наконец, в Баку засекли работу нелегальной рации.

– Господин майор в последнее время активизировался. Что собираетесь предпринять по данному делу? С какого конца подступаться?

– Мне кажется, Николай Семенович, надо архивы поднять, угрозыск к этому делу подключить, вообще здесь поискать, нет ли следов нарушителя. Любит майор Коллинз с эмигрантами дело иметь, убеждались мы в этом не раз. Их ведь и верно готовить легче, обстановка знакома, да и укрываться проще – связи нет-нет да и сохранились.

– Ну что ж… – Гордеев, сложив пальцы щепотью, взялся за свою аккуратную, клинышком бородку, потеребил, будто проверяя, хорошо ли она держится. – Значит, предлагаете начать с обычного розыска?

– Так точно. Фотоснимки мы доставили. Запустим пока их в работу, тем временем, может, что-нибудь.

– «Может» не годится, – нахмурясь, прервал Волкова Николай Семенович. – То, что предполагал, – логично, обоснованно, скорей всего верно, а что предлагаешь, мало, пассивно и потому плохо. Мехтиев вот об Азнефти что-то хотел сказать. Что там сможем сделать?

– Я скажу, Николай Семенович, ладно? – включился в разговор до сих пор сосредоточенно молчавший Юсуф. – Аз-нефть трогать пока рано. Проверить, кто такой на самом деле Наджафов, как предлагает Анатолий Максимович, а потом уже в трест можно идти. Но я, честно скажу, о другом сейчас думаю.

– Ишь ты, «о другом»… – Гордеев склонил набок большую, чуть лысеющую голову. – Ну давай свое «другое», вноси предложения.

– Предложений у меня нет, – ответил Юсуф. – Просто мысль одна мелькнула. Тот неизвестный, к которому нарушитель шел, должен знать, что к нему гостя направили. Мы считаем, у «нардиста» своя связь с заграницей есть. Теперь что выходит? «Нардист» связника ждет, тот не приходит; «нардист» обязательно беспокоиться начнет. Вот если ему на этом беспокойстве подножку поставить. Только как?… Это я еще не придумал, – огорченно закончил Мехтиев.

– Николай Семенович, в этом что-то есть, – заметил Волков.

– И немалое, – подтвердил Гордеев. Сняв трубку, он позвонил дежурному: – Распорядитесь, пожалуйста, чаю. И покрепче. – Он откинулся на спинку кресла, с минуту сидел молча, прикрыв ладонью утомленные глаза. – Хорошая эта мысль, Юсуф. Надо только ее на местность наложить. А пожалуй, получится.

В дверь постучали. На пороге показалась официантка с овальным медным подносом. Гордеев подождал, пока она расставляла на маленьком боковом столе расписной чайник, вазочку с мелко наколотым сахаром и пузатенькие, очень похожие на медицинские банки стаканчики – армуды. А когда официантка вышла, Гордеев, продолжая вышагивать по кабинету, жестом предложил садиться к столу.

– Юсуф, ты здесь младший, – наливай. И давайте немного побредим.

«Побредим» – было одним из любимых присловий Николая Семеновича. Произносилось оно только тогда, когда в хаотическом нагромождении фактов, имевших отношение к только что начатому делу, вдруг намечалась какая-то схема, тропка, способная вывести к искомой цели.

– Скажу вам прямо: сегодняшний разговор был построен на одних предположениях. И все-таки я этим разговором доволен. Пока вы ничего не упустили и, надо сказать, к толковому выводу подошли… – Гордеев сделал паузу. – А теперь наметим план действий. На месяц-другой посадим своего человека в адресный стол. Лучше девушку, Шубину или Горчакову. Пусть выдает справки. Логика здесь простая. У нарушителя на первое время была только одна возможность легализоваться. По тем документам, что он нес с собой. И майор его в покое не оставит. У Коллинза было уже два прокола, когда деньги у него брали, границу переходили, а потом дела с ним иметь не желали. А в Интеллидженс сервис, между прочим, денежки на ветер бросать не любят, есть у них и отчетность и прочее. В общем, по всем статьям должны они Наджафова начать разыскивать. Раз Азнефть – значит в Баку. И скорее всего самым простым и законным путем – через адресный стол. А выяснение личности нарушителя по всем другим линиям ведите своим чередом. Чует мое сердце, – Гордеев погладил грудной карман своего кителя, будто и вправду сердце было советником его в этом деле, – чует, что ваш неизвестный имеет большое отношение ко всему, что сейчас затевается. Но это так, догадки. А вы действуйте.

– Николай Семенович! А если англичане все-таки не станут выяснять, что случилось с Наджафовым? – спросил Юсуф, взволнованный тем, что именно его мысль легла в основу предложенного начальником плана.

– Мы тогда, – Гордеев прищурился, заразительно улыбнулся, – постараемся их на это подтолкнуть. Как? А способ поищем, какой-нибудь да найдется.

На столе резко и требовательно затрещал телефон.

– Слушаю… Да, несите… Та-ак… – протянул Гордеев и тяжело, всей ладонью, надавил на рычаг.

Почти тотчас же в кабинет без стука вошел дежурный по узлу связи, подал телеграмму.

– Подождите здесь! – приказал Гордеев и, ссутулясь, присел на край стола, разворачивая вчетверо сложенный листок бумаги. Он читал его долго, хотя донесение состояло всего из нескольких строк. Потом вздохнул, вынул из ящика большой служебный блокнот, протянул дежурному.

– Пишите: «Нуха. Мамедову. Организуйте наблюдение, патрулирование дорог, ведущих в равнину, оповестите сельских активистов, отряды самообороны». Еще запишите: «Кировабад. Опришко. Немедленно усильте охрану строительства рудника и других важных объектов города. Вам в помощь направляются сотрудники управления. Особое внимание уделите контролю железной дороги». Отправьте немедленно. Можете идти.

Когда дверь за дежурным закрылась, Гордеев, поднеся руку к самым глазам, щурясь, всмотрелся в циферблат часов, потом тряхнул головой, отгоняя сон. Волков и Мехтиев встали.

– Сидите, сидите, – Николай Семенович опустился в кресло, устроился поудобнее, потянулся к чайнику. – А, остыл уже… Ну ладно. Пожалуй, спущусь-ка я вас теперь отдыхать, а то уж и рассвет скоро. Завтра до двенадцати свободны. А уж потом придется приналечь. – Допив холодный, ставший совсем уже черным напиток, он осторожно поставил пузатый стаканчик и сказал: – Сегодня уже из третьего района сообщают о перемещениях банд. Боюсь, что все может начаться раньше, чем мы ожидали. Придется нам… – Он помолчал, пожевал губами что-то невидимое. И решительно закончил: – Да и вам очень стоит поторопиться. Жду с докладом дня через три.

Однако ни через три, ни через шесть дней докладывать было еще нечего. После первых, казалось бы, удачных шагов выяснение практически зашло в тупик. Обнаружившиеся было нити обрыв злись одна за другой.

Паспорт на имя Наджафова Ашрафа, 1892 года рождения, как и следовало ожидать, оказался поддельным. Однако довольно скоро по картотекам угрозыска удалось установить настоящее имя нарушителя, уточнить детали его прошлого.

Джебраилов Муса – так в действительности звали погибшего. А проживал он, во всяком случае до революции, в поместье многим памятного в re годы Джебраил-бека.

Бек, крупный и просвещенный землевладелец, наведывался в свои угодья не часто. Он принадлежал к тем кругам азербайджанской знати, в чьих поместьях вполне современные методы ведения хозяйства – система севооборотов, химические удобрения, породистый скот, – противоестественно и страшно сочетались с жесточайшим, чисто феодальным угнетением крестьян. Для этого существовали управляющие и телохранители. Муса Джебраилов входил в их число.

Нельзя сказать, чтобы он сколько-нибудь выделялся в худшую сторону из рядов других своих сотоварищей. Он был туповатым, неграмотным головорезом, готовым по первому слову хозяина, выполняя его волю, пойти на любое преступление. И не из преданности, а еще и потому, что безнаказанность в этих случаях была гарантирована.

Джебраил-бек последний раз посетил родные места в 1915 году. Тогда он жил в Лондоне и приехал, чтобы оформить продажу нефтяных участков, которые сбыл незадолго до этого концерну Детердинга. Бек так и остался за границей и теперь вел рассеянную жизнь рантье-космополита, переезжая из одной европейской столицы в другую. Его приближенных крестьяне ненавидели лютой ненавистью, и после революции им пришлось несладко.

Ни при англичанах, ни при турках, ни при мусаватистах Муса Джебраилов так и не мог найти своего места в жизни.

Сначала он перебрался в Шушу и, похоже, был связан с контрабандистами, какое-то время пытался заняться торговлей, потом вообще исчез на несколько лет из поля зрения и вновь обнаружился уже не на юге, а на западе республики, почти на границе с Грузией, в знаменитой своими виноградниками Акстафе.

В начале 1926 года кто-то из родственников устроил его заведовать магазином, но проработал он недолго. Совершил растрату, пытался бежать, был пойман, осужден, оказался в тюрьме в Закаталах. Однако сумел уйти из-под стражи и скрыться надолго, по всей видимости – за пределы республики. Кто помогал ему в побеге, было неизвестно, и это наводило на размышления.

Было и еще одно обстоятельство, очень насторожившее Волкова. В день побега Джебраилова в поселке, неподалеку от границы, было совершено дерзкое, оставшееся нераскрытым убийство. Неизвестный преступник вырезал семью мелкого торговца, когда хозяин отлучился из дому всего на два часа, и, забрав ценности, сумел скрыться.

Торговец был родом из Закатал, где отбывал наказание Джебраилов, так что какую-то информацию о нем преступник легко мог получить в тюрьме.

Но все это, впрочем, оставалось пока в области чистых предположений, а главное – никак не приближало к разгадке того, зачем, с какой целью Джебраилов вернулся в Азербайджан.

Света Горчакова уже вторую неделю исполняла обязанности сотрудницы бакинского городского адресного стола, оперативные работники, выделенные в помощь Волкову, за это время уже не раз по ее сигналу отправлялись вслед за людьми, разыскивавшими Наджафовых Ашрафов соответствующего возраста. И каждый раз возвращались ни с чем. Те, кто приходил за справками, искали (и находили) реально существовавших Наджафовых.

К началу четвертой недели Гордеев снова вызвал к себе Волкова и Мехтиева. Был он явно измотан, сух, пожалуй, даже резковат.

– Плохо работаете, Анатолий Максимович. На месте топчетесь, Уперлись в одну схему и за ее пределами не ищете. Не может, понимаете, не может быть, чтобы еще каких-то следов Джебраилов нам не оставил. Все его старые связи проверены?

– Так точно. – На крутолобой, чисто выбритой голове Волкова проступили капельки мелкого пота. – Из Закатал, Агдама подробные материалы получены. И в бывшем поместье – там теперь совхоз – тоже товарищи побывали. Единственный, кто пока молчит, уполномоченный в Акстафе. Запрашивал дважды, он в командировке сейчас.

– Сами почему туда не выехали?

– Так ведь здесь, в адресном, один за другим появляются люди, интересующиеся Наджафовым. Вот-вот наш должен обнаружиться, я так полагаю.

– Раз они до сих пор Джебраилова искать не стали, значит сами и не начнут. Думайте, как подбросить им эту идею. Могу вам сказать, что нелегальная рация связывается с закордоном чаще, чем раньше. Не исключено, что это переговоры о связнике. Большим утешить не могу. Выезжайте в Акстафу немедленно. А вам, Мехтиев, придется на денек съездить к Орлову. Явился к нему с повинной старый контрабандист из местных и, похоже, дает кое-что интересное. Привезете подробности. Прошу выполнять. – И Гордеев, видно, чем-то озабоченный, склонился над лежавшими на столе бумагами.

Волков молча повернулся, направился к выходу. Но Юсуф, который относился к Гордееву не просто как к начальнику, а как к другу и учителю, не выдержал. Он шагнул вперед и робко, совсем по-домашнему, мягко спросил:

– Николай Семенович. Может, что сделать надо?

Гордеев поднял голову, недоуменно посмотрел на него, видимо не поняв, потом невесело, через силу улыбнулся.

– Ничего ты не сделаешь, сынок. Плохо у нас. Банда Гейдар-аги вышла из леса. Был налет. Есть жертвы.

ГЛАВА V. ЗАКАТАЛЬСКИЙ «БАРС» ПОКАЗЫВАЕТ КОГТИ

Агри – так называлось это селение, расположенное в одном из боковых ущелий у верховий бурного, стремительного Агричая. Но жителей деревни в здешней округе именовали обычно не агричайцами, что вполне соответствовало бы местным традициям, а фундукчи. Главным источником их доходов был сбор дикого ореха – фундука.

Густые заросли орешника начинались сразу же за огородами и, словно ковром гигантских мхов выстилая крутые склоны ущелья, уходили далеко вперед. Под этим непроницаемым для глаза малахитового цвета покровом скрывались осыпи, расщелины и валуны, он сглаживал рельеф, придавая ему мирную плавность очертаний, и лишь кое-где одинокими рифами выдавались над ним источенные ветрами вершины скал.

Обычно в эту пору года лес не бывал безлюдным. На бесчисленных изломах зигзагами исчертивших его тропок можно было встретить стайку мальчишек, спешивших добрать последний урожай фундука; мужчину, погонявшего ишака, по самые уши завьюченного тугими связками с сеном альпийских лугов; старика, волочившего свежесрубленный куст, на который, как на санки, были уложены вязанки колючего хвороста.

Но в этот день все взрослое мужское население деревни собралось на маленькой площади у наполнявшегося из родника бассейна, под раскидистыми ветвями могучих, старых, как сами горы, чинар. Собралось не по своей воле. Весь день в селении хозяйничала банда Гейдар-аги.

Банда захватила Агри под утро, когда даже самые работящие из хозяев еще не выходили к скотине, а петух дедушки Рза, заменявший в селении муэдзина, еще не возвещал о приближении первой молитвы. Банда захватила село умело, по чьей-то хитрой подсказке, без лишнего шума и почти без потерь.

Спешившиеся всадники, оставив на дороге конную заставу, крадучись пробрались по опушке, потом разом, как загонщики, вышли из леса и окружили дворы сельских активистов. Протяжный посвист главаря подал сигнал к атаке. Четверо из пятерых бойцов самообороны, даже не успев взяться за оружие, были схвачены.

Удалось вырваться лишь Фархаду, комсомольцу, молодому силачу и отчаянному наезднику. Воротившись домой поздно вечером и не желая тревожить родителей, он заночевал в сарайчике, служившем и конюшней и сеновалом. Наган был при нем, и, когда приклады бандитских винтовок забухали в двери его дома, Фархад не растерялся.

Мгновенно взнуздав своего Карабаха, он вскочил на него тут же в сарайчике, одним толчком распахнул настежь хлипкие воротца и с места бросил скакуна в галоп. Бандита, кинувшегося ему наперерез, Фархад сбил конем, второго, уже вскидывавшего винтовку, опрокинул выстрелом в упор и, пригнувшись, перемахнул через низенький глинобитный дувал. Бросив неоседланного Карабаха, беглец скрылся в густой чаще на той стороне ущелья. Преследовать его было почти бесполезно, да и небезопасно.

Разъяренные неудачей бандиты хотели было сорвать злость на домочадцах Фархада, но Гейдар-ага запретил. Жены у Фархада по молодости лет еще не было, а обижать стариков значило восстановить против себя всю деревню, на что пойти главарь банды пока не хотел.

Схваченных активистов заперли в надежном каменном амбаре местного кулака Сеид-Аббаса, сам Гейдар-ага вместе с несколькими приближенными тоже расположился у него в доме, очень долго мылся, потом ел плов, пил чай, отдыхал. Фархаду нужно было немало времени, чтобы по чащобам закатальских лесов добраться до ближайшего селения, и бандиты не торопились.

Лишь к вечеру, когда тусклое серебро вечных льдов на вершинах Базар Дюзи, будто подсвеченное изнутри, начало наливаться тревожным багрянцем заката, Гейдар-ага велел собрать на площади всех сельчан.

Ждали его долго, в полном молчании. Наконец тяжелые, окованные железом ворота распахнулись, и со двора Сеид-Аббаса вырвалась группа всадников. Горяча коней, вздымая клубы пыли, они проскакали по площади и рассыпались по сторонам, на ходу сдергивая с плеч карабины. Следом показался и сам Гейдар-ага.

Горбоносый, пышнобородый, с изрытым оспой лицом, он обратил бы на себя внимание в любой толпе. Низко надвинутая на лоб серая каракулевая папаха сливалась завитками с полуседыми бровями, взгляд был тяжелым, настороженным, движения степенны, но полны сдерживаемой силы.

К бассейну он подъехал не торопясь, приложив руку к сердцу, поклонился старикам, но не сошел с коня, оставался в седле, старинном, с резными деревянными луками, потом поднял руку.

– Братья мусульмане! – Гейдар-ага был явно простужен, и оттого голос его звучал хрипло и глухо. – Все вы знаете, что я и мои люди подняли знамя священной войны газавата в защиту веры и наших старых, добрых обычаев. Скоро, очень скоро под этим зеленым знаменем встанут тысячи богатырей. Уже поднимаются мусульмане в других уездах, уже пылают дома отступников, которые на земле наших дедов и отцов хотят завести новые порядки, порядки нечестивцев, затоптать законы шариата. Но пока мне нужна помощь. Людьми и продовольствием. Я знаю, вы простые, честные крестьяне, привычные к топору и мотыге. Стрелять вы умеете в воздух, да и то только на свадьбах, а пара крепких буйволов вам дороже боевого коня. Но, может быть, среди вас найдется настоящий мужчина, который захочет стать в ряды братьев по вере? Кто не боится выступить в защиту ислама с оружием в руках, пусть выйдет вперед. Мы дадим ему коня, шашку и винтовку, мы выведем его на священную дорогу газавата.

Гейдар-ага смолк и, подбоченясь, чуть тронул коня каблуками. Сдерживаемый сильной рукой, жеребец заплясал на месте, далеко отбрасывая сухие точеные ноги, брызгая из-под копыт мелкой щебенкой. Толпа настороженно молчала. Потом из ее рядов решительно выдвинулся парень лет двадцати в добротном суконном архалуке. Это был племянник Сеид-Аббаса.

Низко поклонившись Гейдар-аге, он стал рядом с ним и вызывающе обвел толпу взглядом. Словно отвечая на этот вызов, вперед вышел еще один человек. Одет он был бедно, почти нищенски, но был рослый и крепкий.

– А, Керим-бездельник, – негромко, но явственно донеслось из толпы. – Вором он был, вором и остался, такому прямая дорога в лес.

Гейдар-ага качнулся в седле, рука его легла на кобуру маузера, но благоразумие, видимо, победило. С недоброй усмешкой он обвел крестьян пристальным, сверлящим взглядом, прищурился.

– Вы сказали, я слышал, – негромко, угрожающе произнес он. – Керим мой старый друг и честный мусульманин. Кто-то из вас обидел его. Я не буду спрашивать кто – не годится правоверному выдавать своего соседа. Но, – Гейдар-ага повысил голос, – по закону гор обида должна быть оплачена выкупом или кровью. Мне не хочется проливать мусульманскую кровь. Каждый очаг заплатит за обиду хлебом, мясом, рисом. Вы будете привозить это сами. Раз в неделю. В урочище Трех Дубов. Вы слышали, я сказал.

В толпе раздался приглушенный ропот.

– Кто будет уклоняться, тот враг ислама! – выкрикнул Гейдар-ага. – А что случается с врагами, вы увидите сейчас здесь.

Хлопнув в ладоши, он отдал какое-то приказание одному из охранявших его всадников и медленно отъехал в сторону. Бандит карьером пронесся по улице, круто осадил коня у ворот Сеид-Аббаса, спешился…

Через несколько минут на улицу вывели тех, кто сидел в амбаре. Следом появилась арба, обычная, на высоких деревянных колесах, запряженная парой сытых, круторогих буйволов, чем-то нагруженная. Крестьяне, собравшиеся на площади, с тревогой и недоумением следили за приближавшейся процессией.

Связанных активистов тащили почти волоком, продев под стянутые на груди ременные путы арканы, концы которых были привязаны к седлам коней, погоняя нагайками, ударами прикладов. Никто из участников этого шествия не произносил ни слова.

Их подвели к чинарам, втащили на арбу.

– Керим! – еще более хрипло, чем прежде, сказал-выдохнул Гейдар-ага.

Зверски осклабясь, Керим понимающе кивнул и перебросил через низко нависшую ветвь чинары веревку с петлей на конце. Толпа глухо ахнула. Один из аксакалов выступил вперед и, пытаясь придать своему голосу твердость, произнес:

– Недоброе дело убивать людей, которые ничем тебя не обидели. Побойся аллаха, Гейдар-ага, у каждого из них есть дети.

Свистнула плеть. Аксакал отступил, пошатываясь, прикрыв рукой обожженное ударом лицо.

– Отец! – В гуще толпы водоворотом вскипела короткая схватка и, отшвыривая пытавшихся удержать его крестьян, оттуда вырвался какой-то юноша, почти мальчик. В несколько скачков он оказался у стремени Гейдар-аги, рванул из-за пазухи тускло блеснувшую сталь…

Бледные в предзакатном свете вспышки выстрелов отшвырнули его на каменистую землю. Он упал навзничь, перевернулся, еще не понимая, что произошло, приподнялся на локтях, пытаясь дотянуться до выпавшего ножа, и снова рухнул. На выцветшем холсте залатанной рубахи проступили два бурых пятна.

Гейдар-ага сунул маузер в кобуру, круто повернул коня, жестом показал Кериму, что пора кончать, и медленно поехал с площади. Главарь был явно недоволен собой. Рассчитывать на поддержку в этой деревне уже не приходилось.

Час спустя длинная вереница всадников, человек тридцать, не торопясь, словно возвращаясь с ученья, проследовала через деревенскую площадь. К седлам были приторочены бараньи туши, мешки с рисом, мукой, овощами, зеленью. Отдохнувшие за день кони даже с грузом шли в гору легко, без понуканий. Лишь приближаясь к старой чинаре, они начинали тревожиться, шарахались, испуганно храпели.

Почти каждый из бандитов вел в поводу запасную, сменную лошадь. Все они тоже были навьючены припасами, награбленными в деревне. А к седлу пегой, доверенной Кериму, был приторочен обернутый в бурку длинный сверток. Это были винтовки повешенных активистов. Гейдар-ага уходил в горы.

Уходил зверь, свирепый, хитрый и осторожный, каким бывает барс, некогда упущенный неопытным охотником и уже никогда не забывающий о своей встрече с человеком, умеющий обойти даже самые надежные ловушки.

А в это время на окраине маленького пограничного городка, лежащего далеко к югу от Агричайского ущелья, городка, уже знакомого читателям по описанию поездки Волкова и Мехтиева, происходили события, имевшие самое непосредственное отношение к судьбе закатальского «барса» и многих других действующих лиц повести.

…Сухопарый, высокий, чуть сутуловатый, этот старик выглядел много моложе своих шестидесяти с лишним лет. В аккуратно подстриженных усах, в густой шевелюре ни сединки; обветренная, загорелая кожа туго обтянула острые плиты скул, и только у глаз собирались в неприметные веера мелкие морщинки. Походка была легкой, свободной, уверенной.

Войдя в город, он огляделся, наискось пересек улицу и присел на корточки у арыка, в редкой тени чахлой акации. С минуту посидел неподвижно, будто что-то разглядывая на подернутой мелкой рябью поверхности мутного желтого потока, потом бережно опустил на землю тяжелый хурджин и стал приводить себя в порядок.

Распустив ремешки, старик снял сыромятные чарыхи, вытряхнул песок, затем так же неспешно стянул толстые, ковровой вязки шерстяные носки и выбил из них дорожную пыль, очень аккуратно обулся. Потом умылся, зачерпывая воду корявой ладонью, и опять продолжал сидеть, ожидая, пока обсохнет лицо, поймал несколько вялых лепестков, принесенных говорливым ручейком. «Али-Аббас опять не успел вовремя снять свои розы, – печально произнес он. – Что ж, у самого красивого цветка тоже бывает своя осень». Просидев у воды еще несколько минут, он решительно поднялся и, взвалив на плечо хурджин, зашагал к центру.

Остановился он у глухого глинобитного забора, прорезанного узкой калиткой, и, едва взялся за висевший на ней молоток, как за оградой раздался злобный лай пастушьей овчарки.

– Молчи, Шайтан! – прикрикнул гость, и лай тотчас же сменился радостным повизгиванием. Дом явно не принадлежал старику: «хороший пес узнает хозяина по звуку шагов». И все-таки его здесь знали. Заскрипел засов, навстречу вышла женщина, молодая, с лицом, прикрытым платком, конец которого она придерживала зубами.

– Это вы, отец? Заходите, пожалуйста.

Она хотела было снять с плеча свекра хурджин, но тот отмахнулся.

– Дома Касум?

– Недавно пришел, в больнице был. Да вы проходите, проходите…

А с веранды уже спешил мужчина лет тридцати, такой же высокий, сухопарый, подвижный. Правая его рука, схваченная свежими бинтами, покоилась на перевязи, неумело завязанной под воротником полувоенной гимнастерки.

– Салам, ата! Хороший день сегодня у меня: ты пришел.

Не отвечая на приветствие, старик указал на перевязанную руку сына.

– Это откуда? Случилось что?

– Совсем ничего, ата-джан, – Касум смущенно улыбнулся. – Так, пустяк, немножко царапнуло.

– Стреляли в тебя? – старик не пытался скрыть своего волнения. – У тебя кровник есть?

– Что ты говоришь, отец, – Касум нахмурился. – Я комсомолец, какие кровники могут быть! Бандиты стреляли.

– Почему бандиты? Ты что, милиция, огепеу? Ты ветеринар, твое дело барашков лечить. – Отец никак не мог успокоиться.

– Правильно, ата. Только я еще и боевик районного отдела АзГПУ. Вот погляди…

Почтительно поддерживая старика под локоть, Касум привел его в комнату. На почетном месте, между нишами, заменявшими в доме шкафы, висели на гвозде короткая кавалерийская винтовка и кожаный патронташ.

– Видишь, оружие доверили.

Отец покачал головой.

– Да поможет тебе аллах в этом опасном деле, сынок.

– Э-э, отец, кто из Расуловых боялся опасных дел? Ты ведь тоже… Ох, ата, ата. Сколько раз мы с тобой говорили. Моя опасность государству на пользу, твоя – ему во вред.

– Ну ладно, ладно, – старый Расулов только сейчас вспомнил о своем грузе. – Позови Гюльнару, пусть возьмет хурджин. Мать там прислала варенье-маренье, еще кое-что. А мне с тобой поговорить надо.

Молчаливая Гюльнара приняла хурджин, бесшумно ступая, накрыла в задней, самой прохладной комнате стол. Но ни кюкю – яичница со свежей зеленью, ни долма – голубцы из виноградных листьев, ни даже густой, цвета старого червонного золота мед горных пчел не привлекли внимания старого Расулова.

Поджав под себя обтянутые носками ноги, он сидел за низким круглым столиком, крошил на скатерть свежий, домашней выпечки чурек и, равномерно покачиваясь, рассказывал сыну о том, что произошло с ним на днях по ту сторону границы.

– Ты уже знаешь, товары свои я сбывал муаджиру[4] Кули-заде. Много лет знаю этого человека, всегда думал – хороший, честный купец. Оказался – змея двухголовая. Когда я бывал у него в доме, он всегда хорошо принимал, о семье расспрашивал, совсем как родственник. Я ему о тебе говорил, о Гюльнаре тоже, как живете, где работаете, про ее паспортный стол. Почему не рассказать? Прошлую пятницу пошел опять на ту сторону. Оставались у меня кольца золотые, хотел продать, корова старая совсем. Думаю – схожу последний раз, потом брошу это дело, раз ты так просишь. Все хорошо было, только в лавке Кули-заде еще один человек меня ждал. Почтенный с виду, посмотришь – тоже купец, только с носом у него нехорошо, лошадь, видно, ударила, сломала. Сеидов его зовут, я это потом узнал. Поговорили мы с ним, как полагается, а потом стал он меня спрашивать, как думаешь, про кого?

– Откуда мне знать, ата, – в голосе Касума звучала плохо скрытая тревога.

– Не удивляйся, о Гюльнаре. Достань, говорит, через сноху три чистых бланка советских паспортов и принеси нам.

– Ну, а ты что сказал?

– Я сказал: как я могу это сделать? Сноху за пропажу паспортов арестуют. Я этим не занимаюсь, говорю, мое дело – товар принес, унес, заработал немножко.

– Вот видишь! – Касум, не выдержав, вскочил на ноги, заходил по комнате, бережно поддерживая растревоженную, видно, руку. – Вот тебе и «товар». Сеидов этот наверняка с бандитами связан, а может, с кем-нибудь и похуже. Аи, в какое ты дело попал, отец! Ну, а что потом?

– Потом они мне грозить, понимаешь, стали. Сеидов сказал: Кули-заде сейчас меня полиции отдаст, скажет – я контрабандист, и сгнию я в тюрьме на чужой земле. «Мурсал-киши верно говорит, соглашайся, Гасан, – поддакивал этот внук шакала Кули-заде. – Мы научим тебя, как сделать с паспортами, чтобы Гюльнара в стороне осталась». Я подумал-подумал, решил, все равно так они меня не выпустят. «Ладно, – говорю, – пиши бумагу».

– Какую еще бумагу? – встревожился Касум.

– А, понимаешь, они так сказали, в бумаге написано, за что я деньги у них получил, если обману, они ее сюда в гепеу перешлют.

– И ты подписал?

– Зачем подписал, сказал: «Неграмотный я, палец приложу, ладно».

– Ну, подпись или палец отпечатать – это разница небольшая, – пробормотал Касум.

– И я так думаю, сынок, – согласился Расулов-старший. – Потому и пришел к тебе прощаться.

– Прощаться?

– Я, конечно, плохой человек, через границу ходить никакая власть не разрешала, только бандитам помогать, которые в моего сына стреляют, амбары крестьянские жгут, я не буду. Иранцы говорят: «Нож не режет свою рукоятку». Решил так: пойду к начальнику Орлову, пусть меня сам в тюрьму сажает. Посижу, выйду, контрабанду брошу, хозяйством заниматься стану. Я на этой земле родился.

ГЛАВА VI. «НОЛЬ ПЯТНАДЦАТЫЙ» ВЫХОДИТ НА СЦЕНУ

Часов около пяти невысокий грузноватый блондин лет пятидесяти, в светлом полотняном костюме, соломенной шляпе и больших круглых очках, делавших его похожим на старую сову, приехал на фаэтоне на улицу Камо, отпустил извозчика и, внимательно осмотревшись, свернул в боковой переулок с неудобопроизносимым названием – Третий Нижнеприютский. Так же называлась раньше и улица, на которую он выходил, но ее переименовали, а про переулок забыли.

Дойдя до своей калитки, человек-сова достал ключ, потоптался, старательно «не попадая» в прорезь замка, и, зорко оглядев пустынный переулок, исчез за высоким, выложенным из камня забором.

Маленький дворик утопал в зелени. Могучий великан-карагач, словно папахой, накрывал его своей раскидистой кроной, вдоль забора топорщились листвой благородные лавры, на веранду, где хлопотала с керосинкой сгорбленная морщинистая старуха протягивал свои узловатые ветви старый орех.

Увидев жильца, старушка укоризненно покачала головой.

– Опять вы дома не ночевали, Аркадий Иванович. Все по друзьям, а годы-то немолодые.

– Задержался, тетя Даша! Выходной сегодня! – громко, отчетливо произнес жилец – старушка была глуховата. И, помолчав, добавил: – Заигрался в нарды, а поздно идти не хотелось.

Это, последнее, было чистой правдой. Он был за городом в Мардакянах и хотя был занят отнюдь не нардами, но действительно опоздал на последний поезд.

Войдя в комнату, жилец тети Даши с отвращением содрал с себя влажную тенниску и плюхнулся на диван, блаженно щурясь от прикосновения к его прохладной кожаной обивке. Ощущение было почти такое же, как будто он опустился в ванную, без которой он по-настоящему страдал.

Впрочем, если уж быть совершенно точным, больше всего в последнее время человеку в очках не хватало душевного спокойствия, уверенности в том, что и этот год для него окончится вполне благополучно. То ли начали сдавать нервы, то ли работать действительно стало намного трудней, но только уже довольно давно человек, числившийся в сверхсекретных картотеках Интеллидженс сервис под номером 015, пребывал в постоянном мрачном напряжении.

Его раздражало все. И эта комната, размалеванная по потолку дурацкими толстобокими гуриями, которые с грацией бегемотов кутались в прозрачные накидки, и весь этот город, возмутительно напоминавший Неаполь, где прошла его юность. А главное – люди! Несговорчивые, бесконечно упрямые, с какой-то патологической, фанатичной верой, что все происходящее вокруг – свидетельства больших и важных для них перемен, они были очень трудным материалом.

Собственно говоря, эти перемены замечал и он сам. Опытный разведчик и по долгу службы неплохой экономист, 015 в своих сводках отдавал должное быстрому строительству новых промыслов, первым успехам крестьянских кооперативов, возникновению институтов, заводов, рудников.

Но почему судьба какого-нибудь Дашкесанского рудника волнует и выпускника мединститута, и просоленного морскими ветрами боцмана с танкера-водовоза на линии Баку-Красноводск, этого жилец тети Даши понять не мог, несмотря на свой опыт и умение разбираться в людской психологии.

«Русский этап» его карьеры начинался в Петрограде, в 1917 году. И тогда он впервые столкнулся с проявлением этих не понятных ему черт человеческого характера. Столкновение получилось довольно жестким, он едва сумел уйти от агентов ЧК и выбраться за границу. С тех пор человек в очках прошел суровую школу и не оступился ни разу. Вторично послали его в Советский Союз в 1928 году. Но хотя теперь он был уже профессионалом высокого класса, работалось ему много труднее, чем прежде.

Чувство не личной обреченности, нет, а скорее всего полной исторической бессмысленности того, что приходилось делать, все чаще и чаще овладевало Аркадием Ивановичем. Он понемногу опускался, забросил гимнастику, начал попивать, обрюзг.

Доведенные до автоматизма навыки пока еще надежно оберегали его от каких-нибудь роковых оплошностей. Но все равно то, что делал, совершалось лишь в силу своего рода инерции.

Проспал Аркадий Иванович довольно долго. Солнце давно уже зашло, когда он, будто поднятый звонком будильника, вскочил, схватился за часы. Было ровно восемь. До сегодняшнего сеанса связи оставалось еще достаточно времени, вполне можно было успеть приготовить очередную сводку.

Аркадий Иванович запер входную дверь, достал из ящика стола отвертку и, подойдя к изразцовой печи, начал методично, поддевая лезвием, вынимать из облицовки голубоватые прохладные плитки. Одна, другая, четвертая… Через несколько минут открылся глубокий тайник, в котором стоял аккуратно упакованный радиопередатчик. Аркадий Иванович поставил его на стол, подключил к сети, соединил с куском провода, поддерживающего над окном плотную штору, – это была антенна, надел наушники. Еще раз посмотрев на часы, он тронул верньеры. Чуть потрескивая, засветились лампы, блестящая игла стрелки поползла по прорези шкалы, рука привычно легла на ключ.

«Я БРС… Я БРС… Прием… Прием…» – понеслось в эфир.

Через две минуты в наушниках послышался частый писк ответной морзянки. Длинная колонка аккуратно, по-бухгалтерски выписанных цифр быстро вырастала на гладкой бумаге блокнота агента 015. Последние несколько знаков он не стал записывать. Они бывали в каждой радиограмме и означали:

«Да хранит вас бог.

Уильям».

Брезгливая усмешка скользнула по обрюзгшему, с двойным подбородком лицу, когда он услышал давно знакомое сочетание точек и тире. Упоминание о боге со стороны шефа, который не моргнув глазом посылал на смерть десятки людей, звучало по меньшей мере неуместно. Но таковы были традиции старой школы, давно уже вызывавшие у Аркадия Ивановича только недобрую иронию.

Закончив сеанс и убрав рацию, 015 снял с полки томик Диккенса, служивший ключом к коду, и стал расшифровывать радиограмму.

«Необходимо изыскать возможность самостоятельно связаться с Гейдар-агой, оперирующим в Закатальских лесах, передать ему известный склад № 4, совместно наметить меры по расширению движения. Ликвидация отдельных советских представителей в деревне – акция, не дающая должного эффекта. Очень важно организовать объединение повстанцев в Закаталах с отрядами Саттар-хана, Али Нияза, направить их на более серьезные действия. При получении вами таких возможностей дадим подробные указания. Связаться с Гейдар-агой надо не позднее первой половины октября. Ждем ваших предложений. В настоящее время повторная присылка средств представляется затрудненной. По достоверным сведениям, Наджафов-Джебраилов находится в Баку. По возможности примите меры».

Аркадий Иванович дважды прочитал радиограмму и задумался.

Положение осложнялось. Подключаться к руководству действиями повстанцев без достаточно надежного контакта с начальством по ту сторону границы было делом почти бессмысленным. Работа же на рации, питаемой от обычной электросети, требовала частой смены квартир, а деньги были на исходе. Приниматься за розыски Наджафова-Джебраилова Аркадию Ивановичу очень не хотелось. «Проклятый святоша. Беспокоится о червонцах, которые дал Наджафову Блюдет финдисциплину, ревизии боится, – пробормотал 015, не замечая, что ругает шефа на том самом языке советского служащего, который еще два года назад вызывал у него язвительные насмешки. – Но сам я в это дело не полезу. Шалишь…»

Робкий стук в дверь прервал его размышления. Тетя Даша звала ужинать.

Сунув радиограмму в карман, Аркадий Иванович вышел на веранду. Над обеденным столом в неярком свете электрической, под матовым колпаком лампы сновали редкие осенние мошки. Старушка уже поставила блюдо с пловом, графинчик, прибор. Остро вспыхнувший голод напомнил 015, что сегодня он не обедал. Но сразу сесть за стол не пришлось. От калитки донесся громкий стук молотка о железную скобу. Пришлось идти открывать калитку.

– А, Эюб! – с некоторым оживлением произнес он, впуская гостя. – Пришел вовремя, тетя Даша отличный плов приготовила. Кстати, есть о чем и поговорить, я уж и сам думал тебя вызвать. Ну пошли.

– Сказано: дающий сразу – дает вдвойне. Я голоден, как эскадрон кавалеристов, – широко улыбнулся вошедший, протягивая хозяину жесткую ладонь.

Аркадий Иванович, закрывая калитку, с завистью окинул взглядом Эюба. Смуглый, курчавый брюнет, подтянутый, широкоплечий, он был одних лет с Аркадием Ивановичем, но казался значительно моложе его. Четким, размеренным шагом Эюб Гусейнов направился к веранде. Белая рубашка, подпоясанная кавказским ремешком, галифе и мягкие козловые сапоги удивительно шли к его стройной фигуре.

Они уселись за стол. Старуха поставила второй прибор.

– Повар офицерской кухни в «дикой дивизии» тоже неплохо готовил плов. Но угощал им только по большим праздникам, – сказал Гусейнов, накладывая на тарелки плов, желтый от шафрана.

– Что за привычка – где надо и не надо поминать о «дикой дивизии»? Служба в этой «контрреволюционной националистической части», как теперь ее именуют, не делает тебе особой чести в глазах нынешних хозяев.

– А мне плевать. Я горжусь тем, что был офицером, – нахмурившись, ответил Гусейнов.

– Гордись на здоровье. Но про себя. В твоем положении незачем привлекать лишнее внимание. Выпьем?

Первая часть ужина прошла в молчании. Но Гусейнов, непривычный к алкоголю, вскоре раскраснелся, подобрел.

– О чем хотел поговорить, Аркадий Иванович? – спросил он, откидываясь на спинку стула и закуривая. – Плов хорош, курица нежна, как пери,[5] но наше дело мужское – о делах забывать нельзя.

– Вот прочти, – Аркадий Иванович передал Гусейнову радиограмму.

Тот внимательно прочел ее и вернул Аркадию Ивановичу. 015 сложил листочек, чиркнул спичкой, поджег и положил в пепельницу.

– Ну и что ты обо всем этом скажешь, Эюб?

– Вести эскадрон в атаку я умею. Штаб, если будет нужен, тоже организую. Учить людей воевать – пожалуйста. Но лазить по кустам, искать этого Гейдара? Избавьте! Он что, сумасшедший, твой Уильям?

– Нет, он кадровый офицер разведки. Задание очень сложное, верно. Но если мы категорически будем настаивать, что без связного, знающего Гейдар-агу, не можем наладить работу с повстанцами, шеф что-нибудь придумает, – Аркадий Иванович налил себе еще, залпом опрокинул рюмку. – Он, видимо, не представляет себе, что значит связаться с бандой, которая скрывается в лесу. Да еще найти главаря, заставить себе поверить! И все-таки надо поискать такие пути.

– Ха! Разве я говорю, не надо? Ищи, пожалуйста, что решишь, скажи, тогда делать буду. Ты меня знаешь. Слушай, Аркадий Иванович, – голос Эюба стал мягок и вкрадчив. – Понимаешь, я опять на мели. Ты не сможешь…

– Больно часто ты попадаешь на мель, – недовольно проворчал Аркадий Иванович, но тут же полез за бумажником, извлек несколько банкнотов. – Но учти: это последние. Запасы мои на исходе, а когда будет перевод, никому не известно.

– Слушай, Аркадий Иванович! А может, я найду все же Наджафова? Обидно мне, честное слово, обидно, мы тут сидим без гроша, а этот осквернивший могилу отца кутит на наши деньги. Ну позволь, поищу. Он у меня… – Эюб выразительным жестом положил на край стола литой кулак.

– Не хочется мне в это влезать… – Аркадий Иванович какое-то время помолчал. Потом пристально посмотрел на Эюба. – А впрочем, попробуй, – произнес он, явно думая о чем-то своем. – Попробуй.

– Очень осторожно сделаю.

– Надо менять квартиру, – задумчиво, как бы говоря сам с собой, сказал Аркадий Иванович.

– Зачем менять? Такой плов тетя Даша готовит! Не надо.

– Перестань паясничать. У меня правило: больше пяти сеансов с городской квартиры не проводить. Два уже были. Так что съезжать придется. Ладно. Займись Наджафовым. Только по-умному. Сделаем так…

И Аркадий Иванович начал излагать свой план.

ГЛАВА VII. «БУДЬТЕ ДИАЛЕКТИКОМ, ФРЭНК»

Трехмоторный пассажирский «юнкерс», пройдя над аэродромом, заложил крутой вираж и на несколько минут словно растаял в воздухе, слившись с матово сверкавшим фоном вечных снегов вершин гор. Серебристая машина вновь обрела четкость очертаний уже над самой землей и через мгновение катилась по полю, надменно задрав тяжелый тупой капот и оставляя за собой быстро тающий шлейф пыли.

Посадка была щегольской, недаром на международных линиях компании «Люфтганза» работали пилотами многие отставные асы. И, подумав об этом, встречавший рейс из Берлина майор английской секретной службы Коллинз невольно усмехнулся.

Действительно, в том, что один из видных работников Интеллидженс сервис прилетал не самолете, за штурвалом которого сидел летчик бывшей кайзеровской авиации, была многозначительная ирония судьбы. Но додумывать неожиданно пришедшую мысль не было времени. Металлическая рыбина, поблескивая своей серебристой гофрированной кожей, уже подруливала к зданию аэровокзала.

Спустя несколько минут Коллинз пожимал руку статному седому джентльмену, одетому словно для прогулки по Уэст-Энду в Лондоне. Безукоризненный костюм кремовой легкой фланели, палевая сорочка крученого шелка, светло-желтые замшевые туфли. Даже рисунок галстука, единственной темной детали его туалета, гармонировал с фактурой старой данхиловской трубки.

Коллинз поджал губы при виде всего этого великолепия, но вспыхнувшая было ирония тут же уступила место чувству искренней радости. Приезжий был не только его непосредственным начальником, но и давнишним хорошим другом.

– Вот это сюрприз! – Черноволосый, смуглый, внешне очень похожий на местного жителя, майор ловко подхватил портфель гостя и сам, отстранив шофера, распахнул дверцу машины. – Я был оповещен о приезде представителя фирмы, но не ожидал, что им окажется… – Последовала еле уловимая пауза.

– Да, да. Именно Роберт Кемпбелл, который всегда рад вас видеть, – гость с тонкой полуулыбкой вовремя подхватил реплику. – А вы совсем не изменились.

– Льстить младшим на Востоке не принято. Вы нарушаете обычай. Поехали, Мохаммед.

Носильщики уже кончили укладывать багаж, и шофер расплатился.

– Ничуть не нарушаю. Именно потому, что я совершенно искренен, – вопросительно подняв брови, Кемпбелл взглядом указал на водителя. Коллинз ответил ему чуть заметным пожатием плеч. И оба, понимающе улыбнувшись, заговорили о чем-то пустяковом.

На одной из самых оживленных улиц машина замедлила ход. Кемпбелл, давно уже не бывавший на Востоке, с любопытством следил за тем, как шофер лавирует среди автобусов, обвешанных корзинами осликов и равнодушных к уличной толпе верблюдов. Коллинз, словно вымуштрованный гид экскурсионного бюро, время от времени давал короткие точные комментарии. Словом, все шло в лучших традициях колониального гостеприимства.

– Поторопитесь, Мохаммед, мы опаздываем, – на фарси приказал Коллинз шоферу и, вновь перейдя на английский, обратился к гостю. – Надеюсь, вы остановитесь у меня? Комнаты для вас приготовлены, обед, – он взглянул на часы, – ровно в семь, как в Палас-отеле.

Кемпбелл с сомнением покачал головой.

– Остановиться придется, пожалуй, в гостинице. Кто я такой? Рядовой коммерсант. Мне предстоят разного рода визиты, переговоры и прочее. Дорожная фирма, которую я представляю, рассчитывает на заключение крупных контрактов. Но прежде всего я бы хотел, разумеется, иметь честь быть представленным миссис Коллинз.

Обедали втроем – Кемпбелл, майор и Эллен Коллинз, миловидная, хорошо сохранившаяся шатенка лет сорока, с чисто коллекционерской страстью обзаводившаяся редкостными меховыми нарядами. О них-то и, в частности, о сравнительных достоинствах каракуля туркменской и иранской выделки и шел разговор поначалу.

Для Эллен Коллинз гость оказался на редкость интересным собеседником, потому что разбирался не только в каракуле, но и в бобрах, песцах, соболях. Телеграмма, извещавшая о его приезде, была послана фирмой, занимавшейся дорожным строительством. Но, судя по эрудиции Роберта Кемпбелла в тонкостях советского пушного экспорта, ему приходилось бывать и в таких уголках этой страны, где, как известно, иностранные фирмы дорог не прокладывают.

Впрочем, миссис Коллинз недолго наслаждалась этой содержательной беседой. Сразу после десерта мужчины перешли в кабинет.

Легкая бамбуковая мебель, крытая звериными шкурами, полутораметровый пропеллер под потолком, просторный рабочий стол, застекленная пирамида с ружьями, чучело сокола-сапсана, искусно посаженное на ветвь чертова дерева, голова тура, украшенная кривыми, как ятаганы, рогами.

По обстановке комната напоминала жилище не то ранчмена из разбогатевших ковбоев, не то любителя африканского сафари.

И только длинные стеллажи, заваленные книгами, справочниками, ворохами советских газет и журналов, наводили на мысль о том, что круг интересов хозяина несколько шире. А классический, викторианского стиля камин подчеркивал его британское происхождение.

– А вы неплохо устроились, Фрэнк, – Кемпбелл выдвинул легкое кресло-шезлонг на середину комнаты и расположился под самым пропеллером. – Англичанин всегда останется англичанином. Деловитость и комфорт.

– Жалкие попытки как-то скрасить убожество здешней столицы, – с несколько наигранным пренебрежением отозвался Коллинз, в действительности польщенный комплиментом. – К сожалению, могу предложить только джин или вермут. Порядочного портвейна здесь не достать.

– Вы забыли мои привычки, Фрэнк? – Кемпбелл посмотрел на хозяина с некоторым удивлением. – Там, где только это возможно, местные блюда, местные напитки. Это позволяет сохранять гибкость, ведь нам приходится быть очень разносторонними. Шербет, пожалуйста, и побольше льда.

– На свете сейчас все меняется. За последние годы мне пришлось наблюдать такие перемены, что…

– Нет, майор, нет, – дружеская интимность, прозвучавшая было в тоне Кемпбелла, понемногу уступала место официальной, деловитой вежливости. – Когда корабль сбивается с курса, капитан должен дважды в день менять воротнички. Тогда пассажиры спокойны. Но перейдем к делу, у меня, к сожалению, мало времени. Последнее донесение, которое я получил, было недельной давности. Есть что-нибудь новое?

– И да и нет, сэр Роберт. Вербовка Разносчика прошла удачно. Он сейчас здесь, принес бланки паспортов, три штуки, а главное…

– Подождите, майор. Даже моя память не в силах вместить все псевдонимы ваших людей. Разносчик – это?…

– Советский подданный Расулов, которого мы привлекли через одного из местных купцов. Границу знает, как собственный двор, можно сказать, мастер почтенного цеха местных контрабандистов.

– Вы в нем уверены?

– Он слишком многим рискует.

– Нечто подобное, – Кемпбелл помедлил, доставая плоский, на «молнии» трубочный кисет, – я читал в донесении, относившемся к этому… да, Богомольцу. Потом он как будто предпочел пойти на риск и выйти из игры?

– Простите, сэр, – Коллинз резко поднялся и, маскируя вспыхнувшее раздражение, прошел к столу за пепельницей, поставил ее перед гостем. – Простите, но психологическая схема в данном случае совершенно иная. Посылая Богомольца к русским, мы никак себя не застраховали, ему нечего терять здесь. Я вас предупреждал об этом. Так и вышло. Его соблазнили деньги, которые были у него на руках, и он предпочел воспользоваться ими, не ждать манны небесной. Разносчик, передав нам паспорта, ставит под удар женщину, родственницу, жену сына. Своей жизнью он может не очень дорожить, ко пойти на бесчестье, навлекая опасность на другого, старший в роде не позволит себе никогда.

– А вы не допускаете, что эти бланки – ловкий ход ГПУ, которое уже дало их номера каждому своему агенту? – Оторвав картонную спичку, Кемпбелл старательно раскурил свой «данхилл», пыхнул клубом душистого пряного дыма. – За последние годы русские многому научились.

Коллинз пожал плечами.

– Увы, это так, – Кемпбелл чуть нахмурился, восприняв жест майора как проявление несогласия с его собственным заключением. – Возьмите хотя бы их политику на Востоке. Она становится более осмотрительна и эффективна, чем наша. Советы ищут реального сотрудничества и предлагают взаимовыгодные условия, мы цепляемся за прошлые методы, от которых давно пора отказаться. Но мы, пожалуй, отвлеклись. Какими силами будут располагать группы, намеченные для участия в выступлении?

– Объединение всех отрядов позволит создать очень подвижную часть приблизительно в триста-четыреста сабель.

– Вооружение?

– Русские трехлинейки, маузеры, несколько ручных пулеметов. К сожалению, среди повстанцев…

– Будущих или, скажем так, гипотетических повстанцев. Пока это всего лишь банды сельских гангстеров, – глядя куда-то мимо собеседника, холодно уточнил Кемпбелл. – Да, так что «к сожалению»?

На смуглых щеках майора на мгновение вспухли тугие желваки. Сегодня шеф был просто несносен. Но Коллинз сдержался.

– К сожалению, – он попытался смягчить разговор каламбуром, – среди будущих повстанцев слишком мало бывших фронтовиков, так что для столкновения с регулярными соединениями отряд не очень пригоден. Я полагал бы, что целесообразно отсрочить дату выступления с тем, чтобы ввести в окружение наиболее авторитетных вожаков нескольких кадровых военных.

– А зачем? – с откровенной ленивой издевкой протянул сэр Роберт. – Неужели это может что-нибудь изменить? Обойдетесь.

– Простите, сэр, – майор вскочил, вытянулся, опустив руки по швам. – Я, к сожалению, не умею выполнять приказаний, смысл которых мне не ясен. Я полагал, что добросовестная и тщательная подготовка выступления…

– Потрудитесь сесть, Франклин! – Это прозвучало как команда. Благодушный седой джентльмен, так уютно расположившийся в низком шезлонге, куда-то исчез. Вместо него перед Коллинзом сидел, выпрямившись, властный шеф, холодно поблескивавший из-под бровей серо-стальным взглядом. – Сидите и слушайте, только очень внимательно. Мне не так уж нужно было это путешествие, но я пошел на него. Из-за вас. Из-за того, что мы вместе начинали эту службу и вы кое-что сделали для меня. Сейчас я недоволен вами, Фрэнк. Пока – только я. Это не страшно. Но вы теряете ориентировку, а значит, раньше или позже в работе возможны крупные провалы. Этого вам не простят. Зачем вы ковыряетесь в мелочах? Почему медлите? Неужели вы думаете, что эти «триста-четыреста сабель», даже под командованием самого Лоуренса, могли бы повлиять на судьбу Советов? Для выступления не нужны военные. Это должен быть крестьянский бунт. Бессмысленный, жестокий и страшный. Такой, о котором можно будет кричать в мировой прессе. Кричать истерично. Это вы понимаете?

– Сэр Роберт, – Коллинз, уже взявший себя в руки, попытался отстоять свою позицию. – Но разве хорошо подготовленное выступление, захват крупного центра, умелые действия повстанцев не дадут должного резонанса? Разумеется, я не рассчитывал сокрушить Советы. Но организовать дело так, чтобы повстанцы не выглядели просто бандитами, считал своим долгом.

– Ерунда! – Кемпбелл очень осторожно, постукивая головкой трубки по костяшке согнутого пальца, выколотил пепел. – Поймите, ради бога, что кадровый военный может только повредить делу. Мы не должны дать возможность увидеть за всем этим нашу работу. Не операция, но бунт! Выступление должно впечатлять не тактикой, а… – он помедлил, подыскивая наиболее точное определение, – а правильно организованным варварством. Зверством, если вам угодно. Пусть захватят какой-нибудь городок. Пусть разнесут его в пыль и заставят власти подавлять восстание самым жестоким и крутым путем. В этом смысл выступления. Это будет первая ласточка из очень голосистой стаи. Ну хорошо. Значит, Разносчик сообщил, что видел Богомольца. И что же?

– Тот был обеспокоен встречей и сразу постарался скрыться в толпе. На базаре это не трудно.

– А если все-таки Богомолец пришел в ГПУ с повинной?

– Абсолютно невозможно, – уверенно ответил Коллинз. – За убийство целой семьи по советским законам ему обеспечен расстрел. ГПУ не станет привлекать такого человека. Основатель советской разведки был очень строгим моралистом. «Чистые руки» и прочее.

– Да-да, – Кемпбелл задумчиво склонил седую породистую голову. – За господином Дзержинским была известна эта слабость. Хотя неизвестно, слабость ли это… Но предположим все-таки, что встреча на базаре тоже придумана на «бакинской Лубянке»? Как и ход с паспортами. Допустим, что Богомолец был задержан, дал показания…

– Ему нечего было показывать, сэр Роберт, – подчеркнуто официальным тоном ответил Коллинз. – Все инструкции он должен был получить уже в Баку. Ноль пятнадцатый не может сам войти в контакт с повстанцами, а Джебраилов – родственник Гейдар-аги, одного из главарей. Через него должны быть установлены связи, передан склад.

– Через него непосредственно? – Кемпбелл, видимо, более довольный этой частью отчета, снова стал благодушен.

– Не обязательно. На самый скверный случай Богомолец мог послать к Гейдар-аге своего человека. У княжеских нукеров, деревенской знати, торговцев, связанных с контрабандой, с давних времен существовала система тайных знаков, вещественных паролей. Примитивная, конечно, но очень трудная для фальсификации.

– Нечто вроде перстней генералов ордена Иисуса? – Сэр Роберт был известен как знаток истории.

– Я полагал, что подобный прием в данном случае мог быть оправдан, – по-прежнему сухо ответил майор. – Богомолец шел к ноль пятнадцатому именно с таким паролем.

Кемпбелл усмехнулся.

– Ну, ну, Фрэнк. Будьте терпимее к стариковским причудам. Ведь я искренне к вам привязан. Хотите вернуться в Лондон? Вам давно уже не тридцать, а я всегда рад видеть вас в отделе.

– Я не справляюсь с обязанностями? – Коллинз все еще был обижен.

– Если бы так, вам пришлось бы вернуться. – Сэр Роберт еле заметной игрой интонаций подчеркнул это «пришлось». – И все-таки подумайте. Восток, конечно, многое значит для Британской империи, но главные события будут разыгрываться не здесь… Будьте диалектиком, Фрэнк. С возникновением такой силы, которой становится Москва, прежняя колониальная политика протянет недолго. Двадцать, тридцать, максимум пятьдесят лет. Подобные примеры очень заразительны. Главная игра скоро переместится в Европу.

– Вы полагаете, начнется война? – искренне заинтересованный Коллинз забыл о недавней обиде. – Но где та сила, которую мы можем столкнуть с большевиками?

– Ее надо растить, майор. – Кемпбелл, поглядев на часы, с явной неохотой поднялся. – И ее растят. Быстро. Азия не выступит против русских, американцы пока заняты своим континентом, поэтому приходится растить ее в Европе. Большая игра начнется там. Хотя, – он тщательно пригладил волосы, – хотя и здесь нам придется очень много работать. Не хотите ехать в Лондон – не надо. Скучать вам не придется и здесь. Кстати, чуть не забыл. Что, мы делаем ставку на одного Гейдар-агу? А кандидатура номер два у вас не подготовлена?

– Увы, к этому пистолету нет запасных обойм. Гейдар-ага единственный, кто может стать во главе крупного дела. Остальные перегрызутся, не успев выйти из леса.

Сэр Роберт, уже направлявшийся к двери, приостановился.

– Вот это самое скверное, майор. А если с ним что-нибудь случится?

– Тогда мне придется подать в отставку, – неохотно промолвил Коллинз.

– Дай бог, чтоб этого не произошло, – поминая господа, седой джентльмен набожно поднял взгляд (в глаза бросился плавно вращающийся пропеллер), чуть усмехнулся и протянул хозяину руку.

…На следующий день высокий старик в расшитой мегребской безрукавке, зайдя в лавку тавризца Кули-заде, перебросился с ним несколькими негромкими фразами и степенно проследовал на задний двор, где останавливались обычно приезжие. А к вечеру Разносчик – Расулов, – получивший новые инструкции, отправился в обратный путь.

На этот раз он ехал верхом почти до самой границы. Человек, пославший старика с перебитым носом – Сеидова, очень торопился.

ГЛАВА VIII. СТАРУХА С ТАЗАПИРСКОЙ УЛИЦЫ

Анатолий Максимович Волков был опытным оперативным работником. На его боевом счету числилось немало сложных и трудных дел. Но если бы не приказ Гордеева, он бы, наверное, и не собрался сам в Акстафу – ведь до сих пор проводившееся на местах выяснение личности и связей Наджафова-Джебраилова почти ничего не дало.

Между тем именно в этом районном городке те отрывочные, разрозненные ниточки, которыми располагали до сих пор сотрудники АзГПУ, завязались в первый, но весьма ощутимый узелок.

Муса Джебраилов, как выяснилось, оказался близким родственником – двоюродным братом – самого Гейдар-аги. Кулацкий главарь в свое время устраивал его на работу, да и побег из-под стражи, дерзкий, среди бела дня, тоже, судя по всему, был организован опытной рукой.

Но три года назад трудно было предполагать, что скромный товаровед винодельческого совхоза Гейдаров вскоре станет одним из бандитских главарей. Джебраилов был арестован за мелкую растрату и приговорен к незначительному сроку. В общем, достаточно серьезно и глубоко его побег не расследовался. Хотя теперь это уже не имело значения.

Достаточно определенным стало самое главное – зачем и почему Джебраилов-Наджафов вновь оказался в Азербайджане. Это, по всем данным, был связник, и скорее всего ему было поручено вступить в тесный контакт с Гейдар-агой.

Отчаянно кляня себя за нерасторопность – все эти сведения можно было получить значительно раньше, – Анатолий Максимович заторопился в Баку.

А тем временем в столице Азербайджана происходили немаловажные события.

…Рабочий день в бакинском адресном бюро подходил к концу. Посетителей стало меньше, телефонные звонки реже, когда в полутемный учрежденческий коридор неуверенной походкой вошла сгорбленная старуха с большой базарной кошелкой.

Из кошелки торчали, ножки связанной курицы, перья зеленого лука, горлышко бутылки, заткнутой отломком кукурузного початка. Ханум явно запасала провизию, а потом, видно, обсуждала какие-то новости с встретившейся приятельницей – в этот час на базар не ходили даже самые откровенные лентяйки.

В общем, бабушка была ничем не примечательная. Мехтиез, который зашел за Светой Горчаковой, чтобы пригласить ее в кино, не обратил бы на старуху никакого внимания, если бы не вопрос, который она задала Свете по-азербайджански:

– Скажи, доченька, где здесь справки про адреса выдают? Племянник мой в Баку, говорят, переехал, а как его найти – совсем не знаю.

Юсуф перевел Свете вопрос старухи и тут же спросил:

– Как племянника зовут, конечно, вы, бабушка, знаете. А где родился, когда – тоже? Без этого очень трудно адрес найти.

– Наджафов Ашраф, – охотно откликнулась старуха. – Немолодой он, старше тебя. А родился где-то под Агдамом, села не помню.

«Наджафов Ашраф» – это поняла и Горчакова, не знавшая азербайджанского языка. За последние полтора месяца Света уже пять раз выдавала справки о Наджафове и только что жаловалась Юсуфу, что задание, которое она выполняет, оказалось совсем не похожим на настоящую оперативную работу.

Минуту спустя, приставив к старушке в качестве переводчицы какую-то девушку, уже получившую нужную ей справку, Мехтиев звонил в управление. Дальнейшая схема была отработана более чем четко.

Пока Горчакова очень старательно, круглым ученическим почерком заполняла бланк запроса, от управления уже отъехала машина с двумя сотрудниками. Лена Шубина и Николай Киреев заняли наиболее удобное место на скамейке в скверике, расположенном прямо перед входом в адресное бюро.

Девушке, которую Юсуф попросил помочь старушке, удалось с трудом выяснить возраст племянника. Оказалось, что родился он вскоре после холеры в Карабахе и лет за десять до русско-японской войны. Столь относительная точность лишь усложняла работу Горчаковой. Исчерпывающих сведений по таким данным Света найти не могла. Тогда бабушка попросила дать ей справку на всех Наджафовых Ашрафов.

– Хорошо, – сказала Горчакова и ушла в соседнюю комнату к картотекам.

Старуха поправила сбившуюся чадру, вытащила из бездонной своей кошелки клубок, спицы, уселась на скамейку и принялась за вязанье. А переводчица, обрадованная тем, что ей наконец-то представилась возможность уйти, выскользнула в дверь.

Сообщив необходимые сведения в управление, Юсуф перешел на противоположную сторону улицы и делал вид, что внимательно изучает витрину. Интуиция подсказывала ему: на этот раз запрос относился к «тому самому» Наджафову Ашрафу.

Для такого предположения было довольно много оснований.

Гордеев, в свою очередь, сопоставив данные, думал так же, как и Юсуф, хотя Мехтиев не мог даже предположить этого.

После того как ушедший за границу с бланками паспортов Расулов должен был сообщить своим новым «хозяевам» о якобы имевшей место встрече с Джебраиловым, прошло уже больше недели. За это время чекисты установили, что нелегальный радист, прежде работавший в окрестностях города, дважды выходил в эфир непосредственно из Баку. Три дня назад в адресное бюро с запросом о Наджафове обратился некто Шарафов, эмигрант, который, по слухам, в прошлом был близок к англичанам.

Короче говоря, фигуры, расставленные опытной рукой на невидимой доске, вдруг пришли в движение.

И хотя слухи о связях Шарафова, ходившие среди его земляков-эмигрантов, надо было еще проверять и проверять, Николай Семенович уже не сомневался в приближении развязки. Это подсказывал ему немалый опыт контрразведчика.

На следующий день после того, как Расулов вернулся с той стороны, он через своего сына сообщил начальнику погранотряда Орлову, что принес очень важные известия.

Юсуфу очень хотелось принять участие в проверке «тетки» Наджафова. Но от этого этапа его пришлось отстранить. Во-первых, старуха могла запомнить своего случайного переводчика, а во-вторых, посылать к Расулову какого-то нового человека Гордеев считал нецелесообразным.

Он и Юсуфа-то посылал в пограничный городок с очень большой неохотой. Коллинз, старая лиса, был опытен, и сведения о частых встречах Расулова с каким-то приезжим могли до него дойти и обязательно насторожить.

Впрочем, Юсуф навещал Расуловых под видом двоюродного брата Касума. Соседи знали, что в Баку у старого Гасана немало родни, и такой риск Николай Семенович считал не чрезмерным.

Волков возвращался из Акстафы во вторник днем, Мехтиеву пришлось выехать накануне вечером, а в среду, тоже вечером, после окончания работы, сотрудники, наблюдавшие за домом на Тазапирской улице, где проживала «тетка» Наджафова – Масьма Гусейнова, сообщили, что ее внук, старший бухгалтер финуправления треста «Азнефть» Эюб Гусейнов начал обход адресов, полученных старухой в адресном бюро.

Сам Волков для наблюдения за Гусейновым не годился совершенно. Его богатырская фигура могла бы привлечь внимание даже в многолюдных местах. Поэтому по маршрутам Гусейнова направили других сотрудников.

Эюб Гусейнов обходил всех живших в Баку Наджафовых Ашрафов возрастом старше сорока и с глубочайшими извинениями предупреждал о возможном беспокойстве, избавить от которого он, к сожалению, не в силах.

По словам Гусейнова, Масьма, его бабка, уже довольно давно впала в тихое помешательство. А сейчас она вообразила, что один из ее племянников неожиданно разбогател и не хочет поделиться с бедной старухой. Эюб случайно увидел у бабки справку адресного стола и сам решил найти бабкиного племянника, чтобы он был в курсе.

Срочно проверили, действительно ли больна Масьма Гусейнова – она числилась на учете в психиатрическом диспансере. Выяснили, что с месяц примерно назад Эюб Гусейнов жаловался одному из своих сослуживцев на больное воображение бабки, причиняющее внуку много неприятностей. Медики подтвердили: при некоторых формах циклотонии такой бред вполне возможен. Изучение прошлого Гусейнова не выявило ничего подозрительного. Правда, Эюб служил в «дикой дивизии», но ведь это было почти десять лет назад.

А скромный бухгалтер тем временем продолжал свой неторопливый обход. Али Байрамова, 53а; Коммунистическая, 15; Первая Баиловская, 24; улица Красина в поселке Сабунчи, Замковый переулок в Крепости. И так далее.

Гордеев выходил из себя – наблюдение продолжалось, а результатов пока никаких. Эмигрант Шарафов последним перед Гусейновой приходил в адресный стол. Он, так же как и ее внук Эюб Гусейнов, работал в Азнефти, только в другом ее управлении. Так что слабая зацепочка, которую могли дать документы, найденные у погибшего Джебраилова, в данном случае не играла роли.

Шарафов вел себя как-то подозрительно. Получив справку, он демонстративно не спешил отправляться по названному ему адресу, а несколько раз, не дойдя до дома, сворачивал в другую сторону, словно чувствуя, что за ним следят.

Аркадий Иванович Юдин, агент под номером 015, разрабатывая с Эюбом Гусейновым план поисков Наджафова, предусмотрел, что, посетив адресный стол, они могут попасть в ловушку. В соответствии с этим и был подготовлен отвлекающий маневр с полусумасшедшей бабкой. Масьма Гусейнова вполне оправдала возлагавшиеся на нее надежды – поведение ее внука, во всяком случае на первых порах, не давало возможности подозревать его.

Аркадий Иванович Юдин в поле зрения Гордеева оказался в общем-то неожиданно. Собственно говоря, в визите Эюба Гусейнова к своему сослуживцу не было ничего подозрительного. Мало ли по какому поводу могут встретиться они в нерабочее время. Но сразу после того, как Эюб Гусейнов покинул уединенный домик в Третьем Нижнеприютском переулке, неизвестный радист снова вышел в эфир.

До этого передачи шли в строго определенное время. Но тут рация заработала в совершенно неурочный час. Пошло сообщение о результатах поиска Наджафова? В городских условиях засечь рацию, работающую очень недолгое время, достаточно сложно. Но если предположительно известно ее местонахождение, то становится много проще. Занимавшийся этим работник АзГПУ Хентов поклялся Николаю Семеновичу, что при следующем же сеансе сможет дать точный ответ относительно дома в Нижнеприютском.

Дальнейший ход событий можно было определить лишь в том случае, если окажется, что неизвестный радист действительно Юдин. А пока же изучались люди, с которыми он поддерживал знакомство.

ГЛАВА IX. ДЕЛО ПРОЯСНЯЕТСЯ

Как только Юсуф вернулся из поездки к Расулову, Гордеев вызвал немедленно Волкова и Мехтиева к себе.

– Докладывай, – сухо приказал он Юсуфу.

Рассказ Мехтиева был лаконичным, но весьма содержательным. Старый Гасан не преувеличивал, что принес с той стороны очень важные новости. Мурсал-киши, встречавшийся с Расуловым в лавке тавризского купца, поручил ему увидеться с Гейдар-агой и предложить тому воспользоваться тайным складом оружия, оставленным англичанами на территории Азербайджана во время второй интервенции, больше десяти лет назад. Старому Гасану дали и координаты склада. По словам Мурсала-киши, запасов на этом складе достаточно, чтобы поставить под ружье полноценный батальон. Получив склад, Гейдар-ага убедился бы в реальности помощи англичан. После этого Расулову поручалось передать главарю банды пожелание английских друзей об установлении с ним регулярной и надежной связи. Для этого Гейдар-аге следовало в первых числах следующего месяца направить одного из наиболее преданных ему людей в Баку. Этот человек должен будет позвонить по телефону 45-44 с 9 до 10 утра и, услышав мужской голос, назвать себя Гюрзой-заде. Ему назначат встречу.

– Анатолий Максимович, быстро выясни, чей это телефон, – выслушав доклад распорядился Гордеев.

И не успел Мехтиев доложить свои впечатления о поведении самого Расулова, как Волков возвратился, откровенно сияя.

– Ну, Николай Семенович, – забасил он, – английской разведке пятьсот лет от роду, а мы только-только…

Гордеев глянул на него так, что Анатолий Максимович разом осекся.

– Выяснил?

– Да, 45-44 – это телефон конторы, в которой работает Гусейнов. По словам наших ребят, наблюдавших за ним, он там единственный мужчина, остальные сотрудники – женщины. Аппарат висит на стене у его стола.

С минуту Гордеев молчал, потом мотнул головой, как боксер, стряхивающий темную пелену нокдауна:

– Ладно. Давай дальше.

Но Юсуфу больше было нечего докладывать. Расулов остался у себя в селе и ждал указаний. По вполне понятным причинам задерживаться там ему не стоило.

– Введи Мехтиева в курс дела, – не поднимая головы, сказал Гордеев, и Анатолий Максимович, не вдаваясь в детали, посвятил Юсуфа в результаты своей поездки и события последних двух дней.

– Ну, что будем предпринимать, товарищи?

Поломать голову было над чем. Тот факт, что Коллинз доверил судьбу склада еще недостаточно проверенному агенту, каким в его глазах должен был быть Расулов, с очевидностью говорил по крайней мере о двух важных обстоятельствах. Прежде всего о том, что какой-то надежной, действенной связи между Коллинзом и лесными бандами пока нет и что с установлением ее англичане очень торопятся.

Полученные данные позволяли сделать и еще один вывод, хотя не столь уж неожиданный, но теперь получивший прямое и окончательное подтверждение. Гейдар-ага должен был стать не исполнителем какой-то отдельной, частной акции, а центральной фигурой будущего выступления. А это, в свою очередь, в какой-то мере раскрывало и его задачи.

Если до этого Гордеев мог только догадываться о том, какая роль отводится Гейдар-аге в предстоящих событиях (сведения о них, хотя и очень скудные, поступили и из других источников), то теперь достаточно точно можно было представить себе и то, в чем будут заключаться будущие действия кулацких банд.

Разумеется, и до этого Николай Семенович не питал каких-либо иллюзий в отношении своих противников, знал, что они способны на самую изощренную и жестокую провокацию. Но заведомая обреченность игры, в которую вовлекали своих лесных партнеров Коллинз и его руководители, бессмысленность того, что должно было свершиться, даже с их собственной точки зрения, заставило Гордеева ощутить приступ такой бешеной ярости, какой не испытывал он, пожалуй, за все годы своей работы в органах.

Но что конкретно можно было предпринять, чтобы сорвать планы противника?

Подменить Расулова кем-то из чекистов было очень соблазнительно. И все же от этой мысли пришлось отказаться. Хотя Гейдар-ага в прошлом сам и не встречался с Расуловым, но кое-что о Гасане он знал, направлял к нему брата, когда тот собрался уйти за границу, был осведомлен о его профессии. Да и по возрасту своему старый контрабандист должен был меньше насторожить подозрительного главаря бандитов. Идти в лес должен был все-таки сам старый Гасан.

В преданности Расулова чекисты не сомневались. Но хватит ли у него выдержки, умения, чтобы самостоятельно вывести банду под удар?

А вот как поступить со складом? Ликвидировать, вывезти оружие? Но Гейдар-ага почти наверняка захочет предварительно удостовериться в его наличии, и если склада не обнаружит, Расулову будет угрожать смертельная опасность. Оставить пока в неприкосновенности, использовать как приманку? Но если бандиты, сделав какой-то непредвиденный маневр, сумеют завладеть складом?

Нужно было найти какой-то ход, позволяющий совместить несовместимое – обеспечить безопасность старому Гасану, установить надежный контроль за складом, гарантировать захват Гейдар-аги.

На решение этих вопросов ушла неделя. Выяснилось много нового. Сначала Шарафов нашел своего Наджафова и вышел, наконец, из игры. Потом вернулся из Закатал обескураженный Расулов. Он рассказал Гордееву о своих долгих мытарствах в поисках возможности связаться с Гейдар-агой. Сделать это никак не удавалось до тех пор, пока старый Гасан не познакомился с местным муллой, который, как оказалось, встречался с главарем банды. Мулла повидался с Гейдар-агой и объявил Расулову, что главарь знает Расулова, но примет его лишь при условии, что тот явится вместе со своим сыном. Сказав мулле, что поедет за Касумом, старый Га-сан поспешил в Баку.

Он дал понять Гордееву, что не хотел бы втягивать в это опасное дело сына, ставить на карту его жизнь. Возникла новая сложная задача.

ГЛАВА X. В ЛОГОВЕ «БАРСА»

Затяжной осенний дождь мелкой водяной пылью ложился на тугой зеленый шатер Закатальского леса. Отроги хребта, скрытые тесно сомкнувшимися кронами, сменялись узкими, но глубокими ложбинками, где деревья росли не так густо. И от этого казалось, что на краю Алазенской долины растянулся, отдыхая, гигантский, многолапый, мохнатый зверь.

Впрочем, увидеть все это мог лишь тот, кто поднялся бы наверх, к субальпийским лугам, сейчас безжизненным, утратившим фантастическую яркость своей палитры, выжженным солнцем, отмытым дождями. А в самом лесу…

Кряжисто, подобно ржавым утесам, стояли грубокорые карагачи, у их подножий застывшими волнами расплескалось море орешника, дикой яблони, алычи. Даже зоркий глаз не смог бы ничего рассмотреть и на расстоянии в сто метров – настолько плотен был «ворс» этой растительной шубы, настолько густ ее «подшерсток».

Лесной кордон – просторное приземистое здание, сложенное из каменной твердости дубовых стволов, стояло на поляне, задней своей стеной приткнувшись к отвесному склону утеса. Подход к нему открывался лишь с одной стороны – поляна была длинной и узкой, да и дом внешне изрядно смахивал на старинный блокгауз.

Фундамент, выложенный из неотесанных валунов, скрепленных известью, с примесью крупного щебня, выглядел надежней любой баррикады. Выходившие на три стороны отдушины подвала могли служить отличными бойницами. На веранде, обнесенной низенькой, из крупного плитняка балюстрадой, свободно могли расположиться полтора десятка стрелков.

Сейчас на веранде было всего четверо. Гейдар-ага, привычно настороженный, даже здесь не расстегнувший ремней снаряжения, жилистый горбоносый старик в запачканной копотью белой бурке и длиннорукий Керим, палач банды, еще более оборванный и неряшливый, чем в тот день, когда он покинул родную деревню. Четвертый, хлопотавший около подносов с пловом и фруктами, бритый толстяк в простой крестьянской одежде, некогда лесничий и егерь местного бека, теперь не то чтоб кулак, просто крепкий хозяин себе на уме. С одинаковым лицемерным радушием раздобревшего холуя он принимал бы тут любого из тех, с кем ссориться было небезопасно.

Полсотни ульев, надежно спрятанных в лесной глуши, хорошея отара, не обложенная никакими налогами (ее до самых снегов выгуливал на горных пастбищах старший сын), огород и небольшой кусок пашни, на которых работали два других сына и снохи, делали его двор более чем просто зажиточным. Хозяин кордона числился в лесниках, исправно выполнял все распоряжения сельских властей, вспоминавших о нем не слишком часто. А представься случай, он сам перерезал бы горло любому из представителей этой власти.

Не с большой любовью относился он и к Гейдар-аге, которого потчевал теперь так усердно. Но поскольку ссориться с главарем банды явно не имело смысла, закатальский «барс», как сам себя называл Гейдар-ага, нередко находил на кордоне теплый прием, сытный стол и спокойный ночлег. А с приближением осени нужда в этом ощущалась все острее.

Сегодня Гейдар-ага приехал на кордон не для отдыха. Два дня назад местный мулла передал через верного человека, что Гейдар-агу разыскивает контрабандист Расулов, принесший из-за рубежа важные вести.

Сокрушаясь и разводя руками: почтенные гости совсем не кушали плов, толстяк хозяин убрал действительно почти нетронутое блюдо, заискивающе предложил:

– Становится прохладно. Может быть, Гейдар-ага и его уважаемые друзья пройдут в комнаты?

– Нет, мешади, – Гейдар-ага бросил на хозяина быстрый подозрительный взгляд. – Я хочу сам увидеть, с какими глазами подойдут они к дому.

– Но твои люди охраняют дорогу, а Керим ястреба бьет пулей на лету. В моем доме тебе нечего опасаться. – В голосе хозяина притворная обида смешалась с плохо скрытым испугом.

Гейдар-ага коротко усмехнулся, сузил глаза, погладил рукоять лежащего рядом маузера.

– Пусть опасаются те, кто захочет меня обмануть. Я должен знать, с какими глазами подойдут они к этому дому.

– Воля гостя – закон для хозяина. Всегда все пусть будет так, как ты сказал. Кушайте виноград, пожалуйста. Сейчас принесу чай, – толстяк с неожиданной для него легкостью проскользнул в полуоткрытую дверь с подкосом в руках.

– Охо-хо, – ни к кому не обращаясь, вздохнул старик, сидевший рядом с главарем. – Сейчас бы ко мне домой…

– Ты прав, Новруз-бек, – голос Гейдар-аги немного смягчился. – Твой дом был просторен, уютен. А сколько слуг… Иншалла, скоро ты опять войдешь туда как хозяин.

Новруз-бек поплотнее стянул завязки наброшенной на плечи бурки, поежился. Взгляд его стал рассеянным, почти мечтательным.

– Какой дом! Его строил еще мой прадед… – заговорил он протяжно, почти нараспев, чуть покачиваясь корпусом взад и вперед. – А сколько земли – не окинешь глазом. А сад, а табуны коней… Теперь все это называется – совхоз имени Алиева. Когда я все это подарил Алиеву? Я не помню, когда я это дарил! – неожиданно выкрикнул старик и замолчал, злобно оскалившись.

– Ну, ну. Успокойся, Новруз-бек. – Гейдар-ага огладил свою густую, давно не подстригавшуюся бороду. – Скоро, очень скоро все получишь обратно. А кто такой этот Алиев?

– Какой-то большевистский вожак. Я хотел бы видеть его на той чинаре. – Усы и верхняя губа у Новруз-бека подрагивали, как у пса, готового зарычать.

Коротко просвистав в воздухе, на вытоптанную площадку перед домом шлепнулся кусочек плитняка. Через мгновение, подхватив винтовки, все трое были уже на ногах.

– Керим! – Гейдар-ага рукой ткнул в сторону поляны. Длиннорукий Керим в два прыжка выскочил из-под навеса, поднял голову, всматриваясь куда-то наверх, и успокаивающе произнес, обращаясь к Гейдар-аге:

– Зейтун их видит. Едут. Только трое.

– Мешади! – Даже в это почтительное обращение к паломнику, совершившему путешествие к гробу пророка, Гейдар-ага сумел вложить все, что должно быть в команде. – Ты встретишь гостей.

Молча поклонившись, толстяк заспешил с веранды.

– Керим! – еще жест в сторону полуоткрытой двери. – Будешь держать их под прицелом. – И Гейдар-ага вновь опустился на место, спокойный, невозмутимый, каким и должен быть почтенный гость в ожидании запоздалых гостей.

В дальнем конце поляны показался пузатый, откормленный ишак. На нем восседал тщедушный человечек в большой, потемневшей от дождя чалме, казавшейся особенно нелепой над его хилым, обернутым накидкой телом. Немного позади легкой поступью вышагивал Расулов, еще на шаг-другой от него отстал Юсуф Мехтиев, в русских сапогах, брезентовом плаще, в круглой плоской крестьянской папахе.

Хозяин, подхватив ишака под уздцы, подвел гостей к веранде, почтительно помог мулле слезть со своего «скакуна». Вблизи служитель аллаха оказался еще невзрачнее с виду. Изможденный, морщинистый, со слезящимися глазами, длинной, но тощей бороденкой и такой же шеей старик. Следом за ним поднялся под навес и Расулов, который даже здоровяку Гейдар-аге, если б дело дошло до рукопашной, мог бы оказать сопротивление. Старый Гасан остановился у края ковра. Мехтиев, как и полагалось младшему, молча поклонился и отошел в дальний угол веранды.

Главарь окинул незнакомцев быстрым внимательным взглядом. «Да, – мысленно оценил он старшего гостя. – Этот станет ходить через границу. Похож на Новруз-бека, только покрепче. Такой на любое дело пойдет… И в гепеу тоже. Второй еще щенок! Я переломлю его одной рукой. А вот стал неудобно. Кериму не виден». Он указал Юсуфу место поближе, на краю ковра. Еще раз поклонившись, тот подошел и стал, ожидая, пока сядут старшие. «Обычай знает, – подумал Гейдар-ага, – почтителен, скромен, не поднимает глаз…»

– Да пошлет тебе аллах благополучия и успеха во всех твоих делах, – нараспев произнес мулла, здороваясь с главарем банды. Гейдар-ага склонил голову, приложив руку к сердцу, потом с приветственным жестом повернулся к Расулову.

– Тебя я тоже рад видеть, старший брат.

Мулла, подобрав полы накидки, опустился на ковер, оперся на подушку, подложенную ему хозяином.

– Плохие новости, совсем плохие, Гейдар-ага, – дребезжащим речитативом затянул он. – Разгневался на нас всевышний, смуту поселил в умах мусульман. Крестьяне забывают дорогу в мечеть, молодежь не слушает старших, женщины потеряли стыд. Не только в Закаталах – в селах снимают чадру, ходят в больницу, спорят с мужьями. Закон шариата уже не закон, – вещал мулла, ерзая на ковре, как курица, устраивающаяся на насесте.

Гейдар-ага с трудом сдерживал раздражение. Каноны восточной учтивости не позволяли, встретившись, сразу переходить к цели свидания, но болтовня старого пустомели злила его.

Подчеркнуто неторопливым жестом атаман расстегнул пояс с кинжалом, отложил в сторону. Испытующе глядя на Расулова, скинул с плеча перевязь маузера. Старый Гасан, приняв позу человека, собравшегося совершить омовение, раскрыл перед собой пустые ладони и медленно опустился на корточки рядом с муллой. «Умен», – подумал Гейдар-ага и неприметно покосился в сторону младшего гостя. Тот, помедлив, тоже присел, сложив на коленях скрещенные руки.

Хозяин поставил перед гостями стаканчики с чаем. Мулла торопливо схватил свой, стал греть о него озябшие руки, потом начал пить мелкими глоточками, причмокивая и отдуваясь. Воспользовавшись паузой, Гейдар-ага кивнул Расулову.

– Войдем в дом, там поговорим.

Поднявшись, оба вошли в комнату, расположенную рядом с той, откуда за встречей наблюдал Керим. В нее вела отдельная дверь, проем между обеими был прикрыт ситцевой занавеской.

– Я здесь в гостях, но ты будь как дома, пожалуйста, – доброжелательно произнес Гейдар-аге, усаживаясь на разбросанные по ковру подушки, и, не меняя тона, будто вскользь, спросил: – Где ты живешь?

– Я из Пойлы, что вблизи границы, – ответил старый Га-сан. – Ты должен знать Расуловых.

– Ты брат Наджаф-кули?

– Он умер пять лет тому назад. Надеюсь, аллах нашел ему место в раю.

– Но занимаешься его же ремеслом?

– Так принято у нас в семье, Гейдар-ага.

– Наджаф-кули был другом моего двоюродного брата Мусы. Ты знал его?

– Гейдар-ага, я старый человек, зачем со мной играть, – нахмурясь, произнес Расулов. – Ты сам прислал ко мне Мусу Джебраилова. Я помог ему перейти границу. Хочешь узнать, с чем я пришел, – слушай. Не хочешь – разреши, мы уйдем.

Широкоскулая рябая маска ухмыльнулась, в черной бороде ослепительно блеснули зубы. Гейдар-ага умиротворяюще поднял открытую ладонь.

– Прости, старший брат. У меня нет гепеу, я сам должен вести эти разговоры. Ты сделал, как я просил, привел с собой сына, я верю тебе. Но ты слышал, как было под Шушей? Не сердись, скажи, кто тебя послал?

– Я говорил с Мурсал-киши, он дружит с англичанами. Они хотят тебе помочь.

– А что ждет Мурсал-киши? Зачем я ему?

– Он много знает о тебе. Знает, что ты хочешь собрать все лесные отряды, поднять знамя газавата. Мурсал-киши сказал так: если Гейдар-ага сможет договориться с Саттар-ханом, с Али Ниязом, мы дадим ему много оружия. Скажешь «да» – я тебе укажу, где находится оружейный склад.

– О каком складе говорит старший, брат? – Гейдар-ага поднял клочковатые, цвета полыни брови.

– Носить оружие через границу тяжело и опасно. Когда англичане были здесь, они оставили склад на десять таких отрядов, как твой. Мне точно объяснили, где он, я проверил, все на месте. У железной дороги, где станция Ганджа. Они думают так: будет у тебя оружие – сможешь собрать другие отряды, начнешь большую войну.

– Что в этом складе? – Гейдар-ага подался вперед. Новость ошеломила его, и сохранять равнодушный вид не хватило сил.

– Пулеметы, винтовки, маузеры, гранаты. Патроны тоже, конечно. Мне называли чего сколько, прости, не запомнил, только много.

«Не запомнил?» – Гейдар-ага снова насторожился.

– А как с Мусой? Он перешел границу? И где сейчас? – Вопрос был задан неожиданно.

Но за годы занятий контрабандой старому Гасану не раз приходилось оказываться перед всякими неожиданностями, и он привык не теряться.

– Я думаю, где-нибудь в Ленкорани, – насмешливо улыбаясь, отвечал он. – Мурсал-киши хотел к тебе Мусу прислать. Тот деньги взял, границу перешел, но исчез куда-то.

Гейдар-ага ухмыльнулся.

– Муса неглупый человек, зачем ему в Закаталы идти? Здесь каждый милиционер его знает. Наверно, спрятался… – успокаиваясь, произнес атаман. – Хорошо, скажи теперь, ты склад покажешь, что потом?

– Потом в Баку мне надо ехать. Найти человека одного, сказать ему, как ты решил. Этот человек с Мурсал-киши связь имеет. По телеграфу, только без проволоки который. Ему все расскажу, к себе в Пойлу поеду. Если что надо за границей – пришли ко мне своего человека, я провожу.

– Да благословит тебя аллах за эту новость! – торжественно произнес Гейдар-ага, поднимаясь. – В Баку с тобой будут мои люди. А сейчас… Ты можешь ехать сразу?

– Для этого я шел сюда, Гейдар-ага. – Расулов тоже встал, лихорадочно соображая, можно ли задать вопрос, почему Гейдар-ага согласился встретиться с ним лишь в том случае, если Гасан придет на свидание вместе с сыном, или лучше от этого воздержаться. Но Гейдар-ага сам развеял эти сомнения.

– Оставишь сына здесь. Поедешь с Новруз-беком. Покажешь место, склад.

– Сына? – Расулов оскорбленно вскинул голову. – Ты мне не доверяешь? Не будет склада, ничего не покажу!

– Слушай, я говорю, почтенный Гасан, – Гейдар-ага подался вперед, свел глаза в узкие щелки. – Пусть моя осторожность не обидит тебя. Но два раза не надо, чтоб я говорил. Или будет, как я хочу, или будет нехорошо. Керим! – Длиннорукий, откинув стволом винтовки занавеску, вдвинулся в комнату. – Позови Новруз-бека!

– Да, Гейдар-ага.

Новруз-бек вошел, поддерживая рукой у шеи спадавшую бурку.

– Поедешь с нашим братом, куда он покажет, – обратился к нему главарь, не отрывая своих прищуренных глаз от Гасана. – Хорошо запомнишь место. Привезешь мне со склада гранаты и маузер. Скажешь нашему брату спасибо. Где меня потом найти, сам знаешь. Поедешь сейчас.

– Наконец-то аллах вспомнил о нас! – Глаза Новруз-бека радостно заблестели. – Будь покоен, Гейдар-ага, все сделаю как надо. – И повернувшись к Расулову: – Пойдем. Коня для тебя хозяин даст.

– Но потом ты отпустишь сына? – В голосе старого Гасана звучало неподдельное волнение.

– Потом… Потом, конечно, отпущу. Разве мусульманин платит злом за добро? – свистящим шепотом произнес Гейдар-ага.

ГЛАВА XI. ГОНКИ С ПРЕПЯТСТВИЯМИ

Вечером того самого дня, когда Гейдар-ага встретился со старым Гасаном, в кабинете Николая Семеновича резко, требовательно затрещал телефон. Гордеев, уже третьи сутки не выходивший из управления, схватил трубку.

– Докладывает Киреев. Гусейнов только что пришел на квартиру к Юдину. Продолжаю работу.

Прижав кнопку звонка, Николай Семенович не отпускал ее до тех пор, пока в комнату не влетел секретарь.

– Хентова ко мне!

Через несколько минут появился Хентов, носатый, похожий на грача брюнет в мятой гимнастерке. Плохо затянутый командирский ремень скособочился под тяжестью крупнокалиберного кольта, голенища были слишком просторны. Вид у него был непрезентабелен, но Хентов никогда не был в управлении мишенью для насмешек, так как специалистом он был великолепным. «Такой выйдет в эфир на спичечном коробке да на паре женских шпилек», – говорили о нем радисты. За виртуозное мастерство Хентову прощалась и внешняя расхлябанность, и полное отсутствие чувства юмора.

– Как у тебя? – Гордеев не скрывал своего беспокойства.

Хентов пожал плечами.

– Люди дежурят в должном радиусе, – негромко, чуть картавя, отвечал он, – заработает, рация, сразу засечем.

– Ты адрес-то, часом не перепутал?

– Зачем? – Хентов опять пожал плечами. – И сейчас хорошо помню. Третий Нижнеприютский, четырнадцать. Разрешите идти?

– Да, да, пожалуйста. И скажите там, чтобы Волкова ко мне прислали.

Хентов вышел. Анатолий Максимович появился почти тотчас же, видимо, ждал вызова. Сегодня он был в штатском, накладные плечи просторного пиджака подчеркивали громоздкость его корпуса.

– Так точно, – Волков привычно вытянулся. – Киреев, Бероев, Онищенко, Горчакова.

– Не простит тебе Юсуф, что девушку на такую операцию берешь, – одними губами скупо улыбнулся Гордеев. – Да ты садись давай. Все равно мне первому сообщат.

– Что вы, Николай Семенович, – опускаясь в кресло, отвечал Волков. – Юсуф гордиться будет. Горчакова в адресном неплохо себя показала, здесь посерьезнее дело будет. Хотя для нее опасности нет, дальше хозяйки ходить ей незачем.

– Слушай, – несколько смущенно начал Гордеев, – а как вообще у них. Ну… с Горчаковой? Ты не думай, Максимыч, я не потому спрашиваю, Юсуфу, как сыну, верю; просто хочется, чтоб у ребят было по-настоящему хорошо, а поговорить – спугнешь еще, обидишь…

– Смешные они, – Волков улыбчиво прикрыл тяжелыми веками выпуклый фарфор белков. – Друг от друга прячутся, таятся, а со стороны – оба как на ладони. Смотреть на них и завидно и смешно.

Оба замолчали. Большие кабинетные часы – гордость начальника управленческой хозяйственной части, недавно появившиеся в комнатах второго этажа, пощелкивали словно все чаще и чаще. Казалось, что стук маятника с ощутимой быстротой набирает темп, силу.

– Тошно до чего так сидеть, – не выдержал Анатолий Максимович.

– Куда уж, – начальник кивнул. – Только ему сейчас того тошнее. Как думаешь, возьмем без стрельбы?

– Кто-о их знает, – уклончиво протянул Волков. – Мужики вроде тертые. Постараемся.

Вдруг распахнулась дверь, и Хентов, еще более растрепанный чем полчаса назад, появился на пороге.

– Работает рация, товарищ… Николай Семенович. Она самая, ошибки нет. В Нижнеприютском.

– Ну, хоп, – по вынесенной еще из Средней Азии привычке бормотнул про себя Волков и, встав, одернул топорщившуюся над левым бедром полу пиджака. – Я спускаюсь, Николай Семенович?

– Да, выходите. Сейчас доложу, и поедем, – кивнул Гордеев, поднимая трубку.

…Потные, тяжело дышавшие Юдин и Гусейнов возились у печки, старательно заделывая опустошенный тайник. Рация, упакованная в вещевой мешок, стояла у двери, агент номер 015 заметал следы.

Каменщики и Юдин и Гусейнов, прямо сказать, были никудышные Когда работа, наконец, была завершена, пол оказался заляпанным раствором, у самой печи образовалась настоящая лужа, вещи покрылись налетом красной кирпичной пыли. Перед уборкой присели отдохнуть, закурили.

– Аркадий Иванович, – Гусейнов с отвращением оглядел неприбранную комнату, – и не зря мы все это затеяли?

– Нельзя долго работать на рации из одного места, – Юдин взъерошил свои редеющие волосы, потянулся, отхлебнул из стоявшей на столе початой бутылки. Почему-то неотвязно лезли в голову стереотипные слова в шифровках:

«Да хранит вас бог.

Уильям».

Гусейнов потянул к себе лежавшие на столе нарды и открыл их.

– А я думал, что мы успеем сыграть сегодня партию, – сказал он и, вынув из ящика обломанную половинку нардовской шашки, спросил – Что ты не заменишь целой эту гадость? Сколько времени она валяется здесь.

– Оставь, пожалуйста, – сердито буркнул Юдин и, выхватив из рук Гусейнова обломок, сунул его в карман.

Послышался робкий, хорошо знакомый обоим стук тети Даши в дверь. Юдин быстро встал, надел пиджак, сунул правую руку в наружный карман. Под натянутой материей ясно обозначилось револьверное дуло, шагнул к двери, прислушался, открыл. Старушка поманила его в коридор.

Беспокойство хозяина начало, видно, передаваться и гостю Поднявшись, Эюб подошел к окну, попробовал, крепко ли сидят в гнездах шпингалеты, поколебавшись, выдернул их, вернулся на свое место. Через минуту вошел и 015.

– Что там? – спросил его Эюб.

– Чертовщина какая-то. Нашу старуху срочно вызывают к племяннице. Есть у нее такая. Подружка пришла, говорит – та внезапно заболела. Не нравится это мне.

– Разве племянница не может болеть? Аркадий Иванович, клянусь своей головой, ты стал похож на человека, который боится своей тени. Нельзя так, слушай…

Юдин тяжелой походкой подошел к столу, взялся было за бутылку, потом отставил.

– Чувствую я, что наша проверка в адресном плохо обернется. Оттого и тороплюсь с переносом рации.

– Оставь, Аркадий Иванович. Ты же не тетя Даша, чтобы верить в черных кошек, тринадцатое число и прочую чепуху… Хотя я понимаю, что лучше быть пять минут трусом, чем всю жизнь покойником, но сейчас, думаю, зря расстраиваешься. Скажи лучше, что дальше делать?

– Там, под шторой, провод натянут. Сними-ка его, брат.

Легкой, пружинистой походкой Гусейнов пересек комнату и оказался у окна в тот самый момент, когда с треском распахнулась дверь и в комнату шагнули двое с оружием.

– Стоять! Не дви…

Выключатель был у окна, и реакция Гусейнова оказалась мгновенной. Ударив рукой по кнопке, он выключил свет, стремительно распахнул окно и выпрыгнул наружу. Волков, стелющимся вратарским прыжком метнулся к дивану. Глухо, словно за стеной, стукнул выстрел. Под окном послышался сдавленный вскрик, и все стихло.

Через секунду свет вспыхнул опять. Гордеев стоял у окна, наган вплотную прижат к бедру, средний палец на собачке, указательный вытянут вдоль ствола, левая рука на выключателе. Но только что прозвучавший единственный выстрел был направлен не в Волкова. Анатолий Максимович стоял у дивана, поддерживая обвисшее тело Юдина. Волков, нахмурясь, опустил Аркадия Ивановича. Нагнулся, взялся за пульс.

– Вызвать «Скорую»? – спросил кто-то из сотрудников…

– Не надо, – покачал головой Анатолий Максимович. – Не захотел платить. Стрелял прямо в сердце.

– Все равно врач нужен. Акт составит. Вызывайте, – распорядился Гордеев. И, сдвинув штору, спросил у подошедшего к окну сотрудника: – Что там у вас?

– Похоже, ушел, – оба, и Киреев и Онищенко, старались не глядеть на начальника.

– С чем вас и поздравляю. Идите помогите при обыске, – распорядился Гордеев. Жестом предложив Волкову и Кирееву следовать за собой, Николай Семенович почти сбежал с веранды.

Волков, сняв с кровати покрывало, прикрыл им труп и вышел вслед за Гордеевым.

– Унес с собой всю агентуру. Теперь придется повозиться… – ни к кому не обращаясь, пробормотал он.

– Слушай, Максимыч, – быстро, будто диктуя стенографистке, заговорил Гордеев. – Бери Киреева. В машину – и к Гусейнову домой. Не медли. Ему из Баку выбраться надо, а одет неудачно. Рубашка пижонская, редкой расцветки, не дурак, обязательно сменит. Да и денег с собой может не быть. Я сейчас в управление, порт перекроем, на шоссе посты выставим, организуем в городе розыски. А ты, если дома не застанешь, давай по линии железной дороги. У него сейчас два пути. Хорошо, если к границе, А вдруг к Гейдар-аге? Перехватить его надо, во что бы то ни стало. Иначе… – Он не договорил.

…Громоздкий «бенц», рывком взяв с места, понесся в сторону Тазапирской улицы, на которой жил Гусейнов.

– Как же у тебя получилось, Павлуша? Ты ж под окном стоял, – отрывисто проговорил Волков.

– Дьявол его знает… – Киреев закурил, стараясь быть спокойным. – Он выскочил прямо на Онищенко. Тот упал, я думал – убит, я к нему… Ну и промедлил. Всего-то доля секунды, а тот уже в кусты и к пролому. Бероев у другого окна стоял, с него не спрос.

– Ловок, бестия. Между пальцев ускользнул. Если мы с тобой его не найдем, будет плохо, – Волков замолчал и, взявшись рукой за спинку сиденья, всем корпусом подался вперед, словно пытаясь ускорить этим бег машины.

Масьма Гусейнова была искренне удивлена, что Эюба в такую позднюю пору разыскивают друзья. Киреев, отлично говоривший по-азербайджански, минут десять беседовал с заспанной бабкой, убедился, что спрятаться в квартире невозможно, и быстро спустился к машине.

– Прежде чем на вокзал, давай еще один адрес проверим, – предложил он Волкову. – Старуха говорит, что Эюб дядю часто навещает. Мовсумов Дадаш, в торговле работает. Если действительно из дому без денег вышел…

– Давай на Завокзальную, Сережа, – Волков за эти дни успел запомнить всех родственников и знакомых Гусейнова.

Дадаш Мовсумов был заметно смущен визитом, но утверждал, что не видел Эюба уже больше месяца. Однако в доме, несмотря на поздний час, никто не спал, похоже было, что хозяева чем-то напуганы. В углу комнаты стоял наспех прикрытый незастегнутый чемодан.

– Ну вот что, – Анатолий Максимович решил не терять времени. – Ближе к делу. Я знаю: Гусейнов только что был здесь. Говорите, куда поехал?

В этот момент Киреев на всякий случай запустил руку за диван, пошарил там и извлек знакомую обоим яркую рубашку Эюба. Это выдало Мовсумова с головой. Разом ослабев, он опустился на стул.

– Воды хлебните, – сверкнул на него глазами Анатолий Максимович. – И рассказывайте. Быстро.

Уходя от преследования, Эюб Гусейнов успел сочинить историю, которая была встречена с сочувствием в доме Мовсумова. Бухгалтер рассказал, что на днях был арестован за растрату его коллега Юдин, до этого поссорившийся с Эюбом, и теперь Гусейнов опасается оговора. Дядя, видимо, достаточно хорошо знал, что подобное не совсем невозможно. Во всяком случае, он дал Эюбу пятьсот рублей, другую рубашку, пиджак, кепку и подсказал довольно безопасный маршрут.

– Здесь рядом узкоколейка. Я сказал: езжай в Бинагады, а там, в поселке, на ученический поезд пересядешь, до Баладжар доберешься. Оттуда хочешь на пассажирском, хочешь – на товарном уехать можно.

– А он не в Закаталы собрался? – равнодушным голосом спросил Волков.

– Он сказал, что в сторону Тифлиса поедет. Правда или нет, не знаю, – развел руками Мовсумов.

Когда Волков и Киреев приехали на станцию узкоколейки, выяснилось, что поезд уже давно ушел. Гусейнова на станции не было.

– Куда теперь? В Бинагады? – Сергей, шофер оперативной машины, уже сориентировался в коротких репликах, которыми перебрасывались его пассажиры.

– Не стоит. Гони прямо в Баладжары. К ученическому тоже опоздать можем, а так время выиграем, – решительно сказал Волков.

Киреев засомневался.

– Анатолий Максимович, может, он тоже на ученический не успеет?

– Ну на следующем выедет. Если решил уходить по железной дороге, Баладжар ему не миновать. Давай, Сережа, давай, дорогой…

Шофер нажал на акселератор.

В «краю нефти», Азербайджане, асфальт появился раньше, чем во многих других республиках страны, а поздним вечером в те годы водителей резко ослепляли фары встречных машин. Вспарывая темноту узким лучом бокового прожектора, скрипя покрышками на поворотах, «бенц» рвался вперед, словно гончая, взявшая свежий след. Но Волкову казалось, что тянутся они немного быстрее крестьянской арбы.

За свои без малого сорок лет Анатолий Максимович повидал немало такого, о чем лучше бы никогда и не знать, что не могло, конечно, не сказаться на его характере. Был он трезв умом, рассудителен, когда было необходимо – шагал вперед первым, но без надобности рисковать не любил. Добродушный по натуре, как все очень сильные люди, он был искренне привязан к Юсуфу. И мысль о том, что жизнь Мехтиева, может быть, зависит сейчас от того, успеют ли они перехватить бежавшего Гусейнова, заслоняла для него все.

Волков не думал о том, сколько труда придется затратить, чтобы выявить оставшуюся после Юдина агентуру. И о том, что через какие-то считанные часы он, уж он-то обязательно, пойдет на захват Гейдар-аги, которого во что бы то ни стало надо взять живым.

На последнем совещании в управлении решался вопрос о том, кто пойдет под видом сына Расулова к Гейдар-аге. Мехтиева Гордеев еще ни разу не выпускал в одиночку на связанные с непосредственным риском задания, не без оснований полагая, что тот еще – молод, не слишком опытен.

Но в этот раз Юсуф сумел доказать Николаю Семеновичу, что именно он, Мехтиев, незадолго до этого дважды побывавший в доме Расуловых, лично знакомый с сыном старого Гасана Касумом, лучше кого-либо другого сможет его подменить.

…Мотор отказал неожиданно, сразу, когда до станции оставалось лишь около двух километров. Водитель, в прошлом флотский моторист, выругался, кинулся открывать капот. Волков, не говоря ни слова, отбросил дверцу и выпрыгнул на шоссе.

– За мной, Павлуша, бегом! – хрипло бросил он в темноту и надолго замолк, сберегая дыхание.

Сухопарый, легкий на ногу Киреев на первых era метрах обошел было Волкова, давно уже не бегавшего кроссы, потом начал сдавать. Мерным размашистым шагом, сильно работая руками, Анатолий Максимович уходил все вперед и вперед, словно не ощущая тяжести своего огромного тела.

– Максимыч… Убавь, дорогой… Не могу… – задохнувшись и перейдя на шаг, с трудом выкрикнул в темноту Киреев. Темнота отозвалась одним лишь словом: «Юсуф!» И Павел вновь побежал, шатаясь от изнеможения, жадно хватая воздух, чувствуя, что сердце колотится где-то в ушах и вот-вот выпрыгнет.

На станцию они успели вовремя.

ГЛАВА XII. ИСПЫТАНИЯ ЮСУФА

Юсуф лежал на свеженарезанных ветках орешника, застеленных толстой, остро воняющей лошадиным потом попоной, с головой завернувшись в брезентовый плащ. Он сдерживая волнение, пытался успокоиться, заснуть, войти «в норму». Пытался и не мог. Мешал Керим, лежавший рядом, неслышный, как зверь, и такой же опасный.

С позапрошлого вечера, когда старый Гасан и Новруз-бек отправились к Гандже для проверки склада, Керим был приставлен к Юсуфу в качестве караульного, хотя старательно пытался представить себя телохранителем, вел себя вполне доброжелательно, старался, чтобы «гость» ни в чем не знал нужды. Но это радушие не могло бы обмануть и младенца. Слишком неотступно следовал Керим за каждым шагом мнимого Касума, слишком зорко следил за ним, когда Гейдар-ага, неожиданно для всех, велел «Расулову-младшему» вычистить свой маузер.

Внешне это выглядело, как знак большого доверия. К оружию атамана могли прикасаться только абсолютно надежные руки. Но «Касум» вовремя и верно понял, что его проверяют, и начал разбирать пистолет с видом самонадеянным, восхищенно-завистливым, но столь неумело, что Керим вынужден был вмешаться.

Час спустя хозяин, суетливый, озабоченный, отыскал юношу и заявил, что вдруг, от чего – неизвестно, захромала одна из его лошадей. «Не может ли уважаемый Касум, он, кажется, занимается коновальством, посмотреть, что случилось с Серой?»

На этот раз «Касум» испугался по-настоящему. Ухаживать за лошадьми он, разумеется, умел. Но лечить? Однако отступать было некуда.

Мехтиев согласился и на этот раз.

– Я помогу. Если захочет аллах. Вели сыну провести лошадь перед верандой, – уверенно распорядился он, словно не допуская мысли, что его могут и не послушаться.

«Касум» подошел, ласково погладил лошадь, прощупал переднюю лопатку.

– Покажи копыто! – неожиданно резко бросил он угрюмо молчавшему сыну хозяина. Тот повиновался.

Среди стертых почти до блеска шляпок давно вбитых гвоздей одна отчетливо выделялась. Явно свежая, немного скособоченная.

Презрительно хмыкнув, «Касум» ткнул в нее пальцем.

– Если в Закаталах все так куют лошадей, пусть лучше ездят на ишаках, – бросил Юсуф хозяину и с равнодушным лицом отошел в сторону, показывая, что здесь разговаривать больше не о чем.

Потом наступила передышка. То ли Гейдар-ага исчерпал на время свою изобретательность, то ли решил, что стоит дать гостю успокоиться, расслабиться, забыть о том, что ему не доверяют, но, во всяком случае, весь остаток дня на «Касума» вроде даже не обращали внимания.

Мехтиев поспал, потом помог одному из сыновей хозяина привести в порядок осыпавшийся тандыр – яму, заменявшую в деревнях печь для выпечки хлеба, довольно долго, с непритворным удовольствием рубил привезенный из лесу хворост. Жизнь на леском кордоне шла своим чередом, а для «Касума» самым важным было ничем не выдать своей настороженности.

И в общем-то, на первых порах это ему удавалось относительно даже легко – ведь он заранее подготовил себя к такой роли, услышав о том, что Гейдар-ага непременным условием ставит приход Гасана не одного, а вместе с сыном. Еще в Баку было ясно, что какое-то время ему, видимо, придется провести среди шайки в качестве заложника. Однако на первых порах опасность была не столь уж и велика, – в отличие от Гейдар-аги Мехтиев точно знал, что любая предварительная проверка склада пройдет для участников банды вполне благополучно.

И потому, в паре с Керимом орудуя на заднем дворе у кучи нарубленного хвороста, неприметно, но памятливо присматривался к тому, где и как размещались караульные. Он не волновался и, закончив работу, даже предложил Кериму сыграть партию-другую в нарды.

Азартный, как большинство уголовников, тот согласился с большой охотой. У хозяина нашлась старинная доска с выжженным по крышке персидским орнаментом.

Они расположились здесь же, на бревне, где рубили хворост, расставили на доске шашки, и Керим первый бросил кости.

– Шешу-беш! (Шесть и пять!) – лишь успел воскликнуть он; из-за угла дома показался Гейдар-ага при всем снаряжении.

– Седлать коней! Мы уезжаем, – хрипло, как тогда, на площади в Агри, сказал-выдохнул он. И, поправляя перекрутившийся ружейный погон, добавил, обращаясь уже к Юсуфу: – Ты поедешь с нами.

– Хорошо, Гейдар-ага, – отвечал Юсуф, поднимаясь. – Далеко ехать будем?

– Там увидишь, – и, круто повернувшись, Гейдар-ага направился к веранде, куда уже подводили его жеребца.

Мехтиев спокойно зашагал за ним.

Ехали долго, часа три-четыре. Несколько раз меняли направление. Гейдар-ага с племянником агрийского кулака Сеид-Аббаса двигались во главе, один из сыновей хозяина кордона замыкал маленькую колонну. Мехтиев оказался между Керимом и еще одним бандитом из свиты Гейдар-аги.

Отличный карабах, на котором ехал Керим, никак не мог примириться с тем, что хозяин заставляет его держаться позади колченогого мерина Юсуфа, зло всхрапывал и норовил оттолкнуть того грудью, вырваться вперед. В эти моменты расстегнутая кобура керимовского нагана оказывалась почти вплотную к руке Мехтиева.

И наверное, с самого начала службы Юсуфа в органах еще ни одно задание не требовало от него больших усилий, чем та личина, которую он надел, выезжая с кордона, и должен был сохранить до самого привала.

От ненависти мутилось в глазах. Левая рука, временами касавшаяся чужого оружия, каменела от напряжения. Но Юсуф продолжал погонять своего заморенного коня, не забывая посматривать по сторонам.

На привал остановились в лощинке, у разбитого молнией старого широколистного граба. Сын лесника с Гейдар-агой отъехали в сторону, но вскоре вернулись. Через седло у парня был перекинут тугой, испачканный свежей землей мешок. Он попрощался, гикнул и, нахлестывая лошадь, исчез, растворился в сумерках, раньше обычного сгустившихся на затененной вершинами гор лесной тропинке. «Расплачивается за постой, – подумал Юсуф. – Ну погоди! Мы тебе за все заплатим. Другой монетой». Мехтиев спрыгнул на землю, ослабил подпругу, нарвал пук пахучего папоротника и начал старательно протирать взмокшую спину своего коня.

Привал оказался продолжительным, хотя огня и не разводили. Всухомятку, но сытно подкрепились сами, накормили коней. Юсуф полагал, что они сейчас же двинутся дальше, но Гейдар-ага не торопился.

Скрестив ноги, он сидел под деревом на толстой кошме, положив на колени винтовку, и время от времени поглядывал на свои старинные, с толстой серебряной крышкой часы. Когда совсем уже стемнело, атаман подозвал Юсуфа и завел с ним разговор о разных способах ловли диких уток.

В этой области Мехтиев чувствовал себя достаточно уверенно – вместе с Касумом они ходили на озеро, где местные охотники вручную, даже без силков, ловили жирных глупых птиц на местах их жировки.

Там, куда утки слетались подкормиться перед осенним перелетом, жители Пойлы постоянно выбрасывали в воду высушенные тыквы. А потом, по плечи войдя в воду и накрыв голову выдолбленным тыквенным «шлемом», подбирались к стае вплотную и, поймав птицу за лапы, просто-напросто утаскивали ее под воду, топили.

Бывали ловкачи, которые успевали привязать к поясу трех-четырех откормленных крякух, прежде чем стая снималась с места. Когда Юсуфу рассказали об этом, он не поверил. Но во второй его приезд младший Расулов постарался выкроить время для такой охоты, за что теперь Мехтиев был ему очень благодарен – ведь этот разговор тоже был испытанием.

Гейдар-ага слушал юношу внимательно, даже с интересом, и разговор, наверно, мог бы затянуться, если бы где-то совсем рядом не раздался осторожный, негромкий свист.

Не меняя позы, Гейдар-ага вложил в рот согнутый углом палец, подал ответный сигнал. Минуту спустя на темном фоне деревьев обозначился силуэт серой лошади и четкий светлый прямоугольник уже знакомой Юсуфу белой бурки Новруз-бека.

– Салам алейкум, Гейдар-ага. Мир и вам, люди, – чуть надтреснутый тенорок старого бандита звучал устало, но оживленно. – Какая была дорога? Все ли здоровы?

– Алейкум салам. Ты привез? – Гейдар-ага, не задавая предписываемых этикетом вежливых вопросов, сразу приступил к делу. «А-а, нервничаешь, бандюга», – подумал Мехтиев и, поднявшись, отошел в сторону. Содержание беседы было ему известно заранее, а лишний раз проявить воспитанность не мешало.

– Подожди здесь! – окликнул его главарь. Юсуф послушно остановился.

– Обратно ехал спокойно? – спросил Гейдар-ага, обращаясь к Новруз-беку.

– Как на своих выпасах.

– Будем ночевать здесь?

– Зейтун может съездить за людьми. Ты хочешь забрать сразу все?

– А мы увезем? – Гейдар-ага говорил в полный голос, как будто бы никого рядом не было. «Почему они перестали меня опасаться? – подумал Мехтиев. – Неужели заподозрили и решили кончать? Нет, не может быть». Он опустился на корточки, затих. Новруз-бек с нескрываемым удовольствием описывал атаману все, что видел на складе, перечислял ящики с винтовками патронами, маузеры, пулеметы, гранаты.

– А если это не английский склад? – неожиданно перебил его Гейдар-ага.

– Посмотри. Я оторвал это от ящика, – спокойно ответил.

Вспыхнувшая спичка осветила небольшую, покрытую пятнами смазки деревянную пластинку. На ней было что-то написано. Что – Юсуф не видел.

– Буквы не русские. Такие, как на маузере, – пробормотал Гейдар-ага и, бросив догоревшую спичку, распрямился, будто поднятый пружиной. – Зейтун!

Мимо Мехтиева торопливо прокосолапил кривоногий бандит в кожаной куртке.

– Я здесь, Гейдар-ага.

– Поедешь в лагерь. Возмешь Махмуда и десять человек, – Гейдар-ага чеканил короткие, точные фразы-приказания.

«А он прирожденный вожак, – подумал Мехтиев – Решает на ходу. И умно решает. Тем важнее…» – Он оборвал себя, чтобы чего-нибудь не упустить. Но можно было не прислушиваться.

– В Калакенде возьмите две арбы. Махмуд знает у кого. Будете ждать нас на рассвете. На опушке у моста через Гянджинку. Знаешь?

– Ты сказал, я слышал, Гейдар-ага.

– Пусть аллах даст силы твоему коню, – напутствуя и прощаясь, произнес Гейдар-ага. Он опустился на кошму и двойным ударом в ладоши подозвал Керима.

– Скажи людям, пусть разводят огонь. Ночевать будем здесь. Выедем до рассвета.

Теперь Юсуф понял, что задумал Гейдар-ага. Закатальский «барс» Решил еще раз застраховаться, сохранить заложника до того момента, когда почувствует себя в полной безопасности. Что же делать? И прежде всего, как реагировать на это ему, «Касуму»? Притворяться, что ничего не понял? Но ведь Расулов в присутствии Гейдар-аги велел сыну лишь дождаться возвращения Новруз-бека, не больше. Значит, уходить? Или хотя бы попытаться сделать это.

Почему главарь по-прежнему опасается какого-то подвоха не желает показывать постороннему свою основную стоянку? Ведь безоружный юноша полностью в его руках. Вывод мог быть только один. Гейдар-ага провоцирует, создает условия, способные толкнуть на опрометчивей шаг. Как поступить?

Посланные Керимом люди рубили кинжалами сушняк для костра Выждав немного, Юсуф встал и, кашлянув, чтобы обратить на себя внимание, приблизился к дереву, под которым расположились вожаки.

– Мне уходить, Гейдар-ага, или я еще должен остаться?

– Побудешь с нами, – коротко бросил главарь.

И вот теперь Юсуф лежал, завернувшись в своим телом, словно болванку, раскаленного металла, обжигающую на расстоянии, ощущая присутствие рядом настороженного, притихшего Керима, и безудержно пытался отыскать какую-то спасительную лазейку.

Было страшно. Он вспомнил, как после ликвидации кулацкой шайки под Шушей вместе с другими чекистами хоронил останки двух работников районного отделения АзГПУ, незадолго до этого попавших в руки бандитов и зверски замученных.

Было трудно заставить себя приказом воли подчиниться, когда хотелось вскочить, отчаянно драться, бежать.

И все-таки он лежал неподвижно, равномерно и тихо посапывая, будто спокойно спящий человек, сильно уставший за день.

Гейдар-ага должен был поверить, что «Касум» – действительно Касум.

Поднялись часа за два до рассвета, когда за дырявым пологом уже по-осеннему поредевшей листвы смутно засерело. В закопченном котелке, стоявшем на потухающих угольях, бурлил кипяток. Самед – племянник Сеид-Аббаса – подогнал пасшихся коней. Группа тронулась.

Потом начало светать. Обрели объемность литые колонны стволов, окаймленные понизу бархатистой, кудрявой листвой подлеска. Заколебавшись, стали расплываться, таять легкие клочья запутавшегося между деревьями тумана. Наконец и птицы, каким-то своим, неведомым чутьем узнающие о наступлении восхода, даже если солнце скрыто еще за горами, щебечущим, чирикающим, высвистывающим хором возвестили о наступлении дня.

Уже третий день они ехали легкой рысцой, временами переходя на шаг. Юсуф искренне был увлечен сумрачной прелестью не знающего топора леса. Он вбирал в себя звуки, запахи, краски этого, быть может, последнего в его жизни утра.

Все реже становились деревья, все просторней поляны. Впереди поднялась гряда невысоких, Щетинящихся кустами утесов. Теперь Юсуф узнавал эти места. До железной дороги отсюда было километров пятнадцать. Видимо, Гейдар-ага не рассчитал время – к мосту через Гянджинку им не добраться и через три часа.

Выветренные, тесно сомкнутые скалы перегородили долину. Постепенно снижаясь, они тянулись далеко на юго-запад, а на севере вплотную подступали к отрогам хребта. Чтобы обогнуть этот естественный барьер, уже давно надо бы сворачивать, но, к удивлению Юсуфа, группа продолжала двигаться прямо к утесам. Гейдар-ага, очевидно, знал здесь какой-то тайный проход.

И проход действительно открылся. Узкий, плотно занавешенный спутанными ветвями орешника, карабкающегося по скалам барбариса, дикой ежевики, проход был так скрыт, что даже заподозрить о его существовании, не подъехав совсем вплотную, было совершенно невозможно.

Юсуф решил, что сейчас они спешатся. Но Гейдар-ага, стиснув коленями бока своего жеребца, первый заставил его броситься грудью на колышущийся зеленый занавес и исчез. За ним последовали остальные кони бандитов, видимо, привыкшие к этой дороге.

Лишь пегий мерин Юсуфа оказался непригодным для подобных аттракционов, и Керим, схватив его за повод, буквально протащил седока с его конем через проход.

Мехтиев огляделся. Сразу же за кустами расщелина раздвинулась, по ее ровному, проточенному водой дну можно было ехать одвуконь до самого поворота.

Юсуф и Керим ехали по-прежнему рядом. Перед Юсуфом двигался обросший, небритый парень на молодой, пугливой лошадке с простреленным ухом. Остальные скрылись уже за поворотом, когда сверху послышался пугающий треск. Оба разом вскинули головы. Старая, видно, давно уже подгнившая сосна с раздвоенной вершиной падала прямо на них, все ускоряя свое стремительно-плавное движение.

Юсуф видел, как выворачиваются из мелкого земляного кармана трухлявые обрывки корней. Слышал резкий, словно от взмаха бичом, свист воздуха, рассекаемого упруго хлестнувшими ветвями. И сам, своим телом, ощутил тяжесть Керима, когда, оглушенный ударом, тот опрокинулся на шею его пегаша.

За доли секунды до этого кобыла небритого бандита, прянув с места, вынесла хозяина из-под удара и шарахнулась за угол, ничего не видя перед собой. Оттуда доносились гневные крики, суматошный топот копыт, тревожное ржание. Рухнувшая вершина, чудом не задев Юсуфа, надежным завалом перекрыла проход. Потерявший сознание Керим, цепляясь стволом перекинутого за спину карабина за ветви, медленно сползал с дрожащей шеи коня, сползал и никак не мог упасть.

«Лошади понесли, сразу не справятся. Вот он, выход, – мелькнула обжигающая мгновенной радостью мысль. – Винтовка и наган, тринадцать пуль. – Их четверо, и конный здесь не пройдет. О-хей, Юсуф, рано еще умирать!»

Керим, завалившийся на сторону, бессильно уронивший вперед руки, будто ныряя, свалился, наконец, на каменистое ложе ручья. И одновременно с мягким звуком падения его тела в сознании зазвучал размеренный, четкий голос Гордеева: «Физическая ликвидация Гейдар-аги – не выход. Он связан со всеми бандами, он слишком много знает. Во что бы то ни стало его надо взять живым».

И, понимая, что больше такого шанса не представится, готовый закричать of бессильной ярости и жалости к самому себе, Юсуф спрыгнул с коня и, подхватив словно бескостное тело бандита, стал оттаскивать его в сторону.

– Это и увидели Зейтун и Новруз-бек, потом и Гейдар-ага, когда, справившись с лошадьми, осторожно, с оружием наготове, они вышли из-за каменного откоса.

– Молодец, Касум. Настоящий джигит. Товарища не бросил. – Всегда хмурое рябое лицо главаря расплылось в белозубой ухмылке. Гейдар-ага поверил. Поверил до конца.

…На опушке леса к груде старинного, ручной выделки кирпича, валяющегося здесь с незапамятных времен, подъехали четверо. Чуть поодаль остановились две крестьянские арбы, окруженные десятком вооруженных всадников. Откуда-то издалека донесся мирный шум проходящего поезда.

– Похоже на могилу святого человека, – задумчиво произнес вожак, внимательно рассматривая развалины старинной постройки.

– Не Гейдар-ага, – возразил Новруз-бек. – Тут когда-то была водокачка, а потом дорогу железную перенесли в сторону.

– Аллах знает, что делает, – негромко пробормотал Гейдар-ага и махнул плетью, подзывая к себе бандита в кожаной куртке. – Давай фонари, Зейтун.

У правого края груды кирпичей валялась ржавая консервная банка от любимых Волковым бычков в томате. Это был заранее обусловленный сигнал: «Приближение бандитов видели, готовы к встрече».

Гейдар-ага, Новруз-бек и Юсуф спешились.

Втроем отвалили покрытую толстым слоем земли крышку люка. Из открывшегося провала пахнуло сыростью, прелью и чуть-чуть ружейным маслом.

– Идем со мной. Я подарю тебе настоящий маузер. – Похлопав по плечу Юсуфа, Гейдар-ага первым ступил на застланные уже сгнившими досками земляные ступени.

Спускаясь вслед за ним, Мехтиев обернулся. Местность была по-прежнему пустынна.

ЭПИЛОГ

Многие пожилые люди не любят шумных больших городов. Под старость человек начинает тянуться к земле.

Вот и этот старик, сухой, легкий в движениях, с густой волнистой, снежно-седой шевелюрой, уже давно живет за городом. Он вышел на пенсию рано, ему не было и шестидесяти. Но не всякая работа одинаково изнашивает сердце.

Врачи говорили, что после инфаркта обязателен строгий режим, покой, разумная физическая нагрузка. Но хотя за долгие годы службы старик привык безропотно выполнять все распоряжения по-армейски строгой санчасти, в этот раз он позволил себе отмахнуться от медиков.

Юсуф-муэллим,[6] так его называют в поселке, встает с рассветом. Натягивает легкие брюки, полотняную гимнастерку с большими накладными карманами, туго подпоясывает широкий командирский ремень. Часов до одиннадцати он трудится в саду – окапывает, подрезает, поливает, опрыскивает.

Сухая почва требует ухода, а виноградные лозы капризны и требовательны.

Старик спокоен. Дом построен, сын давно работает, и теперь осталось лишь вырастить два дерева там, где росло одно.

Его жена чем-то внешне напоминает своего мужа, такая же легкая, не по возрасту стройная, быстрая в движениях, снежно-седая. Она очень общительна, может быть, потому, что последние годы директорствовала в школе и немного скучает в этом тихом, заселенном в основном стариками поселке.

Тридцать пять лет назад после долгих бессонных ночей, проведенных в госпитале у койки тяжело раненного Юсуфа, она поняла, что ее жизнь принадлежит только этому человеку, с тех пор ничто их не разлучало.

Сын обычно приезжает по воскресеньям, но случается, что исчезает надолго, такая уж у него работа. Его назвали Анатолием – в честь друга отца, Волкова, погибшего в тот памятный день. Гейдар-ага дорого отдавал свою жизнь, отбивался отчаянно, едва не взорвал склад, отстреливаясь возле ящика с гранатами. Его обезоружил Фархад, агрийский комсомолец, избравший для себя профессию чекиста и сумевший отомстить бандиту за гибель своих односельчан. Обезоружил, когда Юсуф, получивший две пули в упор – в грудь и в голову, почти бездыханным лежал на полу подземелья.

Соседи знают, что перед дождями Юсуф-муэллим не может работать в саду – его мучают жестокие головные боли, – и обычно приходят помочь, хотя никто не задумывается над тем, где и как хозяин маленького садика потерял свое здоровье.

Из всего поселка о прошлом Юсуфа Самедовича догадываются лишь девушки-телефонистки с местной почты. Иногда, очень редко, когда Анатолий долго не приезжает к родителям, отец идет на переговорный, заказывает Баку и звонит одному из своих старых товарищей, нынешнему начальнику сына.

Для посторонних разговор их ничего не значит, обычный обмен новостями между немолодыми людьми, один из которых живет в городе, а другой в поселке. Все, что можно, передается интонациями, паузами, недомолвками. И имя Анатолия в этом разговоре даже не упоминается. Но девушки-телефонистки знают, что соединяют Юсуфа-муэллима с его другом, работающим в республиканском КГБ. И стараются дать ему разговор как можно скорее.

1

Тахминат – политическая полиция.

2

Пехлеван – богатырь (перс).

3

РОВС – Российский общевоинский союз. Белогвардейская организация.

4

Муаджир – эмигрант (азерб.).

5

Пери – фея (перс.).

6

Муэллим – учитель (азерб.).

Content

Виктор Егоров
Заложник

ГЛАВА I. СХВАТКА НА ГРАНИЦЕ

ГЛАВА II. СЛЕД, ВЕДУЩИЙ В НИКУДА

ГЛАВА III. ОЧЕНЬ ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ СЛУЖБА

ГЛАВА IV. ЧАЕПИТИЕ, ПРЕРВАННОЕ ТЕЛЕГРАММОЙ

ГЛАВА V. ЗАКАТАЛЬСКИЙ «БАРС» ПОКАЗЫВАЕТ КОГТИ

ГЛАВА VI. «НОЛЬ ПЯТНАДЦАТЫЙ» ВЫХОДИТ НА СЦЕНУ

ГЛАВА VII. «БУДЬТЕ ДИАЛЕКТИКОМ, ФРЭНК»

ГЛАВА VIII. СТАРУХА С ТАЗАПИРСКОЙ УЛИЦЫ

ГЛАВА IX. ДЕЛО ПРОЯСНЯЕТСЯ

ГЛАВА X. В ЛОГОВЕ «БАРСА»

ГЛАВА XI. ГОНКИ С ПРЕПЯТСТВИЯМИ

ГЛАВА XII. ИСПЫТАНИЯ ЮСУФА

ЭПИЛОГ

1