Маша Трауб

Любовная аритмия

В какой-то момент жизни – Артем даже хорошо запомнил тот год – все складывалось как нельзя лучше. Ему было легко жить – бесконечные спонтанные поездки на несколько дней, необременительная работа, деньги, подруги, друзья…

Тогда было модно покупать недвижимость за границей. Его коллеги покупали дома, квартиры, отправляли туда детей, жен и тещ. Покупали массово, в одном поселке или деревушке – чтобы рядом были «свои люди», с которыми можно вечерком выпить, закусить и поговорить. Чтобы у жен было свое «комьюнити», а у детей – свой круг общения, чему тоже в те годы придавали большое значение. Времена, когда дети дружили друг с другом не через родителей, а сами по себе, прошли. Росло поколение, которое не выбирало себе друзей – их выбирали родители. И представить себе, что в гости без звонка может зайти соседский мальчик с восьмого этажа, было невозможно. В этой компании, куда Артем влился совершенно случайно, через коллегу, дети занимались музыкой, английским или французским, играли в шахматы, прилично вели себя за столом. На отдыхе это сильно облегчало жизнь старшему поколению – отцы могли спокойно вздремнуть после обеда, а матери с легким сердцем отпускали сына или дочь к соседям, зная, что там чадо «плохому не научат».

Была в этой компании и «перспективная молодежь», к которой относился и Артем. Те, кто пока не был обременен семьей и детьми. Те, кто всегда мог рассказать свежий политический анекдот и вносил живую струю в неспешные, перетекающие из одного дня в другой застольные беседы уважаемых «стариков», к которым относились те обитатели этого анклава, кому было около сорока лет.

Артем впервые оказался здесь с коллегой-любовницей, она пригласила его на неделю. Он знал, что у коллеги есть бывший муж, который и оказался хозяином дома. Впрочем, сам хозяин появлялся здесь редко – дом превратился в этакий таймшер. Здесь жили поочередно. Сначала бывшая жена с очередным бой-френдом, в тот момент – Артемом. Потом приезжала жена нынешняя с сыном. Потом наступала очередь сестры с мужем, после заезжала племянница с подругой. При этом, что удивляло Артема, все сохраняли добрососедские отношения, справлялись о здоровье хозяина-мужа и передавали друг другу приветы.

В тот первый раз Артем сразу попал на детский праздник. Коллега-любовница искала для соседского мальчика «интеллектуальный» подарок, а не какую-нибудь «бестолковую фигню». Не то чтобы ее волновало развитие ребенка, но так было принято, иначе «не поймут». Дети на празднике чинно сидели за столом, играли в интеллектуальные игры типа скрабла, участвовали в конкурсах на эрудицию и пели песни из кинофильма «Мери Поппинс» под аккомпанемент мамы именинника. Для этого во двор было перенесено электрическое пианино, за которым, как потом услышал Артем, именинник даже на каникулах играл хроматические гаммы.

Артем поначалу был в шоке. И от детей – таких послушных, спрашивающих разрешение, прежде чем выйти из-за стола, и от взрослых. Здесь, и он понял это сразу, у каждого имелся свой образ, своя роль. Была бизнесвумен на отдыхе, не расстававшаяся с телефоном и четко контролировавшая выражение лица. Ее дочь – восемнадцатилетняя красотка, еще в четырнадцать обозначенная как enfant terrible. Дочь курила, выпуская дым в лицо приличным детям, которые кашляли в кулачок, пила самогон и дерзила, разве что не хамила собеседникам. На самом же деле – Артем это тоже сразу почувствовал – девушка была мягкой и ранимой. И еще – очень уставшей, несмотря на свой юный возраст.

Был мужчина, этакий бонвиван, знаток оперы – приятный, располагающий и одновременно очень дистанцированный.

Коллега Артема – фам фаталь, менявшая любовников каждый сезон, но, как считало общество, до сих пор любившая только мужа, что позволяло считать ее не б…, а, напротив, страдающей женщиной.

Артем веселился, шутил и сам заразительно смеялся. Он сразу кинулся к детям, оторвал их от очередного скучного конкурса и предложил сыграть в «крокодила» – кто смешнее покажет загаданного сказочного персонажа. Потом нашел сдутый футбольный мяч и быстро организовал футбол. Успокоился только после того, как лично засандалил мячом в тарелку коллеге-любовнице и увидел этих детей другими – грязными, веселыми и счастливыми. Он вместе с ними ел грязными руками праздничный торт и щипал коллегу за бедро.

– Вообще-то он не идиот, – сообщила «обществу» коллега.

Артема «погоняли» по книгам и кинокартинам, музыке и вопросам из категории «общие знания». Он, еле сдерживая смех, ответил на все, после чего ему поставили диагноз – «симпатичный, обаятельный инфантильный мальчишка».

После нескольких замечаний, которые Артем обронил в адрес дам: отметил стильную льняную рубашку у одной, оценил туфли другой, поговорил о кризисе среднего возраста у мужчин и кризисе первого класса у ребенка с третьей, – он был признан знатоком женской физиологии и психологии. Артем отметил, что даже коллега-любовница посмотрела на него другими глазами. Его стали считать «своим» и «приняли в общество». Такие люди – веселые, легкие, обаятельные, с чувством юмора – здесь были нужны. К тому же у Артема имелось еще одно качество, которое тут особенно ценилось, – он умел слушать и считал собеседника «гением», какую бы ересь тот ни нес.

Артема за один вечер полюбили все – и дамы, и дети, и старшее поколение.

Они, «старики», втайне мечтавшие о ранней пенсии, которую хоть на неделю обретали здесь, на берегу моря, сидели на верандах, курили, выпивали, смотрели на море и ближе к обеду, делая над собой усилие, спускались вниз, к берегу. Там переодевались, обмотавшись полотенцем, и плыли к камню – у каждого был свой ориентир, свой камень, ближний или дальний. С чувством глубокого самоуважения и облегчения приплывали назад, переодевались в сухое, развешивали мокрые плавки на скале. Обсуждали температуру воды, холодное течение, вчерашний дождь, вновь прибывших или уехавших. Кто-нибудь из «молодых» вспоминал ночной уговор – кто последний встанет и придет на пляж, с того бутылка шампанского, – и приносили бутылку, открывали, с хлопком и брызгами, разливали в пластиковые стаканчики… Морщились, но пили.

Женщины приходили на пляж без макияжа, ныряли и плавали с головой – чтобы проснуться, избавиться от похмелья.

Здесь, на пляже, Артем выдержал второй экзамен. Дамы отметили, что он в хорошей физической форме, у него красивое тело. Мужчины признали, что он прекрасно плавает, но не старается никого «переплыть». Держится корректно, плывет в том темпе, который задает «попутчик».

С детьми он организовал игру в водное поло и показал, как прыгать со скалы рыбкой. В Артема невозможно было не влюбиться: казалось, он обладает мужской силой и женской интуицией – сумасшедшее сочетание.

– У тебя другой верх от купальника, – заметила одна из дам коллеге-любовнице Артема.

– Ага, просто моего размера не было. Были только нулевые, – не подозревая подвоха, ответила коллега.

– А у тебя разве не нулевой? – показательно удивилась дама.

Коллега обиделась, но виду не подала.

– Дамы, вы даже не понимаете, как вы прекрасны. – Артем приобнял обеих. – Ваша грудь – это просто с ума сойти.

– Перестаньте, – начала кокетничать дама, – у меня грудь матери двоих детей.

– Я бы вам дал максимум одного! – воскликнул Артем театрально. Но дама засмеялась, поверив, улыбнулась и коллега, не поверив. Ситуация разрядилась.

Коллеге нужно было возвращаться. Артема приглашали задержаться буквально все соседи. Дети висели на нем гроздьями, умоляя не уезжать, и это было понятно – каждый вечер Артем придумывал им игры: поиски кладов, разгадки сокровищницы. Он закапывал шоколадку под деревом и рисовал план – как до нее добраться, жег бумагу, рвал на части, которые нужно было сложить правильно, писал подсказки с помощью зеркала… Он полюбил это место. Ему здесь было хорошо. Нравились люди, местность, уклад жизни, еда…

Женщины, все как одна, сидели на местном йогурте, который был любой жирности, любой консистенции, в любой таре. Йогуртная диета быстро давала результат. Помимо йогурта, женщины пили белое вино – обязательно со льдом. Как и йогурт, на завтрак, обед и ужин. Иногда вместо ужина.

Мужчины сразу переходили на местный самогон, который пился удивительно легко. И именно мужчины готовили еду. Для детей здесь готовили отдельно, так и называли – «детский стол». Им занимались женщины. Мужчины же запекали баклажаны, резали кусками помидоры, мариновали мясо в остатках йогурта, бросали его на мангал буквально на несколько минут, чтобы «схватилось». Сыр резался тоже по-взрослому, по-мужски, толстыми кусками. Хлеб вообще не резали – отрывали кусок руками, испачканными в местном оливковом масле – вонючем и резком на вкус. Меню практически не менялось, разве что баклажаны превращались в баклажанную икру, а сыр, купленный на рынке, был в большей или меньшей степени соленым. Такое пищевое однообразие тоже не надоедало. Если уж совсем никому не хотелось готовить, шли в один из трех имевшихся здесь поблизости ресторанов, с такими же одинаковыми, не менявшимися годами, как и шеф-повар, блюдами.

Артем сначала не понимал, зачем покупать недвижимость, привязывая себя к одному месту. Ему хотелось путешествовать, менять города, гостиницы… Ведь дом не бросишь, не запустишь. А если есть собственный дом на море, то зачем ехать куда-то еще? Но с каждым сезоном он все больше проникался этой идеей. Наверное, она напоминала ему детскую дачную компанию, закадычных друзей на один или два месяца, с которыми в городе не общался, но каждый год был очень рад видеть. И представить себе лето без этих друзей было невозможно.

Сюда, погостить в этот городок, он вырывался дней на пять. Дольше уже не выдерживал – начинал скучать. Даже нет, не скучать. Его засасывало, манило это состояние ничегонеделанья. Дни летели стремительно. Так, не приходя в сознание, можно было прожить жизнь и не заметить, как это случилось.

От этого русского анклава веяло стабильностью и определенностью – во всяком случае, они знали, что будут делать следующим летом: приедут сюда, кто на две недели, кто на одну, дети, понятное дело, на все каникулы. Почти все обитатели называли свои дома дальней дачей и смеялись, переживая сразу гамму чувств: и тщеславие (у меня есть дом за границей на море), и гордость (вот какой я молодец, что купил этот дом за такую цену), и некое спокойствие (в случае чего дети дом продадут).

Здесь все начинали курить. Не просто курить, а смолить одну за одной. Сигаретное послевкусие выветривалось мгновенно, по утрам голова не кружилась после первой затяжки, а в сочетании с местным кофе, который заливали кипятком прямо в чашке, не варя, наступало состояние блаженства. И это не было преувеличением.

Отплавав утреннюю или вечернюю дистанцию, все жадно, с наслаждением затягивались сигареткой, откидываясь на неудобном лежаке. Раньше лежаков вообще не было – полотенца бросали прямо на бетонный настил или камни, ерзая спиной и ягодицами по крупной гальке. Никому и в голову не приходило приспособить под пепельницу банку или пустую пачку сигарет – бычки складывали в одну кучку где-нибудь под деревцем или рядом с лежаком, потом их собирал загорелый дочерна спасатель, он же официант, он же бармен.

Обсыхая на берегу, обитатели анклава договаривались, кто к кому придет на свекольник или окрошку, и медленно, задыхаясь, с никотиновой одышкой и испариной поднимались каждый на свою веранду, где, сдвинув мокрые пляжные полотенца в угол перил, чтобы не закрывали вид на море, садились и устремляли взгляд вдаль. Нет, сначала наливали себе бокал белого вина, булькая кубиками льда, жадно, прямо у холодильника, отпивали половину и только после этого садились, растекаясь телесами по стулу.

Ой, телеса – эта была неисчерпаемая тема для разговоров. После Москвы, сидячей работы нетренированное тело ныло и просило о пощаде на местных горках, пригорках и лестницах. Дамы называли свой отдых фитнес-туром – здесь поневоле все худели и подтягивались. Мужчины хмыкали, но задерживались перед зеркалом дольше обычного, отмечая под-тянувшийся живот и загорелые бедра.

После обеда уже с совершеннейшим облегчением и даже тихим счастьем ложились под гудящий вентилятор – спать, спать, спать, прикрыв живот раскрытой наобум книжечкой.

Даже дети подчинялись этому графику, в тупом безразличии утыкались в ноутбук с мультфильмом и сидели не двигаясь, не шевелясь, следя мутным взглядом за двигающимися картинками.

В пять часов пополудни анклав просыпался. Тяжело и неохотно. Как правило, из-за детей, которые начинали, гулко стуча по веранде, пинать мяч, кричать и драться. Их сплавляли на пляж окунуться, а сами вставали под холодную струю душа – освежиться, почувствовать прилив сил, а после рюмочки обнаружить в себе копошащееся желание что-то делать.

К вечеру одевались. Достойно, продуманно. Шли в гости к соседям – можно было сигануть через невысокий забор, как делали дети. Там стоял даже стульчик для удобства спрыгивания. Если вдруг отношения не ладились и возникала напряженность, стульчик убирали и дыру в заборе украшали искусственным цветком. Впрочем, в следующий сезон стульчик опять оказывался на прежнем месте, а опрокинутый цветок валялся в кустах.

Но куда интереснее было выйти на общую дорогу и медленно, очень медленно, профланировать двести метров, чтобы зайти с лестницы. Каждый сезон все по очереди считали ступеньки, и их количество почему-то всегда было разным, что традиционно становилось предметом спора, как и разговоры о погоде и температуре воды. Женщины, поднимаясь, думали о задней поверхности бедра. Мужчины же принимали эту муку, чтобы потом выпить с чистой совестью за страдания. Чтобы удовольствие было совсем полным и заслуженным.

Новеньких здесь и любили, и не любили. Любили как повод посплетничать. Не любили, потому что… Да непонятно почему.

– Вы уже поддались обаянию нашего местечка? – спрашивали их.

– А-а-а? – спрашивали новенькие, ошалевшие от бесконечных восхождений, спусков и полного отсутствия каких-либо развлечений.

– Здесь удивительная аура, – строго, серьезно говорили старожилы. – Вы поймете это, когда уедете. Вам обязательно захочется вернуться. Сюда все возвращаются. А призрак этого города будет вас преследовать.

Новенькие пугались, кивали и мысленно обещали себе никогда сюда больше не возвращаться. Так говорили все. Такой был первый душевный и физический порыв. Настолько это место, совершенно фантастически выглядевшее на фотографиях, даже тех, которые получались на обычных «мыльницах», отличалось от того, каким оно было в реальности. На фотографиях город, как хамелеон, менял свет и цвет. Особенно вечером. Ему, как женщине, к лицу были сумерки.

Артем сначала не расставался с фотоаппаратом и, просматривая на компьютере снятые накануне или двумя днями раньше фотографии, не мог отделаться от ощущения, что снимал не он и не здесь. Одна фотография его совершенно потрясла – сверкающая, залитая солнцем дорога вверх. Он сделал ее, проверяя вспышку. Такой свет давал единственный на дороге фонарный столб, который обычно не горел и только в этот вечер залил светом отведенный ему кусок дороги.

Городок, потерянный на туристической карте, был действительно странным. Старый город – по легенде бывшая пиратская крепость – виднелся отовсюду и преследовал, не давая взгляду отдохнуть. Главной достопримечательностью была местная христианская церковь, удивительная сама по себе в этом мусульманском городке с кричащими в записи на электронных носителях муэдзинами. Запись была настолько хороша, что хотелось бухнуться на колени и мечтать о Мекке.

Так вот, церковь, куда по воскресеньям ходили все обитатели анклава, была условно православной, хотя работала и в качестве католической – строго по расписанию, которое всегда менялось. В храме собирались и католики, и православные. И друг другу уже не удивлялись. Казалось, такое соседство даже всех радует. Из соседней – почти дверь в дверь – мечети на лужайку перед храмом заходили мусульмане: посидеть на большой удобной лавке за длинным деревянным столом, пока дети – все вперемешку, включая двух мальчиков в кипах, – гоняли в мяч.

Старожилы были правы. Сюда или возвращались, или забывали этот городок как страшный сон. Точнее, обещали себе забыть, но ни у кого не получалось.

Город-хамелеон, у которого было несколько вариантов написания названия, и никто не знал, какое из них официально правильное, менял и людей.

– Здесь хочется изменить жизнь, – сказала Артему любовница, когда они только приехали. – Или не менять ее никогда. Мне кажется, это твое место.

– Перестань, я, конечно, люблю экзотические места, но не до такой степени. Милое местечко, один раз побывать можно, но не более. Не мой тип отдыха.

* * *

Он вообще смутно вспоминал каждый свой приезд сюда, обещая себе, что этот раз – уж точно последний. Но так складывались обстоятельства, что он вырывал несколько дней из рабочего графика и прилетал в гости – просто, удобно и практически бесплатно.

В памяти оставались обрывки бессмысленных светских разговоров, бесконечные лестницы, холодное, всегда холодное море, неудобный лежак, ночная поездка из ресторана, когда его, как самого трезвого, посадили за руль и попросили довезти до дома. И за эту поездку, когда он затормозил перед самым обрывом, он чуть не поседел, но чувствовал себя героем – всех довез, и они просто чудом остались живы.

Откровенно говоря, он так и не поддался «очарованию» местечка, но отдавал ему должное. Очарование, пусть и искусственно, создавали люди, которые владели здесь домами. Это они придумали миф об идеальном месте на земле – прежде всего для себя – и в конце концов начали в это верить. Артем приезжал сюда, потому что ему нравилась эта компания, собирающаяся только летом здесь и никогда – в Москве. Ему хотелось узнать, как живут обитатели анклава, люди, с которыми у него не было, по большому счету, ничего общего. Они смотрели на него, «другого», а он на них.

* * *

Эта пара приезжала всегда в мае – в июне уже становилось жарко. Они жили в единственной местной гостинице, но их все считали «своими», хотя никто не знал, как их зовут. Они со всеми здоровались, но никогда ни с кем не общались. Артем не мог объяснить, почему хочет их увидеть, но старался прийти на пляж пораньше, зная, что они уходят еще до того, как самые заядлые пловцы собираются на утренний заплыв.

Они выглядели как типичные европейские старички. Он поджарый, смуглый, в модных молодежных плавках-боксерах, стоял на пирсе и делал круговые движения бедрами. Совершенно не чувствовал свой возраст. Если бы не кожа, съежившаяся, как куриная шея, – точнее не скажешь, то какие там годы…

Она же, напротив, была полноватой, с ложбинками-канавками вдоль позвоночника. И даже грудь не висела мокрыми тряпочками, а уверенно лежала на животе, чем она гордилась и всегда старалась держать спину ровно. А вот руками – и это тоже было заметно – всегда была недовольна: женщины стареют с рук, не с кистей, а с предплечий. Как-то враз, после тридцати, предплечья перестают быть тонкими, такими, что можно обхватить указательным и большим пальцами. Обвисают, раздаются, расплываются… Она всегда накидывала на плечи шелковый палантин.

Он держал ей полотенце, когда она надевала трусы от купальника. Она мазала его спину солнцезащитным кремом, растирая маленький бугорок – отложение солей – на шее. Каждое движение, каждый жест был отработан даже не годами – десятилетиями. Они двигались, как на кинопленке – в какую сторону ни перемотай, кадры не изменятся ни на одно движение. Артем даже проверял – вот она повернулась, значит, сейчас достанет полотенце, будет мазать мужа кремом только после того, как повесит плавки на скалу, не раньше. И повесит именно на этот выступ, ни на какой другой, и именно за правую часть. И полотенце она всегда складывала особым образом: тоже своеобразный ритуал – пополам и потом, загибая к середине и никогда по-другому. А он всегда крепко держал ее за руку, как маленького ребенка или так, как держатся влюбленные подростки, словно боялся потерять.

Было еще рано – младенцы, которых привозили на море и, орущих, засовывали в еще холодную воду, в этот час доедали свою кашу. Дети постарше досматривали мультики, подростки медленно просыпались и медленно вставали. А матери лихорадочно собирали пляжные сумки, стараясь ничего не забыть – купальник, плавки, игрушки, ведерки, салфетки, памперсы, жвачку, полотенце, еще одно, панамки…

Они любили это время, поскольку мамаши, с их вечно озабоченными лицами, и дети, горланящие, лезущие, ноющие, их, говоря откровенно, раздражали. Им нравилась ровная гладь моря, еще не замутненная телами и поднятым со дна песком, вода, последние утренние минуты тишины. Они, на правах старожилов, чувствовали себя здесь хозяевами, а все эти люди – так, назойливые соседи, с которыми не имеет смысла ссориться, а проще сохранять дистанцию.

– Вы давно сюда приезжаете? – спросил Артем. Ему и вправду было интересно, к тому же он считал естественным поддержать разговор, раз уж они сидели рядом.

– Давно. Когда здесь еще было пусто, – ответила женщина. – Мы сами убирали пляж, пока не появилось это… – Она кивнула в сторону бара и домов.

– Здесь никого не было. Только мы и наше место, – вступил в разговор мужчина. – За неделю не встретишь ни одного человека. И про этот пляж никто не знал.

Им было жаль, что «их» место перестало принадлежать только им, и они были не в силах искать для себя новый «необитаемый островок».

Он всегда заходил в воду с лесенки – чтобы сразу на глубину, позволял себе прыгнуть со ступеньки. Она – с берега, чтобы не замочить голову. Он плыл до камня, а она опять думала, что надо бы пристегнуть к плавкам булавку на случай, если у него сведет ногу, – возраст все-таки.

Потом они садились рядышком на шезлонги, он открывал книгу и читал вслух – она всегда забывала очки, без которых не видела буквы, и всегда их искала, роясь в сумке. Каждое утро. Ему нравилось вот так сидеть, чтобы она держала его за руку чуть выше локтя, слегка сжимая. Потом она шла домой, а он «выходил в море» – молодежная бандана, рубашка, спасательный жилет. Его лодка была самой маленькой в этой бухте, но он ее обожал.

– Поаккуратнее там, – просила она.

– А можно мне с вами? – как-то, не выдержав, попросился Артем.

Мужчина кивнул.

Они плавали полчаса, и за это время мужчина не проронил ни слова. Женщина стояла на пирсе и смотрела на них, не двигаясь.

– Надо возвращаться, – сказал он, поворачивая руль. – Мне жену пора завтраком кормить.

Артем кивнул.

Даже это совместное плавание не разрушило стену, которую они, эти два старика, построили между собой и всем остальным миром.

– Устал? – кинулась к мужчине жена, когда они вместе с Артемом затащили лодку на берег.

– Немного, – ответил он, хотя плавал меньше обычного.

– Пойдем домой, – ласково сказала она и протянула ему ладонь.

Больше Артем не делал попыток нарушить их уединение и даже перестал приходить рано на пляж, замечая, что они невольно напрягаются, когда его видят.

Мужчина далеко не уплывал и возвращался с уловом – угрем, парой рыбешек, в особенные дни – осьминогом. Она всплескивала руками и восхищалась. И ему это нравилось. Он ощущал себя добытчиком, мужчиной, который принес пропитание.

Он «уходил в море», а она шла по ступенькам домой. К морю тянулись соседи – те самые мамы с детьми. Дети роняли ведерки, панамки и недоеденное печенье. Она подбирала, звала детей. Дети, как правило, не благодарили, принимали как должное, хватали и неслись вперед. Иногда она не выдерживала.

– Надо говорить «спасибо», – говорила она детям.

Те кивали и спешили сбежать.

– Ваши дети не говорят «спасибо», – сообщала она идущей следом замученной уже с утра матери.

– Я им скажу, спасибо, извините, – отвечала мать и уносилась следом за своими дурно воспитанными детьми. В тот момент ей совершенно было за них не совестно, а было страшно, что они на бегу свалятся с горы и расшибут себе голову.

Иногда эти дети просто выводили из себя женщину.

– Вы слишком громко говорите, это неприлично, вы мешаете остальным, – делала она замечание.

Дети замолкали, но уже в следующую минуту начинали визжать, увидев раковину или медузу.

Несколько лет назад у нее был инсульт. Обошлось. Все восстановилось, кроме правой части лица. Гримаса неудовольствия перекосила рот и щеку. От природы добродушное и мягкое лицо стало недовольным и брезгливым.

Они жили вместе очень много лет – всю жизнь. У них не было никого, кроме друг друга, и никто им был не нужен – ни дети, ни внуки, ни другие родственники. Все, кто был, уже давно умерли. А они жили.

– Эгоисты, – услышал Артем разговор двух мам, которым всегда доставалось от женщины. – Умрут и никого после себя не оставят. Какой смысл?

– А может, так и надо? – откликнулся неожиданно для себя Артем.

– Кому надо? – удивилась одна женщина. – Это чисто мужской взгляд на жизнь.

– Зато они любят друг друга… – сказал Артем.

– А ради кого они жили?

– Ради друг друга… – ответил Артем.

– Им повезло, что они вместе дожили до таких преклонных лет, – грустно сказала женщина. – Если бы один из них умер раньше другого, все было бы по-другому. Конечно, они на свежем воздухе, без забот и хлопот… А ты попробуй каждый день на износ жить. Когда рядом никого нет, ты одна и не можешь себе позволить лишний час в кровати поваляться, даже в туалет нет времени сходить… и денег нет… – Она неожиданно разозлилась и замолчала.

– Да, вы правы, – привычно, в своей манере, согласился Артем и улыбнулся.

– Это ведь здорово, когда мужчина тебя так любит до старости. То есть всегда, всю жизнь, – тут же оттаяла женщина. – Смотришь на них, и хочется верить в такую любовь.

– Не верьте. Так не бывает, – отмахнулся Артем.

– Бывает, – вздохнула женщина.

* * *

Этот дом появился тоже как бы сам по себе – Артем не прилагал к этому никаких усилий. Он уже и не помнил, кто из «старших товарищей» познакомил его с риелтором и кто из них дал в долг. Откровенно говоря, Артем даже представить себе не мог, что станет владельцем собственной виллы в другой стране, да еще на море.

Он отчетливо помнил, как впервые открыл дверь «своим» ключом – руки почему-то тряслись – и зашел в огромное гулкое помещение – в «свой собственный дом». «Идиот, зачем мне это надо?» – подумал он.

Именно о таком доме он мечтал – большом, холодном, с обжигающим ступни мрамором на полу, пахнущем сыростью и пылью, с пауком, болтающимся в углу на нитке паутины, и водой в кранах, никогда не бывающей теплой – только холодной или только горячей. Ему нравилась винтовая лестница и слишком низкий потолок над ней – он сразу же ударился о притолоку головой. Нравилась убогая штукатурка и потолок в желтых разводах после ливня. Нравилась огромная терраса-солярий – совершенно бестолковая, бессмысленная, с одиноким зонтом от солнца посередине. Конечно же, рваным.

Артем приехал не в сезон, специально чтобы насладиться, обустроиться и почувствовать себя «домовладельцем». Конечно, ему хотелось поразить соседей. Позвать их всех в гости. К себе. До этого он сам был гостем, пусть и желанным, но гостем, не полноправным членом анклава.

Он с энтузиазмом начал покупать мебель и развешивать по стенам постеры с киноафишами. Посуду заказал в Италии, куда специально ради этого сплавал на пароме. Африканский ковер, кофейный столик с выгравированной на столешнице звездой Давида, обеденный стол из целиковой мраморной плиты, очень похожей на перевернутое надгробие. Работы соседа справа, художника-шизофреника, и каляки-маляки пятилетней дочери соседей слева в одинаковых рамках в гостевой комнате – Артем хохотал, когда развешивал картины, настолько они были похожи по манере. Одна рука.

Старая деревянная дверь с облупившейся краской, стоявшая просто так у стены в гостиной. Он выпросил ее в местной затерянной между ослиными тропами деревушке. Его туда занесло случайно – заблудился и ехал наобум, пока не наткнулся на домишки. Дверь одного из них была удивительная – с ручкой-петлей, потрескавшаяся, изумрудная. Артем буквально сам снял ее с петель, сунув в руки старику-хозяину сколько-то долларов. Уезжая с примотанной на крыше автомобиля дверью, Артем обернулся – старик стоял в голом проеме, не двигаясь. Артем крутанул руль, подняв пыль, и через минуту снова посмотрел в зеркало – уже не было видно ни старика, ни деревушки, как будто они осели вместе с дорожной пылью.

В каком-то истеричном дизайнерском приступе он заказал местному строителю-прорабу камин. Прораб посмотрел на Артема, как на чумного, и предложил купить обогреватель. «Нет, камин», – заупрямился он. В голове уже была картинка – придут гости и будут стоять рядом с камином с бокалами вина. Уже позже, когда камин был выдолблен и выложен, а рядом поставлена кадка для дров на львиных лапах, оказалось, что за дровами надо ехать. Далеко. А сначала достать разрешение на этот камин, поскольку здесь любой очаг, как объяснили Артему в местном управлении, мог привести к лесным пожарам на всем побережье, а вырубка даже одного дерева – к нарушению всего микроклимата на Земле, о чем чиновник говорил без тени улыбки.

Спустя полгода Артем, чертыхаясь и ломая спички, все-таки камин зажег. Конечно же, дым пошел в комнату, потому что вытяжку прораб не сделал.

Камин стоял для красоты, как и многое в этом доме.

* * *

Когда в его жизни появилась Анжела, Артем точно не помнил. Он возвращался в Москву и хотел просто закрыть дом. Но кто-то из соседей сказал, что так делать нельзя, и дал телефон Анжелы – домработницы, которая будет присматривать за домом в отсутствие хозяина. Следить за садом, бойлером и электричеством.

Артему Анжела не понравилась сразу и категорически. «Отрицательного обаяния человек», – подумал он. Крупная женщина в лосинах и мужской футболке. Слишком громкая, слишком наглая, слишком говорливая. Но Артем решил, что раз Анжелу «передали» соседи, значит, от нее неудобно отказываться. Неудобно было перед соседями, а не перед домработницей. К тому же хозяйственные дела начали его утомлять – нужно было еще ставить шкафы, вешать полки, общаться со слесарями.

– А ты чем занимаешься? – спросила, сразу переходя на «ты», Анжела.

– Работаю, – ответил Артем.

– Да все вы тут типа работаете, – сказала презрительно домработница. – Куда ни плюнь, в гения попадешь. Один картинки малюет, другой в компьютере буковки пишет. А как набухаются, так начинают хозяйством мериться. Кто из них больше гений? Слушать противно. А ты конкретно что делаешь?

Этот простой вопрос поставил Артема в тупик. Он не знал, как на него ответить. Не мог определить, чем занимается.

Он начинал в агентстве по организации вечеринок, дней рождений, свадеб и юбилеев. Артем ничего не придумывал, не писал сценариев, но самый банальный сценарий мог преподнести заказчику как конфетку. Артем умел рассказывать – «ездить по ушам», как говорила его коллега-любовница. Он умел «преподнести» товар так, что клиент был уверен – его праздник будет уникальным. Потом Артем перерос это агентство и ушел в другое – организовывать фестивали, конференции и прочие слеты творческой интеллигенции. Ему нравилась такая жизнь – с поездками, встречами, застольями.

Все это он зачем-то рассказал Анжеле.

– Хороша работенка – языком чесать, – отозвалась домработница.

– Ну не всем же вагоны разгружать, – попытался отшутиться Артем и уточнил: – Вы справитесь? Точно?

– Хуже не будет. – Домработница презрительно обвела взглядом дом.

Артем уехал, оставив ее на хозяйстве. Вернулся через месяц.

– Да что б тебя! – ругнулся он, больно ударившись головой о плафон на длинной цепи, который висел посередине между гостиной и кухней. Плафон был мутный, слабый и освещал маленький кружок под собой. Артем встал на носки и вытянул шею – внутри плафона лежали трупы комаров, мух и одна стрекоза.

– Красиво? – подбоченившись, спросила Анжела. – Как я его вешала – это отдельная история.

– А почему так низко?

– Нормально. Как раз. Это ты с непривычки бьешься. Еще раз долбанешься, научишься обходить.

– А почему в этом месте?

– Что ты к этому светильнику прицепился? Куда его еще вешать? – огрызнулась Анжела. – Не нравится – сам перевешивай.

– А зачем вы ковры скатали? – Артем стоял на голом мраморе босиком. Ноги начинали мерзнуть.

– А чего тут пылесборник устраивать? Тапки надень – и нормально будет, – ответила Анжела.

В тот же день Артем решил ее уволить.

Домработнице было глубоко наплевать на расставленные им лично в определенном порядке фигурки сфинксов. Анжела была патологической неряхой, у которой в одной коробке лежали губки для мытья посуды, перчатки и пакеты с рисом и макаронами. Итальянские тарелки – тяжелые, расписанные вручную синими цветами, которые Артем вез, перемотав пакетами и собственными рубашками, были «покоцаны». Анжела так и сказала:

– Я их тут немного покоцала. Уронила. Но нормально, только по краю, есть же можно.

У домработницы, как заметил Артем, была своя система порядка. Все вещи, с которыми она не знала, что делать, были свалены под стол. Стол она прикрыла скатертью до пола.

Из маленькой комнатки, которую Артем мечтал превратить в библиотеку, сделав узкие, на одну книгу, полки от пола до потолка, Анжела сделала кладовку, заставила ведрами, швабрами и завалила бесконечными пакетами. Переступая через какие-то пустые коробки, Артем опять ударился головой о плафон, такой же, на длинной цепи, как и на кухне.

«Уволю, блин, – подумал он. – Немедленно».

Только его комнату, спальню, Анжела не тронула. Во всяком случае, там ее рука не чувствовалась. Журнал валялся на полу рядом с кроватью, где он его оставил. На полке стояли вырезанные из дерева женские фигуры – пыль была вытерта строго между ними. Артем открыл шкаф и достал простыню – влажную и неглаженую. Открыл другой шкаф в поисках подушки и замер. Подушки и одеяла Анжела проложила еловыми ветками, цветками лаванды и кусочками мыла. Точно так же делала его бабушка. И от этого запаха – цветочного, ядреного запаха детства – у него закружилась голова.

Анжела в это время стояла под дверью и прислушивалась. Она прекрасно слышала, как Артем ругался в кладовке, как он морщился, глядя на ковры. Она слышала, как он грохнул дверью шкафа. Когда его шаги за дверью затихли, она улыбнулась, сама себе кивнула и ушла.

* * *

Все-таки это было странное место. Многие, особенно женщины, жаловались, что плохо спят по ночам – мучают кошмары. Дети во сне кричали и разговаривали. Никто не мог здесь работать. Даже читать пустую пляжную литературу было тяжело. Зато здоровье удивительным образом «поправлялось» само собой, несмотря на немыслимое количество сигарет и вино, которое пилось, как вода. Артем взял за правило ходить утром за водой, продававшейся в пятилитровых канистрах, – ту, что текла из крана, пить было нельзя. Он почти бежал до церкви, поднимался в гору, спускался к овощной палатке, покупал две канистры для баланса и шел, следя за дыханием, назад. Такая пробежка заменяла ему ежедневные двухчасовые тренировки в фитнес-клубе. Он заворачивал на пляж, ставил канистры на лежак и нырял с головой с камня. Плыл быстро, обжигаясь ледяной водой. Помимо пожилой супружеской пары в это время на пляже можно было встретить только художника-шизофреника.

– Не волнуйся, я сторожу, – приветствовал Артема художник, показывая на канистры.

– Спасибо, – отвечал Артем, – как жизнь?

Художник обычно не отвечал. Он вставал в полный рост, вытягивался, раскидывал руки в стороны и говорил: «Хорошо-то как, Господи!» Потом поворачивался в другую сторону, опять раскидывал руки и еще раз восклицал: «Хорошо-то как, Господи!»

– Ну да, неплохо, – отвечал Артем.

– Нет, мой хороший, – художник всегда называл его «мой хороший». – ХОРОШО! Ты посмотри, какая красота вокруг! Такое естество!

– Вы сейчас пишете? Работаете?

– Нет, мой хороший, я набираю. Набираю и набираю… вот это всё.

Художник смотрел на море и улыбался широкой детской улыбкой.

Артем забирал канистры и в последнем рывке – с нагрузкой – взбегал на гору и по ступенькам к дому. Сразу шел в душ, где под струями воды на него накатывало состояние абсолютного спокойствия. Покоя и равновесия. Ради этих секунд Артем и бегал за водой. Нигде в другом месте и при других обстоятельствах он не мог поймать, ощутить это состояние.

Анжела гремела на кухне посудой. Она всегда шумно, с бряцаньем складывала тарелки, бамцала кастрюлями и разговаривала сама с собой. Каждый день готовила Артему обед, хотя он просил ее не готовить, говорил, что не хочет, не может здесь, на жаре, есть суп и котлеты, мол, в Москве наелся. На самом деле он брезговал, один раз увидев процесс приготовления. Анжела плохо чистила морковку, картошку не промывала под водой, рядом с разделочной доской лежала старая вонючая губка, которой она чистила раковину. Домработница пробовала суп ложкой и ею же опять мешала в кастрюле, добавляя соль или перец.

Он так ее и не уволил. Сначала из-за того запаха мыла и лаванды, потом из-за вареников, которые она налепила.

– На, иди вишню собери, поспела уже, – сказала она Артему в один из дней, сунув ему в руки большую эмалированную кружку. – Я вареников налеплю.

Артем застыл с кружкой в руках – это тоже было воспоминанием о бабушке, у которой он провел одно-единственное лето, навсегда оставшееся в памяти как лучшее в его жизни. Он собирал вишню, ел прямо с дерева и понимал, что не может уволить домработницу. Позже она поставила перед ним тарелку с варениками, большими, толстыми, щедро посыпанными сахаром и залитыми сливочным маслом, такими, какие он ел в детстве.

* * *

Каждый сезон Артем приезжал с новой девушкой – не потому, что был ловеласом, просто так получалось. Точнее, не получалось сохранить отношения. Если в Москве все было хорошо, то здесь становилось все плохо. Сразу же. Артем не понимал, в чем дело. Почему его милая, добрая, легкая избранница в один день становилась истеричной, раздрызганной и злобной.

– Такое место, мой хороший, – шепнул ему однажды художник, – гиблое… пиратское… тут все рушится. Фокус меняется. Аура тут.

Одно время Артем считал, что во всем виновата Анжела, которая окончательно почувствовала себя в доме хозяйкой и каждую новую пассию Артема воспринимала в штыки.

– И чёй-то тут? – заходила она на кухню, когда девушка жарила Артему, например, омлет. – Не, он такое есть не будет, – засовывала она нос в кастрюлю.

– Почему? – пугалась девушка.

– По кочану, – отвечала Анжела.

– Почему ты ее не уволишь? – рыдала девушка, которой Анжела за короткий отрезок времени успевала рассказать о том, кто здесь был до нее и в каком количестве, перечисляя имена и рисуя словесные портреты предшественниц. В рассказах Анжелы Артем становился то законченным алкоголиком, то импотентом, то ловеласом, то всем сразу. А каждая предыдущая девушка была, несомненно, лучше нынешней.

– Ты его плохо знаешь, – подытоживала Анжела, глядя в широко распахнутые от ужаса и обиды глаза девушки. – Не то, что я. Все на моих глазах. Чего тут только не было…

Артем не мог объяснить барышням, почему он не увольняет домработницу-хамку. Пытался рассказывать про лаванду и вареники, но девушки, как одна, отказывались его понимать.

Анжела стала для Артема таким же символом местечка, как общественная помойка, до которой нужно было идти минут двадцать, повесив мусорный мешок через плечо, словно Дед Мороз. Никто из домовладельцев почему-то не скинулся и не нанял машину, которая вывозила бы мусор, – все тащили мешки на себе, страдая и кляня все на свете.

Впрочем, иногда Артем думал, что художник был прав насчет места.

Вот почему его все считали шизофреником? На самом деле – нормальный человек. Не без странностей, конечно. Но не шизофреник. Говорили, что в Москве он вел себя абсолютно адекватно. И жена бывшая у художника имелась, и ребенок, и родственники какие-то приезжали, и новый муж бывшей жены, и ее второй ребенок, которого художник ласково трепал по голове и учил рисовать. Все, как у людей.

И вот что удивительно. С тех пор как у Артема появился этот дом, его жизнь изменилась – все стало легко даваться. Буквально сыпалось на голову. Он сделался любимчиком фортуны. Доходило до смешного – если, будучи в командировке, Артем клал в сумку зонт и свернутый плащ, хотя дождей не обещали, в день приезда начинался ливень, и все мокли, кроме него. Если, уезжая в жару, он по ошибке засовывал в чемодан свитер, жара немедленно сменялась холодом. Как раз до нужной температуры – чтобы можно было ходить в свитере. Если во время осмотра достопримечательностей нужно было разуться, например, перед входом в мечеть, у него обязательно оказывался завалявшийся в кармане крем от грибка на ногах. Он всегда был одет по погоде, новая обувь никогда не стирала ему ноги, телефон никогда не отключался, кредитные карты никогда не блокировались. Он не травился новой едой, не заболевал под кондиционерами, не страдал жестоким похмельем от паленого коньяка. Его не обсчитывали в ресторанах, ему не хамили на улицах. Его миновали все возможные и невозможные напасти. Даже в магазинах, куда он заходил просто так, оказывались баснословные скидки. И на вешалке оставался именно тот размер, который идеально ему подходил.

На работе тоже все складывалось как нельзя лучше – он привел в агентство несколько клиентов, с которыми в очередной поездке случайно познакомился и разговорился. Клиенты оказались солидными, и Артему дали такую премию, что он смог выплатить долг за дом.

Все знакомые – и старые, и новые – задумывались о цене, которую он платит за свое беззаботное счастье и подарки судьбы. Это тоже давно все заметили. Стоило ему чего-то пожелать, только обмолвиться о чем-то, как буквально через несколько дней желаемое падало на голову. Например, захотел он поехать в Тоскану, и вот, пожалуйста, знакомые предлагают приехать на виллу – цветы поливать месяц и собаку кормить. Задумывался об этом и сам Артем, но все реже и реже, потому что не было никакой «цены». Он был молод, здоров и успешен. Жил для себя, в свое удовольствие. Тратил деньги на себя, свой дом. У него не было больных родителей, которых нужно содержать и покупать им лекарства. Не было детей, которых нужно растить. Не было никого, кто разрушил бы его жизнь счастливого эгоиста. Он привык брать, а не отдавать и воспринимал это как должное.

В тот период Артем получал удовольствие от своего нового статуса, ему нравилось быть владельцем дома. Он придумывал его не для себя, для других – соседей, гостей, любовниц. Ему нравилось наблюдать за их реакцией – неизменно восхищенной.

Изо всех путешествий он вез в дом коврики, картины, статуэтки, столы и стулья. Просто приехать в магазин и просто выбрать по каталогу не мог. Замечал за собой, что ему стали нравиться всякие стаканчики для свечек, подставки под тарелки. Даже те коллеги и знакомые, кто посмеивался над его домовитостью и отчасти женской зацикленностью на предметах интерьера, признавали у него наличие вкуса. А он мог добрый час выбирать декоративных рыбок, чтобы повесить их на ручку двери.

В доме, несмотря на всесильную и вездесущую Анжелу, которая вносила хаос и могла устроить беспорядок даже в пустом помещении, у Артема было все продумано до мелочей. Сложенные в газетнице журналы – в определенном порядке. Прекрасная подборка CD, библиотека, тоже не просто, а со значением – несколько томиков на английском, пара покетбуков на французском. Манн, Бёлль, красочные путеводители, детективы, бестселлеры современных авторов. Чем старше становился Артем, тем больше ощущал себя визуалом.

Девушки у него тоже были как картинки. Недостатка в женском обществе он не испытывал. Даже в этом ему не приходилось прилагать усилий. Привлеченные валящимся на голову Артема счастьем, его легкостью и коммуникабельностью, они появлялись регулярно – не просто красавицы, но и умницы. Артем искренне считал, что жить с ним – счастье, и так же искренне не понимал, почему его бросали. Впрочем, он предпочитал не вникать в причины, считая, что девушка просто не поняла, что потеряла. После расставания он страдал – дней десять. Но потом делал так, как всегда – ждал появления новой, пусть кратковременной, любви.

– Почему ты от меня уходишь? – спросил он последнюю свою пассию. – Тебе со мной разве плохо?

Спросил не потому, что дорожил ею и хотел удержать, – ему и вправду было просто любопытно.

– Раздражает, – ответила та.

– Что-то конкретное или все вместе?

Девушка, собиравшая чемодан, повернулась и посмотрела на Артема.

– Меня раздражает, как ты подпихиваешь под себя одеяло, когда ложишься спать. Этого достаточно?

– Вполне.

Артему, конечно же, этого было недостаточно, но он, во избежание скандала, не стал развивать тему. Да, он подпихивал под себя одеяло, заворачиваясь в кокон. С детства так делал и совершенно не собирался избавляться от этой привычки, вполне невинной, с его точки зрения. Он не был идиотом и понимал, что это – мелочь. Она сказала про одеяло, потому что нужно было просто что-то ответить. Понимал он также и то, что становился законченным, хроническим эгоистом, и именно это было настоящей причиной расставания. Впрочем, девушки думали, что он ничего не понимает.

Иногда он пытался разобраться в себе, вспоминая слова, выкрикнутые в истерике: «У тебя всегда все есть? Существует хоть что-то, чего у тебя не было бы? Тебе хоть когда-нибудь бывает плохо? Ты вообще живой человек?»

Это было года два назад. Здесь же. В этом доме. Девушка, Даша, отравилась в ресторане. Лежала, белая, на диване и страдала. Артем поймал себя на мысли, что она ему мешает и он хотел бы, чтобы она испарилась в одну секунду.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил он для приличия.

Вместо ответа Даша разразилась истерикой. Тогда он достал из аптечки лекарства, заварил ей ромашковый чай и стал собираться на пляж.

– Тебе же наплевать на меня, – сказала Даша, забирая у него чашку. – Зачем ты это делаешь? Чтобы не выглядеть мерзавцем в собственных глазах? Было бы честнее просто уйти. От твоей показной заботы становится тошно! Ты хоть что-то можешь делать искренне? Не для показухи?

Даша бросила в него блюдцем. Артем пожал плечами и ушел.

* * *

Это случилось в один год. Фортуна отвернулась.

Артем проснулся от телефонного звонка. Даже не проснулся – очнулся. В доме было душно, хоть и жужжал вентилятор. Артем мучился уже вторую ночь, ставя его на разные режимы и подумывая о том, чтобы купить кондиционер.

Телефон звонил внизу. Он спустился и снял аппарат с холодильника, куда его почему-то упорно ставила Анжела. Глазом отметил, что шесть утра, значит, восемь по Москве. Все равно рано.

– Алло, – хрипло, со сна, просипел Артем.

– Привет. Это я.

Звонила сестра. Она никогда ему не звонила сюда. Да и вообще редко звонила.

– Привет, – ответил он.

Видимо, она ждала, что он спросит – что-то случилось? Он не спрашивал – никогда не умел разговаривать с сестрой.

– Отец умер, – выдохнув, сказала она.

– Как умер? – задал он самый идиотский из всех возможных вопросов.

Сестра не ответила, выразив возмущение глубоким вздохом.

– Когда? – спросил Артем.

– Два дня назад. Завтра похороны.

Вот она всегда так. Артем почувствовал, что закипает. Он ненавидел эту привычку в сестре больше всего – позвонить в последний момент, огорошить и следить за его реакцией.

– Я не знаю, есть ли рейсы, буду узнавать, да, я приеду, конечно, – помимо своей воли начал оправдываться он.

– А если не будет билетов, то ты не прилетишь, я правильно понимаю? – с вызовом проговорила сестра.

– Послушай, здесь шесть утра. Я ничего не знаю. Если не будет билетов, то как я прилечу?! Кстати, а почему ты мне не позвонила сразу?

– Не до того было. Мы со Стасиком все организовывали… тебя же не было. Как всегда…

Стасик был мужем сестры, которого Артем ненавидел еще больше, чем сестру. Мерзкий блондинчик с гнилой подхалимской улыбочкой. «Мутный» – называл его Артем. Тот, старший лейтенант милиции, отвечал Артему взаимностью, презрительно называя его «богемой», что звучало как ругательство и оскорбление.

– Что значит, как всегда?! – заорал, уже не сдерживаясь, Артем. – Что значит – меня не было? Почему ты мне сразу не позвонила? Ты специально?

– Прекрати кричать. Стасик, он говорит, что рейсов нет, поэтому он не прилетит, – сказала сестра в сторону.

– Я не сказал, что не прилечу!!! Я сказал, что буду узнавать!!! Ты как была идиотка, так и осталась!!!

– Все, я не хочу с тобой разговаривать. Приедешь – приедешь, нет – не надо. Мы со Стасиком были к этому готовы. А то, что ты отца не похоронишь по-человечески, останется на твоей совести. Пока мы тут бегаем и все организовываем, ты там на море загораешь. У тебя вечно отговорки – то рейса нет, то еще что-нибудь.

– Прекрати читать мне нотации! Прекрати пороть чушь!

Артем кричал уже в пустоту – сестра швырнула трубку. Так заканчивались все их редкие, непродолжительные разговоры.

Артем бросил телефон в стену.

– Что ты орешь? – зашла в комнату Анжела. – Петух жареный в задницу укусил с утра пораньше?

– Отец умер. Сестра звонила.

– А-а-а, эта? – Анжела не любила сестру Артема, которую никогда в жизни не видела, исключительно по гендерному признаку. – И чё теперь?

– Надо возвращаться. Где телефон справочной аэропорта? И где мой чемодан?

– Телефон в блокноте на столе, чемодан в шкафу.

– На каком столе? В каком шкафу? Анжела, почему я никогда ничего не могу найти в этом доме?

– А я откуда знаю? Я все нахожу, – ответила домработница.

В справочной никто не отвечал.

– Шесть утра, – буркнула Анжела и бухнула к ногам Артема чемодан.

В восемь он дозвонился. Билетов на ближайший рейс не было. Улететь можно было только ночью.

– Неужели никак нельзя по-другому? А через другой город? Помогите! Мне все равно! У меня отец умер! – кричал он в трубку на всех известных ему языках.

Представительница авиакомпании выразила соболезнования и сожаления, что ничем не может помочь.

Артем сел на стул, не зная, что делать. Рядом грохотала сковородками Анжела.

– Ну что, завтракать-то будешь? – спросила она. – Или мне не заморачиваться?

Артем посмотрел на нее, как на больную.

– У меня отец умер, какой завтрак? И что значит – заморачиваться? Это ваша работа, если вы забыли, – сжав зубы, чтобы не заорать, как на сестру, процедил он.

– И что теперь? Умер-шмумер, лишь бы был здоров. Сидеть голодным теперь? Тоже мне страдалец. Ты когда отца в последний раз видел? Сам-то помнишь? Так что нечего тут сыновнюю любовь изображать. Завтрак готовить или я зря подскочила?

– Не готовить! – рявкнул Артем.

– Ну мне же легче.

Артем вынужден был признать, что Анжела права. Он не страдал, и это его мучило больше всего. Почему ему совсем-совсем не плохо? Хотя бы немножечко не плохо. Его даже радовало, что он оказался здесь, и что билетов нет, тоже радовало. Пусть Стасик с сестрой побегают – не развалятся. «Так ведь нельзя думать», – уговаривал себя Артем.

– Иди поплавай, мозги проветри, – сказала Анжела. – Отцу теперь все равно, приедешь ты или нет.

– Господи, Анжела, вы можете немного помолчать? Можно хоть чуть-чуть уважения проявить?

Анжела многозначительно грохнула сковородкой и ушла в сад.

Артем поднялся к себе в комнату, завалился на кровать, подоткнул под себя одеяло со всех сторон и… заснул. Глубоким спокойным сном без сновидений.

Проснулся от телефонного звонка. Звонили из аэропорта – для него нашелся билет. Нужно срочно приезжать. Просто удача, что его удастся посадить на ближайший рейс. Артем встал под ледяной душ, чтобы проснуться, и, не попрощавшись с Анжелой, уехал.

Прямо из аэропорта он поехал в ресторан на поминки. В дороге опять думал о чем угодно – что сестра выбрала этот дурацкий ресторан на отшибе, что Анжела уже достала и ее надо увольнять, что забыл половину нужных вещей. Думал обо всем, кроме отца.

В самолете он с радостью послушался просьбы бортпроводника, отключил телефон и не спешил его включать, когда самолет приземлился, хотя было уже можно. Он включил его только в такси, и телефон сразу подал сигнал – пришла отправленная несколько часов назад эсэмэска от сестры: «Я так и знала».

Это означало, как догадался Артем, что они уже на кладбище. «Я прилетел. Буду на поминках», – написал он ей. «Можешь не спешить», – ответила сестра. Он и не спешил. Подъехал к ресторану – одно название. На самом деле кафе между автомойкой и шиномонтажом. Долго искал кошелек, чтобы расплатиться с таксистом, долго вытаскивал чемодан из багажника, стоял перед дверью и курил, пока наконец на выдохе не зашел внутрь. Из коридора заглянул в зал. Кого сестра собрала? Кто все эти люди? Зачем она соседа притащила – отец его терпеть не мог. Он посмотрел на стоящие на столе закуски – заливное, оливки, оливье, мясную нарезку, – и его затошнило.

Он пошел в туалет, где столкнулся со Стасиком.

– Привет, – сказал Артем.

– М-м-м, – ответил Стасик, – мы тебя не ждали.

– Стас, заткнись, не начинай сейчас, – проговорил Артем резко. – А то я за себя не отвечаю.

Тот криво ухмыльнулся и замолк.

– Деньги нужны? – поинтересовался Артем, досчитав до десяти, чтобы успокоиться, и ополоснув лицо холодной, пахнущей хлоркой водой над грязной раковиной.

Стасик опять что-то нечленораздельно промычал, стараясь не смотреть на Артема.

– Вот. Держи. – Артем достал кошелек и вытащил все деньги, что были. – Этого хватит? Я туда не пойду. Сестре привет.

Артем вышел из ресторана, глубоко вздохнул, чтобы справиться с рвотными позывами, и поехал домой.

На следующий день он поехал на кладбище, где была могила матери. Артем дважды прошел мимо по дорожке, не узнавая. Плиту завалили искусственными венками и прямо в свежую землю воткнули портрет отца – Артем его не узнал на этой старой официальной фотографии, настолько она была далека от реальности. Между соседними могилами валялась пустая бутылка дешевой водки, расколотое блюдце и разрезанная пополам пластиковая бутылка. Артем постоял минуту и ушел.

* * *

В том местечке на берегу моря помимо церкви и помойки главным ориентиром было кладбище. Старое, с семейными могилами. Артем любил там гулять. Впрочем, как и все. У каждого была своя «любимая» надгробная плита. Художнику-шизофренику нравилась та, где была похоронена некая Агриппина фон Либеншульц. Ему нравился шрифт и такое звучное сочетание. И женщина, чей портрет был высечен на камне.

– Какая была женщина! – говорил художник с восторгом, как будто знал покойницу лично.

Артем отдавал предпочтение другой гробнице – с многочисленными именами дедов, отцов, жен. Последней, без указания даты смерти, а только с датой рождения, значилась сноха Выдра. Значит, сноха по имени Выдра, находящаяся в добром здравии и, судя по году рождения, еще не в преклонных летах, заранее позаботилась о том, чтобы лечь именно здесь. Забронировала место. Про эту могилу художник неизменно говорил: «Бедная, бедная женщина…» – и рассказывал анекдот про свободное место на Ваганьковском кладбище, куда лечь надо завтра.

Артему нравился логичный, очень удобный и простой способ захоронения – когда к могильной плите приделаны большие ручки-кольца. Поднял и опустил, не надо заново вырывать, засыпать, ждать, когда опустится земля…

За кладбищенской оградой – кованой, в каких-то веселеньких розочках – часто переодевались местные девчонки, прячась за более внушительными плитами и редкими постаментами. Стягивали мокрые купальники, тут же подкрашивались, переобувались, смеясь, шушукаясь и без конца болтая о своих девичьих делах. И никого это не смущало. Даже родственников покойников, которые приходили, улыбаясь и так же разговаривая о своих делах, стояли у могилы и после этого спускались к пляжу – окунуться. И не было в этом надрыва и жуткой тоски.

Впрочем, на это кладбище часто заходили туристы, которых привозили осматривать Старый город, – галдящие, с бутылками воды, мороженым, рюкзаками. Они ходили между гробницами, как на экскурсии, внимательно читали надписи, комментировали. И в этом никто не видел святотатства или неприличия. Артем тоже мечтал быть похороненным на этом веселом кладбище, рядом с помойкой, спуском на пляж, церковью и школой. Правда, на это он вряд ли мог рассчитывать.

Тут, в Москве, стоя у свежей могилы, он испытывал только раздражение и злость. Он злился на отца за то, что тот потревожил могилу матери, изуродовал ее своим присутствием. Злился на сестру, которая завалила плиту матери жуткими пошлыми венками и приняла такое решение – похоронить их вместе, а не отдельно. Злился на себя за собственные мысли. Злился на Стасика, который наверняка пересчитает все деньги до копеечки и скажет, что Артем сэкономил, дал меньше, чем должен был.

Два следующих дня Артем провалялся на диване, пока не позвонил старый приятель – Димка.

– Слушай, ты в Москве?

– Да, прилетел, у меня отец умер.

– Я думал, он давно умер, – удивился Димка.

– По сути, так оно и есть. А ты как?

– Я чего звоню. А в твоем доме кто-нибудь живет? Я просто подумал, если ты в Москве, может, я туда смотаюсь на недельку? Ты не против?

– Без проблем. Там только Анжела.

Димка не в первый раз просился пожить в доме. Как правило, это означало, что у друга новая девушка. Собственно, Димка был не один такой, знакомые и коллеги часто просили у Артема разрешения пожить в его доме – кто на выходные, кто на неделю, и он никогда никому не отказывал.

– Тогда договорились. Спасибо, – обрадовался Димка. – Пока.

– Слушай, – вдруг опомнился Артем, – у тебя мотоцикл на ходу?

– Да, хочешь покататься?

– Дашь?

– Без вопросов. Ключи закину сегодня.

Зачем Артему понадобился Димкин мотоцикл, он и сам не знал. Никогда не разделял страсть друга к мотоциклам, предпочитая закрытую, создающую ощущение интима и личного пространства, машину. Даже в жару он никогда не открывал окно, врубая на полную мощность кондиционер и музыку на диске. Просто вдруг нахлынуло, захотелось ветра, легкости и адреналина.

Мотоцикл выглядел внушительно. Артем сел, поерзал, потрогал ручки, осторожно вывел его из гаража и медленно поехал. Постепенно вошел во вкус и начал получать удовольствие. Димка оставил ему и всю экипировку, в которой Артему, как ни странно, было комфортно. Он ощущал себя по-другому. Иным человеком. Ему нравилось лавировать между машинами, нравился этот новый угол обзора, нравилось ловить взгляды автомобилистов. Ему хотелось оторваться на мотоцикле от земли, поставить его на заднее колесо и взлететь. Хотелось романтики, новых отношений, безумия, ночных поездок…

Мотоцикл давал драйв и чувство вседозволенности, освобождал и провоцировал.

Наверное, на этом драйве он и познакомился с Лесей. На самом деле она была Алесей, через А, и очень обижалась, когда ее имя писали через О. Все это она ему рассказала, когда они столкнулись на автостоянке около дома, в первые пять минут знакомства. Алеся не могла объехать его мотоцикл, который он припарковал, как машину, – поперек.

– Но ведь правильно Олеся, – решил подзадорить ее Артем. – Помните песню «Олеся, Олеся, так птицы кричат…»

– Не помню, – призналась Алеся, – это старая песня? А хотите, я вам паспорт покажу? У меня и в паспорте написано «Алеся».

– Давайте, чтобы не спорить, а с женщинами я никогда не спорю, буду называть вас Лесей, – предложил, улыбаясь, Артем.

– Меня все так и называют, – отозвалась она.

Артем помог ей выехать со стоянки, глядя в зеркало, как смешно она от волнения мусолит во рту прядь волос. Леся ему понравилась. «То, что мне сейчас нужно», – подумал он. Молодая, симпатичная девушка, без груза проблем и забот. Ее легко было рассмешить – она все время смеялась, звонко и заразительно, над его глупыми анекдотами, которые он выдавал один за другим. Она была легкой на подъем – они поехали вместе пить кофе на заправку. Так же легко она в тот же вечер оказалась в его квартире и легко осталась на ночь. И ночью тоже все было просто и без особых проблем. Утром он повез ее на работу. На мотоцикле.

Артем не видел эту машину. Совершенно точно не видел. И даже ничего не почувствовал. Только то, как летел несколько секунд в воздухе.

Он порвал джинсы и поцарапал руку. Леся лежала без сознания, а когда пришла в себя – застонала. В больнице сказали, что у нее раздроблен таз. Нужна операция. А еще сказали, что это очень опасно для такой молодой девушки, которой еще рожать.

Артем чувствовал себя виноватым, хотя знал со стопроцентной уверенностью, что виновен водитель машины.

Он не собирался продолжать знакомство – Леся была для него случайной девушкой на одну ночь, максимум на неделю. Он не влюбился, не сошел с ума от страсти. Девушка как девушка – ничего особенного.

Теперь он не знал, как поступить, понимая, что случайная связь оказалась не такой уж случайной.

На следующий день он все-таки поехал в больницу к Лесе – просто чтобы проверить, как она, и отделаться от чувства вины, убедиться, что с ней все будет хорошо. Если нужно – дать денег на лекарства, уехать и забыть о ней.

Когда Артем зашел в палату, там уже были две женщины, очень похожие друг на друга и на Лесю – Артем решил, что это мама и сестра. Женщина постарше тут же кинулась к нему на грудь и крепко стиснула – Артем ощутил запах пота, смешанный со слишком сладкими духами. Леся слабо улыбнулась. Молодая женщина, ненамного старше Леси, видимо сестра, с интересом рассматривала его с ног до головы.

– Мама, это Артем, – представила его Леся.

– Здравствуй, дорогой. – Мама опять прижала его к своей груди. – Что же теперь будет?

– Все хорошо, – ответил Артем, – врач сказал, что Леся восстановится.

– Ты-то как? – Мама Леси принялась его осматривать.

– В порядке. Вы поймите, – Артем хотел объяснить, что он не виноват, – это водитель машины, милиция тоже так сказала, еще на месте…

– Да я знаю, дорогой… не мучай себя… – сказала мама.

Он отдал купленные зачем-то цветы и сказал, что очень торопится и зайдет еще. Ночью он почти не спал.

Утром с тяжелой головой он опять поехал в больницу, обещая себе, что поговорит с Лесей один на один, все объяснит и расстанется «по-человечески», чтобы избавиться от гадкого осадка, отложившегося в области желудка и провоцировавшего нервную диарею и рвоту.

– Артем! – обрадовалась, увидев его, Лесина мать. – Лесенька, к тебе Артем приехал.

Сестра нервно поправляла прическу и явно строила ему глазки.

– Ну, иди к ней, – подтолкнула Артема к кровати мать. Толчок был ощутимый, рука у мамы оказалась тяжелая.

Артем сел на кровать и взял Лесину руку. Все заулыбались. Мать украдкой, совершенно по-киношному промокнула уголок глаза.

– Можно мне с Лесей поговорить? – спросил Артем.

– Конечно-конечно, мы уже уходим, – засуетилась мама, выталкивая Лесину сестру из палаты.

Леся смотрела на него и улыбалась. Он не знал, что сказать, наверное, впервые в жизни. Сидел и молчал.

– Поправляйся, – выдавил он, наконец.

– Спасибо, – улыбнулся Леся.

– Ты не волнуйся, все нормально будет, вот дочь у Петровых тоже с тазом и ничего – двоих родила, – зашептала ему на ухо мать, поймав за локоток в коридоре. – А если что, то медицина, как говорится, не стоит на месте. Сейчас столько средств, не то что тридцать лет назад… – тараторила она.

Артем кивал, как китайский болванчик, и не знал, что отвечать и как себя вести.

Только поздно вечером перед телевизором, во время второго периода хоккейного матча до него наконец дошло, что Лесина мать считает его женихом дочери, а про таз – это в том смысле, что Леся сможет рожать, если вдруг он передумает жениться именно по этой причине.

– Что мне делать? – позвонил он Димке, заодно рассказав про аварию.

– Если ты бросишь девушку в таком положении, будешь последней сволочью, – ответил тот.

– И что мне делать? Жениться на ней? Я ее вообще не знаю! Случайная знакомая. Провел с ней одну ночь. Она даже мне не нравится – совсем не в моем вкусе. Так, милая девочка. Может, она с каждым так легко на ночь остается. Авария – чистая случайность! На моем месте мог быть кто угодно! Я не виноват!

– Что ты орешь? – спокойно сказал Димка. – Да, мог оказаться кто угодно, но оказался именно ты. Чего ты так дергаешься? Тебя же за руку никто в загс не тащит и не шантажирует. Она ведь наверняка даже твоего телефона не знает.

– Не знает. Не успел оставить. Да и не собирался, – признался Артем.

– Ну вот. Значит, просто не приедешь в больницу – и все. Пропадешь.

– Сам же говорил, что тогда я буду сволочью.

– Сволочью ты будешь в любом случае. Потому что именно ты сидел за рулем. Если ты сам себя считаешь виноватым, то представь, что думают они.

– Я же в Москве вообще не должен был находиться, ты же знаешь. Если бы не смерть отца, меня бы здесь не было…

– Выходит, судьба…

Вечером Артем напился до чертиков. Ночью, после очередного приступа рвоты, решил, что больше к Лесе не поедет, а утром, забыв принять душ и побриться, купил каких-то почти гнилых яблок и поехал в больницу.

В палате никого не было. Леся спала. Он сел на стул, все еще не понимая, что здесь делает.

– Привет! – Она открыла глаза.

– Привет, я тебя разбудил?

– Нет, все нормально.

– Как ты?

– Как видишь. – Она показала на загипсованную нижнюю часть туловища. – Очень чешется. Спасибо, что приезжаешь. Рада тебя видеть.

– Да не за что, – пожал плечами он.

Леся лежала и улыбалась. Она все время улыбалась, чего он совершенно не мог понять, и поэтому не знал, как себя вести. Если бы она была серьезной или грустной, он бы ее рассмешил, утешил…

– Ты не обязан ко мне приезжать. Не волнуйся, ты не виноват. Я все понимаю. Случайность, – сказала она.

– Да, но за рулем сидел я.

– И маму мою не слушай. Она… мама…. сам понимаешь. Я даже не знаю, почему она решила, что мы с тобой встречаемся. Я ей сказала, что ты – просто знакомый. Но она себе уже все напридумывала.

– Послушай, – вдруг неожиданно для самого себя сказал Артем, – у меня есть дом на берегу моря. Давай я туда тебя отвезу? Врачи говорили, что тебе нужно восстанавливаться, реабилитационный период, ноги разрабатывать. А что может быть лучше моря и солнца? Ты пойдешь на поправку, а меня перестанет мучить чувство вины. Ну как тебе идея? Договорились? Просто будешь жить столько, сколько захочешь. Без всяких отношений и обязательств. Договорились? Пожалуйста, соглашайся, иначе я с ума сойду.

– Не знаю…

– Тогда договорились. Тебя когда выписывают?

– Понятия не имею.

– Ладно, я поговорю с твоим лечащим врачом, куплю билеты и сам отвезу тебя.

– Только я ходить не могу. Ничего не могу сама…

– У меня там есть домработница. Не волнуйся, тебе не придется ничего делать. Будешь отдыхать.

Леся опять улыбнулась.

* * *

Артем прилетел рано утром – подготовить дом, предупредить Анжелу, все устроить к приезду Леси. Входная дверь была закрыта, но на втором этаже все балконные двери, как всегда, настежь. Чтобы не разбудить Анжелу, он тихо пробрался через самую дальнюю комнату, условно называемую телевизионной. Условно, потому что телевизор не работал уже года три – Анжеле было недосуг поставить стабилизатор, а без него вся бытовая техника летела в течение полугода. Он лег спать внизу на диване, не раздеваясь, укрывшись от комаров с головой пледом. Успел подумать, что Анжела опять не поменяла антикомариные пластины.

Сквозь сон он слышал голоса – незнакомые. Разговаривали две женщины. Судя по интонациям и тембру, пожилые. Точно не Анжела. Артем решил, что это соседи, и попытался поспать еще. Голоса становились то громче, то стихали до шепота.

– Я говорила, что надо закрывать. «Кому надо? Все свои!» Вот, пожалуйста.

– Может, знакомый?

– Какой знакомый? Бомж.

– Откуда тут бомжи?

– От верблюда. Бомжи везде есть. Цыгане есть. Значит, и бомжи есть.

– И как он сюда вошел?

– Через как. Второй этаж. Тебе душно, видите ли. Давай буди его, будем гнать.

– Может, я блинчиков сначала напеку? А пока в милицию позвоним…

– В какую милицию? Какая здесь милиция? Какие блинчики? У нее бомж на диване, а она блинчики…

– Ну полиция, или как она у них называется. Или давай водителю позвоним, который нас на базар возит… Он мужчина крепкий, вежливый.

– Я щас швабру возьму, и никому звонить не надо. У меня рука тяжелая. Огрею по голове и все – можно выносить.

– Зачем же по голове? А вдруг он умрет?

– Не умрет. Сознание потерять может. Мы его и вытащим.

– Я не потащу. Я боюсь. А вдруг он тяжелый? Или толстый?

– Где ты видела толстых бомжей? Вытащим. Ты за ноги, я за руки. Поднимем. Нам не рожать. Не надорвемся.

– Нет, я не буду. А вдруг он не потеряет сознание, а, наоборот, разозлится?

– Тогда я его еще раз огрею. Посильнее.

– А вдруг он больной? Живой человек же. Давай, может, по-хорошему? Накормим, еды с собой дадим и проводим.

– А мы с тобой не больные? Много с нами по-хорошему в жизни поступали? Давай тут приют откроем и ночлежку! Еще и помоем и на чистое положим.

– Ну не передергивай. Может, он нормальный человек, просто несчастный, всякое в жизни бывает.

– Это да. Вот кто ж знал, что я с тобой буду тут сидеть? Ни за что бы не согласилась, а сижу.

– Да ну тебя. Делай, что хочешь. Я пойду тесто на блины поставлю.

Голоса стихли. Артем почувствовал, что кто-то дергает его за ногу и стаскивает плед.

– М-м-м, – сказал он, приподнимаясь на локте, и тут же получил шваброй по лбу.

– Эй! – заорал он. Даже не выругался против обыкновения. – Совсем сдурели?

– Ну-ка поднимайся и топай отсюда.

Артем увидел нависшую над ним большую статную женщину с огромными, как у мужика, руками.

– Швабру уберите, – сказал как можно спокойнее он.

– Ты это, не бутузь. По-хорошему говорю – руки в ноги и вали отсюда.

– Я хозяин.

– Ага. Конечно… – хмыкнула женщина.

– Я хозяин этого дома. А вот вы кто и что тут делаете, совершенно непонятно.

– Мы-то тут живем, а вот ты как сюда пролез – это милиция разберется. Или убираешься по-хорошему, или я звоню в милицию. Понял?

Женщина продолжала нависать над ним, обороняясь шваброй. Артем непроизвольно застонал – лоб от удара саднило, и было не по себе от всей ситуации.

– Может, вы есть хотите? Сейчас блинчики будут, вы любите блинчики? – подала голос вторая женщина.

– Люблю, – ответил Артем.

– Ага, щас. И блины, и пироги, все тебе будет. Вали отсюда подобру-поздорову!

Женщина со шваброй огрела его еще раз, да так неожиданно, что Артем не успел подставить руку.

– Так, все! Прекратите драться! – заорал Артем и выхватил у женщины швабру. Она и вправду оказалась крепкой, и ему пришлось приложить усилия. Не будь женщины в солидном возрасте, он бы не церемонился. – Послушайте меня, – закричал он. – Я хозяин дома. Я здесь живу. Почему вы здесь находитесь, совершенно непонятно. Кто вас сюда пустил?

– Так, хватит горланить, не глухие. Мы тут на законных основания. Нам хозяйка дом сдала. Деньги уплочены, так что ничего не знаем. С ней и разбирайся.

– Может, недоразумение какое… – опять подала голос женщина с блинами.

– Ты за сковородкой своей смотри, – рявкнула на нее женщина со шваброй. – Горит вон. Сама – недоразумение сплошное.

– Какая хозяйка? – перебил Артем эту перебранку.

– Как какая? Анжела. Ее тут все знают. Местная она.

– Понятно… А сама Анжела где?

– Так уехала. Через неделю будет. Мы тут до восемнадцатого. И раньше не съедем, или возвращай деньги.

– Ясно. А куда уехала, не сказала?

– Так в Москву ж, наверное.

– Может, вы съедите блин?

– Да надоела ты со своими блинами горелыми, – опять прикрикнула женщина со шваброй.

– Они не подгорели, а немножко поджарились, – обиделась женщина с блинами.

– Ты очки-то надень! Черные вон.

– И вправду. Что же делать?

– Выброси в мусорку.

– Жалко. Может, кошки съедят?

– Твою стряпню даже кошки жрать не будут. Как же ты, безрукая, до таких лет дожила, удивляюсь.

– Женщины, дорогие, – опять вмешался Артем, – подождите. Вам сдала дом Анжела и взяла с вас за проживание деньги. Я правильно все понял?

– Да, все так. И мы отсюда ни ногой. А документы у тебя есть? А то ишь, какой языкастый!

– Вот паспорт. – Артем протянул загранпаспорт, который лежал в кармане рубашки.

– Здесь не написано, что ты хозяин, – хитро улыбнулась женщина со шваброй, – так и я могу паспортами в нос совать. Ты покажи, где ты хозяин. Артем?

– Да, Артем.

– Так ты что ж, Анжелин племяш? – ахнула женщина со шваброй.

– Какой племяш? Она моя домработница.

– Ну ты насмешил. Анжела – домработница! – Женщина со шваброй захохотала. – Вот про племяша она рассказывала. Точно, Артем. Непутевый, раздолбай.

– Ну да. Видимо, это про меня.

– И что же теперь делать? – тихо спросила женщина с блинами. – Вы нас прогоните?

– Нет, конечно. С Анжелой я потом разберусь. Живите столько, сколько нужно. Я на три дня приехал.

– Так это же замечательно! – воскликнула женщина с блинами. – Вы что любите есть? Я буду вам готовить. Очень люблю готовить, а есть некому. Много ли старухе надо – кефир и кусок хлеба. Так вы что любите?

– Я всеяден.

– Я пышечек могу напечь и вареничков налепить… – обрадовалась женщина.

Артем очень быстро привык к грохоту кастрюль и бесконечной перебранке пожилых дам. Только удивлялся, как эти две совершенно разные женщины могут существовать вместе. Он купил дамам, как он их называл, ликер и вечером предложил выпить.

– Не буду эту сладкую бурду пить, – заявила Елена Ивановна, которая огрела Артема шваброй, – мне бы водочки.

– А я выпью, – сказала Наталья Владимировна.

– Тебе лишь бы выпендриться, – беззлобно буркнула Елена Ивановна.

Впрочем, она тоже пододвинула рюмку, и за вечер они на троих уговорили бутылку.

Елена Ивановна раскраснелась и начала рассказывать о своей бурной молодости. Наталья Владимировна смущалась, закатывала глаза и просила «избавить ее от интимных подробностей». Артем не слушал. Думал о том, что вот эти две женщины – совершенно одинокие – обрекли себя друг на друга.

– Вы и в Москве вместе живете? – спросил он у Елены Ивановны, когда Наталья Владимировна ушла на кухню.

– Да, я с ней, – Елена Ивановна кивнула головой в сторону кухни, – уже десять лет мучаюсь.

Артем молчал и ждал продолжения.

– Сын ее нанял меня сиделкой. Как он говорил, «компаньонкой». – Елена Ивановна выплюнула это слово. – На самом деле не хотел, чтобы мамаша ему мешала. Избавиться от нее решил, чтобы она копыта отбросила, а ему квартирка досталась. Ты не смотри на меня так, я знаю, что говорю – санитаркой в больнице сколько лет отработала. Он с доктором договорился, тот ей таблетки напрописывал. А ей только хуже становилось, она ж даже не ходила совсем. Так я быстро таблетки повы-брасывала. Не могу грех на душу брать. Я ей глаза раскрыла, все про сынулю рассказала, и про доктора его купленного, и про таблетки. Только она мне не поверила. До сих пор не верит. Сын-то ее умер. Я считаю, по заслугам ему. Земля таких не должна носить. А я вот с ней осталась. Куда я ее брошу? Она ж идиотка, жизни не знает, людям верит, всех хорошими считает. Миротворка хренова. Так и живем… Вроде не подруги, не родственницы, не прислуга с хозяйкой, а у меня никого, кроме нее, нет, и у нее никого, кроме меня. Вот так бывает… Устала я. Иногда думаю, что пора мне уже туда. Хватит, пожила. Но эту не могу оставить. На кого? Вот и продолжаю топтаться.

Артем думал о старости… С кем он останется? И каким он будет – брюзжащим стариком или вечным мальчишкой с седой щетиной?

Елена Ивановна храпела по ночам, а Наталья Владимировна мучилась бессонницей и вела девичий дневник. Она вставала в шесть утра и готовила завтрак. В семь поднималась Елена Ивановна, и на кухне начинался скандал. Дамы пытались говорить шепотом, но срывались на крик. Елена Ивановна выбрасывала в мусорное ведро гренки и пышки, над которыми Наталья Владимировна колдовала в течение часа, и за две минуты делала новые – жирные, сладкие, сытные. Как она говорила, «съедобные».

– Нет, не позволю, – услышал однажды Артем крик Натальи Владимировны.

– Хорошо, пусть сам скажет, – ответила Елена Ивановна.

На завтрак дамы поставили перед Артемом две тарелки. Наталья Владимировна села напротив и сложила руки на груди. Чуть не плакала. Елена Ивановна ушла громыхать посудой на кухне, но все время оборачивалась и следила.

Артем съел все.

– Спасибо, очень вкусно, – сказал он.

– Это он из вежливости, – заявила Елена Ивановна.

– Нет, ему понравилось, правда, Артем, вам же понравилось? – залепетала воодушевленная Наталья Владимировна.

– Мне все понравилось. И ваше, и ваше. Из ваших прекрасных рук я готов съесть даже яд, – заявил Артем.

Наталья Владимировна засмеялась, прикрывая рот ладошкой. Елена Ивановна хмыкнула.

Артему впервые было жалко, что он приехал только на три дня.

– Вы приезжайте, если захотите, бесплатно на следующий год, – предложил он дамам перед отъездом. Наталья Владимировна утирала глаза носовым платком. Елена Ивановна паковала ему бутерброды в дорогу.

– На фига тебе старухи сдались? – буркнула Елена Ивановна.

– Артем, дорогой, в нашем возрасте уже так надолго не загадывают, – всхлипнула Наталья Владимировна.

– Ой, перестаньте, я вас еще замуж выдам, – сказал Артем.

– Дай я тебя поцелую. – Елена Ивановна грубо чмокнула его в щеку.

Наталья Владимировна кинулась на шею и повисла плетью, содрогаясь и всхипывая.

– Успокойся, истеричка, не на войну провожаем, – одернула ее Елена Ивановна.

– Даст бог, свидимся, – всхлипнула Наталья Владимировна.

– Ага, твой бог, он даст, как же, догонит и добавит, – сказала Елена Ивановна.

– Не богохульствуй, нельзя так, – закричала Наталья Владимировна.

– А ты мне рот не затыкай…

Артем тихо спустился по ступенькам.

Анжела позвонила на следующий день и заголосила в трубку.

– Ты прикинь, я их пожалела, на три дня пустила, старухи все-таки, у меня сердце дрогнуло, а они вон как… Ты только скажи, я их сразу выгоню. Сегодня же!

– Если ты их выгонишь, я тебя выгоню, что должен был сделать уже давно, – тихо и спокойно проговорил Артем.

– А я что, для себя, что ли, стараюсь? Мне много надо? Для тебя ж все, для дома. Вон, на их деньги полотенца новые купила и покрывала в гостевые комнаты. Тебе наплевать, а мне ж больше всех надо.

– Анжела, все, хватит, – оборвал ее Артем. – Если ты еще раз сдашь кому-нибудь дом без моего согласия, уволю.

– Напугал больно, я и сама уйду!

– Я скоро приеду. Не один. С девушкой. Она больна. Чтобы дом сверкал, – сказал Артем и положил трубку.

Он развил бурную деятельность – разговаривал с врачом, физиотерапевтом, составлял списки лекарств, зарисовывал в блокнот комплекс упражнений, бронировал билеты, без конца созванивался с Лесиной мамой, которая на него буквально молилась.

Лесю вывезли из больницы в инвалидном кресле. Он поднял ее на руки, чтобы пересадить в машину, и случайно ударил головой. У него тряслись от волнения руки – как будто он нес не девушку, а маленького ребенка. Худенькая, почти невесомая, Леся казалась ему тяжелой.

– Прости, – сказал он.

– Ничего, – улыбнулась она.

Все это время он сам себя не узнавал. Что-то врал на работе, мотался по городу из одной аптеки в другую, из больницы домой и сразу мчался обратно, думал только о Лесе, больше ни о ком и ни о чем.

– Тебе удобно? Как ты себя чувствуешь? – без конца спрашивал он ее в аэропорту и самолете.

– Мне очень хорошо, – отвечала она. – Даже не верится, что сейчас на море окажусь. С тобой.

– Мне самому не верится.

Уже там, на месте, в машине по дороге к дому он настраивался. Впервые так дергался – будет ли Лесе хорошо в его доме, понравится ли ей, убрала ли Анжела дом? Что будет дальше?

Он поднял по ступенькам сначала Лесю – нес ее на руках, обливаясь потом от волнения. Посадил на стул на террасе и пошел за чемоданами и инвалидным креслом. Когда поднялся снова, умирая от желания попить воды, Леси на террасе не было. Артем даже испугался. Куда она могла деться, если даже шагу ступить самостоятельно не может? На секунду он решил, что сошел с ума, что все это ему приснилось.

Он с опаской зашел в дом. На диване лежала Леся, а Анжела заботливо подкладывала ей под спину подушки.

– Ой, мне в туалет надо, – пискнула Леся, – простите.

– Сейчас детка, сейчас, – засуетилась Анжела и ловко, умело, практически одной рукой подхватила Лесю под мышки и понесла в ванную. Как пушинку. Леся приникла к ее большой груди и улыбалась.

– Ни фига себе, – прошептал Артем.

Такого он точно не ожидал – что Анжела примет Лесю как родную и будет носиться с ней, как с маленьким ребенком: готовить, кормить с ложечки, растирать, мазать, делать упражнения, мыть.

Как-то Артем хотел перенести Лесю из дома на террасу и стоял, примеряясь, как лучше взять.

– Отойди, я сама. – Анжела отодвинула его локтем и вмиг подхватила Лесю.

Они и в быту удивительным образом ладили друг с другом. Лесю, казалось, совершенно не раздражала бесконечная болтовня Анжелы. Она кивала, смеялась и задавала вопросы, требуя уточнений и подробностей. Анжела была в восторге от того, что ее слушают, и рассказывала одну историю за другой. Но что удивительно – домработница ни разу не свернула разговор на свои излюбленные темы. Она ни словом не обмолвилась о женщинах, которые перебывали в этом доме, о том, что Артем – законченный эгоист, сдвинутый на тарелочках и вазочках.

Даже в доме она поставила все по местам, так, как задумал Артем. И с ним домработница была вежлива и держала дистанцию, чего он уж совсем не ожидал.

Анжела всю себя посвятила Лесе. Она варила ей кашку, мыла с хлоркой пол в ее комнате и делала ей массаж и положенные упражнения. Артем чувствовал себя в доме лишним.

– Тебя Анжела не очень донимает? – спросил он как-то Лесю.

– Нет, наоборот, – улыбнулась она. – Прямо курица-наседка. Мне даже неловко.

– Она бывает навязчивой. Ты поменьше с ней разговаривай, она отстанет.

– Да нет, мне интересно. Она просто несчастная женщина. Одинокая очень.

– Да ладно. Какая она несчастная?

Леся не ответила.

– Мне нужно уехать, – сказал Артем, – ничего?

– Все в порядке. Конечно.

Артем уехал на следующий день, две недели работал, стараясь наверстать упущенное, мотался на встречи и переговоры, у него даже язык начал заплетаться от усталости. Поздним вечером, доползая до кровати, он собирался позвонить Лесе и Анжеле, но сил разговаривать не было. Утром на разговор не хватало времени, днем он забывал, что собирался звонить, замотавшись. Он позвонил в пятницу утром и звонил целый день. Трубку никто не брал. Ни вечером, ни ночью. В субботу рано утром он уже сидел в самолете – сердце было неспокойно.

Когда он бросил на террасу чемодан и влетел в дом, то у плиты увидел не привычную широкую спину Анжелы, а торчащие лопатки хрупкой незнакомой девушки. Красивой. Во всяком случае, так ему показалось со спины. Худенькой, с короткой стрижкой, загорелой. Артем невольно отметил, что у девушки стройные ноги и тонкая талия.

– Здрасьте, – сказал он.

– Ой, привет, – повернулась к нему девушка.

Это была Леся. Совершенно другая. Незнакомая. Удивительная.

– Это ты? – Артем рассматривал ее с ног до головы.

– Да, это я, вот, уже стою, хожу и даже плаваю, – засмеялась Леся.

– Как ты себя чувствуешь? – по привычке спросил Артем, хотя по Лесиному цветущему виду и так было понятно, как она себя чувствует.

– Отлично. Просто замечательно.

Леся просто светилась изнутри.

– Я подстриглась. Анжела меня подстригла, – объяснила она.

– Тебе идет. Я даже не узнал тебя. А где Анжела?

– В саду. Мне розмарин нужен.

– Ты готовишь? – опять удивился Артем. Леся производила впечатление девушки, которая плиту видела только издалека.

– Да. Спагетти с соусом. Будешь?

– Буду, конечно.

Обедали они вдвоем. Анжела сказала, что поест потом, и ушла в свою комнату.

Артем смотрел на эту незнакомую девушку, сидящую напротив, и она ему нравилась. Нравился ее смех, то, как она держит вилку, как макает хлеб в оливковое масло, как подкладывает ему со сковородки спагетти.

Они говорили о ерунде – кто приехал, кто уехал, с кем Леся успела познакомиться, какая вода, когда будет дождь. Оказалось, что Леся перезнакомилась практически со всеми соседями, и ей все понравились. Ей вообще все нравилось. Артема, по внутреннему устройству законченного ипохондрика, это поражало больше всего.

– Ты плохо выглядишь, – сказала Леся. – Устал?

– Да, на работе замотался.

– Мы тебя не ждали. Я так рада, что ты приехал, – искренне сказала Леся.

– Я звонил, вы трубку не брали, поэтому и прилетел. Думал, у вас что-то случилось.

– Ой, телефон отключили, надо ехать в город. Анжела собиралась в понедельник, – начала оправдываться Леся. – А к мобильному я давно не подхожу. Да мне никто и не звонит.

Вечером они пошли в гости, и Леся в его белой льняной рубашке и обычных шортах притягивала взгляд. Она щебетала с дамами, была мила с мужчинами.

Сосед-художник, поймав взгляд Артема, показал ему большой палец, одобряя выбор. Дамы, вопреки обыкновению, не язвили и не упражнялись в острословии, а были с Лесей предупредительны и просты.

А после гостей, дома, они как-то совершенно естественно оказались в одной постели. Артем сам пришел к ней в комнату, нарушив им же самим установленные правила проживания. Леся, увидев его, улыбнулась. Все воскресенье они провели, не выходя из комнаты, а вечером он улетел.

Он звонил ей раз в два дня. Леся щебетала в трубку, что все хорошо. Когда он позвонил в очередной раз, она, так же весело, между рассказами о поспевшем инжире, который падает на голову, о перебоях с водой и о почему-то сломавшемся бойлере сказала, что беременна. Он даже не удивился. Как будто ждал, что эта история, которую он сам затеял с перевозом Леси в дом, должна именно так и закончиться. Или, наоборот, продолжиться.

* * *

Он женился на Лесе, когда она была на третьем месяце беременности – совершенно цветущая и невероятно красивая в отличие от него, замотанного, осунувшегося, с опухшими от недосыпа глазами.

Официально они решили расписаться в Москве и тихо повенчались в местной церкви. Артему было удивительно спокойно стоять там, перед яркими, недавно написанными иконами, перед священником, которого регулярно видел на пляже в трусах и с которым перебрасывался несколькими словами. Леся была очень красивой в той самой его белой льняной рубашке и белой юбке. По дороге она сорвала цветок и воткнула его в волосы. У Артема не было страха перед венчанием, не видел он в этом и особого значения, таинства. Почему-то печать в паспорте его пугала и призывала к ответственности значительно больше, чем Бог, в которого он, откровенно говоря, не верил. Он давно решил, что если уж жениться, то именно так – здесь, по-домашнему, без атрибутов и машин. Подняться по горке и свернуть в церковь, как бы между прочим, и потом идти дальше своей дорогой.

И он поддался порыву, свернул на дикий пляж, скинул одежду, нырнул с головой и поплыл к камню.

Единственным свидетелем на церемонии была Анжела, которая стояла с недовольным лицом.

– Как просто без повода бухать, так пожалуйста, а как устроить все по-человечески, с гостями, столом, так нет, – бурчала она.

Артем наотрез отказался праздновать свадьбу. Никаких гостей, даже соседей. Леся улыбалась – ей было все равно. Она светилась от счастья, невольно, непроизвольным жестом дотрагиваясь до живота, который еще совсем не был виден. Зато Анжела не давала ему проходу.

– Слышь, я наготовлю, бутылок в доме полно, ну чего тебе, жалко, что ли? Давай праздник устроим? Ты же не каждый день женишься, – заходила она по-хорошему.

– Анжела, я не хочу.

– Так не хочешь – не надо. Иди к себе в комнату, мы сами все устроим, – взмахивала руками домработница. – И Лесе будет приятно. Хоть будет, что вспомнить.

– Анжела, эта тема закрыта.

– Так давай откроем. Чего ты уперся рогом?

– Нет. Анжела, понимаешь, не хочу. Мне и так хорошо. Не хочу все портить. Поверь мне, я устроил огромное количество мероприятий и собственную свадьбу устраивать ни за что не буду.

Леся в эти разговоры не вмешивалась. Она сидела на террасе, улыбалась и смотрела на море.

– Ты чего? – спросил Артем.

– Знаешь, все никак не могу поверить. Врач ведь сказал, что у меня детей может никогда не быть. А тут так все сразу получилось, – ответила она.

– Тебе еще родить надо, – буркнула Анжела. – Все насмарку, все упражнения, вся программа. Все заново надо будет начинать, и то – бабушка надвое сказала, будешь ты после этого ходить или нет. Нагрузка такая на позвоночник. Рожать все равно сама не сможешь.

– Все будет хорошо, – сказала Леся. – Восстановлюсь. Сделают кесарево. Интересно, мальчик будет или девочка? Ты кого хочешь?

– Не знаю, все равно, – ответил Артем. Вообще-то он не планировал ни мальчика, ни девочку. Он вообще детей не планировал. Нет, в принципе, по большому счету он хорошо к ним относился, и они его любили. Ему нравилось на них смотреть на пляже, пинать с ними мяч, он мог повозить игрушечную машинку, издавая смешные звуки. Но он плохо представлял себя в роли отца.

Леся хотела вернуться в Москву, к маме, но Анжела встала насмерть.

– Не пущу, – сказала она и уперла руки в боки. – Здесь будешь беременная ходить. Под моим присмотром. На воздухе и с хорошим питанием. Нечего там делать, только пыль глотать и химию всякую есть. А здесь все свеженькое, натуральное. Там только попади в консультацию – залечат, положат в больницу на сохранение, будешь до родов лежать и не двигаться.

– Анжела права, – согласился Артем. – Тебе здесь лучше будет.

Леся не спорила. Звонила ее мама и спрашивала, когда она приедет. Леся что-то мямлила в трубку про море и солнце. Лесина мама с Анжелой сразу не сошлась характерами. Если к телефону подходила Анжела, разговор заканчивался скандалом. При этом и та, и другая в разговорах с Лесей даже не намекали на произошедшую очередную ссору.

Только однажды Анжела не сдержалась и при Лесе рявкнула в трубку:

– И не звони сюда больше, лахудра!

Леся округлила от ужаса глаза. Артем сбежал на пляж, твердо решив не вмешиваться в переговорный процесс. Анжела стояла довольная.

– Надо будет потом маме позвонить и успокоить, – сказала наконец Леся, но так и не позвонила, погруженная в собственные мысли и ощущения.

Рожать решили все-таки в столице.

– Я тоже еду, – объявила Анжела Артему.

– Куда? – не понял он.

– Рожать. Билеты мне купи.

Артем знал, что, когда домработница говорила таким тоном, дальнейший разговор был бесполезен.

Последний, девятый, месяц беременности был совершенно невыносим. Артем уходил рано утром, приходил поздно вечером, стараясь свести свое пребывание в доме к минимуму. В его квартире постоянно кто-то находился – то Лесина мама, то ее сестра, которая продолжала строить ему глазки. Стоял ровный женский крик.

Лесина мама с Артемом не разговаривала – обиделась на то, что свадьба была устроена «не по правилам», и это единственный пункт, по которому они сходились с Анжелой во мнениях. К тому же официальную регистрацию брака Артем решил отложить «на потом», когда родится ребенок. И этого Лесина мама тоже ему никак не могла простить. Она настаивала на элитном роддоме, в котором у нее был знакомый врач. Ей хотелось для дочери лучшего: отдельной палаты с холодильником и телевизором, в которой Леся будет лежать вместе с новорожденным, – «человеческих условий», как она говорила. Анжела же сходила в роддом, который находился в пяти минутах езды от их дома, обычный, старый, с палатами на четыре человека, кормлением по часам и знакомой акушеркой, которая, по ее выражению, «без понтов, зато с руками из того места».

– Артем, вы должны принять решение, – позвонила ему Лесина мама, видимо, сделав над собой усилие.

– Пусть Леся решает, – сказал он, – как ей будет комфортнее.

Леся принять решение не могла никак. Когда она разговаривала с мамой, то хотела рожать непременно в элитном роддоме, а после разговора с Анжелой мечтала попасть в обычный роддом, где не будет телевизора, зато будут подружки по палате и опытные руки старой акушерки.

Пока скандалили и решали, Леся начала рожать. Роды были экстренные, еле успели довезти до того самого ближайшего роддома и сдать на руки дежурной бригаде.

* * *

Леся родила девочку. Артем переехал жить к Димке. Он был совершенно не нужен в этой давно не принадлежащей ему квартирке: уставшая Леся, решительная Анжела, плачущая малышка, которую назвали Катей.

– Почему Катя? – спросил Артем.

– Анжела сказала, что красивое имя. По святцам подходит. И мне нравится, – нерешительно ответила Леся. – А ты против?

– Да нет. Катя так Катя, – пожал плечами Артем.

– У меня прабабушка была Катерина, – начала оправдываться Леся. – Я хотела Софьей вообще-то… Но Катюша красиво, правда?

– Правда, – согласился Артем.

– Ехай, ехай, – махала на него руками Анжела, – одна зараза от тебя. Мотаешься везде, бациллы собираешь.

– Ты поезжай, – сказала нерешительно Леся, которая без Анжелиного слова шагу не решалась ступить. – И вправду, хоть будешь высыпаться, ты же работаешь, а Катюша плачет…

Артем сидел у Димки – сумку с вещами он поставил рядом. Как на чемоданах. Димка посмотрел на него и налил водки. Артем выпил. Они уговорили бутылку, но Артем чувствовал, что у него – ни в одном глазу.

– Слушай, как так получилось? – спросил Димка.

– Не знаю. Сам не понимаю. Как-то все помимо меня.

– Ага. Зато ты теперь семейный.

– Какая там семья…

– Ну да, своеобразная. А может, так и надо?

– Не знаю, как надо. Но там мне точно делать нечего. Я им не нужен. Даже малышку на руки не дают взять – не так держу, уроню, грязный, только поела, только покакала, разбужу…

– А Леся твоя как?

– Откуда я знаю? Мы ведь фактически чужие люди. Даже не знаю, как Катя появилась…

– Ну, краткий курс гинекологии я могу тебе прочесть, – гоготнул Димка.

– Нет, я не думал, что так все быстро получится. И врач говорил, что шансов мало. Как-то сразу все, в один момент. Мы ведь даже с ней не разговаривали, то есть разговаривали, конечно, но как-то все на бегу. Я не знаю, что она любит, что у нее было до меня, какая жизнь. Даже ее фотографии детские не видел.

– Зачем тебе фотографии?

– Ну просто так. Хорошо, не фотографии. Но не знаю я ее. Вообще. Чужой человек. И вот, сразу Катя. Почему Катя? Я хотел дочь Анной назвать. Она ведь даже не спросила, как я хочу назвать дочь. Понимаешь? Даже не поинтересовалась. Просто огорошила – Катя, и все.

– Так поговорите, какие проблемы? – пожал плечами, наливая в рюмку, Димка. – И имя можно изменить.

– Сейчас уже это как-то странно. Вопросы про любимую музыку и книжки задаются на первом, ну на втором свидании, а не в перерывах между кормлением ребенка. Сейчас совсем не до этого.

– А если ты узнаешь, что она любит бардов, а имя Аня терпеть не может, потому что так звали ее лучшую подругу, которая увела у нее первого молодого человека, у вас что-то изменится?

– Да нет, – признал Артем.

– Тогда на фига? Живи и радуйся.

– Радоваться только не получается.

– Ты ипохондрик. Законченный. Перестань страдать и посмотри на ситуацию по-другому: у тебя все есть – работа, жена-красавица, дочь. Что тебе еще нужно? Катя не всегда будет кричащим младенцем, потерпи немного, она подрастет, все на свои места встанет.

– Я хочу что-то делать, я хочу быть с дочерью, но они мне не дают…

– Что значит не дают? Ты хочешь вставать по ночам и менять памперсы? Это не в твоем стиле. Делай, как все, – давай деньги, выметайся из дома, чтобы не мешаться под ногами, покупай игрушки. И все будут счастливы.

Артем зашел в детский магазин и накупил кучу вещей – игрушек, платьев, сосок… Не мог остановиться. Он рассматривал маленькие розовые кофточки, носочки и слюнявчики с бабочками и чувствовал себя нужным и страшно гордым. Он завалился в квартиру с пакетами, как Дед Мороз. Настроение было соответствующее. В машине он представлял себе, как Леся с Анжелой ахнут, кинутся разбирать пакеты и чуть ли не прыгать от восторга, а он будет смотреть на них и радоваться.

– С ума сошел? Что ты громыхаешь? – накинулась на него Анжела, выскочив в коридор. – Катюша только уснула.

– Я тут привез вещи, – сказала Артем. Он прямо чувствовал, как нарисованная им идиллическая картинка рушится.

– Хорошо, давай, чё там? Ну и куда это? На вырост? Ты размер смотрел? Это на три года. Лежать пылиться будет? Ты бы еще школьную форму купил. – Анжела вытаскивала вещи из пакетов и комментировала. – Хорошо, соски пригодятся. Лишними не будут. А остальное… Ну мужики, как будто с луны свалились.

– Спасибо, – посмотрела на подарки Леся. – Все очень красивое. – Она пыталась сгладить ситуацию. – Мы отложим. Дети быстро растут.

– А ты, можно подумать, знаешь, как они растут, – прикрикнула на нее Анжела. – Куда отложим? В какое место? Тут даже шкафа нормального нет, с полочками. Дизайнеры, блин.

– Ты бы позвонил, я бы размер продиктовала и что нужно покупать, – сказала Леся Артему.

– Да разве ж он догадается позвонить. Дитем-то совсем не занимается, вот и не знает, – не умолкала Анжела.

– Вы же мне сами не даете. – Артем чувствовал, что начинает заводиться. Не от Анжелиных слов, на которые он давно не обращал внимания, а от того, что вместо радости получил по шее, причем ни за что. – Что, вообще ничего не подходит? – едва сдерживаясь, спросил он.

– А ты как сам думаешь? Не догадываешься? – Анжела всегда отвечала вопросом на вопрос, что Артема выводило из себя.

– Можно, я на Катюшу посмотрю? Я тихо, – попросил он, решив прекратить бессмысленный спор.

– Чегой-то вдруг? – оторвалась от пакетов Анжела.

– Можно, только тихонько, – сказала Леся.

Артем вошел в комнату. Анжела перегородила книжным шкафом закуток у стенки. Со стороны окна поставила кресло. Книги и окно были завешены простынями, но солнце из окна все равно слепило прямо в кроватку. В этой конурке было жарко и душно. Малышка сбросила с себя простынку. Артем смотрел на нее и удивлялся, как можно так спать – ручки запрокинуты наверх, ножки, как у маленького лягушонка, – в стороны. Каждый раз, когда он видел дочь, рассматривал ее личико, искал сходство с собой, хотя и Анжела, и Леся в один голос твердили, что Катюша – копия папа. Артем не находил ничего общего. Он даже достал свои детские фотографии, где он, голопопый младенец, лежит на животике. Нет, конечно, он понимал, что дочь – девочка и у нее другие, более мягкие черты лица. Но были и еще признаки. Вот стопа у нее точно как у Леси, такой же формы, и мизинчик на ножке так же прижат к безымянному пальчику, и руки такие же тонкие. А от него что?

Он не то чтобы сомневался в отцовстве, скорее хотел осознать, что эта девочка – его продолжение, его часть. И не мог. Даже по формальным признакам. У Катюши не было родинки, которая была у всех в их роду – на пятке. Такая отличительная фамильная примета. И губы обычные, как у всех младенцев, а не пухлые, с четким ободком, которыми так гордились женщины в их роду, а мужчины стеснялись и скрывали под щетиной…

Его пугало будущее. Он совершенно не знал, что делать с девочками. Мальчику он бы рассказывал про футбол, мотоциклы, машины. Они бы бутузили друг друга подушками, играли на автоматах в стрелялки. А с девочкой?

Он вспомнил, как на море в летней детской компании появилась девочка Нюся – тоненькая, высокая, с огромными глазищами и волосами до плеч, которые она никогда не давала заплести в косы. С ней играли все мальчишки, поголовно в нее влюбленные, ошалевшие от такой адской смеси – красоты и нрава. Нюся бегала наравне с пацанами, плавала как рыба и не давала себя в обиду. Могла и ответить, и мячом засандалить. Они играли в футбол – Артем подключился. Мяч неудачно отлетел и попал в Нюсю. Ударил по лицу. Нюсина щека сразу стала алой. Девочка присела на корточки и закрыла лицо ладонями. Она не плакала. Просто сидела. У Артема внутри все оборвалось. Он подбежал к ней и понял, что не знает, что делать. Был бы на месте Нюси мальчик, Артем бы его подхватил, потер больное место, покрутил бы вверх ногами, потряс, рассмешил, отвлек. А как быть с Нюсей, он не знал.

– Больно? – спросил он.

– Не-а, – всхлипнула девочка.

– Хочешь, лед приложим?

Мальчишки тоже собрались вокруг Нюси и не знали, что делать.

– Не надо, – резко встала Нюся, – давайте играть дальше. – Она решительно пошла к мячу.

Но игра не заладилась. Артем и мальчишки передавали ей пас слишком аккуратно и били в сторону. Однажды на пляже Артем увидел, как Нюся плачет. Девочка спряталась за камнями и сидела, как птичка, практически на обрыве.

– Нюся, ты чего? Что случилось? – окликнул он ее.

От неожиданности она дернулась и чуть не свалилась в воду.

– Ничего, – ответила она.

Артем спокойно относился к женским слезам. Но Нюсины слезы – огромные, прозрачные, скатывающиеся по щекам удивительно красиво, как водопад, он не мог забыть очень долго. Тогда он был готов на все, лишь бы она перестала плакать.

Глядя на Катюшу, он представлял себе, как она вырастет удивительной красавицей и он будет гордиться, что у него такая дочь. И тут же пугался – а если не красавицей, тогда что? Хотя говорят ведь, что свой ребенок все равно самый красивый.

Ему хотелось взять Катюшу на руки, прижать ее, рассмотреть, пощупать ручки, ножки, погладить головку. Ему хотелось посмотреть, как она ест, но Леся всегда выгоняла его из комнаты – то ли стеснялась своей груди с синими прожилками набухших вен и разъеденными ареолами сосков, то ли хотела спокойствия.

– Ты звони в следующий раз, ладно? Или я тебе список напишу, – прошептала ему Леся, когда он уходил.

На следующий день он домой так и не успел заскочить – освободился уже поздно вечером и решил не беспокоить. Знал, что Леся рано ложится, вместе с Катей. Заехал через день. Леся сидела на кухне и тихонько плакала. Артем только в этот момент осознал, что давно не видел, как она улыбается. Леся была или грустная, или сосредоточенная.

– Что случилось? – спросил он, глядя на нее, как в первый раз, и отмечая уставшее лицо, нервные руки, сутулость. «Надо бы ее куда-нибудь вывести, хоть в кино, чтобы отвлеклась и развеялась», – подумал он.

– Что случилось, что случилось? У ребенка день рождения, а он спрашивает, что случилось, – гаркнула на него Анжела.

– Как день рождения? – не понял Артем.

– В первый год каждый месяц день рождения. – Анжела разговаривала с ним, как с врагом. – А ты даже не позвонил, не поздравил.

– Я же не знал, что у вас такие правила, – возмутился Артем.

– Это не у нас, это у всех нормальных людей, – встала в позу Анжела.

– А я, значит, ненормальный?

У Артема кончалось терпение. Каждый раз он получал по башке. Что бы ни сделал, все равно все было не так.

– Мог бы хотя бы позвонить, – тихо всхлипнула Леся.

– Я же был у вас позавчера!

– А день рождения был вчера. Катюше два месяца исполнилось.

– Хорошо, что я должен делать?

– Ты ничего не должен. Никто никому ничего не должен, – все так же тихо сказала Леся.

Она продолжала плакать. Артем ушел. Позвонил ей из машины.

– Давай куда-нибудь сходим вдвоем, отметим день рождения, хочешь в кино или в ресторан?

– Какой ресторан? – разразилась рыданиями Леся. – Я в душ не успеваю сходить. Мне же Катюшу кормить.

– Ну, оставь еду, смесь детскую, Анжела покормит, – предложил Артем.

– Я не могу, не могу… – шептала Леся. – У меня нет сил. И желания тоже нет. Прости. – Она положила трубку.

Артем не настаивал, хотя чувствовал, что должен был настоять, в конце концов уговорить, вытащить Лесю на улицу через «не могу».

Когда Катюше исполнилось четыре месяца, Леся сказала, что хочет уехать на море. Точнее, Анжела заявила, что делать в Москве нечего, что ребенок будет рахитичным и им втроем нужно ехать на море. Леся кивала.

– А я? – спросил Артем.

– А ты работай спокойно, – ответила Анжела.

– Я могу вас отвезти и побыть неделю, – предложил Артем.

– Да что я не справлюсь, что ли? – ахнула Анжела. – Ты мне зачем сдался? Лишний рот только, и стирка, и готовка.

– Понятно, – отозвался Артем.

– Что тебе понятно? – с пол-оборота завелась Анжела.

Катюша заплакала в комнате.

– Проснулась. Пойду кормить. Ты иди, – проговорила Леся.

– А можно я посмотрю, как она ест? – вдруг спросил Артем.

– Нет, не надо, она будет отвлекаться. И так плохо кушает, – замахала руками Леся.

– Иди, иди, – подтолкнула его к дверям Анжела.

Они уехали на море. Артем съехал от Димки в свою квартиру и через некоторое время понял, что его жизнь вошла в прежнее русло. Только стульчик для кормления на кухне, несколько игрушек и платья в шкафу напоминали о том, что у него есть жена и дочь.

Артем сначала звонил им несколько раз в день.

– Как дела? – спрашивал он.

– Позвони попозже, – просила Леся, – мы кушаем.

Попозже никого не было дома – значит, ушли гулять. Еще позже купались, опять кормились.

– Да что ты все звонишь? – гаркнула Анжела в очередной раз. – Нормально все. Если что – сами позвоним. Не дергай.

Артем больше не дергал. Вечером, когда было совсем тоскливо, написал Лесе письмо с просьбой прислать последние фотографии Катюши. Леся прислала. На одной стояла улыбающаяся Анжела, а Катюша сидела у нее на руках спиной к камере. На другой была сосредоточенная Леся с Катюшей – в точно такой же позе.

«А Катюшу можно одну?» – написал Артем.

«Пожалуйста», – ответила Леся.

По этому «пожалуйста» Артем понял, что она обиделась – видимо, решила, что он не хочет на нее смотреть, что ему интересна только дочь. Присланная Лесей фотография Катюши была не намного лучше прежних. Девочка сидела на диване с соской и в шапочке, которая съехала почти на глаза. От окна падала тень. Артем увеличил фото до максимума, но лучше рассмотреть лицо дочери так и не смог. «Ну кто так снимает?» – подумал он раздраженно.

Артем не был верен Лесе. Он считал, что в их ситуации о супружеской верности, ревности или браке в традиционном смысле слова вообще не может быть речи. У него появлялись женщины. Когда они видели детский стульчик на кухне, настроение тут же менялось.

– У тебя есть ребенок? – спрашивали они все как одна.

– Да. Дочь, – отвечал он.

– А где она?

– Уехала с женой на море.

– Понятно…

– Что понятно?

– Ты развлекаешься, пока жена с ребенком на море.

– А других вариантов быть не может?

– Тут без вариантов.

Никто из женщин знакомство продолжать не хотел. Да Артем и не стремился. Не объяснять же каждой, что вот так все получилось. Что Лесю он не любит и она совсем не та женщина, с которой он собирался прожить жизнь, что семьи как таковой нет, что дочь он не видит, что не понимает, как жить дальше.

Он и вправду не знал, как жить дальше. Леся отдалялась все больше и, к ужасу Артема, становилась все более зависимой от Анжелы, все более на нее похожей.

С другой стороны, ему никогда не было так плохо и одиноко. Он не хотел свободы, не хотел независимости. Ему надоело все – и работа, и его жизнь, он сам себе надоел.

Как всегда, спонтанно, он собрал чемодан и полетел к ним. Мечтал только об одном – чтобы Анжелы, когда он приедет, не было дома. Он хотел поговорить с Лесей один на один. Надеялся, что она его поймет.

Он ввалился на террасу, тяжело дыша. Леся сидела с книжкой и пила чай.

– Ой, привет, – ахнула она. – Ты чего не позвонил?

– Послушай, – начал он с порога, – давай я уволю Анжелу, и мы будем жить втроем.

– Ты с ума сошел? Как уволим? А я? А Катюша? Она к ней привыкла.

– Ты же понимаешь, что так дальше продолжаться не может. У нас семьи нет. – Артем уже понял, что зря приехал, зря затеял этот разговор.

– Как нет семьи? Все же хорошо было. Что-то случилось?

– Ты делаешь вид или на самом деле не понимаешь?

– Что не понимаю?

– Лесь, ты же не идиотка. Какая семья? Вы здесь, я в Москве. К Катюше вы меня не подпускаете. С тобой у нас никогда ничего не было.

Леся заплакала.

– Перестань, пожалуйста, только давай без слез, – попросил Артем.

– Все же хорошо было, – тихо повторила Леся. – Кто тебя к Катюше не подпускал? Пожалуйста, подходи, сколько хочешь. Мы думали, ты сам не хочешь, занят, устал. Хотели, как лучше.

– Кто такие мы? Ты и Анжела? У тебя своя голова есть на плечах? – Артем не заметил, как перешел на крик. – Да ты даже с матерью перестала общаться. Без Анжелы шагу ступить не можешь. С подругами не встречаешься, никуда не ходишь, о работе не думаешь.

– У меня же Катюша…

– Давай наймем няню.

– Зачем? – испугалась Леся. – Я сама, не надо няню. Я правда думала, что тебя все устраивает…

– Ничего ты не думала….

– И что теперь?

– Не знаю. Не знаю. Я так больше не могу. Это не жизнь, а какое-то подобие. Выбирай, или мы уезжаем втроем, или расстаемся. О Катюше я буду заботиться. О тебе тоже. Но у тебя будет своя жизнь, у меня – своя.

Леся продолжала плакать.

– Она совсем маленькая. Ты же не можешь меня бросить с маленьким ребенком.

– Я тебя не бросаю. Ты меня вообще слышишь?

– Слышу, не кричи. Я не могу так сразу решить. Мне нужно подумать.

– О чем тут можно думать?

– Не знаю…

– Думай. Анжелу я в любом случае уволю. Надоело. Давно надо было это сделать.

Артем услышал грохот. Еще не повернувшись, он спинным мозгом почувствовал, что все плохо. Очень плохо. Леся подскочила и кинулась в комнату. Анжела лежала между диваном и журнальным столиком.

– Анжела, Анжела, Артем, что с ней? Нужно врача! – закричала Леся.

Врач в больнице сказал, что у Анжелы был инсульт. Есть опасность, что правая часть туловища не восстановится или восстановится только частично. Нужна длительная реабилитация, хороший уход, спокойствие.

Артем улетел.

«Как Анжела?» – написал он Лесе. Разговаривать ему не хотелось.

«Она слышала наш разговор. Поэтому и инсульт», – ответила Леся.

«Ты хочешь сказать, я во всем виноват?»

Леся не ответила.

* * *

Артем прилетел к ним через месяц. Сидел на террасе и смотрел на этих двух обреченных друг на друга женщин. Теперь уже Леся ходила за Анжелой, как за маленьким ребенком, – кормила кашкой, поила из кружечки, делала гимнастику. Анжела продолжала бурчать, что каша переслащенная, а чай – горячий. Расцветала она только тогда, когда Леся усаживала к ней на диван Катюшу. Девочка ползала по Анжеле, дергала ее за нос, зарывалась в одеяло – Анжела здоровой рукой прижимала малышку к себе и щекотала.

Артема Катюша не узнавала, считала чужим и начинала плакать, как только он приближался.

– Это папа, – говорила Леся, – иди к папе.

Катюша закатывала истерику и лезла на диван к Анжеле. Артем сделал несколько попыток подойти к дочери, но каждый раз девочка заходилась плачем. Он больше не пробовал.

– Не расстраивайся, – пыталась успокоить его Леся. – Она просто еще маленькая и быстро забывает людей.

На свежем воздухе, при Лесином уходе Анжела шла на поправку, но рука, как и предупреждал врач, не восстановилась до конца – была прижата к телу, как сухой, безжизненный отросток. Впрочем, Анжела легко приспособилась обходиться одной – готовила, гладила, застилала белье, играла с Катюшей. Только ковры не могла вытряхивать и белье выжимать. В хозяйственном она купила себе швабру и ведро со специальной воронкой для выжимания и бодро мыла пол.

Поскольку Артем с Лесей так и не зарегистрировали брак официально, оформили только свидетельство о рождении Кати, по документам они были свободны друг от друга. Но Артему хотелось поставить логическую точку.

Он решил сходить в церковь и узнать, как можно развенчаться. По дороге спустился к пляжу – покурить, дать себе время собраться с духом.

В шезлонге сидел сосед-художник.

– Артемушка, мой хороший, рад тебя видеть, – обрадовался он и раскинул руки для объятий.

– Хорошо здесь, – сказал Артем, глядя на дальний камень.

– Везде хорошо, когда на душе хорошо, – отозвался художник.

– А мне плохо что-то, – признался Артем.

– Это нормально. Ты же живой, и душа у тебя живая…

– Только делаю все не так. Все наперекосяк в последнее время получается.

– Тогда вернись в начало и пойди другой дорогой.

– Легко сказать…

– Ты в церковь зайти хотел?

– Как вы догадались? – удивился Артем.

– А куда тут еще идти? Или направо – на кладбище, или налево – в церковь.

– Можно еще прямо, – улыбнулся Артем.

– Нет, прямо только на помойку, – отмахнулся художник. – Если ты батюшку ищешь, то он в Старом городе, на пирсе рыбачит.

Артем дошел до Старого города, спустился туда, где стояли пришвартованные лодки и собирались рыбаки. Батюшка стоял неподвижно и смотрел на поплавок. Поплавок подергался и успокоился. Батюшка даже не пошевелился.

– Здравствуйте, – подошел к нему Артем.

– Здравствуй, – ответил батюшка.

– Я хотел спросить… если я не могу больше… то можно как-нибудь, есть ли какая-то процедура….

– Ты про развенчание? – сразу понял его батюшка.

– Да, – выдохнул с облегчением Артем.

– Может, придете вместе? Поговорим?

– Не имеет смысла. Я бы к вам не пришел, если бы не был уверен.

Батюшка внимательно посмотрел на Артема и кивнул.

– Хорошо, все сделаем.

– Спасибо.

– На службу не зову, все равно не придешь.

– Извините.

Батюшка кивнул, подтянул леску и стал рассматривать крючок. Потом снова закинул удочку.

* * *

– Ты не уволишь Анжелу? – спросила Леся, когда он рассказал ей про разговор со священником. – Ты ведь не сможешь ее уволить?

Артем уже понял, что никуда он от Анжелы не денется. Или она от него. А точнее – они друг от друга.

– Мы же сможем с Катюшей приезжать к тебе на море? – опять спросила Леся.

– Конечно. Когда угодно, – ответил он.

– Удачи тебе, – сказала она.

– И тебе тоже.

Артем долго жил один. Пока не встретил Елену. Ему с ней было комфортно: она не лезла в его жизнь, он – в ее. Они существовали даже не вместе, а параллельно. Были его друзья и ее друзья – настолько разные, что никогда бы не стали общими. Был общий дом – ее квартира, куда он переехал, потому что так было удобно Елене. Но Артем в нем чувствовал себя гостем. Впрочем, его это не тяготило, а она, казалось, и не задумывалась о том, как он себя чувствует. Они вместе путешествовали – как правило, Елена хотела куда-то поехать и предлагала ему присоединиться. И это тоже устраивало обоих.

У Елены имелись бывший муж и взрослая дочь, которая жила отдельно. Она поддерживала добрососедские, совсем не душевные отношения с обоими, даже с дочерью, что поначалу Артема удивляло, а потом он решил, что раз это всех устраивает, то почему бы и нет. Поначалу он представлял себе идиллическую картинку – как он станет забирать Катюшу в один из выходных и Елена с ней будет играть. Но та осталась доброжелательно-равнодушна.

– Я спокойно отношусь к маленьким детям, – сказала она.

Артем пожал плечами и тоже принял все как должное. У Елены была спокойная, четко спланированная жизнь, и она не собиралась ее менять ради кого бы то ни было. Даже ради Артема. Она предлагала ему совместное проживание без тех обязательств, которые предполагает семья. Он был волен согласиться или нет. Он согласился. Елена была красива, умна. Самодостаточная, беспроблемная женщина. Артем долго не мог для себя подобрать определение – почему он живет именно с ней, пока наконец слово не всплыло само – ему с ней было удобно.

Только в свой дом на берегу моря он перестал ездить. Елене этот дом не понравился – она предпочитала отели. Городок ей тоже не понравился, к тому же она считала идиотизмом каждый год ездить в одно и то же место, когда вокруг столько других. Да и Артема туда уже совсем не тянуло. Именно Елена предложила дом сдавать – друзьям, знакомым – не пускать пожить, как делал Артем, а именно сдавать.

– Как я могу брать деньги с друзей? – удивился он.

– Элементарно, – спокойно ответила она. – Не захотят одни, найдутся другие.

Она оказалась права – друзья друзей, знакомые знакомых друзей готовы были заплатить за проживание. Анжела составляла график приездов-заездов, убирала и следила за домом. С Артемом они давно не виделись – разговаривали по телефону. Летом дом не пустовал никогда.

Вот что по-настоящему удивляло Артема, так это отношения Анжелы и Леси. Он так и не смог понять, что случилось, – после так называемого развода Леся уехала жить к маме и, это он знал совершенно точно, Анжеле даже не звонила. Домработница тоже вычеркнула Лесю из жизни, и не только Лесю, но и Катюшу. Даже не заикалась о них. Как будто и не было тех месяцев и этих людей. Впрочем, разбираться в женской мотивации Артем не собирался. Так – значит, так.

* * *

В дом на море переселился Димка. Он вообще-то был врачом. Педиатром, и очень хорошим. Работал в поликлинике, ездил по частным клиентам, недостатка в которых не испытывал. От одного его вида замученным, уставшим, взволнованным мамам становилось легче. Он не был красавцем, но от него веяло такой уверенностью, таким спокойствием, что в него влюблялись моментально – как в человека, как в доктора. Высокий, с сильными, но мягкими и нежными пальцами, тихим бархатным голосом, Димка приходил в дом и «разводил беду руками». Дети его обожали и совершенно не боялись.

– Сейчас как сделаю укол в попу! – хмурил брови Димка, и ребенок заходился счастливым смехом.

Он рисовал зеленкой смешные мордочки или цветочки на коленке больного. Из шпателя мог соорудить мачту на бумажном кораблике. Заодно лечил маму, бабушку и всех, кто был в доме. Снижал давление, давал телефон хорошего гинеколога, прописывал крапиву, чтобы росли волосы, и витамины «от усталости» – так, между делом. Главным делом своей жизни, которое любил больше всего на свете.

У него, помимо знаний и опыта, был несомненный дар. Уже заходя в квартиру, моя руки в ванной, он знал, чувствовал – по запаху, атмосфере, – чем болен ребенок и что нужно делать. Даже в поликлинике на приеме он через стену ощущал детей, сидящих на банкетке под дверью кабинета, – у кого ринит, у кого температура…

Его любили не только за дело, но и за слово – он умел рассмешить и всегда радовался, когда у мамы с застывшим в глазах страхом медленно, очень медленно трогались в улыбке уголки рта. Он был блестящим пародистом – голосом Фаины Раневской читал нудный диагноз, голосом Михаила Боярского диктовал схему приема лекарства. Его любили. Его нельзя было не любить. Он держал хохочущего ребенка за ногу вверх ногами, чтобы пересчитать зубы. Он ползал под столом и надувал воздушные шарики. Он никогда не приходил в дом с пустыми руками – шоколадки, конфетки, жвачки, яблоки. В его руках они становились волшебными, исцеляющими.

Он не помнил, как зовут мам, но помнил имена детей и последний поставленный диагноз. Даже если ему звонили через год – мама представлялась, называла фамилию…

– Как зовут ребенка? – спрашивал Димка.

– Миша, – отвечала мама.

И Димка тут же вспоминал, что год назад Мише было четыре года и три месяца и у него была ангина.

Димка не был женат, у него не было детей, но благодаря пациентам ему казалось, что у него много жен и много детей. Он был из тех мужчин, кто разбирается в женской физиологии. Женщины ему рассказывали то, что никогда не рассказали бы даже мужу, – про спайки, боли при половой близости, депрессию, даже отчаяние. В него влюблялись. Тайно и явно. Его соблазняли. Невольно и сознательно. Димка умел держать дистанцию. У него было еще одно ценное качество – он не умел обижать женщин. Даже отказывал так, что женщины воспринимали отказ как комплимент.

* * *

Он сидел в кабинете и уже с утра чувствовал – должно что-то случиться. Но на приеме было мало народу – обычный осенний вирус. Димка не понимал, почему ерзает на стуле и почему ему так неспокойно. Когда она вошла в кабинет, он впервые в жизни не знал, что сказать. Впервые в жизни он обратил внимание сначала на мать, а потом на ребенка.

Худенькая, почти девочка. Она смотрела так… Димка никогда не видел такого взгляда. Он видел много мам с огромными, расширенными от ужаса зрачками. Видел много красавиц и не красавиц. Он не мог объяснить, какая она. Ей было страшно – он это чувствовал. Она хорошо знала, что делает, – это он тоже сразу почувствовал. Она хотела отдать себя в его руки, но оставляла за собой последнее слово.

У ребенка, мальчика, был ее взгляд. Малыш не плакал, хотя Димка чувствовал, что ему больно, он сразу почувствовал его боль, нестерпимую даже для взрослого. Он сразу понял, что ничем не может помочь этому ребенку. Он – не его пациент.

– Как тебя зовут? – спросил он мальчика.

– Алексей Звонарев, – ответил тот.

– Давай я тебя посмотрю, Алексей.

У этого малыша был серьезный, взрослый взгляд.

– Мама, не волнуйся, – сказал мальчик, тоже очень по-взрослому.

Димка осмотрел его, как положено, хотя мог этого и не делать – он сразу все понял, все почувствовал сердцем.

– Вы же знаете, что я скажу…

– Да, знаю, – ответила мама Леши.

– Вам нужно в больницу. У вас есть направление?

– Да, есть.

– Тогда зачем я вам?

Маму звали Кира. Как Димка узнал позже, Катерина. Ей посоветовали его какие-то знакомые. Димка приехал к ним на дом, как она просила, – не хотела класть сына в больницу, но врач рядом был необходим. Она положила деньги за визит на тумбочку.

– Я не возьму, – сказал он.

– Почему?

– Я не смогу помочь Леше. Вы это знаете.

– Знаю.

Им был отпущен год, за который Димка прожил целую жизнь. В этот год он обрел сына и жену. Не по документам. В сердце. Все получилось как-то сразу и так, как должно быть. Он переехал к ним – Кире с Лешей, и сразу все сложилось. Он ставил Леше капельницы, учил его кататься на велосипеде, ходил с ним в кино на мультики. С Кирой им не нужно было говорить – они понимали друг друга без слов. Она сразу и безоговорочно впустила его в свою жизнь и отдала ему свою. У него было ощущение, что он знал ее всю жизнь, что встречал ее из роддома с Лешкой, что видел, как мальчик делает первый шаг. Она показывала ему фотографии – он их проживал. Про Лешиного отца он не спрашивал, она не рассказывала.

По ночам у нее случались истерики. Она закрывалась в ванной и плакала. Димка стучался и просил его впустить. Она не открывала. В один из вечеров он сломал дверь, схватил ее и обнял. Они сидели на холодном кафеле, она плакала, а он обнимал ее за плечи и шептал «шшшшш». Больше она не закрывалась и не плакала. Ложилась к нему на колени на диване и молчала. Он гладил ее по волосам.

Димка знал, что Леша скоро умрет. Знала это и она. Кира не просила, чтобы он спас ее сына, чтобы что-то сделал. Об этом не надо было просить – Димка и так поставил на ноги всех знакомых.

– Чуда не будет, – говорили ему.

– Я знаю, – отвечал он. Хотя сам до последнего верил в это пресловутое чудо. Верил, что может отдать этому мальчику свое здоровье, свою силу. Отдавал.

Леша умер у него на руках. Димка плакал и не отпускал его. Кира вызвала «Скорую» и медленно, палец за пальцем, отлепила Димку от малыша. Она не проронила ни слезинки. Димка кулаком разбил дверь в ванную в щепки.

Теперь уже она его держала у себя на коленях и гладила по волосам, приговаривая «шшшшш».

То, что было потом, он помнил фрагментами. Помнил, что на кладбище появился красивый молодой мужчина в дорогом костюме и держал Киру за плечи, а она лежала головой у него на груди и вздрагивала. Димка понял, что этот мужчина – отец Леши. Он видел саму Киру – с чернющими синяками под глазами. И ничего не мог для нее сделать.

После похорон они не виделись. Он забрал свои вещи и уехал, потому что почувствовал, что она не может его видеть. Почувствовал, что ей становится больно – глядя на него, она вспоминала о сыне. Расстались они так же, как встретились – без слов, в одно мгновение.

«Так и должно быть. Все правильно, – говорил себе Димка, – пройдет время, она позовет меня, и я приеду».

Тогда он уехал в дом к Артему на неделю – прийти в себя. Но после этой недели – одинокой, пустой – стало только хуже.

Димка не мог больше работать. В поликлинике еще куда ни шло, а с частными клиентами стало совсем плохо. Он перестал ловить импульсы через стенку. Перестал чувствовать детей. Он мог делать свою работу, но в ней больше не было любви и… магии, дара от Бога. Как будто этот дар Димка отдал за тот год, который прожил с Лешей.

Постепенно даже преданные клиенты начали от Димки отказываться – им казалось, что он стал равнодушным, хотя это было совсем не так. Димка приходил в дом и уже не считал, что ринит – беда. Беда – когда ребенок умирает, когда ничто и никто не может ему помочь. Он не видел детей – перед глазами, на сетчатке глаза, был отпечатан Леша. Он не видел мам – стоило только моргнуть, как появлялась Кира. Димка перестал шутить, перестал говорить разными голосами. Он по-прежнему делал свою работу, но без души. Без сердца. Сердце осталось там, с Кирой и Лешей, и он не знал, как вернуть себе хотя бы Киру. Он умел разводить руками чужую беду, а его беду могла развести только Кира.

Когда-то… Ему казалось, что это было очень давно, в какой-то другой жизни, они лежали с Кирой на полу в ванной – ее тошнило от боли и страха, а он держал ее за плечи и гладил по волосам… Тогда он сказал, что хочет, чтобы она родила ему ребенка. Такого же зеленоглазого мальчика, как Леша. И у них все, все будет хорошо. И они будут счастливы и проживут долгую счастливую жизнь. Они будут вместе, и это самое главное. Кира тогда кивнула. Он был уверен, что в тот момент она тоже этого хотела, тоже об этом мечтала. Но потом… Каждый день он представлял себе, как Кира позвонит, как он к ней приедет, как они опять будут вместе. Во сне он видел маленького Лешу, но знал, что это не Леша, а их с Кирой сын. Каждое утро его трясло, как во время ломки. Хотелось кричать, плакать и ломать мебель. Ему нужен был наркотик – Кира.

Димка стал выпивать. После работы. Сначала по чуть-чуть. В один из таких вечеров он рискнул – подъехал к дому Киры и увидел ее с мужчиной, другим, не Лешиным отцом. Кира стояла у подъезда с цветами и улыбалась. Димка уехал. Больше не возвращался. После этого стал пить уже всерьез.

На работе, когда он пришел в пьяном виде, его попросили уйти «по собственному желанию». На самом деле он не был пьян, ему было плохо, дико плохо, как никогда. Он не спал уже несколько суток. В лифте поликлиники он столкнулся с заведующей, которой нахамил. Просто так, завелся с пол-оборота в ответ на ее банальную реплику про незаполненные карты. Слово за слово. Из лифта он вышел безработным. После этого он сорвался. Запой был многодневный. Его еле откачали – хорошо, что Артем заехал без предупреждения пива попить. Хорошо, что Димка забыл закрыть дверь. Артем зашел и увидел друга в невменяемом, полуобморочном состоянии. Потом еще раз еле откачали.

После этого Димка и попросился к Артему пожить в маленьком домике-пристройке, в котором хранились садовый инвентарь, ненужные вещи, коробки.

– Слушай, может, я туда перееду? На ПМЖ, так сказать. Уберу все, поставлю раскладушку. Мне много не надо, – попросил он Артема. – А то я тут помру. А там, на свежем воздухе, глядишь, протяну еще. Пить все равно не брошу. Зашиваться не буду.

– Не вопрос. Переселяйся, – согласился Артем, – устраивайся в пристройке.

– Ты не волнуйся, я и в доме все починю, поменяю. Буду домохозяином.

У Димки действительно были золотые руки – он менял краны, прочищал засоры, красил, строил, возводил, чинил.

Артем перестал быть хозяином дома. Формально – да, но фактически дом принадлежал Димке, Анжеле и многочисленным постояльцам. Анжела отвечала за быт, а Димка, когда выходил из запоя, стриг газон, поливал сад. Был и сантехником, и электриком в одном лице. К нему и соседи бежали в случае чего, как к доктору. Если бы кто-то сказал Артему, что его дом станет гостиницей, которой будут управлять друг-алкоголик и фактически однорукая домработница, он бы не поверил.

Он решил, что его жизнь сложилась именно так, как сложилась, – в общем-то, неплохо, если сравнивать с тем же Димкой, и ничего уже изменить нельзя. Он успокоился и больше ничего не ждал.

* * *

Максим наконец уехал. Как ни странно, стало даже легче. Последние три дня он открывал утром глаза и говорил: «Как ты тут останешься? Как? Я же говорил, что не надо ехать! Почему меня никто никогда не слушает? Я опять оказался прав!»

За день до отъезда он впал в настоящую истерику.

– Ты меня не забудешь? – спрашивал он годовалую дочь Марусю, в быту Мусю. – Скажи «папа», ну скажи «па-па», – тряс он малышку.

Муся дрыгала ногами, говорила «нэ-нэ-нэ» и била отца по носу.

– Прими, Макс. Я тебе как доктор говорю. Это же чистый адаптоген, – предлагал Дима.

– Чего? – не понимал Макс.

– Адаптоген. Помогает при адаптации. Местный. Очень достойный. – Дима наливал Максу семидесятиградусный самогон. – Ничего лучше еще не придумано.

Макс, закрыв глаза, выпивал, но вместо оживления испытывал горькое уныние.

– Ну? – требовательно спрашивал Дима. – Жить стало лучше, жить стало веселее?

Макс тряс головой и смотрел страдальчески.

– Значит, мало, – констатировал Дима и наливал еще.

– Ты меня любишь? – спрашивал уже пьяный Макс жену Татьяну. – Ты будешь по мне скучать?

– Буду, – отвечала устало она.

– А как будешь? Сильно? – не отставал Макс и чуть не плакал.

Конечно, это была ее идея. Она мечтала об этом всю зиму – уехать с Мусей надолго, на пару месяцев, на море. Снять дом и жить. Накупаться вволю, назагораться. Муся только начинала ходить, лезли зубы, и девочке нужно было солнце. Солнце нужно было и Татьяне, которая мечтала о загаре и морской воде. О том, чтобы сбросить с себя московскую промозглость, заботы и банально «поменять обои перед глазами». Она устала от быта, четырех стен, грязных парковых дорожек и своих доведенных до автоматизма домашних забот. Наконец, устала от себя – с висящим после родов животом, лишними килограммами, тусклыми глазами и серым лицом. Она была абсолютно уверена, что на море быстро вернет прежнюю форму.

– Давай ты поедешь на две недели в отель, – предлагал Макс.

– Не хочу на две недели. Хочу надолго. На все лето.

– А я что тут буду без вас делать?

– Работать. Мне это нужно, понимаешь? Иначе я с ума сойду.

– Ты представляешь, сколько может стоить снять виллу на лето?

– Можно поспрашивать у знакомых. Не через агентства. Мне все равно, куда ехать, лишь бы море было рядом. Хоть в Крым.

– В Крыму будет дороже, чем в Италии.

– Ну узнай, пожалуйста. Просто спроси.

Макс знал, что с Татьяной, когда она уже что-то для себя решила, спорить бесполезно. И начал спрашивать. Знакомые знакомых дали телефон Артема. Они встретились в кафе, и Максу Артем понравился. К тому же цена, названная Артемом, оказалась более чем адекватной. Артем рассказал про дом – два этажа, наверху спальни, внизу гостиная, две ванных, сад, море совсем рядом. Рассказал про соседей – приятные, обаятельные люди, архитекторы, художники и доктора наук. В маленькой пристройке живет его давний друг Дима, к которому можно обращаться по любому вопросу – от смены перегоревших лампочек и засора раковины до поноса, отравления и солнечного удара. Дима в прошлом отличный врач и лечит всю округу. Рассказал и про домработницу Анжелу, которая ведет хозяйство, но мешать не будет – живет в дальней комнате. Дал телефон местного таксиста, который может встретить, отвезти в магазин и куда будет нужно. Поможет донести пакеты с продуктами и вообще приедет хоть ночью.

Макс просто расцвел. Уже пожав Артему руку, он решил, что это просто сказочный вариант и Татьяне с Мусей будет там очень хорошо, а ему спокойно. Дома он в красках пересказал все жене, но Татьяна его восторг не разделила.

– Слишком хорошо все звучит, – пожала плечами она.

– Тогда давай откажемся, и ты поедешь в отель.

– Нет, я согласна.

– Может быть, так и бывает – чтобы все хорошо. А почему нет? Хозяин мне очень понравился – нормальный мужик. Не похоже, чтобы он врал про дом и условия. Представь, у тебя и домработница будет, и врач под рукой в случае чего.

Татьяна кивнула.

Вечером Артем прислал картинки дома и самого места. Татьяна раскрыла рот и не могла оторвать взгляд от компьютера. То ли Артем был хорошим фотографом, то ли место было действительно райское… Вид с террасы дома ее завораживал – кусок моря и стены старого города-крепости, как будто светящиеся изнутри. А сад, который окружал дом… Татьяна рассмотрела фиговое дерево, лаванду и какие-то удивительные фиолетовые и розовые цветы. Ей захотелось срезать букет, поставить в вазу и задохнуться от этого терпкого настоящего живого запаха. Захотелось сорвать инжир, любимое лакомство ее детства, который буквально падал на голову, и накормить им Мусю. Терраса, судя по фотографиям, была увита диким виноградом. Татьяна решила, что Муся будет спать здесь, под этим виноградом, и, открывая глазки, видеть не белый потолок, а зеленые листья и пока еще неспелые гроздья.

Пляж располагался в крошечной бухточке, окруженной скалами, а вверх, в сам город, вела дорога через оливковую рощицу.

Макс чуть не кричал от восторга. Татьяна тоже улыбалась и представляла себя уже там, на этой террасе, в этом доме. «Почему так хорошо не бывает? – думала она. – Значит, бывает».

Они прилетели. Муся была спокойна и даже не плакала. С интересом крутила головой по сторонам, оказавшись в незнакомом месте. Татьяна, едва ступив с трапа самолета и вдохнув жаркий мокрый воздух, как будто очнулась. Перестала болеть голова, появились силы, и захотелось улыбаться. Быстро прошли паспортный контроль. Быстро получили багаж. Водитель прилично говорил по-русски. Машина была чистая. Татьяна расслабилась, но Макс дергался и нервничал.

Он должен был прожить четыре дня и улететь – еле вырвал эти дни на работе.

– Видишь, все хорошо, тьфу-тьфу, – говорила Татьяна, когда они ехали из аэропорта.

– Да, отлично, – отвечал Макс.

Это странно, но обычно она нервничала на новом месте, а Макс всегда ее успокаивал. В этот раз было наоборот. На нее навалилось, просто накрыло с головой какое-то спокойствие, а Макс сидел как на иголках.

– Чего ты переживешь? – спросила она.

– Не знаю. Неспокойно мне.

Они приехали. Муся всю дорогу проспала и проснулась в хорошем настроении. Пока водитель с Максом вытаскивали чемоданы, Татьяна сорвала с куста цветок и дала Мусе. Девочка улыбалась и жевала лепестки.

Все было как на фотографиях – сад, фиговое дерево, лаванда, терраса, увитая виноградом, сумасшедшей красоты завораживающий вид на море, скалы, бухточка с крошечным пляжем.

На столе лежала записка от домработницы – она уехала к знакомым, вернется через неделю. Ключи в двери с обратной стороны. Залезть можно через второй этаж. Или зайти к Диме, у которого есть запасные ключи.

Дима встретил их радостными воплями, как старых добрых друзей, кинулся обнимать и целовать, схватил Мусю и стал подбрасывать ее вверх. Девочка от неожиданности даже не заплакала. Открыла рот в ужасе и восторге, но закричала, только оказавшись на руках у Татьяны, – требовала, чтобы ее еще вот так подбрасывали.

– Я Макс, это моя жена Татьяна, – представился Макс.

– Да знаю я, Артем звонил, садитесь. – Дима показал на два пластиковых стула, приткнувшихся на крошечном балконе. – Что пить будете? Кампари? Белое вино? Или сразу адаптогенчика?

– Что?

– Самогон местный. Отличный.

– Рано вроде бы еще, – неуверенно сказал Макс, который в то же время не хотел обижать соседа.

– Нормально для духовных людей.

Татьяна уже успела заметить, что на столе стоит початая бутылка водки и рюмка, в которой плескалось на дне.

Макс выпил. Она глотнула холодного вина. Дима был приятен в общении. Сразу рассказал, где магазин, когда базарные дни, выдал ключи, сказал, чтобы обращались в любой момент по любому поводу.

– А вид-то какой! – показал он. – Можно часами сидеть и смотреть. Не надоедает.

– Да, вид отличный, – согласился Макс, которому не терпелось зайти в дом и уже устроиться.

– Расслабься, – сказал Дима. – Все из Москвы дерганые приезжают, суетятся по привычке. Ничего, пройдет. Тут некуда спешить.

– Ага, – кивнул Макс. – Нам надо вещи раскидать и Мусю накормить.

– Поднимитесь на верхнюю террасу, – посоветовал им вслед Дима. – Обалдеете. Может, отлить с собой водочки? Нет? Ну как хотите. Заходите, если что.

Макс открыл дверь. Татьяна пошла осматривать дом.

Он был странный, на ее вкус. Совершенно точно, его задумал и строил профессионал. Или человек, неравнодушный к этому месту и самому дому. Все было продумано до мелочей, подобрано с любовью, как для себя. Косые потолки, совершенно бессмысленный, хоть и красивый камин, сложные перегородки, навесные потолки и гипсокартонные конструкции, которые расширяли, удлиняли и усложняли пространство. Хотя она не разделяла восторга в отношении дизайнерских помещений. Привыкла, что дом или квартира создаются для детей – много шкафов, закрывающихся плотно, круглые или овальные столы, чтобы ребенок не бился головой об углы, никаких лишних предметов и мелких деталей, чтобы ребенок не схватил, не засунул в рот.

Этот дом, совершенно явно, создавался мужчиной. Она оценила постеры – афиши знаменитых фильмов, черно-белые фотографии, судя по надписям, привезенные из Марокко, многочисленные деревянные фигурки и коллекцию ракушек, морских звезд и корабликов, рассыпанных и расставленных в художественном беспорядке по полочкам и лестнице, ведущей на второй этаж. Вздохнув, она нашла плед, явно привезенный откуда-то из дальнего путешествия, и сгребла туда все фигурки и ракушки. Муся обязательно потянула бы все в рот, облизала, не дай бог проглотила, бросила, сломала, а на всей этой красоте лежал толстый слой пыли.

При том, что в доме чувствовалась рука одного человека, в остальном он казался холодным и безразличным, как будто хозяин в какой-то момент его бросил, а дом обиделся. В нем чувствовалось присутствие многих, совершенно разных посторонних людей, которым в отличие от хозяина было совершенно плевать, что потом будет с домом.

В стильной ванной с модной раковиной и медными кранами висели жуткие и грязные полотенца с вышитыми цветами. На полке явно ручной работы валялись тупая, грязная женская бритва и шампунь от перхоти. Тарелки, судя по всему африканские, использовались и в качестве мусорки – в одной лежали прилипшие и заплесневевшие арбузные семечки и корки, – и в качестве пепельницы – в другой из окурков и пепла образовалась внушительная горка. В шкафу Татьяна нашла старый женский ситцевый халат, стильную белую льняную рубашку и две юбки разных размеров.

Даже после беглого осмотра она поняла, что надо брать тряпку и все отмывать. Пыль лежала везде и всюду. Какие-то пакеты с вещами были разложены по углам на стульях. Прямо на проходе громоздились упаковки с облицовочной плиткой. Строительный мусор был заметен под стул, накрытый покрывалом и заваленный поверху шляпами, кепками и бейсболками, явно забытыми предыдущими постояльцами.

Она вымыла спальню и хотела закрыть дверь. Оказалось, что ни одна из дверей не закрывается, если ее не дернуть со всей силы – косяки рассохлись. Татьяна подумала, что нужна еще одна подушка, и полезла в шкафы искать. Подушки нашлись быстро. Они были упакованы в пакеты и проложены цветами лаванды и обмылками. Татьяна вдохнула запах – знакомый и любимый с детства. Точно так же делала ее бабушка. Даже запах мыла был тот самый, из детства – ядрено-цветочный, въедающийся в кожу. Когда она увидела, что одеяла проложены сухими апельсиновыми и лимонными корками, то внутренне стала лучше относиться к этому странному, запущенному, неуютному дому, которому при всем этом нельзя было отказать в стильности.

Татьяна всегда чувствовала присутствие в доме женщины, женской руки. А тут… Женщина вроде бы была, но не было свойственных только женщинам мелочей – тазиков, удобных полочек, шкафчиков.

В тот же день Татьяна купила в ближайшем магазине пластмассовый таз, большое корыто, чтобы купать Мусю, несколько ковшиков. Перетащила в ванную стул с террасы, мельхиоровый, давно не чищенный поднос, на котором расставила кремы и шампуни. Холодный мраморный пол в спальне она застелила ковром, который сняла со стены, – чтобы Муся ходила босыми ногами. Завернула платком абажур на светильнике – он торчал голой лампочкой и светил прямо в глаза. Комната стала совсем другой, моментально преобразившись, – возможно, менее стильной, но в то же время по-мещански уютной и «жилой».

Татьяна спустилась на кухню. Здесь она даже не знала, за что хвататься. Осторожно открыла шкаф над раковиной. Там в беспорядке были свалены пакетики с разнообразными приправами, макароны разных форм, рис, сахар, соль, чай, как будто уезжающие оставляли после себя неприкосновенный запас для следующих постояльцев.

В холодильнике лежали давно протухшие помидоры в банке, засохшие горчица и сыр, а в морозилке помимо немыслимого количества льда были обнаружены сливы. Татьяна удивилась, потому что впервые в жизни увидела, что их можно морозить.

Под раковиной она нашла несколько кастрюль размером с хорошее ведро, а маленьких, наоборот, не было. Набор кухонной утвари ей тоже показался странным – в углу валялась роскошная форма для кексов, а лопатки, чтобы перевернуть на сковородке мясо, не было. Имелось сито, но не было дуршлага.

Первые три дня, пока Макс возился с Мусей, Татьяна отмывала, отдраивала дом, закупала продукты и узнавала обстановку – где аптека, где магазин.

– Ну вот, теперь можешь спокойно уезжать, – сказала она мужу. – Все хорошо. Если что – обращусь к Диме. Да и домработница должна приехать.

Макс кивнул.

В первый день после отъезда Макса все шло как обычно. Татьяна посадила Мусю в коляску, и они пошли гулять – купить хлеба, йогурта. Обычно коляску вез Макс. Татьяна, когда взобралась на горку, была вся мокрая. «Зато похудею», – подумала она.

С Максом ей было спокойнее. Они даже смеялись над этим странным центром вселенной – церковью, кладбищем, помойкой, хлебной лавкой и школой. Теперь ей было неуютно и страшновато. Видимо, в этот день в городке что-то праздновали, и на пятачке собралось много народу, в основном женщин в белых накрахмаленных платках, которые прикрывали всю голову и закалывались под подбородком, оставляя длинные фалды. Молодых было мало, больше старухи – в черных колготках, черных бесформенных платьях. Они громко разговаривали – Татьяна не понимала, на каком языке. Слышались гортанные, резкие, как будто лающие, звуки.

Татьяна решила обойти эту толпу и пошла в сторону Старого города. Даже эти огромные ворота показались ей страшными. Маленькие окошки-бойницы, сама крепость, стоящая над обрывом. У нее закружилась голова, и она отошла от стены. По булыжникам катить коляску было невозможно, Татьяна дошла до конца первой улочки, если этот закуток можно было назвать улицей, и поняла, что заблудилась. Где-то наверху ругалась женщина. Ей в тон закричал муэдзин. Рядом, наверное в ресторане, поставили диск – популярные мелодии итальянской эстрады. Татьяна прошла, толкая коляску, еще несколько метров и уткнулась в стройку. Двое рабочих выкладывали лестницу, которая шла практически вертикально. Макс рассказывал, что этот город раньше был пиратским, а самые старые дома служили тюрьмами. Татьяна почувствовала, как по рукам бегут мурашки – от сильного, сносящего с ног ветра, от этих мрачных каменных закоулков, от музыкальной какофонии. Она увидела старуху, которая стояла вместе с ней за хлебом – старуха была в старом халате и тапочках. Татьяна кинулась к ней, показывая знаками, что заблудилась. Старуха махнула рукой – мол, иди туда.

Татьяна выбралась из города и пошла домой. Она старалась не смотреть по сторонам, но, проходя мимо кладбища, подняла голову. Прямо около ограды стоял огромный постамент с бюстом ребенка. Судя по надписи на плите, мальчик умер в возрасте пяти лет. Татьяна заставляла себя не оборачиваться, но этот постамент с лицом мальчика, выполненный в бронзе, отполированный, сверкал на солнце и слепил глаза. Его было видно даже с пригорка, когда само кладбище скрылось из виду.

Весь вечер Татьяна бегала как заполошная. Муся рвалась на террасу, где стоял огромный мраморный стол. Татьяна гнала от себя мысль, что стол очень похож на перевернутую могильную плиту – точно такие же, такого же цвета, она видела на кладбище. К тому же Мусин висок приходился как раз на уровень стола, и девочка, еще нетвердо державшаяся на ногах, конечно, ударилась. Татьяна лихорадочно соображала, чем можно закрыть острые углы. Но специальных пластмассовых накладок, которыми она пользовалась дома, в Москве, здесь не было, а привезти их она не догадалась. Вечером Муся плохо засыпала и ворочалась на кровати.

Татьяна, несмотря на усталость, спать совсем не хотела. Она села на террасе и стала смотреть на море. «Море как море», – подумала она. Муся закричала. Татьяна кинулась наверх. Дочь свалилась с кровати головой вниз. «Хорошо, что коврик положила», – подумала Татьяна, опять успокаивая плачущую малышку.

Она легла, не раздеваясь, создав собой бордюр, и сразу же уснула.

На следующее утро она полезла в шкаф, чтобы достать подушки – боялась, что Муся опять свалится с кровати. Она стояла спиной к шкафу-купе, когда на нее рухнула дверь. Татьяна упала на колени – дверь ударила по спине. Хорошо, что не задела Мусю, которую Татьяна посадила на кровать – все произошло буквально в метре от ноги девочки.

От страха за дочь Татьяна расплакалась. Спина болела. Она взяла Мусю и пошла к соседу.

– Простите, – позвала она, – Дмитрий, вы дома? У меня там дверь упала…

Дима не отзывался. Татьяна увидела, что стол заставлен бутылками. Она заглянула в окно – сосед спал, лежа на животе.

Вечером она еще раз спустилась к нему. Бутылок на столе прибавилось. Сосед лежал на кровати в той же позе.

«Мне кажется, наш сосед – алкоголик», – написала она Максу по электронной почте. «Да ладно тебе, просто выпил человек», – ответил Макс.

Татьяне было плохо, она сама не могла понять почему. Никакой явной причины не было, не считая валявшейся на полу двери и все еще ноющей спины. Муся, ударившись еще несколько раз об угол стола, научилась пригибать голову. Татьяна приспособилась к плите. Мусе нравились местный йогурт и хлеб, а Татьяна ела помидоры с сыром и наедалась, белое вино оказалось очень вкусным. Но настроение оставалось плохим. Без причины. Татьяна думала, что дело в погоде – было еще холодно, чтобы лежать на пляже, да и вечером они с Мусей надевали теплые кофты. А еще Татьяна пеняла на общую атмосферу в этом месте – она плохо спала, проваливаясь в неглубокий, поверхностный сон. Ей было тревожно. Как будто должно что-то случиться.

А еще через день прямо с утра начался ливень. Дождь шел несколько часов подряд, не утихая. Резко стало холодно – настолько, что Татьяна вытащила из кладовки два обогревателя, поставила их в гостиной и включила оба. Когда она через некоторое время поднялась наверх за пледом, то чуть не упала в обморок. В комнатах было по колено воды. Дождь хлестал в двери на балкон. Сверху, с потолка, прямо на кровать тоже капала вода.

– Ой, мамочки, – охнула Татьяна.

Она посадила Мусю в угол кровати и завалила ее подушками, чтобы дочь не слезла. Схватила швабру, ведро, тряпку и начала собирать воду. Муся рвалась с кровати, пытаясь перелезть через подушки, и хныкала.

– Муся, нельзя, сиди там. Здесь мокро, – уговаривала дочь Татьяна.

– Лучше этой шваброй, – услышала Татьяна за спиной мужской голос и закричала от страха.

– Испугал? Ну прости. – В проеме двери стоял Дима, вооруженный шваброй с огроменной тряпкой.

Муся от неожиданности тоже замолчала и притихла в подушках. В четыре руки они вытерли воду – Дима вытирал, а Татьяна выносила ведро. Она нервничала – вода была повсюду, даже в коридоре, а Дима совершенно спокойно мурлыкал под нос песню.

Когда они вытерли всю воду, дождь прекратился. Как будто его выключили.

– Кажется, все, – сказала Татьяна.

– Пойдем выпьем, – предложил Дима, и она не стала отказываться.

Муся то ли от смены погоды, то ли от обилия впечатлений быстро уснула, а они с Димой сидели и разговаривали. От местного самогона Татьяна быстро согрелась, да и настроение резко стало лучше.

– Вам не скучно одному здесь все время? – спросила Татьяна.

– Да нет. Нормально, – ответил Дима. – Мне нравится. Привык.

– А хозяин дома здесь появляется?

– Артем? Да. Редко.

– Ой, я забыла, у меня там дверь упала от шкафа-купе, – вспомнила Татьяна.

– Я ее на балкон оттащу.

– Может, на место поставить?

– Нет, она все равно упадет. А у вас ребенок маленький. Смешная девочка. Мне нравится. Я раньше любил с детьми возиться. Когда работал…

– А потом?

– А потом был суп с котом.

Татьяна промолчала. Она в принципе не могла представить себе, как может все время падать дверь шкафа-купе. Если у нее в доме что-то ломалось, она или чинила, или покупала новое. Жить с постоянно отваливающейся дверью она бы себе не позволила.

Два следующих дня прошли относительно благополучно, не считая регулярных падений Муси с кровати на пол – один раз она попала головой между разложенными подушками и сильно ударилась. А потом сломалась стиральная машина.

Машина стояла в каморке рядом с кухней – темной, заставленной коробками и пакетами. Работала она только в одном режиме – хлопок, 30 градусов, что Татьяна выяснила экспериментальным путем. А тут из нее потекла вода и пена. Татьяна засучила рукава и опять принялась вытирать воду. Муся сидела рядом и пробовала пену на вкус. Все вымыв, включая Мусю, Татьяна спустилась к Диме – спросить, что теперь делать. Дима не открывал. Окна были плотно закрыты. Жалюзи опущены. Не появился Дима ни через два часа, ни на следующий день утром.

Зато на заборе Татьяна увидела объявление, написанное, к ее удивлению, по-русски: «Прачечная, стирка, глажка, доставка. Сутки».

Она позвонила по указанному номеру. Ответил мужчина, хорошо говорящий по-русски. Обещал приехать через час. Татьяна спустилась пораньше. Около их лестницы остановилась старая крошечная машинка – одна из первых моделей «Рено». За рулем сидел маленький, худенький мужчина.

– Здравствуйте, – сказал он, выпрыгивая из машины. Татьяна невольно отметила, что у него точно такая же рубашка-поло с фирменным крокодильчиком, какую она хотела подарить на день рождения Максу.

– Здравствуйте, – ответила она.

– Держите. – Мужчина протянул ей визитку.

«Судебный переводчик с македонского языка. Профессор», – прочитала Татьяна.

– Очень приятно, – сказала она, – Татьяна.

– Ну? – Мужчина нетерпеливо подпрыгнул на месте. – Давайте.

– Что давать? – не поняла Татьяна.

– Пакет.

– Да нет, не надо, я машину из прачечной жду, – отказалась Татьяна, думая, что профессор хочет ей помочь донести пакет.

– Давайте, – настаивал мужчина, – я постираю.

– Зачем? Ну что вы? Не надо.

– Я лично постираю. Не волнуйтесь. Все хорошо будет. Даже с ополаскивателем. Давайте белье. – Мужчина опять подпрыгнул и потянул на себя пакет, который Татьяна держала в руках.

Она молчала и пакет не отдавала.

– Это я, – сказал мужчина.

– Кто – я?

– Сутки, – объяснил мужчина.

– В каком смысле?

Татьяна поняла, что сходит с ума. Профессор-переводчик хочет постирать ее белье.

– А привезете когда? – спросила Татьяна, которая была готова отдать ему белье, лишь бы отстал.

– Через сутки, – ответил мужчина. – Завтра.

– Аа-а-а! – обрадовалась Татьяна. – А как вас зовут?

– Сутки, – рассердился мужчина ее непонятливости. – Меня зовут Сутки, я – прачечная.

– А кто профессор?

– Я – профессор. По вторникам стирать не буду – у меня заседание ученого совета. А в остальные дни я прачечная.

Мужчина, схватив пакет, подпрыгивая, побежал к машине.

Татьяна была в таком шоке, что не спросила, сколько стоит профессорская стирка.

В тот же день совершенно неожиданно вернулась домработница. Татьяна ушла гулять с Мусей и вернулась поздно. Дверь была открыта, хотя она точно помнила, что все закрыла. В гостиной незнакомая женщина елозила уличной, как ее называла Татьяна, шваброй для мытья террасы, оставляя на полу грязные мокрые разводы. Татьяна, которая с упорством маньяка подбирала губки для мытья посуды и тряпочки по цвету и под страхом смерти не помыла бы тряпкой для детской комнаты пол в ванной, охнула.

– Что вы делаете? – спросила она. – Вы вообще кто?

– Пол мою, а что? Вон какой срач развели, – с вызовом ответила женщина.

От слова «срач», от такой наглости Татьяна задохнулась.

– Что значит – «срач»? Да вы знаете, что тут было, когда мы приехали?

– Нормально все было. Я сама все отмыла, – огрызнулась женщина.

– А вы – домработница? – догадалась Татьяна. – Анжела?

– Да, я тут за домом смотрю. А вы постояльцы?

Анжела недвусмысленно дала понять, то она в доме хозяйка, а Татьяна – никто.

– Есть половая тряпка, этой шваброй нельзя мыть в доме, – сказала Татьяна.

– Это еще почему?

– Потому что у меня ребенок маленький, – ответила Татьяна. – А что касается срача, то вы не правы. Здесь даже тряпки половой не было. И ни одного таза.

– Да, тряпки не было, – спокойно ответила Анжела. – Мне выжимать ее нечем.

Она повернулась к Татьяне другим боком, и та увидела, что у женщины одна рука как будто привязана, приклеена к телу, словно она – продолжение туловища. «Как младенец в слинге у матери», – подумала Татьяна.

– Простите, я не знала, – сказала она.

Анжела ей совсем не понравилась. Неприятная женщина. Хамка. Если она фактически инвалид и не может убирать, зачем работает? Зачем хозяин дома ее держит? Впрочем, видимо, этому Артему глубоко наплевать и на дом, и на то, кто в нем работает.

Татьяна встала к плите, держа Мусю на бедре, и стала варить ей кашу на ужин.

– Чё готовишь? – подошла к ней Анжела и заглянула в кастрюлю.

Татьяну аж передернуло. Она терпеть не могла панибратского отношения и всегда держала дистанцию с незнакомыми людьми.

– Сколько девочке? – продолжала Анжела.

– Год и два, – сдержанно отозвалась Татьяна.

– А чё с соской? Пора отбирать. Дай мне соску! – Анжела вытащила соску изо рта Муси. Малышка заорала на весь дом.

– Отдайте ей соску, пожалуйста. И не вмешивайтесь. Я сама разберусь, – резко сказала Татьяна. – Она вообще чужих людей боится.

Больше Анжела к Мусе не подходила. Татьяна даже удивлялась и внутренне обижалась – она привыкла, что малышке умиляются и сюсюкаются с ней совершенно посторонние люди. Татьяне, как матери, очень льстило такое отношение, и она гордилась тем, что Муся красивая девочка. А тут такое равнодушие и даже неприятие.

Еще через день Татьяну начало раздражать присутствие Анжелы в доме. Они с домработницей только здоровались по утрам и перебрасывались несколькими фразами по поводу ключей и каких-то бытовых мелочей. Анжела жила своей жизнью и Татьяне никак не помогала. Если утром она оставляла немытую чашку, то в обед находила ее на том же месте, где оставила.

Ночью она проснулась от грохота. Спустилась вниз и увидела совершенно пьяную Анжелу, которая стояла на кухне, курила и варила какой-то суп.

– Что вы делаете? – спросила Татьяна.

– Суп тебе на завтра варю. Не жрешь ведь ничего, – ответила та.

На кухне воняло какой-то гадостью.

– Вы не могли бы курить на улице, а не в доме. – Татьяна еле сдержалась, чтобы не устроить скандал и не разбудить дочь, и ушла наверх.

«Это переходит все границы! – написала утром Татьяна Максу эсэмэску. – Она курит в доме, хамит, совершенно ничего не делает. Даже пол на кухне не моет».

«Я позвоню Артему. Не нервничай», – ответил Макс.

Видимо, какой-то разговор между хозяином дома и Анжелой состоялся. Домработница встала с утра пораньше и начала двигать мебель, вытирать пыль.

– Помоги мне ковры вытрясти, – попросила она. – После инсульта руки нет.

Татьяне стало стыдно. За себя, за свои слова. Она взяла ковры и вытащила их в сад. Потом помыла полы, вычистила плиту. Анжела ушла елозить тряпкой наверх. Татьяна затащила ковры в дом и расстелила.

«Все», – сказала она себе.

Когда Татьяна играла с Мусей, до нее дошло, что это она, а не домработница убрала дом.

«Я делаю за нее ее же работу, – написала она Максу, – устала как собака. Она мне только на нервы действует».

– Чё ты такая замученная? – спустилась к ней Анжела.

– Устала, – ответила Татьяна.

– От чего? – искренне удивилась домработница.

– От всего, – огрызнулась Татьяна.

Настроение в последние дни у нее было отвратительным. Она уже двадцать раз пожалела, что придумала этот отпуск. Лучше бы послушалась Макса – уехала в отель, где не нужно было бы ни готовить, ни убирать. Ее все раздражало – и погода, которая никак не могла установиться, и дом с его незакрывающимися дверьми и начинающим подтекать унитазом.

– Унитаз течет, – сказала она Анжеле.

– Ну и что? Он давно течет. Ходи в туалет наверх, – ответила та.

– Я не хочу наверх. Я хочу пользоваться нижним. Мне так удобнее.

Анжела не ответила. Посмотрела на Татьяну с выражением «зажралась баба, унитазы перебирает».

– А нельзя сантехника вызвать? – уточнила Татьяна.

– В принципе можно.

Татьяна поняла, что Анжела никого вызывать не собирается.

Подхватив Мусю, Татьяна пошла к соседу.

– Ангел мой, – обнял ее за плечи Дима. – Адаптогенчик?

– Нет, у нас там унитаз течет, и давно, а Анжела не собирается вызывать сантехника, я устала, она меня выводит из себя, Муся плохо спит, я вообще не сплю, раздражаюсь без повода, – выдала Татьяна.

– Все понятно. Прими. – Дима налил ей полстакана местной водки.

– Я столько не выпью, – сказала Татьяна.

– Ха, – ответил Дима. – Тут по-другому пьется. Легче. И выветривается быстро. Тут многие даже курить начинают. Вкусно.

Татьяна выпила.

Через два часа ее рвало.

– Два литра воды, пей, – совал ей кружку в руки Дима. – Блюешь до чистой воды. Поняла? До чистой воды!

– Я не могу! У меня же Муся! – плакала Татьяна.

– А что Муся? – стал серьезным Дима. – Живот спокойный? Пальпируется? Температуры нет? Значит, все в порядке.

– Я отравилась, – стонала Татьяна, – кажется, рыбой. На обед жарила….

– Конечно, ангел мой, отравилась, никто и не говорит, что ты нажралась семидесятиградусной водяры! – отвечал Дима, держа ее над унитазом.

– Выйдите, я сама, – просила она.

– Я же доктор, обижаешь, ты мне так даже больше нравишься.

– Что вы такое говорите?

– Шучу, шучу, пей давай еще.

– Не могу больше.

Татьяна доползла до дивана и рухнула. Дима рылся в ящике с инструментами. Муся, стоя рядом, облизывала железный длинный трос для прочистки засоров.

– Муся, – простонала Татьяна, – грязное, нельзя в рот, заберите у нее….

– Спокойно, мамаша, вот не проблевалась до чистой воды, как я говорил, поэтому все еще плохо, а ребенок должен есть грязь. На, детка. – Дима протянул ей резиновую прокладку для крана, в которую Муся в состоянии полного счастья вгрызлась зубами.

Татьяна провалилась в сон. Глубокий и спокойный. Когда она открыла глаза, то не сразу поняла, где находится, который час и почему она спит одетая на диване. Через секунду Татьяна закричала:

– Муся!

Она подскочила, хотя ноги не держали. Муся с Димой и Анжелой была на террасе. Анжела кормила девочку блином. Дима сидел и смотрел на море.

– Доброе утро. – Татьяна плюхнулась на стул.

– О! Кофейку или чего покрепче? – радостно приветствовал ее Дима.

Анжела молчала.

– Кофе, – попросила Татьяна.

– На, я еще не пил. Только сварил. – Дима пододвинул к ней чашку.

– Мусечка, – протянула к дочери руки Татьяна, – ты ешь блинчик? Анжела, спасибо вам большое.

Анжела опять не ответила. Встала и ушла.

– Она нормальная баба. Мозг выносит иногда, а так ничего, – сказал Дима. – Как самочувствие?

– Отвратительно.

– Ясный пень. Говорил тебе, пей воду. Два литра воды в день. Понятно?

– Понятно.

– Унитаз я починил. Муся помогала. Правда, «Доместоса» нажралась. Не смотри на меня так. Все нормально. Я же доктор. Отличная девочка с нормальным иммунитетом. А вот тебе, дорогуша моя, стоит о здоровье подумать. Нервы ни к черту. Сосуды никудышные. Печенку почистить надо.

– Какой ужас, – простонала Татьяна. – Мне кажется, я с ума схожу. Какой-то Кафка.

– Почему Кафка? – обиделся Дима. – Жизнь такая.

– Вы себя-то вылечить не можете… Только не обижайтесь.

– Да я и не обижаюсь, – пожал плечами Дима, – но я еще не весь мозг пропил. Кое-чего помню.

– Я хочу уехать отсюда. Два месяца не выдержу. Или в отель надо переезжать, – сказала Татьяна.

– Из-за Анжелы? Она ведь совсем не идиотка.

– Я и не говорю, что она идиотка. Просто мне тяжело с ней. Под одной крышей. Она детей не любит. И сама тяжелая.

– Наверное… Смотри, какой вид на море. Офигеть можно. Отсюда не видно, что там после дождя и шторма говно плавает. Так и с Анжелой. Ты ее не знаешь.

– И не хочу узнавать, если честно.

– Ну да. Зачем тебе лишняя информация?

Муся бросила игрушку и пошла за Анжелой наверх.

– Муся, стой, куда ты собралась? – кинулась к ней Татьяна, сгребла в охапку и посадила на колени.

– Ладно, пойду я, – проговорил Дима. – Заходи, если что.

Погода была замечательная. Татьяна решила пойти на пляж.

* * *

Пляж – несколько лежаков, стоящих на бетонном пирсе под соломенными зонтиками, о которые все бились головой, чертыхались и опять бились, – Татьяна про себя называла подиумом. Русские отдыхающие – домовладельцы и гости – приходили сюда, как на набережную, на променад, сделать круг, пообщаться, посидеть недолго и уйти. У каждого было свое «забронированное» место.

Татьяну местное сообщество не приняло. Она не была знаменитостью и женой знаменитости. Не писала картины, не снимала кино, не проектировала дома, чем занимались члены этого комьюнити, насколько она успела понять из разговоров. Она была просто женой и мамой.

– А вы где живете? – спрашивали ее.

Сначала она отвечала, что в белом доме, а потом стала говорить «у Артема» – так было понятнее. С Артемом она была не знакома, но говорила, что да, знакомы, друзья. Так было проще. Но комьюнити все равно ее не принимало.

– Вы не обращались к невропатологу? – спросила ее дама в шляпе.

– Нет, а что? – испугалась Татьяна.

– Надо бы. У вас ведь первый ребенок? – Дама смотрела на Татьяну, как на идиотку.

– Нам не нужен невропатолог, – ни с того ни с сего взорвалась Татьяна. – Я сама разберусь. У нас есть частный врач.

– Рада, что вы в надежных руках, – сухо ответила дама и демонстративно отвернулась.

– Зря вы с ней так, – шепнула Татьяне другая дама. – Вы знаете, сколько стоит ее консультация? Она известный филолог, врач и педагог.

– Так филолог или врач? – уточнила Татьяна.

Дама не ответила. Подернула плечами и отошла.

Особенно Татьяну раздражала манера «местных русских жителей» переодевать купальники и плавки, обернувшись полотенцем. Она не понимала, почему нельзя надеть купальник дома и не устраивать публичный стриптиз. Единственный человек, который ей был чем-то симпатичен, – странный художник, который выходил на «подиум», раскидывал руки и говорил всегда одну и ту же фразу: «Хорошо-то как, Господи!» Почему-то именно к нему тянулась Муся, всегда улыбалась, когда его видела. Стоило же какой-нибудь из дам протянуть к девочке руки, та начинала плакать навзрыд.

– Натуся, – радовался художник и хватал ногу малышки губами.

– Она Маруся, Муся, – в который раз говорила Татьяна.

– Ну конечно, Маруся, прекрасное имя, – извинялся художник.

На следующий день он опять называл Мусю Натусей. Девочка откликалась и протягивала ногу – чтобы продолжить игру.

После того как Муся обкакалась прямо на пляже – Татьяна бегала отмывать дочь в море, застирывала трусики и из пластиковой бутылки поливала лежак, – компания вообще стала ее сторониться.

– Неужели нельзя надеть на ребенка памперс? – услышала она замечание врача-филолога-педагога.

– О чем вы говорите? Нет культуры поведения, – ответила ей вторая дама.

Настроение Татьяны портилось с каждым днем.

Помимо сумасшедшего художника она по-дружилась с женщиной, выходившей на пляж всегда в черном купальнике и красных бусах, – Еленой. Оказалось, что Елена – матушка, жена местного священника. На пляж она приходила в длинной юбке, с замотанной косынкой головой, а раздевшись, становилась обычной женщиной. Они обсуждали крем от морщин местного производства, удивительный шампунь, который делают монахи в местном монастыре, от которого начинают расти косы, распродажу в магазине, где продаются юбки. Мусе Елена тоже нравилась. Пальцы матушки были унизаны кольцами. Одно – с камнем, бирюзой, Мусю просто завораживало. Елена протягивала руку и шевелила пальцами. Муся открывала рот и осторожно, одним пальчиком трогала кольца.

– Идите поплавайте, я посижу, – предлагала Елена.

– Вам не сложно? Правда?

– Это счастье, – отвечала матушка.

По грустной и злой иронии жизни, они с мужем – совершенно здоровые люди – оказались не способы дать жизнь ребенку. Подходили друг другу во всем, кроме этого. «Бог не дал», – говорил муж Елены. «Сама свою судьбу выбрала. Вышла бы замуж за другого – и детей бы родила», – думала матушка.

Была еще Женька, которая приезжала сюда каждый год, знала всех, и все знали ее. Ей было плевать на условности, и она всегда радостно приветствовала Татьяну, как старую знакомую. Женька быстро плавала до камня и назад и усаживалась за столик в кафе. Она, что тоже все знали, медленно спивалась.

Татьяна иногда подсаживалась к ней попить кофе и поболтать ни о чем. В Женьке было то, что Татьяну притягивало, – темперамент, кураж, чувственность. Татьяна вспоминала один день. Женька привычно сидела в баре и бездумным взглядом смотрела на дорогу. Татьяна проходила мимо – Женька ее не заметила, смотрела куда-то сквозь. Глаза были огромные, от черноты на веках казались накрашенными. Татьяна подошла сама.

– Привет, – сказала она.

– Это ты? – удивилась Женька, с усилием очнувшись.

– Ты чего такая? – спросила Татьяна, засовывая в рот дочери печенье, чтобы та не раскричалась.

– Какая? Я? Что, прости?

– Что с тобой происходит? Ты нормально себя чувствуешь?

Утром на пляже она заметила на бедре Женьки синяк. Огромную гематому. На пляже та роняла вещи, сигареты, билась об лежак, спотыкалась на ровном месте.

– Что мне делать? – спросила вдруг Женька и посмотрела на Татьяну, как на последнюю надежду.

– В каком смысле? Ты много выпила?

– Я пью мохито. Безалкогольный, – тихо и спокойно ответила Женька.

– Что с тобой?

– Я его люблю. Понимаешь? Так не бывает. Чтобы так все совпадало. – Женька наклонилась к столу и зашептала: – Все, абсолютно все. Я могу с ним не говорить, он читает мысли. Он… Он родной. До истерики. Мне страшно становится.

– Кто он? – Татьяна доставала из сумки бутылочку с компотом, мысленно подсчитывая, сколько времени дочь еще просидит спокойно.

– Ты же его видела! Он вчера ко мне подходил на пляже.

– Прости, я не помню, – ответила Татьяна.

– Ну как ты не помнишь? Как ты могла его не заметить? – почти кричала Женька.

Женька болтала на пляже и пила кофе со всеми знакомыми, которые подходили, уходили, приходили снова… Опознать в этой череде его было решительно невозможно.

– И чего ты страдаешь? – спросила Татьяна, беря дочку на руки и отвлекая ее трубочкой из Женькиного мохито.

– Мы никогда не будем вместе. У нас нет будущего. Все закончится. Или уже закончилось. Я не знаю.

У Женьки был муж, некогда успешный, известный, но в последние годы переживающий кризис сразу всего – и среднего возраста, и творчества, и самоопределения. Женька забрала сына и уехала к знакомым после того, как муж отправился изучать буддизм с восемнадцатилетней буддисткой. Денег будущий буддист ей не оставил. Вернуться домой у Женьки не было никаких сил. Уже второй месяц она мыкалась по знакомым. За возможность пожить в доме платила щедро – готовила, пекла пироги. Была незаменима на вечерних посиделках, рассказывая байки и «держа» стол. Умела льстить, не переходя грани, умела слушать, была легка на подъем. Кто-то ее жалел. Кто-то пользовался. Кому-то было просто скучно.

– Жень, тебе это только кажется, – сказала Татьяна, играя с дочкой в «ладушки». Она хотела уйти и не могла. Муся уже измаялась, но Татьяну держал Женькин взгляд. Она такой не была, когда приехала. Сейчас, хоть ей и было плохо, она горела изнутри. Ее можно было подключать к лампочке – загорелась бы. Приехала она потухшая, сгоревшая.

– Наверное, – грустно кивнула Женька.

– И что? А он? – продолжала разговор Татьяна, приговаривая «по кочкам, по кочкам, по маленьким дорожкам», подбрасывая Мусю на коленках.

– Он не сказал, что меня любит. Понимаешь? Я боюсь. – Женькины глаза казались безумными.

– Ты же понимаешь, что это только слова? – пыталась воззвать к ее рассудку Татьяна. – Вы давно знакомы? Ты его хорошо знаешь?

– Нет, дело не в этом… Если бы он только сказал… – замахала руками Женька и опрокинула стакан, на что даже не обратила внимания. – Если бы он сказал, что любит… Я бы все бросила.

– Так бы и бросила?

Все знали, что Женька никогда не бросит мужа. Потому что так устроена. Потому что он никогда ее не отпустит. Потому что, наконец, есть сын, который отца боготворит. И это была не первая Женькина «любовь» и не первая молоденькая буддистка в жизни ее мужа.

– Не знаю. Мне хотелось это услышать. Понимаешь? Просто услышать. Почувствовать, что я еще могу… Заслуживаю того, чтобы меня любили. Пусть бы он соврал. Пусть бы это было на несколько дней.

– Жень, пойдем домой, а? Мы тебя проводим, – предложила Татьяна.

– Да, пойдем, – согласилась она, хватая сразу и Татьянину сумку, и коляску, чтобы помочь.

– Жень, все будет хорошо. – Татьяна хотела ее успокоить, но понимала, что говорит банальность.

Женька посмотрела на нее, как на больную.

– Да, все будет хорошо, – кивнула она, – муж бросит свою буддистку и вернется. Мы будем жить, как раньше. А я буду вспоминать, как встретила человека, который был моим. Ты не понимаешь, о чем я. У тебя такого никогда не было…

– Почему не было? – обиделась Татьяна, хотя она и правда никогда не теряла головы от чувств.

– Потому что ты бы тогда так не говорила.

– Жень, посмотри на это по-другому. Тебе сейчас не просто…

– Замолчи, пожалуйста, я знаю все, что ты скажешь, – оборвала ее Женька. – Замолчи. Не хочу. Только не сейчас. Я и сама все знаю.

Женькин муж бросил буддистку и приехал за ней и сыном. Они перебрались к очередным знакомым, и Татьяна ее не видела некоторое время. Увидела опять в кафе. Женька сидела с мужем и сыном. Смеялась. Татьяна решила пройти мимо, сделав вид, что не заметила. И только обернувшись, поймала Женькин взгляд: та смотрела на дорогу – бездумно, безумно. Как будто искала в толпе знакомую походку. Знакомую рубашку, лицо, спину. Взгляд загорался в надежде и потухал, когда оказывалось, что он – не тот. Не он.

* * *

Это местечко не было рассчитано на маленьких детей, что удивляло Татьяну. Во всем городке она не нашла ни детской площадки, ни сломанных качелей, ни ржавой лесенки. Даже футбольного поля не было – дети играли в мяч на школьном пятачке или на лужайке перед церковью. Детей в городке вообще было мало.

Хотя именно в этом месте Татьяна хотела бы оказаться в старости. Мягкий климат, вынужденная физическая нагрузка от хождения по горам, море и натуральные продукты – чего еще желать? Идеальные условия для долгожителей. Все «старики», как мысленно называла их Татьяна, приходившие на пляж, были в отличной форме – подтянутые, поджарые, крепкие.

Однажды случился переполох. Местное комьюнити собралось на берегу и что-то бурно обсуждало. Оказалось, что пропала восьмидесятилетняя Елизавета Ивановна. Уплыла минут сорок назад и не вернулась.

– Это какая? – тихо спросила Татьяна у стоявшей поблизости женщины.

– В розовой резиновой шапочке, – прошептала в ответ та.

Татьяна хорошо помнила эту старушку, приходившую на пляж очень рано и плававшую при любой погоде и температуре воды. Плавала она, надо признать, отлично, подныривая под заградительные буи. Все знали, что она плавает до дальнего камня – минут пятнадцать, если плыть быстро.

– Поплыву за ней, – сказала женщина лет пятидесяти, дочь Елизаветы Ивановны, и решительно вошла в воду.

Прошло еще сорок минут.

– Вы не присмотрите за Севой? – подошла к Татьяне молодая женщина с маленьким мальчиком. – Сплаваю за ними. Я быстро.

Татьяна кивнула и взяла за руку Севу. Молодая женщина, как она догадалась, была внучкой Елизаветы Ивановны.

Еще через полчаса весь пляж только и говорил, что о Елизавете Ивановне.

– Надо на лодке идти, – сказал Владимир Иванович, в прошлом капитан дальнего плавания.

– Врача возьмите! – крикнула какая-то женщина.

– Где мы сейчас врача найдем? – махнул рукой Владимир Иванович.

– Надо за Димой сбегать. Он же врач, – предложила Татьяна.

Кто-то побежал за Димой.

– Луна убывает, опасное время. Я сегодня тоже как дурная хожу, давление, – проговорила еще одна дама.

– Елизавета Ивановна – сердечница, – отозвался кто-то с дальнего лежака.

– А у ее дочери – давление, – вставил кто-то.

Владимир Иванович взял на себя руководство спасательной операцией. Он выводил лодку в море, требовал, чтобы Дима надел спасательный жилет, просил соблюдать спокойствие.

– Я к маме хочу! – заплакал Сева.

– Привезем мы твою маму, – строго сказал Владимир Иванович.

Резиновая лодка, преодолевая волны, завернула за камни.

На пляже было непривычно шумно. Паника нарастала. Вновь пришедшим рассказывали, что утонула бабуля-сердечница, да к тому же с давлением. А следом за ней утонула и дочь, у которой на глубине свело ногу (откуда взялась эта версия?), и внучка, которая не смогла вытащить двух женщин. И вот теперь маленький Сева остался сиротой. То есть еще не остался, но наверняка останется, потому что луна убывает. И вообще в прошлом году двое здесь утонули, прямо на этом пляже.

Еще через пятнадцать минут народ бился в истерике.

– Едут! Плывут! – послышался женский голос.

Резиновая лодка почти наполовину ушла под воду под весом пассажиров. В лодке сидели все три женщины. Диму рвало. Капитан дальнего плавания ругался матом так, что заглушал звук прибоя.

Когда все оказались на берегу, народ обступил женщин в ожидании подробностей.

Оказалось, что сначала выловили внучку Елизаветы Ивановны, которая доплыла до дальнего буйка и дальше не смогла – устала бороться с течением. Она зацепилась за буй и рыдала в голос. Потом увидели и дочь, которую течением прибило к скале. Она распорола, вылезая на камни, ногу, но в целом была в порядке.

Елизавету Ивановну подобрали на самом дальнем диком пляже. Она к нему уверенно гребла. Правда, уже по-собачьи.

– Мы сейчас вас вытащим! – закричал ей Дима.

– Не надо меня вытаскивать. Я отлично плыву. Просто моя скорость чуть меньше скорости течения, вот меня и прибило, – ответила Елизавета Ивановна.

Дима из-за шума лодки и волн ничего не услышал.

– Не волнуйтесь, мы вас спасем! – крикнул он.

– Я не волнуюсь, – рассердилась Елизавета Ивановна, – это вы мне мешаете плыть!

– Поднимайтесь на борт, – строго велел Владимир Иванович.

Елизавету Ивановну вытаскивали долго – она никак не могла закинуть ногу в лодку.

– Давайте мы вам веревку бросим, вы зацепитесь! – кричал ей Дима.

– Не нужна мне ваша веревка, – ругалась Елизавета Ивановна, но за веревку зацепилась. Впрочем, идея была плохой – из-за волн бабуля все время оказывалась под водой.

– Вы меня утопите! – закричала она, откашлявшись. – Лучше б я сама утонула!

– Елизавета Ивановна, пожалуйста, – умолял ее Дима. – Давайте еще разик попробуем вас в лодку затащить.

– Как вы мне все надоели! Никакого покоя! Даже в море меня достали! – ругалась бабуля, которую все же удалось затащить в лодку. – Плыла себе, никого не трогала, пешком бы дошла с пляжа.

Ее дочь сидела в некотором ступоре и рассматривала свою ногу, осторожно трогая окровавленный бинт. Внучка Елизаветы Ивановны, в которую Дима влил водки, продолжала плакать. Самого Диму опять мутило. Владимир Иванович молчал и управлял лодкой так, как будто стоял за штурвалом крейсера.

Когда паника улеглась и все стали медленно расходиться, продолжая обсуждать происшедшее, дочь Елизаветы Ивановны вдруг подскочила, забыв про больную ногу, сорвала с головы матери купальную шапочку, в которой та так и сидела, побежала на пирс и закинула ее далеко в море.

– Все! – крикнула она шапочке.

Внучка уже не плакала. Она целовала Севу, который пытался вырваться из материнских объятий, и подвывала. Дима молча наливал водку в рюмку, выпивал залпом и снова наливал. Владимир Иванович привязал лодку и еще долго сидел в шезлонге, глядя на вдруг успокоившееся море. Волны мучили резиновую шапочку, которая билась о камни, цеплялась розочками, но ее опять сносило на глубину.

Почему-то именно это происшествие успокоило Татьяну. Даже нет, не успокоило. Изменило ее настроение. Ей как-то вдруг стали интересны эти люди. Стало жаль Диму. Захотелось узнать обо всех побольше – и о нем, и об Анжеле, и о соседях, и о хозяине дома. То ли привыкла, то ли, что называется, обжилась, но она уже не могла оставаться равнодушной.

– Ну что? Влилась в комьюнити? – спросил Дима, с которым они вместе возвращались с пляжа домой. Дима катил коляску с Мусей. Он как будто почувствовал ее настроение.

– Ну да. Сева хороший. Мальчики совсем другие, – ответила Татьяна.

– Все хорошие. И все другие, – отозвался Дима.

– А Артем? Хозяин дома? Он какой?

– Артем? Он мой друг.

– Понятно.

Анжела встречала их уже на лестнице.

– Что вы так долго? Что-то случилось?

За ужином – они сидели на террасе, и впервые за все время Татьяну это не раздражало, – Татьяна с Димой рассказывали о Елизавете Ивановне. Анжела слушала молча, не перебивала.

– Старая идиотка, – заключила она, когда Дима заверил, что все в порядке, – каждый год одно и то же.

– Как одно и то же? – удивилась Татьяна.

– Да она каждый год устраивает этот цирк, – пожала плечами Анжела.

– Пойду я. – Дима встал со стула и чуть не упал.

– Опять нажрался, – констатировала Анжела.

Дима зыркнул на нее и сделал еще одну попытку встать.

– Может, его проводить? – предложила Татьяна.

– Сам дошкандыбает.

Дима, покачиваясь, начал спускаться с лестницы. На последней ступеньке не удержался и рухнул.

– Бля… – простонал он.

Татьяна с Анжелой кинулись вниз. Дима лежал под фиговым деревом и стонал.

– Что с вами? – кинулась к нему Татьяна.

– Да что пьяному будет? Другой бы уже шею свернул, а этому хоть бы хны. Отряхнулся и пошел, – прокомментировала Анжела.

Дима с помощью Татьяны встал на ноги. Вся одежда была в крови. Они поднялись на террасу и усадили его на стул. Он сильно ударился рукой, распорол ногу.

– Сейчас я зеленкой намажу, – сказала Татьяна.

– Только не зеленкой! – застонал Дима. – Лучше адаптоген. Наружно и внутрь.

Анжела налила ему водки. Татьяна вооружилась бутыльком зеленки.

– Ай, ай, ай, – кричал Дима, когда она его мазала.

– Дима, вы же доктор, что вы кричите, как маленький? – Татьяна дула ему на руку.

– Анжела, мне нужен наркоз. Налей еще! – требовал Дима.

Кое-как они довели Диму до его каморки и уложили в кровать. Вернулись. Татьяна пошла наверх посмотреть на Мусю – малышка спала спокойно. Тоже впервые за все время. У Татьяны же сна не было ни в одном глазу. Она опять спустилась – Анжела сидела и мешала ложечкой сахар в чашке.

– Спит, – сказала Татьяна.

– Погода поменялась, вот она и успокоилась, – ответила Анжела.

Татьяна налила себе чай и села. Даже домработница в этот вечер показалась ей обычной уставшей женщиной.

– Зубы лезут, – продолжала Анжела. – До двух лет о сне можешь забыть. Двадцать зубов должно вылезти.

– А вы откуда знаете? – спросила, не удержавшись, Татьяна.

– Знаю. У Артема дочь есть. Я ее растила, – ответила домработница и бросила чайную ложку на стол.

– А вы? Давно у него работаете? – спросила Татьяна и тут же пожалела, что задала вопрос.

– Давно… Как будто две жизни прожила. До Артема и после… Муж у меня был. Я, правда, его плохо помню. Совсем девчонкой была – восемнадцать лет, ничего не знала, не понимала. И мозг, видимо, помогает – отключает воспоминания. Три года я с ним прожила. Думала, все так живут. Он, как выпивал, так начинал придираться – не так поставила, не так посмотрела, не так пошла. А за «провинности» – наказание. Любимое – «виселица». Сажал меня на стул, привязывал и душил – веревкой, ремнем, руками, чем придется. Каждый раз в последний момент останавливался, когда я хрипеть начинала и сознание теряла. Без шейного платка из дома не выходила. Я его ненавидела и боялась только одного – родить ребенка. Но Бог есть. Не давал нам детей. Я ведь старалась угодить – приготовить повкуснее, подать покрасивее, прибрать получше. А он только злился от этого еще больше. Как будто специально себя распалял. Да еще за то, что родить не могу. Когда бил, по животу норовил попасть – мол, все равно от меня толку никакого как от женщины.

Я плакала. Даже иногда думала, что были бы детки, он бы изменился. Ведь чужих любил. Соседских пока всех по голове не погладит, не успокоится. То конфет им в кульке вынесет, то еще чего-нибудь. И с женщинами другими был вежливый, обходительный. Комплименты делал. Мне даже завидовали некоторые дамочки.

Это сейчас я понимаю, что у него с головой не все в порядке было и проблемы в сексуальном плане, а тогда думала, мужики все такие. Все жены терпят. Не у кого спросить было, посоветоваться. Да и стыдно.

Он был начальником. Не большим – средней руки. Так бы далеко пошел…

– И что случилось?

– Посадили. За разграбление соцсобственности.

– А потом? Когда вышел?

– Он не вышел. Умер на зоне, слава богу. Я, когда он под следствием ходил, нашла дома коробку с драгоценностями. И бумажку – чье кольцо там или серьги. За какие услуги он их брал, не знаю. Отнесла в милицию и сдала. Вроде как это решающим доказательством против него стало. Следователь аж подпрыгнул на месте и звонить стал кому-то. Так что, можно сказать, я мужа своими руками в тюрьму засадила. Еще книги были. Старые очень. Редкие. Я их в библиотеку отнесла… Мне грамоту вручили. Почетную. И на работе благодарность объявили. Мы тогда, в те годы, все были дурные и наивные. Нам грамоту дадут, в ладоши похлопают, мы и счастливы.

Анжела замолчала. Бессознательным жестом она терла безымянный палец, на котором, видимо, когда-то было обручальное кольцо…

– После ареста мужа я осталась одна. Свободная, независимая женщина. – Она ухмыльнулась. – Была работа, и квартира в моем полном распоряжении. Живи – не хочу. А я не знала, как жить. Что дальше делать? Вроде и замужем, а без мужа. Вроде предала его, хоть он и сволочью последней был и садистом. Да и страшно мне было. Думала, нет нормальных мужиков. Все извращенцы. Ходила, как на автомате. Как робот. Работа, столовая, дом. А тут Илюшка под руку подвернулся. Он напротив нас в квартире жил. Только на лестнице вечно торчал, рядом с мусоропроводом. В солдатиков там играл. Отец его пил, а Илюшку выгонял погулять. А тот не гулял, сидел рядом с мусоркой. Я его и раньше видела, но мимо проходила, а в тот момент как что-то толкнуло меня к нему.

«А где твоя мама?» – спросила я у мальчика. «Мамы нет», – отозвался Илюша. «Ты есть хочешь?» «Хочу», – ответил он. «Пойдем, накормлю, – обрадовалась я. – Ты блины любишь?» – «Не помню». – «Как это?» – удивилась я. «Папа мне делает бутерброды. А про маму, чем она меня кормила, – я не помню».

На кухне, когда мы вошли, я увидела таракана, сняла тапочку и хлопнула по стенке. «А у нас тоже тараканы были, когда мама мертвая лежала, – спокойно сказал мне Илюша. – Один таракан прямо по ней ползал. Я маму не боялся почти совсем, хотя она была не как мама, а как чужая тетя, а таракана боялся очень. Я хотел его смахнуть, но мне было страшно».

Я, лихорадочно замешивая тесто на блины, что-то невнятно промычала.

Блины, испеченные за несколько минут, получились образцовыми. Илюша ел их, не жуя, а заглатывая один за одним. Я сидела и смотрела, как он ест. Ребенок ел, а я смотрела ему в рот и улыбалась – просто так. И впервые мне было так хорошо и спокойно.

Я заварила ему чай в заварнике-ложечке. Такой заварничек – на одну чашку. На столе на блюдце лежали еще заварники в форме домика и чайника.

«А можно я попрошу?» – сказал Илюша. «Конечно, все, что хочешь». «Я хочу такой домик», – тихо сказал Илюша и чуть не сполз под стол от смущения. «Тебе чай в домике заварить?» – Я сразу поняла, что он имеет в виду, но мне не хотелось расставаться с этим посеребренным заварничком. «Нет, не чай, домик», – ответил Илюша и закрыл ладошками лицо. Я видела, как у него покраснели уши. «Мне он тоже нравится», – сказала я, и вышло совершенно по-детски, обиженно-настороженно. «Я думал, ты хочешь его подарить, – по-взрослому ответил он. – Я думал, ты так сказала. Что подаришь его, если я попрошу». «Я, понимаешь… Он посеребренный, то есть не серебряный… Не то чтобы дорогой…» – забормотала я. «А мама мне в чашке заваривала и блюдцем накрывала. Тоже как в домике. Мама любила чай, а папа кофе пьет. Кофе горькое, я пробовал. Невкусное. Как водка. Водка тоже не вкусная – я у папы пробовал. А мама чай любила. С молоком и с сахаром. Она всегда мне разрешала попить из ее чашки. Очень вкусно было. У вас тоже вкусно, хоть и молока нет».

Я начала плакать. Складывала Илюше с собой в пакет декоративный заварничек, блины, варенье и плакала. Не могла остановиться и успокоиться. Странно, но Илюша, казалось, даже не заметил моих слез. Он взял заварник, прижал его к груди и замер. «Я тебя люблю, – сказал мне мальчик. – Почти так же, как маму. Только маму я почти уже совсем не помню, а тебя мне надо выучить. Только я не знаю как». «Надо нам почаще чай пить вместе», – предложила я. Илюша молчал. «О чем ты задумался?» – спросила я. «А мама не обидится?» – «На что?» – не поняла я. «Что я ее забыл и так быстро вас полюбил? Папа говорил, что она нас видит и следит, чтобы я ничего плохого не сделал. А если сделаю, то она меня накажет. Я не верю. А вы?» – Он поднял на меня глаза. «И я не верю! Мама тебя не накажет, потому что очень любит. И ты ее не забыл».

И тогда Илюша заплакал, – продолжала Анжела. – Он прижался ко мне, открыл рот и затрясся плечиками. И плакал так страшно, горько и… без звука. Одними глазами и плечами. Знаешь, я ведь именно тогда решила, что своих детей у меня не будет. Чтобы не видеть, как они плачут. Я бы не выдержала. Умерла.

Я жила на два дома – бегала через лестничную клетку. Кормила Илюшку после школы, учила с ним уроки по вечерам, играла в шашки. Ну и так получилось, вроде как само собой… Мы сошлись с Николаем, его отцом. Есть такая народная мудрость – мужчины любят детей через женщину. Если женщина – любимая, то и ребенок будет любимый, а если нет – то нет. А кровь – не кровь, родной – не родной, не имеет значения. Так вот, я Николая через Илюшку полюбила. Он был нормальный, хороший… только слабый. Его куда повели, он туда и пошел… Бесхребетный совсем. Он ведь талантливый был, но как бы это сказать… Обиженный на всех сразу. Считал, что достоин большего. Что его не ценят, не любят. Вечно недовольный, все время с претензиями. Даже работу поменял – шило на мыло. Это я потом уже думала много о нем, а тогда, я сейчас вспоминаю, мы ведь с ним даже не разговаривали толком. Пришел, поел, лег, встал. Жили и жили. Не чужие, но и не родные. Год прошел как один день. Я и не заметила. Как во сне каком-то дурном. Очнулась я, когда Наина, мать Илюшки, появилась.

– Она ведь умерла, – подала голос Татьяна. Все это время она слушала Анжелу раскрыв рот и думала, что Дима был прав – она совсем ее не знала, чтобы судить.

– Я тоже так думала. Оказалось, жива. Но не очень здорова.

Наина лежала в психиатрической больнице. Очень редко ее отпускали, решив, что она безопасна для окружающих. В последний раз, когда ее выпустили, она «играла» с маленьким Илюшей в «трупик» – наряжалась во все белое, обильно пудрила лицо, подводила глаза и ложилась на обеденный стол. Складывала руки на груди и прикидывалась мертвой. Лежала так часами. Илюша должен был плакать и укладывать рядом с ней цветы. Мальчик молчал и папе ничего не говорил – от страха.

Николай пришел домой пораньше и увидел все сам – «умершую» жену на столе и плачущего сына. Наина вернулась в психушку. В памяти Илюши остался факт, что мама умерла.

В один из дней я открыла дверь на звонок. Наина вошла как ни в чем не бывало, уверенно прошла в спальню и легла.

«Вы кто?» – спросила я. «Наина», – ответила женщина и уснула.

Я сидела на кухне и почему-то боялась: затылком чувствовала, что женщина – не просто женщина, слишком уж уверенно она держалась, слишком знакомым было ее лицо.

Я даже позвонила Николаю на работу, чего никогда не делала, и попросила приехать. Николай приехал, все объяснил и сказал, что не знает, что делать. Я встала и ушла. Недалеко – через лестничную клетку, в свою квартиру.

Наина сделала все, чтобы я тоже почувствовала себя сумасшедшей. Она, как школьница, звонила в дверь и пряталась. Звонила и шумно дышала в телефонную трубку. Писала на двери «Анжела – дура». Я старалась не обращать внимания, зная, что человек нездоров. Когда же Наина стала приходить «поговорить», стало совсем невыносимо.

«Ты забрала моего мужа. Тебе было мало, и ты забрала сына», – монотонно твердила, глядя в пол, Наина.

Больше всего меня задело то, что Илюшка, неожиданно обретший мать, тут же обо мне забыл – не заходил даже на обед. Не сдержавшись, я подходила к их двери и подслушивала – из квартиры доносился тоненький звонкий голосочек Илюши: «Мамочка, мамочка».

Я ревновала. Безумно. Не Николая – Илюшку. Как-то подкараулила его на лестнице. «Илюш, пойдем, покормлю», – сказала я. Он сильно похудел и оттого казался выше и взрослее. «Спасип, теть Анжел, я не могу, меня мама ждет», – скороговоркой отказался Илюша и начал ковыряться ключом в двери.

Я, увидев этот затылок, любимый, самый дорогой в моей жизни, самый родной, затылок, ради которого я согласилась жить, сорвалась: «Илюш, ты уже большой, должен понимать. Твоя мама болеет, она не может о тебе позаботиться, ты ничего не ешь, так нельзя…»

Я не сказала ничего такого, что могло бы его задеть. Но Илюша вздернул плечиками, повернулся и, едва сдерживая слезы, закричал: «Моя мама – лучшая на свете. Она не больная. Она веселая и хорошая. Не говорите так про мою маму! Вы, вы, вы – никто. И мне никто. И папе – никто. Я к вам больше не приду. Никогда. Никогда! У меня мама есть! Моя родная мама!» Он одним рывком открыл дверь, заскочил и хлопнул с обратной стороны. Я дернулась и только после этого хлопка заплакала.

Наина продолжала терроризировать меня звонками, надписями и прочими «шалостями». Однажды я нашла у себя на коврике перед дверью кошку Маркизу, которая жила в подвале под лестницей – ее подкармливали все жители подъезда. Маркиза лежала в коробке из-под обуви, вся в вате, обложенная засохшими гвоздиками. От кошки, застывшей в оскале, шел трупный запах. Я закричала.

Потом пошла в милицию и рассказала про Маркизу, Илюшку и Наину. Уставший участковый развел руками – он ничего не мог сделать. Нет доказательств, что кошку убила Наина, заявления от мужа не поступало. Я подкараулила на выходе с работы Николая: «Надо что-то делать. Ты же видишь, что ей становится хуже. А вдруг она меня убьет?» Я говорила и понимала, что Николай меня не слышит. Он любил свою странную, сумасшедшую жену. Любил всем сердцем. Он был с ней счастлив и хотел побыть счастливым еще некоторое время.

Я долго бродила по району, гадая, что такого есть в Наине, чего нет во мне. Почему Николай ее так любит, почему Илюшка так быстро и так легко зачеркнул год нашей совместной жизни, когда мне казалось, что все хорошо? Почему Наина убила Маркизу? Как у нее рука поднялась? Такая была замечательная, добрая кошка. И ведь котята остались – надо будет пристроить….

Я вернулась домой поздно и не сразу поняла, что не одна в квартире. Зашла в комнату и привычным жестом включила торшер. Хотела закричать, но сдержалась. В проеме открытого окна стояла Наина – в белой ночнушке, с распущенными волосами. Она стояла, улыбаясь, едва держась за косяк. «Оставь моего мужа и сына, или я выброшусь из окна», – сказала она.

И тогда я сделала то, чего никогда от себя не ожидала, – рассказывала Анжела. – Я подошла и толкнула ее в грудь, а потом стояла и смотрела, как она падает на асфальт. И только затем позвонила в милицию и в «Скорую». И знаешь, что меня удивило? Что я так спокойно это сделала. Просто подошла и толкнула.

– Она умерла? – спросила Татьяна.

– Почему умерла? – удивилась Анжела, а потом улыбнулась. – Нет, не умерла. Второй этаж. Только ногу сломала. Она даже мне улыбнулась – оттуда, с асфальта.

– И что было потом?

– Ничего. Ее забрали в психушку, а Николай с Илюшкой уехали. Буквально на следующий день. Я ведь их видела, думала, на дачу едут или в гости. Николай еще посмотрел на меня так странно. Как будто боялся. Больше я их не видела. Они квартиру потом продали. Я все ждала, что Илюшка вырастет и меня найдет. Но нет… Хотя он тогда еще совсем маленький был. Может, и не запомнил. А я до сих пор помню его затылок с всклокоченными волосами. Я его заставляла мыть голову, так он мыл только челку, для вида, а на затылке всегда волосы дыбом стояли. Я больше никого никогда так не любила, как его… Я все думаю – каким Илюшка вырос? По характеру? Не дай бог, ему болезнь матери передалась по наследству. Хотя, если он в отца пошел, еще хуже…

– А что Николай?

– Это еще при мне было. Когда я вот так с ним жила – через лестничную клетку.

* * *

Николай, как рассказала Анжела, был сыном известного дипломата. Его отец, отслужив на внешнеполитическом поприще, со всеми почестями вышел на пенсию и начал писать дневник – исключительно для себя: с кем встречался, о чем говорили, во что были одеты люди, как себя вели. Никогда в жизни он не собирался его публиковать. Хотел оставить сыну – на память. И внукам, чтобы помнили деда. Чтобы гордились.

Старый дипломат умер. Был похоронен на престижном кладбище. На панихиде бывшие соратники говорили о нем как о «свидетеле эпохи» и «вершителе судеб». На поминках друг отца, известный дипломат, которого Николай называл дядей Витей, уже сильно выпив, подсел к нему:

– Эх, Колька… твой отец… мы с ним… жаль, никто не записал, не зафиксировал… это бы была бомба… с такими людьми встречался… такие переговоры вел… да если бы не он… знаешь, через много лет да написать бы… да продать… говорят, на Западе такое берут… Ни стыда, ни совести у людей…

Николай послушал дядю Витю и забыл. Вспомнил, когда через несколько лет к нему обратились журналисты одной западной газеты с просьбой дать интервью – об отце, о том, как «вершили политику». Николай был польщен и, когда рассказывал, ему казалось, что это он «вершил», что это он – главный герой. Уже в конце разговора корреспондент, бравший интервью, поинтересовался: не осталось ли каких-нибудь следов, записей, воспоминаний о тех днях? Сейчас такой момент: если опубликовать, будет бомба.

– А если бы воспоминания нашлись? – осторожно спросил Николай.

– Да это стало бы проектом столетия! Откровения свидетеля эпохи! – воскликнул корреспондент и добавил, что он лично готов искать все возможности для публикации и вести переговоры с издателями.

– Ищите издателя, материалы будут, – сказал Николай и сел за расшифровку отцовских записей, которые до того даже не просматривал, ему было неинтересно.

Корреспондент позвонил совсем скоро. Нашел. Издатель готов публиковать ради исторической правды, а значит, за символическую плату. Николай взял время на раздумья – два дня. Все это время корреспондент объяснял ему, что главное – развенчание мифов и неоценимая роль его отца в судьбах людей, судьбе целой страны. Главное – рассказать, как было на самом деле. Обелить многих незаслуженно осужденных людей, раскрыть глаза современным читателям.

– Нет, я не буду публиковать, – ответил Николай.

– Я вас понимаю… – выдохнул корреспондент, думая, что Николай боится политических репрессий.

«Ничего ты не понимаешь», – подумал Николай. На самом деле ему было наплевать на историю, правду и осужденных людей. Ему хотелось получить деньги. Сразу. И много.

Еще через несколько лет к нему обратились представители западного университета, не очень большого и не очень известного, которые хотели получить записи его отца в свой архив, при том условии, разумеется, что записи эти есть. Университет назвал цену, по тем временам показавшуюся Николаю умопомрачительной. Он согласился.

А еще через несколько лет другой не очень большой и не очень известный, но достаточно щедрый университет тоже заинтересовался наследием дипломата. И Николай продал отцовский дневник еще раз.

Когда его настигали муки совести, он говорил, что дело отца будет жить. Что если бы папа не хотел издавать этот дневник, не писал бы его с такой тщательностью.

– Как ты мог? – спросила его Анжела. – Это все равно… что детьми торговать.

– А что такого? Да, я зарабатываю на имени отца. А что, он не должен мне? Я его сын. Я его не видел практически. – Николай говорил с неприкрытой злостью. – Он с легкостью мог устроить меня в любой институт, но он же принципиальный был, хотел, чтобы я сам поступал. Даже заставил меня взять фамилию матери, чтобы никто не догадался, чей я сын. Для него это было важно. Так что МИМО мне только снился. Да, я бездарь. Ты думаешь, я этого не понимаю? А мой папочка – герой. На мне природа отдохнула. И что? Ты думаешь, меня совесть замучила? Нет. Нисколько. Пусть расплачивается. Он был плохим отцом при жизни, пусть будет хорошим после смерти.

Николай считал, что его должны понять. Анжела должна понять. Но она не понимала. Он злился еще больше.

– Вот такая история, – сказала Анжела, убирая чашки со стола.

– И что? Вы никогда их больше не видели? Не знаете, что с ними случилось? – спросила Татьяна.

– Не видела, но знаю. Несколько лет назад читала газету и случайно увидела интервью с Николаем. Он рассказывал об отце, но выдавал его воспоминания за свои – во что были одеты гости, как себя вели, что ели… Не думаю, что он делал это задарма.

– Подождите, а он случайно не… – охнула Татьяна, вспомнив фамилию известного писателя.

– Да, это он. Все-таки издал книгу. Книги. Только под своим именем. Отцовские записи, один в один. Выдал за детективы. Там ведь даже придумывать ничего не надо… Знаешь, что меня больше всего удивляет? Что он спит спокойно. Не ворочается. Я в этом уверена. Продал папочку с потрохами – и хорошо. Отец был действительно талантлив. А Николай – посредственность и лентяй. Обида на отца была в нем очень сильна. И злость – что отец ему должен. А ты как считаешь – родители должны своим детям? Так, чтобы с потрохами?

– Не знаю. Никто не знает, – ответила Татьяна. – Я для Муси все сделаю. Все, что смогу. Да, с потрохами. А что было потом?

– А потом я устроилась на работу к Артему, и вот к чему это привело. Он один, я одна, Дима один. Тут все очень одиноки.

– А Артем был женат? А дочери его сколько лет?

– Это уже не моя, а его история. Захочет – расскажет.

– Я с ним не знакома.

– Тогда и не надо. И так я тебя сегодня заболтала. Все, пошли спать. Завтра вставать рано. Мусе же не объяснишь, что мы спать хотим.

Анжела встала из-за стола и пошла наверх. Татьяне хотелось подумать, осмыслить все, но сил не было никаких. Она еле добрела до кровати и рухнула.

На следующее утро ее разбудила Анжела.

– Я уезжаю, – сказала домработница, – уже не увидимся.

– Как? Почему? – не поняла спросонья Татьяна.

– По кочану, – ответила Анжела и ушла. Не обняла, не сказала «до свидания». Просто ушла.

Татьяна смотрела на дверь, которая от сквозняка то открывалась, то закрывалась. Она лежала на кровати и думала, как человек может так измениться. Анжела, которая казалась хамкой, не умеющей складывать слова в предложения, была на самом деле совсем другой. Татьяну потряс ее рассказ и то, как Анжела превратилась в ту женщину, какой ее считали окружающие, – нагловатую домработницу.

Дня через два Татьяна поняла, что Дима тоже уехал. Во всяком случае, дверь в его домике была закрыта, а жалюзи опущены.

И, наверное, сразу после этого дом начал буквально рушиться. К чему бы она ни прикасалась – все выходило из строя. Сломалась микроволновая печь, и она грела для Муси еду по старинке – в кастрюльке. Сломался музыкальный центр, и это Татьяну особенно огорчило – по вечерам она включала Мусе детские песенки, держала ее на руках и кружила. Муся смеялась и пыталась танцевать. Опять потек унитаз – Татьяна вызвала местного сантехника, который на ломаном русском обещал прийти через неделю. Муся опять стала плохо спать и плевалась едой.

На пляже тоже как-то в один день сменилась публика. Татьяна искала глазами знакомые лица и не находила. Она привычно здоровалась с соседями по лежакам и улыбалась, готовая к новым знакомствам. Ей вдруг стало очень одиноко.

– Вам не страшно отпускать детей? – спросила она у мамы, стоящей на берегу. Мама смотрела вдаль, на буйки, где на резиновой лодке плыли двое ее сыновей, лет шести, не больше.

– Я же смотрю, – спокойно ответила мама.

– Но вы же не успеете доплыть, если что, – сказала Татьяна.

Женщина не ответила. Посмотрела недобро и отошла.

Еще одна молодая женщина с грудным ребенком на руках Татьяне понравилась – улыбчивая, здоровалась в ответ. Правда, она была приверженницей динамической гимнастики для младенцев, о которой Татьяна читала, но никогда бы не решилась такое повторить.

Женщина вытаскивала ребенка из слинга и крутила его за ноги и за руки. Малыш пролетал над бетонным настилом буквально в сантиметре. У Татьяны замирало сердце. А когда женщина окунала ребенка в воду и надавливала ладонью на затылок, чтобы он нырнул, Татьяна едва сдерживалась, чтобы не выдернуть его из воды и из рук матери.

– А вы не делаете гимнастику? – спросила женщина.

– Нет, я боюсь, – ответила Татьяна.

– Зря. Будете отставать в развитии.

На этом знакомство окончилось, не начавшись.

* * *

– Доброе утро, вы сегодня рано, – поздоровалась Татьяна с мужчиной. Они на «подиуме» были одни, и Татьяна хотела быть вежливой – мужчина расположился на соседнем лежаке. К тому же вчера они столкнулись на лестнице, ведущей к дому, – Татьяна с Мусей поднимались, а мужчина спускался. Значит, соседи.

– Мне хотелось увидеть вас, – ответил он.

– Вы шутите? – удивилась она.

– Нет. Совсем нет. У вас чудесная дочь, – сказал он.

– Спасибо.

– Как ее зовут?

– Маруся. Муся.

– Прекрасное имя. И вы – прекрасны. Правда. Вы очень красивая.

– Спасибо.

Татьяна не знала, как реагировать. До родов она считала себя симпатичной, не более того. А после не могла смотреть на себя в зеркало. Десять килограммов лишнего веса, растяжки, живот. Татьяна знала, что Макс этого не замечает или если замечает, то ему все равно. Он ее любит, любит Мусю, и это главное. Но никто ей не говорил, что она красивая. Даже в молодости. Даже Макс.

– Может быть, кофе? – спросил мужчина.

– Нет. Муся все равно не даст спокойно посидеть, – ответила Татьяна.

– Я вчера смотрел, как вы поднимаетесь по лестнице, и чуть не свернул себе шею.

Татьяна совершенно опешила. Такого количества комплиментов в одну минуту она не слышала в свой адрес никогда. Ей было неловко, хотя и приятно.

– Мы пойдем поплаваем. – Она встала, чтобы прервать этот поток комплиментов, слишком откровенных для случайного знакомства.

– А можно мне с вами? – спросил мужчина.

– Пожалуйста.

Татьяна невольно поправила купальник, чисто по-женски пожалев, что сегодня надела старый, а не новый.

– У вас удивительная спина. Эта линия, изгиб – от груди до талии, – проговорил мужчина. Он ее рассматривал с головы до ног, буравил взглядом.

Татьяне захотелось спрятаться от этого наглого, раздевающего взгляда, хотя она и так стояла практически голая.

– Простите за прямой вопрос – вам не хватает ощущений? Вы рассчитываете на пляжный флирт? – достаточно резко спросила она. Они стояли на берегу по щиколотку в воде.

– Нет, – спокойно ответил незнакомец. – Я говорю, что думаю. Вы правда невероятная красавица. Я совсем не хотел вас обидеть. Извините. Вы здесь давно?

– Да, уже месяц. Буду еще месяц. Хотя, если честно, очень хочу уехать. Надоело все.

– Вам здесь не понравилось?

– Честно? – Татьяна опасалась, что этот сосед, как и местная публика, будет ждать от нее восторгов по поводу их «удивительного местечка».

– Конечно, честно, – улыбнулся мужчина. – Вы не умеете врать. Вы очень искренняя. Это сразу видно.

– Не понравилось. Совершенно. Здесь хорошо отдыхать без детей – ездить, ходить, плавать. С коляской тут особо не побегаешь. И если честно, с домом мне не повезло.

– А что с домом?

– Он не рассчитан на ребенка. И все сломалось. Ужас какой-то.

– Тут у всех все ломается, – заметил мужчина.

– Да, мне уже сказали, только это не очень успокаивает.

– Сколько вашей дочери?

– Год и два месяца.

– Можно ее подержать?

– Боюсь, нет. Она боится незнакомых людей. Зачем вам?

– Я никогда не держал на руках маленьких детей… То есть держал, но не помню, как это было. Ощущений не помню. Расскажите, как это? Здорово?

– Это счастье. Они удивительно пахнут. И кожица как камушек, обмытый морем. И горячие. Если прижать, слышно, как бьется сердечко. Очень быстро. Тук-тук-тук. Становится страшно. Невыносимо. Не хочется ее отпускать от себя, – призналась Татьяна. – Что с вами? Вам плохо?

Мужчина покачнулся и присел на камни.

– Нет. Все в порядке. Знаете, мне вдруг тоже стало страшно.

– Почему?

– Мне сорок лет. Даже больше. И ничего за спиной.

– У вас есть дом? Семья? Работа?

– Да, вроде все есть, но с другой стороны – ничего нет. Вроде как не мое. Принадлежит не мне.

– Как это? Так не бывает, – удивилась Татьяна.

– Бывает. Может быть, все-таки кофе?

– Нет, спасибо. А что вы хотите от жизни? В данный момент.

– Сойти с ума. Умереть. Медленно. От счастья. Посмотреть, как вы кормите ребенка – я ведь тоже этого не видел. Только сейчас это понял. Знаете, если я начну говорить – наговорю банальностей или вы мне не поверите. От вас веет любовью, терпением и заботой. Мне кажется, что если я к вам прикоснусь, то мне достанется часть этого.

– Странные разговоры на пляже, – заметила Татьяна, – слишком серьезные. Тут принято говорить о погоде и температуре воды.

– Да, я знаю.

– Вы часто приезжаете сюда?

– Раньше часто, в последние годы редко.

– А почему?

– Не знаю. Так сложилось. Помимо меня. Хотя вот сейчас мне захотелось приехать. На три дня. Не знаю почему. Очнулся уже в аэропорту, когда брал билеты. Сам себе удивляюсь. Несколько лет сюда не приезжал, а тут потянуло. Наверное, я летел к вам. Можно, я вас напою кофе? А вы есть хотите? Или давайте просто погуляем? А можно, я вас провожу?

– Послушайте, вы меня пугаете. Я замужем, у меня дочь маленькая. Здесь много других одиноких прекрасных барышень, которые наверняка ответят вам взаимностью. Приходите лучше на обед. Я накормлю вас детским супчиком. И кашку сварю. Овсянка устроит? Еще есть блинчики.

– Когда была жива моя мама, она варила мне овсянку по утрам. Один день – овсянка, другой – блинчики. Вы мне не верите.

– Не верю. Согласитесь, странно слышать такие признания от человека, имени которого я даже не знаю. И вижу второй раз в жизни.

– Да, согласен. Странно. Хотя у меня ощущение, что я знаю вас давно. Очень давно. Как будто мы уже были знакомы, только долго не виделись.

Татьяна не стала говорить, что у нее было точно такое же ощущение и те же мысли, которые она от себя гнала.

– Кстати, что у вас с ногой? – спросил мужчина.

– Выходила с Мусей из моря и упала. Прямо на камни. Хорошо, что ее успела подхватить. Распорола глубоко, и не заживает. Шрам, скорее всего, останется. Вот хожу теперь – такая красавица с зеленой ногой.

– Вы красавица, – подтвердил мужчина.

– Вы же понимаете, что я вам не верю.

– Понимаю. Вашему мужу повезло. Он может смотреть на ваши руки. Они живут отдельной от вас жизнью. Вы очень бурно жестикулируете. А руки мягкие, расслабленные.

– Вам так только кажется. Вы себе все придумали. От жары, перегрева. Сегодня жарко.

– Мне плохо. У меня болит сердце. Почему я не встретил вас раньше? Я вас люблю… И вы… с вашими руками… Мне кажется, я зря живу. Зачем? У меня ничего нет за спиной. Ни-че-го.

– Перестаньте. Идите в тень, а то вам правда плохо станет. Мне пора – Мусю спать укладывать.

– Можно, я вас провожу? Сумку помогу донести.

– Хорошо. Пойдемте, – согласилась Татьяна.

На террасе мужчина сел на стул и оглянулся по сторонам.

– Здесь сад красивый, – проговорила Татьяна. – Возьмите себе воды в холодильнике. Мне нужно Мусю уложить.

Она спустилась минут через десять – не знала, сидит мужчина на террасе или уже ушел. Надеялась, что ушел, а с другой стороны, ей этого совсем не хотелось. Он сидел и смотрел на море.

– Как вы себя чувствуете? – спросила она.

– Плохо. С вами хорошо, – ответил он.

– Мы друг другу не представлены, – сказала Татьяна.

– Артем.

– Татьяна. Мы соседи? Хозяина этого дома тоже зовут Артем. А вы в каком доме живете? Внизу лестницы?

– Да, внизу.

– Вы есть будете? Я обещала вам суп.

– Буду. И поставьте бутылку в холодильник.

Артем достал из пакета белое вино и сыр. Видимо, за то время, пока она была наверху, он успел сходить домой и все принести.

– Сто лет не ел суп. Очень вкусно.

– На здоровье. Заходите, накормлю. Даже детское пюре могу предложить, – улыбнулась Татьяна.

– Осторожно, я ведь и вправду буду заходить на обеды. А что с домом не так?

– Да все не так. Меня все бросили – и домработница уехала, и Дима, который все чинил. Куда-то все разъехались, и я вот теперь одна с Мусей. И на пляже нет знакомых. Вроде бы все устроилось, я привыкла, а тут опять все заново.

– Вы такой консерватор?

– Да, наверное. Мне нужно знать, что будет завтра и послезавтра. Наверное, это из-за ребенка. Привыкаешь жить по режиму. Это плохо?

– Да нет, наоборот. Я вот никогда не знаю, что буду делать через час. Все время срываюсь с места и бегу, чтобы оказаться в десяти местах одновременно.

– По-моему, это здорово. Я раньше, до Муси, тоже была такой. Работала, бегала.

– У вас чертики в глазах остались.

– Перестаньте, какие чертики? Это вино.

Они сидели долго. Татьяна рассказала Артему про Диму, Анжелу, про сломанный музыкальный центр, публику на пляже, про кладбище. Артем хохотал так заразительно, что Татьяна тоже смеялась над тем, что еще несколько дней назад казалось ей трагедией.

– А у вас есть семья? – спросила Татьяна.

– Да. Дочь.

– А жена?

– Есть женщина, с которой я живу. А она живет со мной.

– Вы одиноки?

– Все люди одиноки. Давайте я посмотрю, что там с унитазом.

Артем встал и пошел в дом. Татьяна заметила, что он прошел сразу в ванную, как будто знал, куда идти. Потом он так же уверенно направился в кладовку, где стоял ящик с инструментами.

– Вы здесь были? – удивилась она.

– Да, заходил в гости, – ответил он. – Тут все друг к другу в гости ходят, вы должны были заметить.

– Не знаю, я совершенно не понимаю хозяина этого дома, – говорила она, глядя, как Артем возится с унитазом. – Ведь видно, что ему было не все равно, когда он строил этот дом, а теперь он похож на гостиницу. Чужой, холодный и пустой. Я бы так не смогла – отдать то, что построила, на растерзание другим. Вы не представляете, какая здесь была грязь, когда мы приехали.

– А домработница?

– Не знаю. Сначала она мне совсем не понравилась. Я страдала ужасно. Даже находиться с ней под одной крышей не могла. А теперь мне ее жалко. Просто у нее так сложилась жизнь. Точнее, не сложилась. Она уехала неожиданно. И Дима, который врач, друг вашего тезки. Он же алкоголик. Нет, хороший, когда трезвый. Но это бывает очень редко. Я не могла на него рассчитывать, понимаете? Боялась, что ему самому помощь понадобится.

– Вы очень добрая. И щедрая.

– Да нет, не добрая и никакая не щедрая. Самая обычная.

– А еще доверчивая. Впустили в дом человека, который к вам нагло клеился на пляже, накормили, напоили и спать бы уложили, если бы я попросился.

– Ну уж нет. А потом вы же сосед. Тут все друг друга знают, как я поняла. Чего вас бояться? Но спать бы не пустила.

– Уверены?

– На все сто процентов.

– Не зарекайтесь. Спорим, что пустите?

– Нет, не спорим.

– А если бы я был хозяином этого дома?

– Очень смешно. Не говорите ерунды, – отмахнулась Татьяна.

Артем вытер руки, понажимал кнопку слива – унитаз не тек.

– Спасибо, – сказала Татьяна.

– Приглашение на обед остается в силе? – спросил он.

– Да. Я всегда выполняю свои обещания.

На следующий день Татьяна вышла с Мусей на пляж позже обычного. На их «подиуме» были заняты почти все лежаки. Увидела она там и Артема, который разговаривал с мужчиной. С ним поздоровалась женщина с дочерью. Подошел еще один мужчина. Татьяна услышала, как у Артема, который ей только кивнул в знак приветствия, спрашивают про Диму, Анжелу, дом…

Татьяна почувствовала, как краснеет. Артем был хозяином дома, а вовсе не соседом. Ей было неловко за себя, за то, что наговорила лишнего вчера про дом, за всю ситуацию. Она, обиженная, ушла к берегу кидать с Мусей камушки в воду. Когда вернулась, ни Артема, ни его знакомых уже не было. Она собрала сумку и пошла домой. Злилась и на него, и на себя. На него – за то, что разыграл ее. На себя – за то, что поверила ему, его словам, что она красивая, поверила его взгляду. Оказалось, что это была злая шутка. Когда она уложила Мусю и стала мыть посуду, в дверь постучали.

– Спит? – спросил Артем, заглядывая.

– Спит, – автоматически ответила Татьяна.

– Здрасте. Вы обещали мне суп, – как ни в чем не бывало поздоровался он.

– Почему вы не сказали, что вы тот самый Артем? – спросила она сдержанно.

– Как не сказал? Я представился. – Артем улыбался широкой мальчишеской улыбкой.

– Но вы не сказали, что хозяин дома. Вам хотелось поставить меня в дурацкое положение? Вам это удалось. Или вам хотелось услышать, что я о вас думаю? Так вот, это некрасиво.

– Простите. Не хотел вас обидеть. Просто мне действительно было интересно послушать мнение, так сказать, постороннего человека. К тому же вы удивительная рассказчица. Вам никто этого не говорил?

– Нет. – Татьяна стояла к нему спиной. Не хотела поворачиваться. Боялась, что если повернется и посмотрит на него, то произойдет что-то непоправимое.

– Так что, супа не будет? – спросил Артем, хотя она ждала от него извинений.

– Нет, – резко ответила Татьяна.

– А жаль. Тогда предлагаю макароны. Вы едите макароны?

– Нет, я на диете.

– Вам надо поесть. Вы ведь с утра ничего не ели. А с голодными женщинами бесполезно разговаривать.

– Вот и не разговаривайте. Раз уж вы хозяин дома, то где входная дверь, знаете. Всего хорошего.

Татьяна ушла наверх. Она сидела в телевизионной комнате и читала, точнее, смотрела на страницы и прокручивала в голове вчерашний их разговор.

– Пойдемте, все готово, – зашел к ней Артем.

– Что готово? Никуда я не пойду.

– Пойдемте, а то, если мы будем здесь пререкаться, разбудим Мусю.

Этот аргумент на Татьяну подействовал. Она отложила книгу и пошла за Артемом. На столе стояли тарелки, бокалы, бутылка белого вина и сковородка. Артем открыл крышку и положил Татьяне макароны в соусе.

– Ешьте, я все равно не отстану, – велел он.

Татьяна съела все. И положила еще. Макароны были вкусными. Или она была очень голодная. Артем почти не ел – смотрел на нее и улыбался.

– Все, я объелась, – сказала Татьяна.

– Еще бы. Сковородку макарон умять. Зато вы улыбаетесь.

– Я не улыбаюсь и съела не всю сковородку. Мне так хорошо, что больше ничего не хочется, – сказала она, допивая вино.

– А мне хочется с вами целоваться.

– Я замужем.

– Я догадался.

– Вы тоже несвободный человек.

– Я помню. А телефон дадите?

– Зачем?

– Мне хочется увидеть вас в Москве.

– Хорошо.

Татьяна продиктовала номер, уверенная на сто процентов, что он ей не позвонит. И даже если позвонит, она ему не ответит.

– Вы когда уезжаете? – спросила она.

– Завтра рано утром. В шесть. А вы остаетесь еще на месяц. Правильно?

– Да. Точнее, три недели.

– Я вам позвоню, хотя вы думаете, что нет. И мы увидимся, хотя вы считаете, что это невозможно. И я вас поцелую, хотя вам кажется, что такого не может быть в принципе никогда. В жизни все возможно. Я знаю.

* * *

Татьяна гуляла с Мусей в парке. С другими мамами – соседками по горкам и песочницам – здоровалась, но не разговаривала. Она вообще старалась выбирать не самые популярные дороги, благо Мусе как раз нравилось ходить по канавам, тропам, продираясь через кусты.

Ей навстречу шел Артем и улыбался. Татьяна даже не успела удивиться. Шансов встретить его именно в парке не было никаких. Так не бывает.

– Привет, – поздоровался Артем, как будто они вчера расстались.

– Привет, – ответила Татьяна, все еще пребывая в ступоре от неожиданности.

– Как ты? – спросил Артем.

– Хорошо, а ты?

– Я ждал тебя, – ответил он и чмокнул ее в щеку.

– Как ты здесь оказался?

– Вообще-то я живу рядом. А как ты тут оказалась?

– Я тоже живу рядом.

– Почему я не встретил тебя раньше? Лет десять назад?

– Потому что десять лет назад я жила в другом районе.

Они шли по дорожкам и болтали. Артем пинал ногой листья. Муся стала повторять за ним. Татьяна глупо улыбалась. Ее удивила даже не встреча, не то, как они быстро перешли на «ты», не то, что он живет по соседству, а то, что Муся, казалось, узнала Артема и улыбалась ему. Он подхватил малышку, поднял высоко на руки и начал кружить. Муся откинула голову и захохотала. Просила еще.

– Я в тебя влюбился с первого взгляда, – сказал Артем.

– Так не бывает.

– Ты все еще думаешь, что не бывает?

– Да, все еще думаю. Просто совпадение.

– Я не верю в совпадения, я верю в судьбу. Фаталист.

– Ты рассуждаешь, как женщина, а не как мужчина. Когда мы перешли на «ты»?

– Давно. Сто лет назад.

– И что будет дальше?

– Тебе обязательно знать, что будет дальше?

– Да.

– А дальше… Мы пойдем посидим в кафе. Я буду на тебя смотреть и сходить с ума от счастья. Я тебе говорил, что ты красавица?

– Нет, не говорил. – Татьяна поймала себя на мысли, что начинает кокетничать, что было ей совершенно не свойственно. – А тебе на работу не нужно? Вроде бы будний день.

– Мне нужна ты.

Они сидели в кафе. Муся грызла печенье и радостно вертела головой по сторонам. Артем что-то рассказывал. Татьяна не понимала ни слова. Даже не слушала. Она думала о том, как оказалась здесь, в кафе. Как такое могло случиться? С ней?

Даже в юности ее нельзя было назвать бесшабашной. Она все просчитывала на два шага вперед, была осторожна в знакомствах. Наверное, поэтому у нее не было большого количества знакомых, да и друзей, кроме одной институтской подруги.

Макс такой же – осторожный, консервативный, строит свою жизнь по четкому плану, шагает по карьерной лестнице уверенными шагами, не прыгая через ступеньки. Наверное, поэтому они и поженились. У них не было «непримиримых противоречий». Но и любви, такой безрассудной, сумасшедшей, с первого взгляда, со страстями и чувствами, тоже не было.

Их, что называется, свели, познакомили общие приятели. Макс сразу же ей сказал, что хочет брак, семью, детей. Она кивнула – такая откровенность и прямолинейность ей понравились. Понравился и сам Макс – она чувствовала, что с ним они «построят семью»: купят квартиру, сделают ремонт, станут планировать беременность… Сюрпризов не будет, но стабильность – точно. Она совершенно точно знала, что он ей не изменит, не кинется в авантюру, не оставит без денег, не предаст. Татьяна сразу ему поверила. У Макса не могло быть от нее тайн, недосказанностей, недоговоренностей. Это было то, что она хотела.

Они встречались полгода, потом сыграли свадьбу в традиционном стиле – с платьем и рестораном. Жили тоже спокойно.

Читая в книгах или журналах истории про сумасшедшую любовь, когда не можешь ни дышать, ни есть, ни спать, Татьяна оставалась равнодушной. Она могла и есть, и дышать, и спать. Приняла это как должное, как факт – бурные страсти ей не знакомы. Зато у нее есть крепкая семья и мужчина, на которого она может положиться, который ей не просто муж, а соратник, партнер и друг.

– Неужели ты никогда не влюблялась? – услышала она голос Артема.

– Что? Нет. То есть да. В мужа.

– И с телефонной трубкой, прижатой к уху, не спала? И звезды не рассматривала, стоя на крыше? И в подъезде не целовалась? А в кафе, на глазах у всех? – удивился Артем.

– Нет, – пожала плечами Татьяна.

– Ну хоть в школе мальчики тебя за косички дергали? Портфель носили? Дрались? – не отставал Артем.

– У меня была короткая стрижка, портфель я носила сама, и никто из-за меня не дрался.

– Надо все это безобразие исправить, – решительно сказал Артем.

– Это как, интересно?

– Начнем с малого.

Артем перегнулся через стол и поцеловал ее. Потом чмокнул в макушку Мусю.

Татьяна почувствовала, как в животе медленно растет ком, который вот-вот взорвется. Она глубоко вздохнула, выдохнула, сделала глоток чаю. Ее никто никогда так не целовал. Так, что хотелось еще и еще. Вместе с комом в животе, в груди поднималась волна паники. Татьяна очень хорошо понимала, что катится вниз с крутого склона. И совершенно не хочет тормозить.

Татьяна сама редко звонила Насте, своей институтской приятельнице, но тут не выдержала, позвонила. Ей хотелось кому-нибудь проговорить вслух то, что она думала, разложить все в голове по полочкам. Настя сказала, что заедет.

В доме отключили электричество. Татьяна с Настей сидели в темноте на диване и шептались. Еще на первом курсе института они так же шептались, сидя у Татьяны, – чтобы не услышала мама.

Сейчас можно было не бояться – Макс задерживался на работе, а Муся спала, но они продолжали говорить шепотом. Татьяна боялась произнести в полный голос то, что чувствовала. Шепотом было легче. Говорят, что на чужом, иностранном, языке легче говорить о чувствах и признаваться в любви. Шепотом тоже легче.

– Мне он нужен, – шептала Татьяна.

– Ну и какие проблемы? – рассуждала Настя.

– Я так не могу. У меня семья.

– Ну и что? Живи, радуйся, наслаждайся. При чем тут семья?

– При том. Ты же знаешь, я не такая. Мне нужно, чтобы все было… правильно, что ли.

– То есть разрушить все до основания и строить заново?

– Нет, что ты! Как это – разрушить?

– Вот ты и сама ответила на свой вопрос. Значит, разрушать ничего не надо, а надо просто жить. В конце концов, у вас ведь еще ничего не было? Или было?

– Я не знаю. Для меня – было. Я с ним гуляла, сидела в кафе. Целовалась. Ты скажешь, что ничего не было.

– Ну да. Детский сад какой-то. Чего ты вообще тогда страдаешь?

– Я сама с собой не могу договориться! Понимаешь? Мне дико стыдно, ужасно, а с другой стороны, я очень хочу, чтобы это знакомство продолжилось.

– Тогда продолжай.

– Что, так просто?

– Да, так просто. Он чего от тебя хочет?

– Не знаю… Он мне в любви признался.

– Ну и что? Мало ли кто кому в любви признавался? Что конкретно? Встречи время от времени?

– Не знаю. Не могла же я с ним об этом говорить! Он хочет меня видеть, слышать…

– С тобой все понятно – тебе не хватает романтики и песен под луной. А для него ты, уж извини, просто удобный вариант. У тебя муж, ребенок маленький – ты их не бросишь. Не будешь ему звонить без конца, чего-то требовать…

– Ты его совсем не знаешь. Люди не такие, как кажутся, – сказала Татьяна, вспомнив Анжелу.

– Конечно, люди прекрасные и благородные, – хмыкнула Настя. – Только почему-то мне такие еще не попадались.

– Знаешь, я начала читать гороскопы, – призналась Татьяна. – Там написано, что мне надо изменить жизнь… И если честно, мне так хочется хоть что-то изменить. Я как будто застыла, остановилась и не двигаюсь.

– Вот это точно. Я бы тебе посоветовала вернуться на работу. У всех домохозяек рано или поздно начинает ехать крыша, или они от скуки становятся истеричками.

– Я не стану истеричкой, – серьезно проговорила Татьяна.

Артем звонил ей каждый день. Хоть на минуту, чтобы услышать ее голос. Спрашивал про Мусю – как она спит, что ест, во что играет. Рассказывал, что Татьяна ему снится, что он помнит, как она пьет кофе и держит чашку. Вспоминал, как увидел ее там, на море, на лестнице. Он помнил все мелочи – ее купальник, сумку, рисунок на полотенце. Как она на него посмотрела, как держала на бедре Мусю. Рассказывал про себя, про работу – Татьяна слушала и почти ничего не понимала. Не пыталась вникнуть – ей было неинтересно. Ей хотелось слушать про себя, про то, какая она красивая, единственная и его, только его. Про то, что он потерял голову прямо там, на лестнице, и до сих пор ходит в полуобморочном состоянии. От нее.

– Если мы не встретимся, я умру, точно тебе говорю, – сказал он как-то. – Завтра. Ты сможешь? Пожалуйста, скажи «да», не отказывай.

– Хорошо, – легко согласилась Татьяна. Она поняла, что они не пойдут в кафе и по Москве гулять тоже не будут.

Она согласилась, но весь вечер сомневалась – ехать или не ехать. Искала какие-то знаки, подсказки. Вечером позвонила ее мама и сказала, что завтра приедет – хочет повидать внучку.

Татьяна перестала сомневаться. У нее не хватило сил отказать себе, запретить.

Все было так, как и должно было быть – без узнавания. Она вдыхала его запах, и он был родной. И руки его были родными. Она его знала много лет. И уже не представляла, как жить без него. В голове билась только одна мысль – быть с ним, всегда. Жить, есть, спать, разговаривать. Только не терять.

Татьяна вернулась домой больная, чумная от пережитых чувств. Макса дома не было. Мама играла с Мусей.

– Как дела? – спросила у нее Татьяна и, не дождавшись ответа, ушла в комнату. Легла на диван и тут же уснула. Проснулась от голосов.

– Она просто очень устала, – говорила мама Максу.

– Я понимаю, – отвечал Макс. – Она сама не своя в последнее время.

– А ты посиди так с ребенком безвылазно, я на тебя посмотрю.

Татьяна делала вид, что еще спит.

– Ей нужно развеяться, – продолжала мама. – Я побуду с Мусей. Пусть в салон сходит, по магазинам, с подружками кофе попьет. Я боюсь, что она сорвется. От усталости.

– Конечно, конечно, я понимаю, – отзывался Макс.

Мама осталась пожить с ними – на несколько дней. Татьяна вставала утром и уезжала – к Артему. Проводила с ним день и вечером возвращалась. Укладывая Мусю, вспоминала его слова, жесты, разговаривала с ним. Понимала, что сходит с ума. Что не может без него физически – тело болело и требовало его рук.

– Что мне делать? – позвонила она Насте.

– А он что думает? – спросила Настя.

– Он? Не знаю… – опешила Татьяна.

– А что ты хочешь?

– Быть с ним. Не могу без него. Совсем, – призналась Татьяна.

– Ты уже думаешь, как признаться Максу и как переехать к Артему?

– Если честно, то только об этом и думаю.

– Это ведь твои мысли, а не его. Он, поверь мне, даже не задумывается об этом. И быстренько сбежит, как только ты заикнешься о том, что хочешь жить с ним. Зачем ему лишняя головная боль? И так отлично. Ты приезжаешь, уезжаешь. Никаких обязательств.

– И что мне делать?

– Не усложняй. Плыви по течению. Не делай резких телодвижений. Это все пройдет.

– Знаешь, он говорит, что дышать без меня не может.

– И ты веришь?

– Мне кажется, да. Мне хочется в это верить…

– Ты его совсем не знаешь. Вообще не знаешь. Чем он живет. Что у него с женой, что он чувствует. Никто до конца не знает, какой человек настоящий, когда он сам с собой или с другим, с другой. Ты же с ним не такая, как с Максом? В конце концов, тебе не восемнадцать, и он – не юноша. Вы взрослые люди. Всем понятны правила игры. Получай удовольствие, потому что это скоро кончится.

– Почему?

– Эти отношения всегда кончаются. Обычно рано, реже – поздно. У них нет будущего. И у вас нет будущего. Пользуйся шансом, пока есть возможность. Лет через пять на нас вообще никто не посмотрит. И не слишком рви душу. Потом, когда вы расстанетесь, будет тяжело восстанавливаться.

– Почему ты думаешь, что мы расстанемся?

– А ты думаешь, вы будете жить долго и счастливо и умрете в один день? О чем ты говоришь? Даже твоя Муся в такое уже не поверит.

– А вдруг это настоящая любовь? А вдруг это тот самый, мой, мужчина?

– А Макс тогда кто?

– Отец моего ребенка.

– Тань, остановись и верни мозг.

– Я не хочу останавливаться. И думать не хочу. Я хочу быть с ним.

* * *

«После третьей встречи мужчина и женщина понимают, стоит ли им встречаться дальше. После девятой возникает стойкое привыкание. Эйфория длится девять месяцев. Если за это время не изменить жизнь, то потом бесполезно. Полтора года достаточно для того, чтобы забыть человека». – Татьяна прочитала это в женском журнале, сидя в салоне с краской на голове. Захлопнула журнал. Опять раскрыла и перечитала. Ей стало страшно. От того, что эта прочитанная глупость может оказаться хоть отчасти, но правдой.

Стойкое привыкание у нее началось сразу, после первой встречи. Эйфория наступила после второй. Она панически, до истерики, боялась, что страсть пройдет. Боялась поверить, что когда-нибудь ей придется его забыть.

– Я помню, как ты пахнешь, помню твои руки, – говорил он.

– Я тоже, – отвечала Татьяна.

Она ничего не помнила. Память очень быстро все стирала. Она закрывала глаза и пыталась его вспомнить. Точнее, себя с ним. Но душа не переворачивалась. Зато перед глазами всплывала его майка с дурацким рисунком, масляное пятно на его сумке. Когда она была с ним, это было одно – как будто одна жизнь, а когда возвращалась домой – совсем другая, и эти две жизни никак не пересекались, а существовали параллельно. С ним она забывала про дом, дома забывала про него. Он ее как будто гипнотизировал – она готова была бросить все. А когда отрывалась от его взгляда, становилась прежней.

– Я уезжаю, – сказал он, когда они виделись в последний раз.

– Когда?

– Завтра.

– И ты только сейчас мне об этом говоришь?

Татьяна так и не могла привыкнуть к тому, что у него все неожиданно, все в последний момент. Артем мог поменять планы на ходу и никогда не знал, что будет делать завтра.

– На сколько ты уезжаешь? – спросила она.

– На неделю. Время быстро пролетит. Вот увидишь.

– И что? – вдруг спросила она.

– В каком смысле «что»?

– Ты приедешь, и что будет?

– Я опять буду с тобой. Мы будем вместе. Разве этого мало?

Татьяна хотела сказать, «мне мало», но промолчала.

Он уехал, и начались сеансы по скайпу. Дня через три Татьяна стала раздражаться. Просто так. Без повода. Он рассказывал не смешной, пошлый, на ее взгляд, анекдот, говорил ерунду. Нет, она улыбалась и отвечала, но ловила себя на мысли, что человек на экране компьютера – совсем незнакомый, совсем чужой. И она о нем ничегошеньки не знает.

– Какое твое любимое блюдо? Ты спишь у стенки или с краю? Какое кино тебе нравится? – спрашивала она. – Мы ведь так и не поговорили.

– Вместо еды съем тебя. Все равно, где спать, лишь бы с тобой. В кино хочу с тобой на последний ряд, – отвечал он.

Татьяна улыбалась уже по инерции. Он всегда так отвечал на все вопросы.

– Чего ты хочешь от жизни? – спросила она.

– Тебя, – ответил он.

– А со мной что? Жить? Рожать детей? Семью? Просто встречаться? Что?

– Все… Я тебя люблю. Мне с тобой хорошо.

– Мне тоже. Но ты ведь понимаешь, что так не может длиться вечно.

– Ничто не может длиться вечно.

Татьяне хотелось заорать. Она строила планы. Расчерчивала листочек пополам и писала в столбик плюсы и минусы. Через пять дней скайпового общения она поняла, что больше не в состоянии слушать про звезды, которые напоминают ему о ней, про любовь, которая так неожиданно случилась в его жизни, и про то, что она – удивительная женщина и он благодарен судьбе за то счастье, которое пережил.

Она отключила телефон и не подходила к компьютеру. За два дня она решила, что больше с Артемом видеться не будет.

Он приехал, дозвонился, и она решила, что увидит его и лично все скажет.

Артем ждал ее около машины. Когда она подошла, он вытащил то, что назвал букетом. Такие «букеты» она собирала в парке для Муси – кленовые листья, ветки деревьев… Только его букет был невероятных размеров.

– Это тебе, – сказал Артем. – Представляешь, как долго я его собирал?

Татьяна протянула руку, неловко перехватила, и букет рассыпался ей под ноги. Она стояла и смотрела, как кусок земли вокруг нее стал красно-желтым.

– Ну, почти миллион алых роз, – проговорил Артем. – Слушай, а у меня еще елка есть. Хочешь, я тебе елку подарю?

– Какую елку? – не поняла она.

Артем открыл багажник и достал елку. Настоящую. Живую.

– Вот, смотри, какая красота.

– Ты ее где выкопал?

– Ой, слушай, там в овраге была еще одна. Я прямо голову сломал, какую лучше брать.

– Зачем тебе елка? – Татьяна все еще не понимала, шутит он или говорит всерьез. Она опять попала под гипнотизирующее действие его слов, его взгляда. – Новый год еще не скоро, – промямлила она, пытаясь воззвать к разуму.

– А при чем тут Новый год? Просто елка. Подарить тебе? А я себе ту, вторую, вырою.

– Нет, спасибо.

– Тогда садись в машину и поехали.

Именно это качество ее и завораживало. Какая-то дурацкая елка, мокрые и грязные осенние листья, а не роскошный букет роз, это его «поехали» не пойми куда и зачем.

Артем мог заехать во двор, чтобы показать ей надпись на асфальте, написанную неким Сашей для некой Иры «Люблю тебя. Помни об этом всегда» с розочками по краям. Мог отвезти ее к пруду, чтобы пять минут посидеть на лавочке.

И еще. У него был совершенно детский взгляд. Такой, как у ее Муси. Только маленькие дети так независимы от мнения окружающих. Только они сначала говорят, а потом думают и ведут себя так, как им хочется в данный момент. Только дети могут бежать со всех ног сначала в одну сторону, а потом в другую, потому что им хочется одновременно и на горку, и на качели, и они не знают, как оказаться в двух местах сразу. Артем в этом смысле был как ребенок.

Когда он что-то рассказывал, то переносил ее в детство, описывая ощущения, которые она давно забыла, а он нет.

– Знаешь, мне тут стало так страшно, – говорил он, – как бывает в детстве, когда ты полностью контролируешь свое тело в физическом смысле и уверен, что можешь сесть, встать, побежать, подпрыгнуть, и вдруг что-то – рука или нога – перестает тебя слушаться. Или ты просто не можешь встать с кровати. Мне стало страшно, что я не встретил бы тебя. У меня астма. Сердечная. Не могу дышать без тебя, сердце перестает биться. Я задыхаюсь от любви. Не веришь? Послушай.

Он взял ее голову и наклонил к своей груди. Татьяна ничего не услышала. Просто прижалась и глубоко вдохнула.

– А тебя возьмут в космонавты, – сказал он.

– Почему?

– Да у тебя всегда пульс шестьдесят ударов в минуту. Ни больше ни меньше. Я считал, правда-правда. Ты ведь даже не замечала. А я знаю, как стучит твое сердце. Ровно и спокойно. Давай ты будешь стучать за меня? Я буду задыхаться, а ты будешь заставлять меня дышать и жить, станешь заводить мое сердце.

Ее привлекала эта удивительная сохранившаяся в нем детскость, легкость, смелость и вседозволенность. Если угодно, то да, инфантильность. И вот такая способность выражать чувства, говорить о любви красиво, бесконечно, часто – так искренне, что в его слова невозможно было не верить. Очень хотелось верить и слушать, слушать, слушать.

– Я хотела тебе рассказать… – начинала она, но останавливала себя: вдруг ему будет неинтересно, вдруг сейчас лучше помолчать?

– Знаешь, что удивительно? – говорил он. – Не нужно фильтровать слова. Не нужно думать, что сказать, а что нет. Ты можешь говорить мне абсолютно все, что взбредет тебе в голову.

Она кивала, но молчала. А он говорил, рассказывал ей про неизвестных ей людей – его приятелей или коллег, про то, как в детстве ходил в кружок юных конструкторов, целый год строил самолет, который на главных, решающих соревнованиях, взлетел, но зацепился крыльями за дерево. Артем привез ее к тому самому дереву и показал на ветку, на которой тридцать лет назад висел его самолетик. Она молчала и думала о своем – о том, что именно Муся будет вспоминать, когда вырастет, что надо отдать дочь на танцы, что у нее самой в детстве не было таких вселенских огорчений, которые бы она пронесла через всю жизнь. И ей было жаль, что их не было, что нет такого дерева, которое она могла бы показать Артему и рассказать свою историю.

– Ты меня совсем не слушаешь, – часто говорил он.

– Слушаю, – отвечала она. – Как у тебя на работе?

– Ты меня перебиваешь на самом интересном месте, – обижался он. – Я тебе про самолетик еще недорассказал.

– Рассказывай.

– Нет, уже не хочу. – Артем обижался, как ребенок. Татьяна чмокала его в щеку и говорила, что он лучший на свете.

Ей нравилось, что в те минуты, когда она с ним, ей не нужно нести ответственность, отвечать за свои слова и поступки. Можно взять его за руку и побежать по дорожкам парка или проскакать на одной ноге в нарисованные на асфальте, почти смытые дождем классики. Можно было не думать о том, как она выглядит со стороны и что о ней подумают люди. Ей казалось, что она пропустила какую-то важную часть жизни – в последних классах школы, в студенческие годы и сейчас, с Артемом, эти ощущения добирает.

Ей очень хотелось, чтобы он рассказал не про самолет, а про свою нынешнюю, настоящую жизнь. Как он познакомился с женщиной, с которой живет, что их связывает, как они вместе проводят выходные, вечера, куда ходят, почему он развелся с женой – матерью его дочери.

Однажды она уже задавала ему вопрос про личную жизнь – изменял ли он женщине, с которой живет, а если изменял, то с кем и почему и чем все кончилось.

– Ты все время забываешь, сколько мне лет, – ответил он. – Да, изменял, и не раз.

И это опять было не то, что она хотела услышать. Она ждала, что он скажет – она, Татьяна, единственная, и никакая не любовница, и что у них не «роман на стороне», а любовь. Настоящая.

Татьяна никак не могла понять, чем привлекла Артема, почему он обратил внимание именно на нее – совершенно обычную, среднестатистическую женщину, которая никогда не кружила головы мужчинам, не привлекала, не очаровывала, не соблазняла. Ей казалось, что, если он расскажет ей про себя, она лучше его поймет. Поймет, почему ему понадобилась именно она и почему он так дорожит их отношениями. Татьяна это видела, чувствовала и сходила с ума от счастья.

– Ты любишь ее, женщину, с которой живешь? – спросила Татьяна.

– Я не знаю, как ответить на этот вопрос. Я люблю дочь, – ответил Артем. – Тебе обязательно вербализировать чувства?

– Нет, не обязательно. Не хочешь – не отвечай.

– Я не умею отвечать на абстрактные вопросы. К тому же это запрещенный вопрос.

– Это не абстрактный вопрос. И запрещенных вопросов не существует – это бред.

– Как бы я на него ни ответил, ты задашь новые вопросы.

– Не задам. Я просто ревную тебя. А ты ревнивый?

– Скорее нет.

– Тогда почему?

– Что почему?

Татьяна не знала, «что почему». Почему он не бросит ту женщину, не приедет к ней под окна, не заберет ее с Мусей в свою жизнь? Почему она ждет от него того, что он ей никогда не обещал? Почему хочет, чтобы он что-то сделал?

– Интересно, через сколько времени ты начнешь бить меня половником по голове? – спросил он.

– Не знаю. Может, и вообще не буду, – ответила она.

Вечером дома Татьяна включила телевизор – шел фильм. Мужчина и женщина сидели в машине под проливным дождем. «Ты ее любишь?» – спросила женщина. «Я не знаю, как ответить на этот вопрос. Я люблю дочь», – ответил мужчина. Татьяна дернулась, схватила пульт и быстро переключила на другой канал. Еще три часа назад она точно так же сидела в машине под проливным дождем. «Неужели все так одинаково? – подумала она. – Одни и те же слова, одни и те же вопросы… ничего нового».

Она не знала, как назывался фильм, и не знала, чем в нем все закончилось, хотя концовка ее интересовала больше всего. Они поженились или остались в семьях? Хороший конец или плохой? Хотя что считать хорошим концом – условное счастье двоих на обломках судеб других? Или, наоборот, крепкая семья на руинах собственных чувств?

* * *

– Знаешь, я за тебя очень рада, на самом деле, – сказала Настя, когда они в очередной раз сидели на диване и шептались.

– Чему радоваться?

– Ты стала легче, что ли. А была, уж извини, занудой, такой же, как твой Макс.

Насте Макс никогда не нравился. Если они встречались, то обязательно устраивали словесную пикировку. Настя его подначивала, провоцировала, несла чушь с непроницаемым серьезным лицом. Макс «велся», заводился и отвечал всерьез, не чувствуя подвоха, издевки. Доходило до крика. Орал Макс, Настя хохотала и считала Таниного мужа «серостью» – закомплексованным, лишенным чувства юмора.

– Как ты вообще с ним живешь? Он же ужасно нудный. Я бы и двух дней не выдержала, – как-то сказала она Татьяне.

– Поэтому ты и не замужем, – обидевшись, ответила Татьяна.

– Наверное. Не могу жить с идиотом.

– Макс не идиот. Он по-другому устроен.

– Это не значит, что ты устроена так же, как он. Тебе совершенно не обязательно его копировать. Ты себя потеряла. Ты стала его копией, тенью, продолжением. Говоришь его словами, его фразами. У тебя нет личного пространства, личной жизни.

– Какое пространство? Есть мы, семья.

– Должно быть свое «я», своя территория. И дело должно быть.

– У меня Муся. Главное мое дело.

– Найми няню и пойди на работу.

– Боюсь. Кому я нужна?

– Ну да, ты думаешь, что никому не нужна, кроме Макса. И ни на что не способна. Это он тебе в голову вбил?

– Ты его совсем не знаешь, мы хорошо живем. И Мусе нужна мама, а не няня.

– Будь у тебя все хорошо, ты бы не посмотрела в другую сторону.

– Я не знаю, как это случилось. Мне ужасно стыдно.

– Прекрати. Тебе давно нужно было завести любовника. Ты даже выглядеть стала иначе.

– При чем тут внешность? Тут другое. У меня из-за него силы появились. Мне жить хочется. Что-то сделать. Я все успеваю. Мотор внутри. Мне кажется, я все могу и мне совсем не страшно, – призналась Таня.

– Это называется драйв. Лови момент – делай, – посоветовала Настя.

– В этом-то и проблема! Я не знаю, что мне делать! Я хочу уйти к нему и построить все заново. Я смогу, понимаешь, я чувствую, уверена, что смогу. Я справлюсь. Все выдержу. Только мне кажется, ему это не надо.

– Правильно кажется.

– А вдруг надо? А вдруг он от меня этого ждет? Первого шага. Просто не хочет давить. Я же не могу залезть к нему в голову и узнать, что он думает на самом деле. Вдруг он меня бережет?

– Давай по порядку. У него есть жена, ну женщина, с которой он живет, и живет достаточно долго. Правильно?

– Да.

– Они вместе ездят отдыхать, ходят по магазинам, спят, наконец.

– Ну да.

– При этом у него есть недвижимость, а живет он у нее. Так?

– Да.

– Значит, какой мы делаем вывод? Ему так удобно, и он не хочет ничего менять. Он же не останется на улице, если от нее уйдет? И детей у них нет. Так что… ему комфортно жить именно так, с той женщиной, а ты – увлечение, временное явление. Он обычный законченный эгоист. Уж извини за цинизм.

– И сколько это явление продлится? Он меня бросит? – тихо спросила Татьяна.

– Или он тебя, или ты его, – ответила Настя, не задумываясь.

– А по-другому не бывает?

– Нет.

– А ты, чего бы ты хотела? Так, по большому счету? – вдруг спросила у подруги Татьяна.

– Я? Выйти замуж за такого Макса, как у тебя, и родить дочку, как твоя Муся. Потому что таких Артемов у меня было много, и, как видишь, я до сих пор одна.

* * *

«У меня нет ничего, как оказалось. Ни дома, ни семьи. Есть жилище, в которое мне не хочется подниматься. Я сижу в машине у подъезда и не могу заставить себя выйти. Не могу прийти в себя после встречи с ней. Она совсем другая. Почему я не встретил ее раньше? Я даже не знал, что можно так любить. Что я могу ей дать? Ничего. Ровным счетом ничего. Могу только навредить, сломав ей жизнь. Я уже сломал и свою жизнь, и жизнь дочери, и жизнь Леси. А вдруг и она не будет со мной счастлива? Вдруг пожалеет? Вдруг вообще не рискнет? Я стараюсь не видеться с ней часто, придумываю предлоги, чтобы не встречаться. Боюсь ей надоесть. В последний раз она смотрела на меня совсем другими глазами и вела себя совсем по-другому. Была расслабленная и раскованная, уверенная в себе. Она перестала меня стесняться. Перестала следить за тем, как выглядит со стороны. Она смотрела на меня внимательно, как будто изучала. Как будто видела впервые.

– У тебя щетина. Ты не брился, – сказала она.

– У меня всегда была щетина, – ответил я.

– Разве? – удивилась она.

– Ты просто посмотрела на меня другими глазами.

Совсем скоро она будет замечать мои недостатки и складывать их на чашу весов. Уже замечает… Я обещаю перезвонить через пять минут, и эти пять минут она сидит и ждет с телефонной трубкой на коленях. Я заматываюсь и забываю. Перезваниваю через час, когда для нее ожидание становится невыносимым. Я это чувствую, но пытаюсь отшутиться. Она, просидевшая час как на иголках, не понимает, как я могу шутить. Я проезжал мимо ее дома – сам не понял, как там очутился. Позвонил и попросил ее выйти на две минуты – просто чтобы увидеть и поехать дальше. Мне казалось в тот момент, что если я ее не увижу, то никуда не доеду. Буду кататься по Кольцевой и думать о ней. Она выскочила, я ее поцеловал и уехал. Она стояла и смотрела мне вслед. Она думала, что я над ней смеюсь, издеваюсь. Я знаю, когда ей что-то не нравится – она морщит лоб и уголки губ опускаются вниз. Она думает, что я этого не замечаю. Я все вижу. Вижу, когда она уставшая, когда озабоченная, когда мыслями вся там, дома, с Мусей, а не со мной. Вижу, когда она хочет что-то спросить, но сдерживается. Вижу, как она смотрит – умоляющими, несчастными глазами и ждет от меня того, чего я дать ей не могу. Не имею права. Не смогу. Она мне не верит.

Когда недостатков наберется много, чаша перевесит, и она меня бросит. Нет, она не умеет бросать людей, не умеет делать им больно. Она предложит мне остаться друзьями. Ей будет больно, каждую минуту. Но мне будет больнее. Я не выдержу. У меня остановится сердце. Я не хочу давать ей возможность узнать меня до конца. Узнать, разочароваться и вычеркнуть из жизни. Я хочу ее хоть иногда, урывками, видеть, целовать, держать за руку. Мне этого достаточно. Лишь бы она была. Лишь бы ей было хорошо. Лишь бы она не страдала».

Артем, как и Татьяна, жил в состоянии постоянного стресса. Драйва. Благодаря ей он вдруг захотел стать другим, похожим на нее – терпимым, терпящим, понимающим. Он хотел быть лучше, хотел исправить ошибки, которые совершил, хотел, чтобы у него было все правильно.

Артем впервые со смерти отца позвонил сестре, поддавшись секундному душевному порыву. Он только что высадил Татьяну около ее дома и сидел в машине – ему хотелось что-то сделать. Что-то хорошее, настоящее. Тоска сжимала сердце. Он задыхался. Даже открыл окно, чтобы вдохнуть воздух полной грудью. Вдохнуть не мог – было больно и колко. Он набрал номер сестры – сделать хотя бы полшага навстречу.

– Привет, как дела?

– Нормально. Чего звонишь?

– Просто так.

– Ты просто так никогда не звонишь. Случилось что?

– Нет, просто хотел узнать, как твои дела.

– Нормально у меня дела. Это все?

– Наверное, да.

– Тогда пока.

– Пока.

Она имела полное право так с ним разговаривать. Ему всегда было плевать, как ее дела, он никогда ей не звонил без причины.

Сестра – он ее называл всегда именно так, «сестра», без имени, – была сводной по отцу. Родная кровь, с одной стороны, с другой – совсем чужой, чуждый ему по внутреннему устройству человек.

Он так и не смог простить отца ни тогда, в детстве, ни потом, когда стал взрослым, хотя папа говорил ему фразу – банальный штамп, который всегда повторяют взрослые детям, когда им нечего сказать: «Ты вырастешь и все поймешь».

Только сейчас, после смерти отца, после встречи с Татьяной, Артем стал не то чтобы понимать отца… У него прошла злость, с которой невозможно было совладать. Когда он разговаривал с сестрой, злость, как змея, поднимала голову и обвивала кольцами сердце. Когда он не видел и не слышал сестру, злость забиралась в дальний угол, устраивалась в кровеносном сосуде и засыпала. Но он ее чувствовал – по пульсу, дыханию.

Артем бросил телефон на сиденье и опять попытался глубоко вздохнуть, но, задохнувшись, закашлялся. Он завел машину и поехал на кладбище. В тот момент он хотел себя добить, сделать больно, невыносимо, чтобы «критическая масса» горечи накопилась и прорвалась наружу и стало бы хоть чуть-чуть легче.

Так делают страдающие бессонницей люди – изнуряют себя, чтобы от усталости забыться хотя бы на короткое время.

Могила была ухоженной, чувствовалась рука сестры. Артем поморщился, увидев букет искусственных розочек в вазочке и заляпанный воском подсвечник. На могильном камне была витиеватая надпись: «Помним, любим».

«Про помним – это точно», – подумал Артем.

Он действительно хорошо помнил тот год. Ему было пятнадцать. Отец плохо себя чувствовал, думали – невралгия, переутомление. Мама капала ему капли по часам и давала таблетки, следила, какие до еды, какие после. Отец чуть что ложился и начинал тихо постанывать. Мама бегала вокруг кругами с озабоченным лицом. Тогда им обоим было не до Артема.

Вообще-то им всегда было не до Артема. Он думал, что мама больше любит отца, чем его, – так бывает в семьях, когда супруги сосредоточены друг на друге, а дети – ну дети, но они не смысл жизни, не главное, а главное – двое родителей.

Ими, родителями Артема, всегда восхищались, завидовали – их любовь, взаимное обожание, трепетное, нежное отношение друг к другу притягивали посторонние взгляды. Они шли по улице, всегда держась за руки. Он делал ей комплименты, она смущенно и счастливо улыбалась, как на первом свидании. Артем часто оставался один по вечерам – отец с мамой ходили в ресторан, в театр или просто прогуляться по парку. Они хотели побыть вдвоем, им никто не был нужен. Артем с подростковой категоричность считал, что и он им не нужен. Если он пропадет, исчезнет, эти двое даже не заметят его отсутствия. Собственно, так оно и было. Артем однажды задержался у друга в гостях и пришел поздно.

– Ой, а я думала, ты давно спишь, – сказала мама. Они с отцом, судя по всему, недавно вернулись и пили на кухне чай.

Артем хотел, чтобы в его семье было все, как у других, чтобы мама обзванивала его одноклассников, нервничала и дергалась от каждого звука на лестничной клетке, а папа отругал по-мужски. В тот вечер никто не заметил, что его нет дома. Никто не переживал. Им было наплевать. Они спокойно пили чай, не обращая внимания на то, что на вешалке нет его куртки и в коридоре – ботинок.

Даже день рождения Артема был не его, а маминым праздником. Отец приносил цветы, подарки для Женщины, Которая Родила Сына. Артем внешне был похож на маму, а не на отца. И даже этот факт не заставил отца любить его, хотя бы за эту похожесть.

Артем злился на маму, но считал, что она не виновата. Она бы любила сына, если бы не муж. Отцу Артем хамил. У них всегда была внутренняя битва за маму, за ее внимание. И отец всегда побеждал в этом немом, холодном, многолетнем необъявленном сражении.

Артем считал, что папины болячки – фигня, выдумка. А вот маме действительно плохо. Она быстро уставала, но не давала себе возможности полежать, отдохнуть – крутилась вокруг отца. Она иногда морщилась от боли, выпивала сразу две таблетки анальгина и бежала к отцу или на кухню – приготовить ему обед, налить чаю, положить на десертную тарелку печенюшку, две конфетки, сухарик или баранку – все, как он любил. Мама таяла на глазах – у нее пропал аппетит, остались одни глаза. Папе нравилась такая ее болезненная худоба, он говорил, что она стала совсем тоненькая, как в юности, и мама счастливо улыбалась. Она водила его по врачам. Только один из «светил» сказал, что из двоих супругов в помощи нуждается именно мама. Но она обиделась, рассердилась, не сдержавшись, накричала на врача и увела отца к другому, который говорил то, что она хотела услышать – отцу нужна операция на сердце. Тогда он будет жить долго и счастливо, а если не сделать – то это большой риск. Может так прожить еще много лет, а может умереть в один день. Мама делала испуганные глаза и начинала тихонько плакать. Отец ложился на диван и страдал.

– Мам, все будет хорошо, – говорил Артем, – не плачь.

В один из вечеров он подошел к ней и попытался обнять. Так, по-мужски. За плечи. Чтобы она поняла, что не одна, что есть он, сын. Это длилось несколько секунд – мама обмякла и положила голову ему на грудь. Артем боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть это чувство. Из другой комнаты позвал отец. Мама подскочила, сбросила с себя руку Артема и побежала на зов. В этот момент Артем почти ненавидел отца.

Его прооперировали. Мама жила в больнице, спала рядом, приезжала домой, варила бульон, вяло и без интереса спрашивала Артема, ел ли он и как у него дела. Артем рассказывал про школу, видя, что мама его совсем не слушает, что мыслями она там, в больнице, с отцом. Он быстро заканчивал рассказ, состоящий из бессмысленных фраз, и она с облегчением уезжала. Тогда он был даже рад, что так все сложилось. У него в распоряжении осталась пустая квартира – чего еще желать подростку? И даже чувство вины его не посещало. Наоборот, он хотел, чтобы отец подольше полежал в больнице. Поэтому, когда мама сказала, что его скоро выпишут, Артем ляпнул:

– Уже? Так быстро?

– Как ты можешь так говорить? – ахнула мама.

Мама обладала качеством, от которого Артем сходил с ума в буквальном смысле слова. Если она обижалась, то могла молчать даже не часами, а днями. Артем, отходчивый и не помнящий обиды, не понимал, как так можно. Как она может ходить и делать вид, что его нет? Не сказать ни слова? Он всегда делал первый шаг, извинялся, пытался ее рассмешить. Мама отходила медленно. Зато с отцом именно она всегда первая начинала «подлизываться», как говорил Артем, и это тоже его бесило.

Мама отца выходила, выкормила с ложечки, поставила на ноги в больничном вестибюле и вывезла домой уже вполне бодренького.

Артем помнил, как увидел их в коридоре. Похудевший, помолодевший отец, такой поджарый, с румянцем, веселый, и мама, резко постаревшая, седая и осунувшаяся, невыспавшаяся, несчастная и очень-очень уставшая.

– Папе нужно больше отдыхать, – сказала она.

– Это тебе нужно больше отдыхать, – ответил Артем.

И мама обиделась на него, как тогда на врача, который не понял, что ей на себя наплевать, главное – вот он, любимый муж.

Артем точно не помнил, сколько времени прошло после операции. Помнил только ночной разговор с отцом на кухне.

– Ты будущий мужчина, ты меня поймешь, когда вырастешь, – говорил отец.

Артем стоял около плиты и старался на него не смотреть, ему было стыдно за отца, хотелось провалиться сквозь землю от неловкости.

– Там, в больнице, – продолжал отец, – я понял, что все может вот так закончиться, в один момент. А я еще хочу жить. Я очень благодарен твоей матери, за все, но ты же понимаешь, что у нас… что мы… В общем, та женщина, которую я встретил, вернула мне молодость. Я с ней, как… ну не знаю… как ты, наверное. Она такая молодая, такая красивая… Я с ней живу по-настоящему, чувствую себя мальчишкой. У меня есть силы и желание… Я могу еще что-то сделать… В общем… Сам понимаешь.

– Не понимаю, – сказал тогда Артем. Ему стало противно слушать, как отец пытается рассказать ему про свою личную жизнь. – А о маме ты подумал? Что с ней будет?

– Да, я оставляю вам квартиру и все остальное, – торжественно и гордо произнес отец.

– Что остальное? – спросил с издевкой в голосе Артем, потому что у отца ничего не было. Даже их квартира была маминой, доставшейся ей от бабушки.

– Прекрати ерничать, – раздраженно махнул рукой отец.

– Вы разводитесь? – уточнил Артем.

– Да. Понимаешь, она, та женщина, ждет от меня ребенка. У тебя будет братик или сестричка! Представляешь, как здорово! Ты же всегда хотел младшего брата.

– Никогда я никого не хотел, – буркнул Артем и отвернулся, чтобы не видеть отца. Он хотел накинуться на него с кулаками, ударить побольнее, а еще лучше ногами – за маму, за себя, за все обиды.

– Я хочу жить! – почти закричал отец. – Понимаешь? Полноценной жизнью! Я не хочу, чтобы было так, как раньше! Мне нужна еще одна, новая жизнь! Другая!

– Ты предатель, – тихо сказал Артем, – я тебя никогда не прощу. Я тебя ненавижу.

Поздно вечером, когда Артем лежал у себя в комнате и слушал, как за стенкой плачет мама, он думал, что даже рад уходу отца. Теперь они с мамой будут вдвоем. Она поймет, что сын лучше мужа, и будет его любить. Только его. И им вдвоем будет хорошо.

Мама тогда совсем замкнулась. Он помнил, что она молчала неделями. Ходила, как тень, по квартире и молчала.

– Мама! Почему ты молчишь? – однажды закричал, не выдержав, Артем. – Почему ты ничего не делаешь?

Она посмотрела на него и ничего не сказала.

– Устрой скандал, разбей тарелку, заплачь, наконец. Почему ты молчишь? Почему? Я же здесь! Я никуда не ушел! Я с тобой!

Мама молчала. Артем был уже в ярости. Он схватил ее за плечи и с силой встряхнул. Она обмякла в его руках, как тряпичная, бескостная кукла. Артем испугался и усадил ее на стул.

– Мама, мамочка, – шептал он. – Ну есть же я, твой сын. Неужели ты его так любишь?

– Не знаю, – вдруг ответила она. Шепотом. Так неожиданно, что Артем подумал, что ему послышалось. – Я не знаю, что такое люблю – не люблю. Я прожила с ним всю жизнь. У меня никого, кроме него, не было.

– Ну и зря, – злобно сказал Артем.

– Я не знаю… Теперь я ничего не знаю. Не понимаю, за что. За что мне такое? Что я не так сделала? Чем не угодила?

– Мам, мы можем жить без него. Ты и я.

– Я не умею без него… У меня нет сил. Никаких. Я очень устала. Хочу уснуть и не проснуться.

– Не говори так, – закричал Артем. – Ты должна ему отомстить! Просто обязана. Пусть он пожалеет, что тебя бросил. Ты должна быть веселой и красивой. Ты очень красивая! Я тебя очень люблю. Мамочка, мамочка! – Артем плакал злыми слезами.

Он отказался знакомиться с новой женой отца. Отказался приехать посмотреть на новорожденную сестру. Артем вообще не понимал, как отец может ему такое предлагать. Не понимал, зачем это нужно. Ведь он ушел от мамы, а значит, и от него. Артем был уверен, что общение с отцом – предательство по отношению к маме. Он вычеркнул отца из своей жизни, выбросил все его фотографии и вещи из дома, стер все воспоминания.

Мама развода так и не пережила. Врачи говорили, что все равно ничего нельзя было сделать – четвертая стадия, даже оперировать поздно, настолько все запущенно. Удивлялись, как она столько времени терпела адскую боль. Вот если бы раньше….

Артем приезжал в больницу каждый день. Сидел, держал маму за руку. Она смотрела в стену мертвым остановившимся взглядом и молчала. Только один раз он увидел, как она ожила и улыбнулась – в палате сидел отец и держал ее за руку, что-то говорил. Мама смотрела на него и улыбалась.

– Пошел вон отсюда, – влетел в палату Артем. – Немедленно. Не подходи к ней, не приближайся.

Он схватил отца за грудки и выволок его в коридор. Отец не сопротивлялся.

– Я тебя ненавижу! Ты ее убил! Ты во всем виноват! Из-за тебя она заболела! – кричал на всю больницу Артем. Отец ушел, не обернувшись, а Артем еще долго сидел перед палатой, приходя в себя. Руки тряслись. Он жалел только об одном – что не ударил отца.

Когда он вошел в палату, мама опять смотрела бездумно в стенку. Даже не повернулась.

Она умерла в тот день, когда крестили сводную сестру Артема, Наташу. Отец позвонил и позвал его на крестины. Артем сухо ответил, что не придет.

– Почему? – спросил отец.

– Потому что умерла моя мама, – отчеканил Артем и положил трубку. Отец несколько раз перезванивал. Артем смотрел на дребезжащий телефон. А потом крикнул: – Замолчи! – и бросил его в стену.

На похороны отец явился с новой женой. Стоял серьезный и печальный. Новая жена, молодая, но оплывшая и нездоровая с виду, искренне, не напоказ, плакала. «Интересно, с чего вдруг она рыдает? Чувство вины заело?» – подумал Артем. Он так и не сказал отцу ни слова. А когда тот хотел подойти, демонстративно отвернулся и вышел из зала.

Всю жизнь он винил в смерти мамы отца, а поэтому и его жену и дочь. Всю жизнь он пытался понять, почему, за что мама любила этого мужчину, который так ее предал? Как она могла настолько забыть, наплевать на себя, что обратилась за помощью только после того, как начала прерывисто дышать, задыхаясь? Почему он позволил себе жить для себя, а она нет? Почему он не ушел из семьи раньше? Тогда бы и у мамы был шанс выйти замуж еще раз. Может быть, и болезни бы не было.

Артем сходил с ума, думая обо всех этих «может быть» и «не может быть», и сам себе пообещал, что ему такая – да и никакая другая – любовь не нужна. Потому что рвать, резать потом по живому слишком больно. От этого болевого шока можно умереть, как мама. Лучше быть эгоистом, жить для себя, как отец, тогда не будешь, как мама, лежать и умирать, думая о мужчине, который растоптал, уничтожил, пошел по трупам в буквальном смысле слова.

После похорон Артем долго не видел и не слышал отца. Когда тот позвонил, Артем его даже не узнал.

– Здравствуй, – сказал отец.

– Угу. – Артем ждал продолжения.

– Я, то есть мы хотели позвать тебя на день рождения Наташи, – на одном дыхании выдал отец.

– Какой Наташи? – искренне не понял Артем.

– Твоей сестры. Я понимаю, что ты откажешься…

– Хорошо, я приду, – ответил Артем и положил трубку.

Почему он так ответил, не знал. Да нет, все он знал. Ему было интересно посмотреть на отца и своим присутствием напомнить ему о том, что мамы больше нет, а он вот живет и радуется. Он хотел спросить, как можно спать, есть, существовать, зная, что ты виновен в смерти близкого человека. А еще хотел сделать то, чего не сделал тогда, в больнице, – дать отцу в морду. По-мужски. Чтобы в кровь и больно. Чтобы зубы вылетели.

Артем сознательно пришел с пустыми руками – ни подарка, ни цветов, в драных джинсах и старом свитере, чтобы у отца и мысли не возникло, что он пришел на праздник, готовился, собирался. Он не пожал протянутую руку, но не потому, что не хотел. Он стоял и не мог пошевелить даже пальцем. Мужчина в коридоре был совсем другим, не его отцом – чужим, незнакомым человеком. Да и квартира была совсем не такой, какой представлял себе ее Артем.

В доме было грязно, повсюду валялись игрушки. Артем заметил на полу огрызок, раздавленное печенье. Тапочки, которые предложил ему отец, были порванные. Артем сделал шаг и прилип к чему-то сладкому и засохшему.

У них в доме сохранялась «больничная» чистота, как шутила мама. Артем был уверен, что мама выдраивает квартиру ради отца, который любил чистоту, свежий воздух и казарменный порядок.

Артем попросил разрешения зайти в ванную – хотел отдышаться, перевести дух, вспомнить, с какой целью сюда шел. Руки он помыть не смог – раковина была заплеванная – со следами зубной пасты и засохшей мыльной пеной. Рядом лежало пахнущее болотом полотенце.

Артем вышел из ванной и зашел в комнату. На полу, на одеяле, сидела девочка – не очаровательно пухлая, как все младенцы, а раскормленная до состояния ожирения. Из-за огромных щек на лунообразном лице глаз почти не было видно. Девочка, похожая на лысого толстого китайчонка, никак не отреагировала на появление Артема.

Из кухни вышла женщина. Она была совсем не такой, как запомнил ее Артем, – похудевшая, но по-прежнему нездоровая, с одутловатым лицом.

– Здравствуйте, – сказал Артем. Он так и не знал, не запомнил, не захотел запомнить, как ее звали, хотя отец наверняка говорил.

– Пойдемте в зал, – пригласила женщина.

Артем кивнул. Конечно, в зал – как же еще может она выражаться? Он не был снобом, но здесь и это брало верх. «Сейчас она скажет, «ложь туда»», – подумал он.

За столом со стандартным набором: оливье, «мимоза», мясо по-французски – Артем не знал, как себя вести. На вилке, которую передала ему женщина, между зубцами были следы засохшей еды – Артем не мог заставить себя съесть хоть что-нибудь. В принципе он не был брезгливым, но тут его подташнивало от плохо вымытых бокалов, чашки со сколотым краем. Когда жена отца посадила на колени дочь и начала ее кормить, собирая еду с фартучка и засовывая ей опять в рот, а остатки цепляя пальцами и доедая, Артем, извинившись, опять ушел в ванную.

Но даже не квартира, не стол, не монстрообразная девочка, не эта женщина с сальными прядями, а именно вид отца потряс Артема больше всего. Отец постарел за этот год больше, чем на десять лет. Он отрастил щетину, которая была совершенно седой, сильно растолстел и обрюзг. Неухоженный, в несвежей рубашке, с потухшим взглядом. Отец, который никогда не носил рубашку дольше одного дня, взвешивался каждое утро натощак, ненавидел «пролетарскую» еду в виде салатов с майонезом и брился дважды в день, превратился в дряхлого, немытого старика с едким запахом жизненного конца.

«И это он называл новой жизнью? К этому так стремился? Эта непривлекательная женщина с тяжелым взглядом лучше мамы? И этот чудовищный младенец ему нравится?» – думал Артем.

Через час он решил, что больше не выдержит. Девочка начала ныть, отец слишком часто подливал себе водки, жена отца сидела и молча смотрела, как муж пьет, а Артем крутил в руках грязную вилку, которую так и не попросил поменять. Ее лицо совершенно ничего не выражало – пустое, без эмоций, и это Артема тоже потрясло.

– Мне пора, – сказал он.

Его никто не задерживал.

В тот вечер он перестал ненавидеть отца, но и не стал его жалеть. И понимать не начал. Он решил, что этот мужчина – просто чужой ему человек. Никто. И их ничего не связывает. Теперь он был один, совсем один. Постепенно он сжился с этой мыслью.

Отец звонил все реже. Один раз позвонила его жена – сказала, что отцу плохо и он в больнице. Артем ответил, что занят и перезвонит, чего, конечно же, не сделал.

Только однажды, спустя годы, сердце екнуло, когда позвонила незнакомая девушка.

– Это Наташа, – сказала она.

– Наташа? – удивился Артем, лихорадочно вспоминая имена знакомых.

– Сестра, – уточнила девушка.

– У меня нет сестры. Вы ошиблись, – ответил он.

Только положив трубку, он вспомнил, что да, сестра есть. Да, Наташа. Но не стал перезванивать, чтобы не выглядеть идиотом и не произносить банальные фразы про то, что «не узнал, богатой будешь, и вообще я тебя видел младенцем, когда ты еще не разговаривала».

Артем не чувствовал своего возраста. Для него время остановилось на отметке тридцать два года – том времени, когда у него все получалось, когда все было возможно, когда ему было легко и интересно жить и можно было все изменить в одно мгновение. Внутри он остался таким же – те же эмоции, ощущения. Только усталость, равнодушие, все чаще настигающее его нежелание что-либо делать и отсутствие того самого драйва напоминали о его реальном возрасте. И еще время, дни недели, месяцы, которые стремительно летели и менялись.

Когда позвонил отец и пригласил на свадьбу Наташи, Артем искренне удивился и спросил, кто такая Наташа.

– Твоя сестра, – вздохнул отец и тяжело закашлялся.

– Зачем? – спросил Артем.

– Что зачем? – не понял отец.

– Зачем я там нужен?

– Ты родственник. Родня. Так положено, – раздраженно ответил отец.

Артем приехал, купив по дороге огромную коробку со скатертью и салфетками. Впервые в жизни ему было наплевать, что дарить. Он так и сказал продавщице – «на ваш вкус», надеясь, что вкус продавщицы совпадет со вкусом брачующейся.

Наташа была удивительно похожа на мать, просто копия: такое же одутловатое лицо, такой же бессмысленный, застывший, дебиловатый взгляд. Артем опять поразился, насколько они с сестрой разные. Оба – похожие на матерей, ничего не взявшие от общего отца – ни малейшего внешнего сходства, ни одной роднившей их хотя бы условно черты.

– Это Стасик, – представила Наташа своего мужа. – Он работает в милиции.

– Очень приятно, а где именно? – уточнил для приличия Артем.

– В отделе дознания, – гордо ответила Наташа.

Потом она рассказала, как Стасик только что купил новую машину, и он может превышать скорость, и ему за это ничего не будет, что им дадут служебную квартиру и оплатят поездку в свадебное путешествие, а Стасик уже сделал ей загранпаспорт через знакомых. У Стасика такая замечательная работа, что даже проездной на метро ему выдают и премию на Новый год и по другим праздникам.

– То есть твой муж мент, который выбивает показания и считает, что ему все должны и у него все схвачено, – уточнил Артем. – Прекрасный выбор, поздравляю.

На него это было совсем непохоже – он никогда не срывался вот так, без причины. Да и вообще не срывался в, так сказать, обществе. Но этот Стасик просто вывел его из себя одним видом – напыщенный павлин, который уже почувствовал вседозволенность.

Наташа обиделась и пошла к матери.

– Я ведь могу вам устроить неприятности, – с вызовом, но не очень убедительно, дрожащим голосом, видимо, по молодости лет и неопытности, сказал Стасик.

– Только попробуй, – рявкнул на него Артем. – Я тебе и твоему начальству такую кампанию в прессе устрою, что тебя быстро сделают козлом отпущения и посадят как оборотня в погонах. А я уж найду, за что. Так что пугать меня не надо.

Потом он пожалел о своих словах. Стасик был из тех людей, кто обиды помнит годами и при удобном случае начинает если не мстить, то по мелочам пакостить и осложнять жизнь. Артем был уверен, что Стасик только и будет ждать удобного случая, чтобы «ответить».

Артем про себя так и называл Стасика – «оборотень». Он и с виду был такой – неискренний, неулыбчивый, с дежурными фразами.

– Подожди, – сказал Артем сестре, – он тебя еще и бить начнет. Будешь у него пристегнутая наручниками к батарее на кухне сидеть и спрашивать разрешение в магазин выйти и за каждую потраченную копейку отчитываться.

Впрочем, с подарком Наташе он угодил. Жуткие алые маки, раскиданные по скатерти и синтетические кружавчики на салфетках, которые выбрала продавщица, пришлись ей по душе.

С тех пор они созванивались с сестрой по большим праздникам. Звонила она. Как считал Артем, «чтобы было прилично, все, как у людей».

– Тебе Стасик привет передает, – всегда говорила сестра.

– Ага, и ему тоже, – хмыкнув, отвечал Артем.

Татьяна… Да, все дело было именно в ней. Именно из-за нее Артем захотел помириться с сестрой, чтобы не остаться одному, чтобы прошло ощущение, что у него никого, совершенно никого нет. Он захотел хотя бы по праздникам приезжать к «родственникам», обедать, слушать бред, который несет Стасик, и жевать жесткое, как подошва, мясо, приготовленное сестрой. Он хотел, чтобы с днем рождения его поздравляли не коллеги, у которых стоит напоминание в календаре компьютера – «не забудь поздравить», а родные, пусть формально, люди. Родственники, которых можешь ненавидеть, презирать, недолюбливать, игнорировать, но при этом знать, что они есть. И от этого становится легче.

Артем захотел стать лучше, чем о нем думала Наташа, чем думал о себе он сам. Из-за Татьяны. Благодаря ей. Ради нее. Она об этом даже не знала.

* * *

«Он замечал все, даже то, что я сама не видела. Родинки на ноге, шрам на коленке. Я так не умею – запоминать, рассматривать. Я только чувствовала, что он очень скучает по дочери, и то только потому, что все время спрашивал про Мусю – что она ест, доедаю ли я за ней кашу, что она говорит, какие игрушки любит. Он даже на улице всегда замечал маленьких детей и долго смотрел на них. Для меня это были просто дети, идущие с мамами по улице. Он их видел по-другому. Замечал, что ребенок недоволен, что вертится в коляске, что сидит без шарфа и шейка совсем голая, а на улице холодно.

Мы сидели с ним на лавочке в каком-то дворе, куда он меня привез показать карусель, точную копию той, на которой любил кататься в детстве. Рядом сидела молодая мама с грудным младенцем на одной руке и телефоном в другой. Их коляска вдруг соскочила с тормоза и покатилась. Артем вскочил с лавочки за секунду до этого, как будто почувствовал. Он подкатил ее к женщине, со знанием дела поставил на тормоз, та даже не успела ойкнуть. Я тогда еле сдержала слезы, хотя он не сделал ничего особенного.

Он держал меня за руку так, как будто не верил, что я нахожусь рядом. Как будто не верил, что я здесь, с ним. Он смотрел на меня так, как никто никогда не смотрел – сумасшедшими глазами, в которых, совершенно точно, я в этом уверена, была любовь. Он знал и чувствовал меня лучше, чем я сама себя. Читал мои мысли. Он звонил мне в тот момент, когда я хотела его услышать. Он откуда-то знал, что я хожу босиком по дому, что у меня распущены волосы, что я только что помыла посуду. Как будто он смотрел на меня сверху, наблюдал. Становилось даже страшно от того, насколько он все угадывал. Как будто за мной следила скрытая камера и внутри меня стояла такая же – он знал, что я делаю, в каком настроении, знал о каждом моем шаге и читал каждую мысль.

Я ходила больная от его взгляда, от ощущения, что я для него – открытая, выученная до строчки, до запятой книга. Во мне не было для него никакой загадки, никакой тайны. Он знал, что я скажу в следующий момент, как будто на моем лбу шла бегущая строка с субтитрами. И мне это безумно нравилось. Мне кажется, нравилось и ему. Я чувствовала, что он устал от недосказанности, от предугадывания, от словесной и эмоциональной игры. Что ему хотелось понятных эмоций, которые не нужно скрывать. Ему хотелось искренности, теплоты и тихого простого счастья. Мне правда так казалось.

Я ехала к нему, как больной за спасительным лекарством, чтобы увидеть, как он на меня смотрит. И назад ехала тоже больная – от того, что не знала, когда увижу его снова. Сколько человек может чувствовать себя счастливым? Минуту? Две? Один миг? Он дарил мне счастье, которое длилось часами. Мне казалось, что я его не заслуживаю. Что за эти ощущения, так же как за ложь и предательство, придется платить. От передозировки любви, счастья и адреналина тоже можно умереть – сердце не выдержит. Или сойти с ума от сознания того, что это нельзя продлить на всю жизнь. Я не хожу в церковь, не умею молиться. Каждый день прошу только одного – лишь бы у него все было хорошо. Лишь бы он был счастлив. Я готова на любую жертву, готова отдать все, что у меня есть, и достать то, чего нет. Для него. Мне не нужно ничего взамен. Нет, нужно – знать, что у него все хорошо, что он хоть на минуту обретет покой и спокойно уснет. То, что он мучается бессонницей, – я знаю, хоть он и не говорил. А я не сказала ему о том, что переношу на себя его хвори. Если у него болит горло, я дотрагиваюсь до него и мысленно прошу отдать болезнь мне, надеясь, что он перестанет заходиться лающим кашлем. Он не спит по ночам, и я не сплю, хотя пытаюсь устать, загрузив себя домашними делами – поздно вечером мою полы, раскладываю вещи, чищу ванну. Устаю, буквально падаю, но не засыпаю. Лежу и разговариваю с ним, умоляя его закрыть глаза, досчитать до ста и уснуть. Около четырех утра я проваливаюсь в темноту и засыпаю. Как раз в это время Муся начинает плакать в кроватке – хочет пить или теряет соску. У меня нет никаких сил встать. Я все слышу, но лежу, не в силах повернуться, и точно знаю – Артем наконец уснул».

Татьяна не помнила, сколько времени прошло с момента начала ее отношений с Артемом. Она вдруг почувствовала, что не выдерживает. Больше не выдержит. Не сможет. Физически. Она сварила утром кофе и вместо чашки вылила его в раковину. Потом долго стояла и смотрела, куда делся кофе и почему чашка пуста? Потом опять сварила кофе и опять вылила его в раковину. Тем же решительным движением.

Она сидела с пустой чашкой и понимала, что все. ЭТО ВСЕ. И никакая это не усталость, не измотанность – это знак. Знак, что пора остановиться, пока ей не стало совсем плохо, пока она не сорвалась окончательно.

Была еще одна причина, которую Татьяна загнала подальше, в подкорку, чтобы даже не думать. Эйфория от их встреч прошла. Она по-прежнему хотела его видеть, слышать, но все чаще раздражалась по мелочам – он опоздал, и она пятнадцать минут стояла на улице и мерзла. Ей пора было возвращаться домой, она дергалась и смотрела на часы, а он непременно хотел показать ей смешной кусок из какого-то фильма и обиделся на то, что ей неинтересно. Когда он вез ее домой, то громко включал диск, а ей хотелось тишины, и она еле сдерживалась, чтобы не ударить по кнопке на приборной панели. Он без конца рассказывал ей про каких-то людей, с работы, знакомых, до которых ей не было никакого дела. Они заехали в книжный магазин, где она выбрала книжки для Муси, а он сказал, что эти книги нельзя давать ребенку в руки, потому что в них жуткие картинки. Когда он увидел в стопке, которую держала Таня, книгу, которую она выбрала для себя – новый роман современной писательницы, посмотрел на нее, как на идиотку.

– Ты это будешь читать? – спросил он так, как будто у нее было три класса образования.

Ей захотелось провалиться сквозь землю и заплакать от обиды.

В последний раз, когда они виделись, Артем высадил ее на шоссе.

– Поймаешь машину, ладно? – сказал он. – Мне срочно надо на работу.

Он уехал, а она долго шла пешком к метро, потому что боялась ездить в незнакомых машинах.

Татьяна стала замечать резкость в его тоне, когда звонила. Он и не пытался скрыть, что она не вовремя.

– Ты что-то хотела? – спросил как-то Артем, и Татьяна почувствовала, будто на ее вылили ведро холодной воды.

– Нет, ничего, – ответила она.

Потом он перезванивал, шутил, говорил, что в офисе была толпа народа, включая заказчиков, ему все надоели и ухо болит от бесконечных телефонных разговоров.

Теперь в спонтанности, в перемене планов в последний момент, которые так поначалу ее завораживали, она видела неорганизованность. В его становящихся редкими звонках – обычно звонила она, думая, что он боится разбудить Мусю или побеспокоить ее, когда она занята ребенком, – равнодушие.

В какой-то момент Татьяна внутренне согласилась с Настей – Артем делает так, как удобно ему, а не ей. Он эгоист и встречается с ней только потому, что ему удобны именно такие взаимоотношения.

– Как мы с тобой похожи, – удивлялся он.

– Нет, мы совсем разные, – вдруг сказала Татьяна. – У нас нет ничего общего. Нам нравится разная музыка, мы читаем разные книги, у нас разные взгляды на жизнь.

Он тогда замолчал и замкнулся.

Но остались теплота, нежность, внутреннее, хоть на короткий миг, единение, дающее то самое ощущение счастья.

Каждый раз, собираясь к Артему, Татьяна боялась, что в какой-то момент не захочет к нему ехать. Что минуты с ним не стоят ее усталости и нервов. Что мелочей, которые ее будут в нем раздражать, наберется слишком много.

– Мне, между прочим, тоже это непросто дается! – не выдержала в какой-то момент она. – Я бросаю семью ради тебя, свои дела, еду через пол-Москвы, ничего не успеваю, а ты… Ведешь меня гулять в парк, потому что вдруг вспомнил, что у тебя совещание и есть только полчаса. Ты не мог меня предупредить и заранее посмотреть в свой ежедневник? Я не хочу гулять, я нагуливаюсь с Мусей! Лучше бы мы в кафе посидели! Я пить хочу!

Она не понимала, с чего вдруг сорвалась. Слезы потекли сами собой. Артем молчал, не пытался ее утешить, не пытался даже что-то сказать.

– Ты хочешь сказать, что нерационально тратить два часа на дорогу, чтобы увидеться на полчаса? – сухо и жестко спросил он, выплюнув слово «нерационально».

– Да, я так считаю. Потому что у меня тоже есть, чем заняться. – Татьяна уже кричала, отдавая себя отчет в том, что он считает ее крик обычной женской истерикой.

Он поморщился и пошел назад, оставив ее рыдать на аллее парка.

– Куда ты? – закричала она.

– Пойдем, я тебя отвезу домой, – спокойно сказал он.

Уже дома она пожалела о своих словах и говорила себе, что да, оно того стоит – ехать, бежать, все бросать ради возможности хотя бы полчаса побыть вместе.

Татьяна давно не была у мамы. Звонила регулярно, раз в несколько дней, но не видела ее уже месяца три. Они не могли долго находиться в одном помещении. У Татьяны начинала болеть голова и ломило суставы, мама раздражалась и переходила на крик. Татьяна считала, что мама – энергетический вампир, аккумулятор, который нуждается в подзарядке, и дочь для нее такая розетка, от которой она, за неимением никого другого, подпитывается. Мать же раздражали, выводили из себя Татьянины аморфность и флегматичность. Всегда раздражали – еще с детства. Татьяна была и внешне, и внутренне похожа на отца. И сдержанность, граничащая с замороженностью, как называла это мама, была отцовским качеством. Не сговариваясь, они выбрали такой способ общения – на расстоянии. По телефону. Так было легче всем.

Мама была Женщиной. До кончиков всегда наманикюренных ногтей. Невероятной красавицей. Отец Татьяны, как говорили, тоже был «интересным мужчиной». Но на ней, девочке, его мужественный подбородок, глубоко посаженные пронзительные глаза не смотрелись. От матери ей достались высокие скулы и ямочки на щеках. Но даже эти ямочки, немножко вытянутые, появляющиеся не только при улыбке, которые так шли матери, завораживали, соблазняли и сбавляли ей минимум десять лет, на Татьянином лице превращались в морщины – как будто кто-то полоснул по обеим щекам ножом и на всю жизнь остались глубокие шрамы.

Мама всегда жила чувствами. Ради чувств. Ради любви. И жить по-другому не считала возможным. Когда Таня была маленькой, ей казалось, что ее мама – королева, которая по вечерам собирается на бал. Мама металась по квартире, одеваясь, срывая с головы бигуди, рисуя перед зеркалом губы. В коридоре всегда пахло ее духами – терпкими, страстными. Запах держался еще очень долго, даже после того, как мама закрывала за собой дверь, бросив придирчивый, довольный взгляд в зеркало, и уходила «в ночь».

Таня жила в предлагаемых обстоятельствах – ее укладывал папа, кормил завтраком и отправлял в школу тоже папа. И пока она не выросла, наверное, уже в старших классах школы, ей и в голову не приходило, что в их семье что-то не так. Просто папа любил проводить вечера дома, на диване, перед телевизором, а маме нужно было общество – встречи с подругами, гости, кино и концерты. В четырех стенах она задыхалась, увядала и сохла, как цветок без регулярного полива.

Были периоды, когда мама никуда не выходила из дома – ходила в халате, ненакрашенная, «смытая». И ей это совсем не шло, как бывает с некоторыми яркими женщинами, которые в простоте и естественности становятся более привлекательными. Танина мама без нарисованного лица и прически становилась совсем некрасивой. Простота ей не шла – без каблуков ноги не казались такими длинными, грудь без бюстгальтера – такой призывной.

Таня не любила, когда мама становилась мамой. Она начинала проверять уроки, кричать, что дочь ничего не знает, лихорадочно, в панике, готовить ужин, который всегда подгорал, а если не подгорал, то был пересолен или переперчен. Мама начинала ее воспитывать – менять ей прическу, требовать, чтобы ровно держала спину, ела аккуратно, «как девочка, а не как первобытный человек». Пересматривала Танин гардероб и выбрасывала половину вещей, именно тех, которые очень нравились дочери. Потом они ехали в магазин и покупали новые – на мамин вкус, с которым Тане не приходило в голову спорить, хотя она терпеть не могла блузки с рукавами-фонариками и расклешенные или плиссированные юбки.

– Тебе пора носить лифчик, – решила мама, в отделе белья купила Тане комплект и настояла на том, чтобы она надела бюстгальтер в школу.

Таня не рассказала маме, что в классе она пережила самое большое унижение в жизни – над ней смеялись и мальчики, и девочки. Даже учительница, оставив ее после урока, сделала замечание – мол, рано еще форсить и превращаться в женщину. И ей, Тане, нужно носить майки, а не кружевные лифчики и думать об учебе, а не о мальчиках.

Таня долго плакала в туалете. Мама не заметила, что дочь пришла из школы с красными глазами. Заметил папа. Но ему она не могла рассказать, что случилось. Ей было стыдно и неловко. А мама… Она знала, что мама не поймет.

Мама позвонила знакомой портнихе и перешила ее школьную форму – укоротила юбку и приталила пиджак. Таня пошла в школу, чувствуя себя голой, прикрываясь портфелем и отказываясь снимать пальто. Классная руководительница отправила ее к директрисе, которая прочитала очередную лекцию о том, как должна выглядеть «приличная девушка».

– Тебе место на панели, а не в классе, – раздраженно бросила директриса.

Таня не знала, что такое панель, но догадалась, что это ужасное, как позорный столб, место, куда ходит ее мама, раз она так одевается и одевает ее. Тане было стыдно за себя и обидно за маму. Она сидела в кабинете директора и плакала.

– Ты хорошо учишься, – посмотрела директриса в классный журнал. – Но этого недостаточно. Если ты еще раз появишься в таком виде, я вызову твою маму.

Таня горько заплакала, прекрасно понимая, чем может закончиться разговор директрисы с мамой.

С того дня она начала врать. Переодевалась в лифте в старую школьную юбку, застегивала на все пуговицы пиджак, делала тугой хвост. Над ней опять смеялись одноклассники, называли страхолюдиной, но больше никто не говорил, что ее место на панели. Таня с детства привыкла уходить в тень, не бросаться в глаза, сливаться с обстановкой, быть серой и неприметной – ей так было легче жить.

Уже потом, по мелочам, по тому, как мама бросается к телефону, как загораются ее глаза, как она молчит и улыбается своим мыслям, Таня догадалась, что у мамы есть другая жизнь и другой мужчина. Точнее, мужчины. А отец все знает, но молчит и прощает, делает вид, что ничего не происходит, что все хорошо.

Только однажды Таня почувствовала, что может что-то случиться. Мама сидела с отцом на кухне, дверь была прикрыта. Отец молчал. Мать говорила срывающимся голосом – она собиралась уходить. В родительской спальне на полу лежал чемодан – платья были сброшены впопыхах, вместе с вешалками. Сверху валялись расческа, фен, книжка, которую мама читала на ночь. Таня еще подумала: «Зачем ей книжка?»

– Я не могу так больше, – шептала мама на кухне. Таня стояла и подслушивала. Знала, что и мама, и отец ее могут увидеть – спрятаться было негде. Но они оба смотрели на стол перед собой, даже не друг на друга. Мама крутила на руке кольцо. Отец вдавливал окурок в пепельницу.

– Я не могу так больше. Дышать не могу. Врать не могу. Дай мне уйти. Разреши. Я с ума сойду. Понимаешь? Пожалуйста, я умоляю тебя. Пойми меня хоть чуть-чуть. Это сильнее меня. Мне кажется, я жить не смогу дальше. От такой любви не отказываются. Ни думать, ни дышать не могу. Работать не могу. Ничего не могу.

– А я могу? – тихо, одними губами спросил отец.

– Я не знаю!!! – застонала мама. – Я не знаю, как ты меня терпишь. Почему? Не понимаю, как ты можешь со мной жить и все прощать! Отпусти меня.

– Я тебя люблю, очень сильно, и я тебя не держу, – ответил отец. – Никогда не держал. Я просто за тебя волнуюсь.

– Ты не знаешь, что такое любовь. Я не знала, что такое любовь. Я жить только сейчас начала! Это совсем другое! Это не уважение, не забота, это когда умираешь каждую секунду и снова живешь, умираешь и живешь. Каждый миг.

– Я так живу много лет, просто ты этого не замечаешь…

– Ты хороший. – Мама попыталась взять руки отца в свои, но он отдернул. – Ты лучший муж на свете, замечательный отец, я очень тебе благодарна, за многое… Но я никогда тебя не любила так, как люблю сейчас. Я даже про Таньку забываю. Про все забываю. Понимаешь? Ничего не имеет значения. Кажется, что все ерунда по сравнению с тем, что он не звонит или звонит и говорит не тем голосом или говорит не то, что ты хочешь услышать… Когда его голос в твоей голове, ты смотришь в стену, а видишь его.

– Не надо, – прошептал отец.

– Что не надо?

– Не рассказывай мне. Мне больно слушать, ты об этом не подумала?

– Я уже ни о чем не могу думать. Прости, прости меня.

– У тебя ведь уже так было, ты просто забыла, а потом прошло, – сказал отец.

– Нет, такого не было. Никогда!

– Он тебя ждет? Встретит? Сейчас уже поздно. Ты вызвала такси? Куда ты поедешь?

– Нет, нет… Это ты такой – всегда все продумаешь заранее, он не такой. Я не знаю, ждет он меня или нет. Хочу, чтобы ждал, и боюсь, что не ждет. – Мама заплакала.

Теперь уже отец взял ее руки в свои и стал гладить.

– Давай ты поедешь завтра. Утром. Выспишься, мы вызовем тебе такси, ты позвонишь и предупредишь. Мне так будет спокойнее. Я буду знать, что у тебя все хорошо.

– Нет, не надо! Я не могу так жить, как ты не поймешь? Все планировать, все продумывать. Не могу! Не хочу! Я хочу уехать сейчас, понимаешь? Утром мне не хватит смелости. Утром все будет по-другому. – Мама уже тряслась в истерике.

– Ладно, ладно. Делай, как хочешь. Только пообещай мне одну вещь. Если тебе будет плохо, если ты хоть на секунду пожалеешь, ты вернешься. Хорошо?

– Да, только я Таню заберу, – с вызовом сказала мама.

– Заберешь обязательно, – успокоил ее отец. – Только давай на выходных? У нее завтра школа, послезавтра музыка, сама знаешь. А в субботу заберешь – я тебе помогу. Хорошо? Договорились?

Отец сел рядом с мамой на стул и успокаивал ее, как маленькую. Мама тихо плакала и кивала головой, соглашаясь.

– Почему? Почему ты меня прощаешь? Столько раз. Почему ты со мной живешь? Объясни! – попросила она.

– Я тебя люблю. Очень сильно. Ты родила мне замечательную дочь и сама замечательная женщина, – пожал плечами отец. – И потом, ты же всегда возвращалась. Домой. К нам. Значит, тебе со мной хоть в чем-то, но хорошо.

– Мне с тобой очень хорошо, – горячо воскликнула мама. – Ты мне родной! Ты меня всегда понимаешь! Но я не могу, понимаешь? Физически не могу без него! Прости, прости меня.

Мама заплакала и ушла в ванную. Отец продолжал вдавливать в пепельницу все тот же окурок.

Мама закрыла чемодан, продолжая плакать, накинула плащ, хотя на улице шел снег, и выскочила за дверь. Таня пряталась в своей комнате. Мама даже не посмотрела в ее сторону. Ни разу. Не зашла проверить, спит дочь или нет. Не поцеловала.

Зашел отец.

– Ты чего не спишь? – спросил он.

– Уже ложусь, – ответила Таня.

– Хорошо. Спокойной ночи. – Отец поцеловал ее и ушел.

Таня хотела сказать ему, что все слышала, но не смогла, не рискнула, побоялась. Потом долго лежала с открытыми глазами. Она была на стороне отца. Всегда. Маму она не понимала, как ни старалась. Отца понимала – он выбрал дочь, жену и не убегал в ночь ради какой-то любви.

Мама вернулась ночью – Таня только задремала и проснулась от хлопка входной двери. Она лежала в кровати и прислушивалась – думала, что родители будут разговаривать. Но в квартире было тихо. Таня заснула.

Утром, как обычно, отец сделал ей бутерброд с колбасой и налил чай. Таня что-то спросила.

– Говори тише, разбудишь маму, – сказал отец.

Таня в тот момент опять хотела сказать, что все знает, все слышала, но отец стоял к ней спиной, а она хотела видеть его глаза. Поэтому промолчала.

Таня тогда твердо для себя решила – ей никакая любовь не нужна. Не нужно чувство, ради которого можно бросить мужа и дочь. Она не верила, что такое вообще возможно. Наверное, поэтому не любила книжки «про любовь» и вышла замуж именно за Макса потому, что тот никогда не произносил слова «люблю». Говорил, что очень ее ценит и ему с ней хорошо и он уверен, что у них все получится. Но ни разу не сказал «люблю тебя». Она тоже старалась обойтись без этого словосочетания, считая его банальным и пошлым. Макс был очень похож на ее отца. Таня и искала мужчину, который был бы похож на отца.

Отцу Макс сразу понравился, а маме нет.

– Ты же его совсем не любишь… – сказала мама вечером, после традиционного «знакомства с родителями».

– А из твоих любовей много получилось? – впервые в жизни огрызнулась Таня.

Отец с мамой переглянулись и промолчали.

Мама в последние годы гналась за молодостью – делала бесконечные уколы, ходила с опухшим лицом, в кровоподтеках. Отец молчал. Мама искала новых врачей и продолжала эксперименты с внешностью – губы, лоб, морщины. Лежала с примочками на лице, замазанная мазью. Мучилась. Страдала.

– Ты очень красивая, – говорил отец. Всегда так говорил. Всю жизнь. – Тебе ничего не надо с собой делать.

– Прекрати! – сердилась мама. – Я вижу себя в зеркале каждое утро. Бог знает на кого похожа.

Отец не спорил.

Мама страдала без любви, не нравилась себе, считала себя старой и некрасивой. Телефон не звонил, она не собирала чемодан, глаза были потухшие и больные. Ей нужны были комплименты и поклонники. Что бы ни говорил отец, какие бы слова ни произносил, она его не слышала. Не воспринимала.

– Не пожалей, – сказала она Тане в тот вечер, когда та привела Макса знакомиться. – Без любви жить невыносимо. Возможно, но от тоски никуда не денешься. Я сейчас жалею только об одном – что не изменила свою жизнь тогда, как это нужно было сделать.

– Ты же уходила – ответила Таня.

– Откуда ты знаешь? – удивилась мама.

– Знаю. Ты ушла и вернулась. Тебя там никто не ждал. Ты была не нужна тому мужчине со своим чемоданом. А папе ты всегда была нужна. Папа тебя любил. Всю жизнь.

– Нет, все было не так. Он, тот мужчина, был очень порядочным человеком. Он просто не смог, не имел права… У него была семья. Он, кстати, очень уважал твоего отца.

– О каком уважении ты говоришь? О какой порядочности? Он обманывал свою жену, ты обманывала папу. Мама, ты себе все придумала. Я так не хочу. Мне не нужна любовь. Мне нужен такой человек, как Макс, – надежный, верный, заботливый. Я знаю, что он будет со мной в любом случае. Не предаст, не оставит.

– Когда-нибудь ты меня поймешь, – грустно проговорила мама.

– Не пойму, мам, никогда, – резко отозвалась Татьяна.

После встречи с Артемом ей очень захотелось поговорить с мамой. Еще раз. По-другому. Услышать, как это бывает и что делать с этим чувством, когда за себя не отвечаешь. Тане до истерики, до невозможности захотелось быть красивой. Такой, чтобы Артем ее не бросил. Она хотела ему нравиться. Придирчиво смотрела на себя в зеркало и понимала, что Артему нужна другая женщина. Не она – бледная, серая, обычная.

А еще она думала о том, как мама пережила тот вечер, ту ночь, когда она пришла к тому мужчине с чемоданом и сказала – вот, я пришла, давай жить вместе, как мы хотели, как мечтали. Я ушла, я бросила мужа и дочь ради тебя, я сожгла мосты. Протяни мне руку и поведи за собой. Мы же все время об этом говорили – просыпаться вместе, засыпать вместе. Ты же хотел увидеть, как я собираюсь по утрам на работу, как готовлю завтрак, как хожу в халате и домашних тапочках. Вот, ты можешь это увидеть – я здесь, я твоя, с тобой.

И как можно пережить тот миг, когда ты понимаешь, что ему, мужчине, которого ты так любишь, не нужна ты с пресловутым чемоданом и завтраком. Что все это были только слова, которые так хотелось слышать.

Таня представляла, как мама стоит на лестничной клетке, с белым лицом, умершая в тот самый момент, а мужчина говорит ей про то, что все будет, только не сейчас, а потом. И мама понимает, что ничего не будет, потому что она уже умерла, и любовь умерла, и тот мужчина для нее уже не существует. И потом, чтобы окончательно не сойти с ума, она придумает себе эту историю про ответственность и порядочность, из-за которых… из-за которых она вернулась в свою старую жизнь, потому что возвращаться больше было некуда.

Татьяна думала, а смогла бы она вот так прийти и сказать: «Я твоя»? И была уверена, что смогла бы. И что бы ответил он? В этом она тоже была уверена – она бы повторила путь мамы в обоих направлениях. Туда и обратно.

* * *

Сначала заболела Муся, потом заразился Макс. Татьяна держалась, лечила мужа и дочь и, когда им стало полегче, слегла сама. Так тяжело она давно не болела – с температурой, рвотой, ломотой во всем теле, долго и мучительно.

Они не виделись с Артемом. Созванивались. Он дежурно спрашивал, как дела. Она отвечала «нормально». Больше говорить было не о чем. Когда она, еще слабая и бледная после болезни, позвонила и предложила встретиться, он обрадовался. Она тоже очень хотела его видеть – просто попить кофе и поговорить.

– Подъезжай ко мне, рядом с офисом есть хорошее кафе, позвони, когда будешь рядом, – сказал он.

Наверное, тогда она впервые на него разозлилась по-настоящему. Желание его видеть пропало сразу же. Она перезвонила и сказала, что никуда не поедет.

– Почему? – удивился Артем.

– Не могу, – ответила она и бросила трубку.

– Почему я всегда должен чувствовать себя виноватым? В чем я провинился? – спросил он, когда она опять позвонила.

– Я хочу тебя видеть, очень, просто еще после болезни не оклемалась, а ты опять делаешь так, как тебе удобнее, – пыталась объяснить Артему Таня.

– Я не хотел тебя обидеть. Рядом с нашим офисом действительно открылась хорошая кофейня. Ты могла мне просто объяснить, сказать. Я же не телепат. Я не могу угадывать, что ты хочешь в данный момент.

Таня слушала его и думала о том, что ни он, ни она больше не выбегали на улицу под выдуманным предлогом, чтобы услышать друг друга, хотя созванивались последний раз час назад. Они больше не дергались от телефонных звонков, не неслись сломя голову навстречу друг другу. Они могли друг без друга прожить.

Когда Татьяне хотелось услышать Артема и поговорить так, как раньше, она смотрела на телефон и мысленно с ним разговаривала. Рассказывала про Мусю, про то, что хочет выйти на работу, что дико болит голова, уже целыми днями, и таблетки не помогают совсем, что теркой расцарапала себя пальцы и теперь больно мыть посуду. Она советовалась, задавала вопросы и сама же на них отвечала. Проговоренные страхи уже не казались страхами. Проблемы укладывались в голове по полочкам, и находилось решение. Она не могла слышать его голос, зато могла на мгновение закрыть глаза и представить его рядом – как будто он сидит с ней на краю песочницы, смотрит, как Муся лепит куличики, и слушает, кивает, отвечает.

В реальных разговорах она говорила, что у нее все хорошо, спрашивала, как его дела. Обычные бессмысленные фразы.

Только однажды она перепутала реальность с вымыслом. Он спросил, как дела, а она зачем-то начала рассказывать про свою мигрень, про то, что собирается на собеседование, а еще мама, к которой надо все-таки съездить… И ей самой надо к врачу давно… Вывалила все в одну кучу. Все события и переживания за несколько дней.

– Что ты несешь? – удивленно спросил он.

Это «несешь» вернуло ее в реальность, поставило на ноги.

– Я не несу, – ответила она, – я рассказываю. Ты спросил, как мои дела, я тебе ответила.

– Что ты валишь в одну кучу? – раздраженно сказал он. – Какая мама? Какой врач? У кого что болит?

– Прости, я не хотела тебя нагружать.

С тех пор она следила за тем, что говорила. Впрочем, это было привычнее. Она и Максу ничего не рассказывала.

Из-за ставших редкими встреч и дурацких разговоров по мобильному Таня возненавидела телефон. Непроизвольно, на подсознательном уровне, забывала его то дома, то в сумке коляски. Не включала звук.

Она стала разговаривать с Мусей – рассказывала, что ей плохо, одиноко и даже она, Муся, не спасает от тоски. Что сердце ноет, очень грустно и к врачу надо, но страшно. Муся улыбалась и грызла грязную лопатку. Малышка была лучшим слушателем и советчиком.

– Мусь, что мне делать, а? – спрашивала Татьяна.

– М-м-м, – отвечала Муся и показывала на свой памперс.

– Да, киска, сейчас поменяю. Мусечка, девочка моя, я так тебя люблю, – обнимала Татьяна дочь.

Муся протягивала ручки и укладывалась головкой на плечо.

– Муся, все же будет хорошо? Правда? Я же буду счастливой?

– А-а-а, – отзывалась Муся и просила поиграть в «ладушки».

С Артемом Татьяна старалась быть веселой, легкой и свободной – как будто у нее нет ни Муси, ни мужа, ни проблем.

– Ты меня совсем не слушаешь, – обиженно говорил Артем, рассказывая про выставку каких-то знаменитых художников, фамилии которых она даже никогда не слышала.

– Слушаю, и что?

– Тебе не интересно, – окончательно обижался он.

– Очень интересно. Рассказывай. Ты так интересно рассказываешь!

Таня его совершенно не слышала, это было правдой. Ее куда больше беспокоил Мусин дерматит, не пойми откуда появившийся – то ли от детского фруктового пюре, то ли от молока. Она хотела спросить Артема, что он на этот счет думает, но по привычке промолчала. Он рассказывал про выставку, про то, как художник выпил лишнего.

– А ты любишь современное искусство? – вдруг спросил он.

– Что? – не сразу включилась Татьяна.

– Искусство. Современное.

– Не знаю, – растерялась она. – Я не очень разбираюсь… А ты?

– Не люблю, – резко ответил Артем и еще полчаса объяснял, почему именно.

– Да, да, – кивала Таня, мысленно приходя к выводу, что все-таки не надо давать Мусе фруктовое пюре из банок. – Я тоже не люблю.

Она не заметила, как начала ему врать.

– Ты можешь завтра ко мне приехать? – спросил Артем.

– Завтра? Нет, завтра точно нет, – ответила Таня. – День сумасшедший будет, очень тяжелый. У меня врач Мусе прививку приедет делать, еще опять нужно на собеседование по поводу работы.

– Ладно, тогда сама звони, когда освободишься, – сказал он.

Таня посмотрела в ежедневник.

Прививку Мусе сделали вчера, и вчера же она мысленно рассказала Артему, что у Муси шишка на попе, что надо втирать мазь, а малышке больно, что сама чуть не умерла от страха, когда держала ее. Что врач выписала таблетки от головной боли для нее, но они со снотворным эффектом. Она их не пьет, потому что боится не углядеть за Мусей.

Вчера же Таня призналась самой себе, что голова у нее не болит только тогда, когда она с Артемом. И весь вечер после него. И засыпает она сразу, и спит спокойно. И когда он к ней прикасается, удары молоточка в виске сразу прекращаются, и хотя бы ради этого можно многое отдать. «Я готова кинуться к тебе в любой момент, тогда, когда ты скажешь. Я боюсь показаться навязчивой, боюсь задушить тебя своей любовью, боюсь, что тебе не нужны такие сильные чувства, не нужна я со своими обычными банальными страхами и заботами», – шептала она, не зная, как вернуть те чувства, ту открытость и откровенность, которые были у них вначале.

– Я завтра буду гулять с Мусей. Хочешь, присоединяйся, – предложила Таня.

– Здорово! – обрадовался Артем.

Таня никогда так не одевалась на прогулку. Нарядила Мусю в красивое пальто, сама накрасила ресницы и повязала шарф.

Она шла по аллеям и вспоминала, как тогда, на тропинке, когда совсем не ждала, встретила его. Думала, а вдруг сейчас произойдет то же самое – он будет идти им навстречу, а потом они станут катать Мусю с горки.

Таня обошла весь парк. Остановилась на всех детских площадках. Артема не было. Он не звонил, она ему тоже, надеясь на такую «случайную» неожиданную встречу, от которого забьется сердце.

Муся села играть в песочнице, спрятанной между деревьями. С той детской площадки плохо просматривалась дорога, и Таня все время дергалась – а вдруг он прошел и их не увидел, а вдруг она его проглядела? Она уже поняла, что он не придет, но продолжала надеяться. Даже на обратном пути домой оборачивалась, вглядывалась в идущих впереди прохожих и говорила себе: «Вот сейчас он появится, сейчас». На выходе из парка она уже плакала – от обиды на себя, что нарядилась, что ждала не пойми чего, что замучила Мусю, которая хотела спать. Она злилась на него – сказал бы, что не сможет, она бы так не дергалась. И почему не смог? Раньше ведь находил возможность, любой повод, чтобы увидеться.

Она позвонила ему и попросила о встрече в кафе.

– Что ты сделаешь, если я скажу, что все, что больше так не могу? – спросила она.

– Я буду петь серенады под твоим окном, – отшутился он.

– Нет, ты уйдешь, потому что будешь уважать мой выбор, – сказала она.

– Давай мы не станем это проверять.

– А если бы я была одна, ты бы изменил свою жизнь, оставил женщину, с которой живешь? – допытывалась Татьяна.

– Знаешь, есть вопросы, на которые лучше вообще никак не отвечать.

– Я поняла.

– Ничего ты не поняла.

Они как-то плохо расстались. Татьяна спешила домой, махнула рукой и ушла.

– Я ждала тебя сегодня в парке, – сказала она ему, когда уходила.

– Я не смог, прости, – ответил он.

– И все? Это все, что ты мне можешь сказать? – рассердилась она. – Ты понимаешь, что мне плохо, мне больно? Мне надоело врать. Я сама себе противна. А тебе весело, все равно.

– Почему у тебя любовь меряется страданием? Другой единицы быть не может? Например, счастье?

– Что мне делать?

Таня ждала, что вот сейчас он ей скажет, что он ее любит, что уходит от своей гражданской жены, что все будет хорошо, потому что… Потому что без нее он больше не может.

– А ты не пробовала просто жить? Я здесь, я с тобой сейчас.

Татьяна поморщилась, как от зубной боли. На самом деле, от головной – в висках бился уже молот.

Она не звонила ему несколько дней. Артем ей тоже. К концу недели она сходила с ума от волнения. Сердце переставало биться. Она задыхалась от страха. Как с Мусей – если малышка затихала, значит, куда-то залезла и через секунду раздастся громкий плач. Таня, не слыша привычных звуков игрушек и Мусиного гуканья, кидалась в комнату проверять, не случилось ли чего. Так и с Артемом – Татьяна не могла поверить в то, что он ее бросил. Ей казалось, что с ним что-то случилось. Что-то плохое. Она позвонила ему – телефон был отключен. Таня звонила целый день. Если бы она знала, где он живет, то пошла бы просто убедиться, что он здоров, что с ним все в порядке.

Артем позвонил сам.

– Прости, я на работе замотался. Уходил рано, приходил ночью, – сказал он.

– А телефон? – Татьяна все еще не верила в то, что все так просто и она совершенно зря рвала себе на кусочки сердце.

– Вылил на него кофе. Думал, что высохнет и заработает, но пришлось новый покупать. Как у тебя дела? – будничным тоном поинтересовался Артем.

– Я рада, что у тебя все в порядке, – сказала она и нажала отбой. Она физически больше не могла говорить. Ей нужно было успокоиться, взять себя в руки, но не получалось. За эти дни она передумала все, что могла, – вот так в одно мгновение может его потерять, она совершенно не готова к этому, ей даже подумать об этом страшно, да, он прав, надо просто жить… с ним, хоть урывками, только не без него.

Он перезвонил.

– Я думала, с тобой что-то случилось, – выдохнула она, – и не знала, куда бежать, кому звонить.

– Хочешь, запиши телефон моей дочери, – предложил он.

– Зачем? Она же ребенок.

– Она уже не ребенок. То есть да, но она… единственный близкий мне человек. Больше никого нет.

Таня накорябала на листочке цифры.

* * *

А потом они перешли на новый этап.

Татьяна больше не приставала к Артему с расспросами, ничего не требовала, не спрашивала, что он чувствует, как он живет… Она просто ценила минуты, часы, которые они проводили вместе. Говорили о ерунде, о новом фестивале, который он организовывал, о ее собеседовании. Татьяне вдруг стало легко. В их отношениях больше не было надрыва, истерики, не было ощущения, что каждая встреча как последняя. Они не стремились, как раньше, прожить за отведенные им минуты то, что другие проживают за месяцы. Градус адреналина уже не зашкаливал.

Татьяна вдруг поверила в то, что они могут так общаться и год, и два – сколько захотят, и совсем необязательно ждать конца этим отношениям, потому что Артем становился для нее если не другом, то хорошим приятелем, с которым можно время от времени созваниваться, обедать, обмениваться новостями и расставаться на неопределенное время. И этот факт тоже больше не заставлял Татьяну страдать, она его приняла как должное. Как-то она села к Артему в машину и сразу уснула, провалилась в глубокий сон. Очнулась от того, что затекла шея. Она проспала почти час. Артем сидел и смотрел на нее.

– Привет, – сказал он.

– Привет.

– Как ты себя чувствуешь?

– Хорошо. Ой, прости, я вырубилась.

– Я отвезу тебя домой. Ты очень смешно спишь, между прочим. Ты знаешь, что храпишь? – Артем улыбался и гладил ее по волосам.

– Я не храплю!

– Храпишь, очень смешно. Кофе хочешь?

Именно в такого Артема – веселого, заботливого, смешливого – она и влюбилась. В Артема, который угадывал ее желания, потому что хотел того же в тот же момент. Который мог просидеть час, плюнув на все дела, и смотреть, как она спит.

– Есть хочешь? У меня яблоко.

Таня грызла яблоко, пила кофе. Мелочи, ерунда… Наверное, эти мелочи, от которых хотелось плакать и смеяться одновременно, держали ее с ним, а его с ней. Потому что она по привычке, как с Мусей, откусила от яблока кусочек и засунула ему в рот. И всегда находила в сумке печенье, баранку или засохшую горбушку хлеба и предлагала ему. Трогала ему лоб и морщилась, когда ей казалось, что он «горит». Смотрела, как он ест, и непроизвольно открывала рот, как делают мамы маленьких детей. Он сходил с ума и расплывался в детской улыбке от этой ее заботы. От сознания того, что он ей так же дорог, как дочь.

Татьяна научилась так жить. Была одна жизнь – с Максом и Мусей, с ответственностью, режимом, распланированным графиком, и другая – с Артемом. Легкая, безответственная, сумасшедшая. И эти две жизни, не сплетаясь и не пересекаясь, делали ее самой собой. Давали ей ощущение той самой полноценной жизни, в которой есть все, о чем можно мечтать. Ни от одной из них она не готова была отказаться. Ей нужны были обе.

Она привыкла к тому, что он пропадает – на день, два, пять. Уже не волновалась, не дергалась. Знала, что он появится. Просто ждала. Научилась ждать. Он звонил и появлялся тогда, когда она этого не ждала. Выходила из подъезда и видела его. Он мог даже не подойти. Просто стоять, смотреть и улыбаться.

Его голос по телефону – она никак не могла привыкнуть к нему. Как будто знала его всю жизнь. Есть такие голоса – голос мамы, отца, близкой школьной подружки, первой школьной любви. Эти голоса никогда не забываются, даже если не слышишь их годами. У него был такой голос. Она узнавала его по дыханию – он иногда молчал и просто дышал в трубку, чтобы она улыбнулась, рассмеялась.

Татьяна мысленно много раз возвращалась в тот день. Он не ответил на ее звонок. И она даже не начала волноваться. И сердце не стучало. И ничего не екнуло. Не ответил и не ответил – замотался, не мог говорить, уронил телефон в туалет, не слышал. Сердце ничего не подсказало, хотя должно было, обязано было. Нет, она не почувствовала ничего.

Он не ответил ни через день, ни через неделю. А она, занятая Мусей, даже не обратила внимания на то, что уже пролетела неделя. Муся плохо спала, и Таня возила ее на обследование в институт, где ее подключали к датчикам и определяли причину плохого сна. У Татьяны тогда в голове была только одна мысль – о Мусе, ничему другому не оставалось места. Один врач, другой. Таблетки, капли, еще одни таблетки.

Татьяна очнулась дней через десять. Посмотрела на настольный еженедельник и поняла, что не слышала Артема уже целых десять дней. Такого еще не было. Она не знала, уехал он или нет. И только тогда начала волноваться.

Всю следующую неделю, с каждым днем все сильнее, она изводила себя мыслями о нем. Мусе становилось лучше, а Татьяне хуже. Она перестала волноваться о дочери и переключилась на Артема. Его телефон по-прежнему был отключен. На эсэмэски он не отвечал. У Татьяны и в мыслях не было, что он ее бросил. Она хотела его найти. Любыми путями. Она была уверена – в этот раз точно что-то случилось, потому что есть закон парных случаев: беда не приходит одна. Если заболела Муся – самый родной ей человек, с которым она связана пуповиной, – значит, заболел и Артем, с которым она была связана сердцем.

Таня перерыла весь дом в поисках того телефона, который он ей продиктовал, – телефона его дочери. Она не помнила, как ее зовут, не помнила, на какую бумажку записала номер, только знала, что не могла его выбросить.

– Что ты ищешь? – спросил Макс, видя, как Татьяна переворачивает ящик за ящиком письменного стола.

– Ничего, – огрызнулась она. – Стол решила разобрать.

Муж промолчал.

Татьяна была уже в истерике. Куда, куда она запихнула эту скомканную бумажку?

Она подняла глаза и увидела свое отражение в зеркале. «А вдруг он меня бросил? Таким самым простым образом? Пропасть, не подходить к телефону. Чтобы не выяснять отношения, не произносить банальных слов, не портить все, что было хорошего, последним скандалом. Вдруг я стала ему не нужна? Надоела. Вдруг у него появилась другая любовница?» Чем больше Татьяна об этом думала, тем очевиднее становилась ситуация. Она была вынуждена признаться самой себе в том, что Артем мог так с ней поступить – разорвать связь одним махом.

Татьяна сидела на детском стульчике в коридоре, крутила в руках щетку для обуви и не могла заставить себя встать. Ноги не слушались. Кое-как она поднялась, дошла до ванной, включила воду и только тогда разрешила себе заплакать.

– Что с тобой? – спросил обеспокоенно Макс, когда она вышла.

– Не знаю, голова закружилась, – ответила Татьяна. Она подошла и обняла мужа, мысленно прося у него прощения.

Она не могла себе позволить лежать на диване, укрывшись с головой пледом, и плакать. Не могла позволить себе страдать. Боль в сердце она переносила на ногах. Постепенно она к ней привыкла, как привыкла к мигреням. А потом перестала замечать, пока однажды не проснулась с легким, почти свободным от тисков сердцем.

Татьяна не могла сказать, сколько прошло времени. Для нее – много, еще одна маленькая жизнь, уже без Артема, но не такая, как прежде, а другая, новая.

Она разбирала вещи в шкафу у Муси – колготки стали малы, нужно купить новые джинсы, водолазка еще одна не помешает. Потом стала разбирать еще один шкаф, думая, что надо бы привести в порядок тумбочку в коридоре, куда складывала квитанции, визитки и прочую мелочь.

Та самая бумажка с телефонным номером дочери Артема лежала сверху. Таня была уверена, что тогда перерыла всю тумбочку в поисках этого клочка, а теперь накорябанные цифры уже не могли вернуть все назад.

Но сердце опять рухнуло куда-то в желудок. Таня не знала, что делать – звонить или нет? Если звонить, то что говорить? Кто она Артему? Одноклассница, однокурсница? Как спросить у девочки про ее папу так, чтобы та ничего не заподозрила и не испугалась? Как ей объяснить, откуда у нее, незнакомой женщины, ее телефон? И главное, зачем звонить, когда прошло уже столько времени? Какой смысл?

– Настя, что мне делать? – позвонила Таня подруге.

– А я тебе говорила – никогда не заводи романов с человеком, у которого больше проблем, чем у тебя, – ответила Настя.

– Это ты сама придумала?

– Нет, Шэрон Стоун, но я с ней полностью согласна. Знаешь, есть мужчины, которые сознательно рвут отношения, что называется, на взлете, когда они достигли пика, чтобы не скатываться вниз. Я их называю альпинистами. Главное, дойти до вершины, а потом по фиг, что будет. Твой Артем, видимо, из таких. Ты же уже успокоилась вроде бы. Чего вдруг?

– Я не знаю, из каких он… Да, я забыла, но нашла эту бумажку, и прямо плохо стало. Мне кажется, что с ним тогда что-то случилось.

– Это ты себе придумала, чтобы было не так больно. А я тебе говорила, что больно будет в любом случае. И какая теперь разница? Уже все отболело, перекипело. Столько времени прошло, в конце концов. Забудь.

– Так мне не звонить?

– А зачем? Знаешь, это как с телефоном. Ты тайком смотришь эсэмэски и контакты своего Макса?

– Нет, ты что? Я не могу. Зачем?

– Вот и я про то же. Зачем? Так, в неведении, спокойнее.

– У Макса никого нет.

– А даже если бы и было и ты бы об этом узнала, что дальше?

– Не знаю.

– Ну, допустим, позвонишь ты этой девочке. И окажется, что с твоим Артемом все отлично. Что дальше-то? Ты убедишься, что он тебя тогда бросил, и будешь опять страдать? Оно тебе надо?

– Нет.

– Тогда выброси эту несчастную бумажку и Артема из головы. Захочешь, появится у тебя еще любовник. Не захочешь – не появится.

– Не появится… не захочу…

* * *

– Слушай, у тебя не сохранился телефон Анжелы или Димы? – спросила Татьяна вечером у Макса.

– Зачем тебе? – удивился он.

– Надо.

– Ты же говорила, что больше никогда в то место не поедешь.

– Не мне. Насте. Она хотела, – Татьяна сказала первое, что пришло в голову.

– Тогда зачем тебе Дима с Анжелой? Дай ей телефон гостиницы, которая была напротив. И дешевле, и удобнее.

– Она хотела снять дом, – едва сдерживаясь, объяснила Татьяна. – Пусть сама разбирается. Может, они ей что-то подскажут. Она попросила, я обещала. У тебя сохранились номера?

– Конечно, – ответил Макс, который хранил все записные книжки, даже самые старые, и ничего никогда не терял.

Татьяна лихорадочно записала оба телефона.

Еще полдня она думала, кому лучше позвонить и что сказать, чтобы не вызвать подозрения. Насте Таня не могла сказать, что ей мучительно хотелось поговорить с Артемом, выяснить, что с ней было не так, почему он ее бросил. Что случилось тогда? За что? Почему в один момент и таким жестоким циничным способом? А для начала ей хотелось узнать, как он живет сейчас, не зная, что хочет услышать в ответ – что у него все хорошо или что все плохо.

Она решила, что сначала позвонит Анжеле, как женщине.

– Алле, – почти шепотом, сказала Татьяна. – Анжела?

– Да, кто это?

– Это Татьяна, помните, мы дом у Артема снимали? – Татьяна от волнения начала заикаться.

– С Мусей? – уточнила Анжела.

– Да, – обрадовалась Татьяна. – С Мусей.

– Помню, и что?

Анжела говорила быстро и отрывисто. Фоном звучал детский голосок.

– Я хотела спросить, для подруги… – начала издалека Татьяна. – Вы не знаете…

– Я у Артема больше не работаю, – перебила ее Анжела, – ушла. Теперь няней работаю. Так что ничего не знаю и знать не хочу. И не звоните больше – мне на работе нельзя разговаривать. Столько времени прошло, а все звонят. Как будто, кроме меня, никого нет. Я уже все забыла и вычеркнула. Ничего не знаю. Ушла я. Сейчас, звездочка моя, иду, иду. Иду, девочка, принцесса моя, сейчас будем кушать… – залепетала, изменив тон, Анжела.

Татьяна еще долго слушала гудки в трубке.

Диме она дозванивалась несколько часов подряд. Звонила через каждые пять минут, и ей в тот момент было уже наплевать, что он подумает.

Когда он ответил, она даже не сразу поняла, что дозвонилась.

– Алле! – раздраженно сказал он. – Говорите.

– Здравствуйте, – пролепетала она. – Меня зовут Таня, вы меня, наверное, не помните.

– Как зовут ребенка? – серьезно и требовательно спросил Дима.

– Муся, Маруся, Мария.

– Ну? Что? Кто дал мой телефон? Что у вас?

– Ничего, – опешила от неожиданности Таня.

– Тогда чего звоните?

– Мы жили в доме у Артема, – набрав побольше воздуха в легкие, сказала Татьяна.

– Аа-а-а! – обрадовался Дима. – Адаптоген?

– Да, – обрадовалась Таня.

– И что, не помогает? Как Муся?

– Все хорошо, только спим плохо… – послушно ответила Татьяна.

– Надо смотреть, – серьезно ответил Дима. – Я могу в пятницу. Удобно вам?

– Да нет, я хотела спросить… про дом, для подруги, она хотела снять…. у Артема…

– Тань, я Артема сто лет не видел. Вот, вернулся к практике. Работаю в сто двадцать пятой поликлинике. Если надо – приеду, посмотрю. Если хотите, сами приезжайте. Вторник, четверг, пятница приемные дни. Ни про дом, ни про Артема ничего не знаю. Не ко мне вопросы. Позвоните Анжеле. Или самому Артему. Телефон продиктовать?

– Да, если можно, – зачем-то сказала Таня и записала уже давно выученный наизусть, отпечатанный в подкорке головного мозга, телефон.

– А Мусю везите. Посмотрю, – заключил Дима. – И результаты обследования захватите.

– Спасибо, – ответила Татьяна.

Она не знала, что делать дальше. Кому еще звонить. Так и сидела с телефонной трубкой на коленях. Эти два звонка выбили ее из колеи совершенно. Получалось, что Артема все бросили. Самые близкие ему люди – лучший друг и домработница. И не просто бросили, а даже знать не хотят, что с ним. Что он им сделал? Обидел? Чем? Как можно обидеть человека, чтобы тот был готов порвать все связи? И неужели Артем на это способен?

Ушла Анжела, которая, казалось, будет всегда и умрет в этом доме на берегу моря. И Дима, который совершенно опустился, вдруг воскрес. Что с ними случилось? Почему вдруг так все изменилось? Или это нормально и так и должно было быть?

А может, правильно, что Артем пропал, пока не успел обидеть ее до такой степени, что она не захотела бы даже имени его слышать? Нет, он не мог. Он не способен. Хотя почему не способен? Ведь он именно так с ней и поступил. Вычеркнул из своей жизни. Как Анжелу и Диму.

Таня превратилась в ходячую тень – билась об углы, роняла посуду, забывала, что хотела сделать.

– Ты как будто не здесь. Устала? – спрашивал Макс.

– Не знаю. Наверное, – отвечала она.

Каждую секунду она думала об Артеме. Только о нем. Боль опять стиснула сердце. Особенно тяжело было по ночам, ближе к рассвету, когда Татьяна просыпалась и лежала с открытыми глазами. Она опять мысленно вела диалоги с Артемом – спрашивала его, за что. Прокручивала в голове картинки, оставшиеся в памяти, его фразы, его смех. Она уже смирилась с тем, что больше никогда его не увидит. Но не могла понять, как он мог с ней так поступить.

* * *

Татьяна оказалась в этом месте на берегу моря через четыре года. В соседнем городе. В комфортабельной гостинице.

Вообще-то она совершенно не собиралась там появляться. Никогда. Но в какой-то момент ее толкнуло изнутри – надо уехать. Сегодня, в крайнем случае – завтра. Надо – и все. Куда угодно. Оказалось, без визы, с наличием билетов на самолет и мест в гостинице можно было отправиться только в ту страну. Татьяна еще долго уговаривала девушку в турагентстве найти другой вариант, любой, только не туда, но потом решила не сопротивляться – будь, что будет.

Три дня она боролась с собой – до городка, где она познакомилась с Артемом, было полчаса езды на машине. На четвертый Татьяна заказала такси и поехала.

Они с Мусей пошли в Старый город – Муся бегала и выглядывала в окна-бойницы, свешивалась так, что у Татьяны заходилось сердце. Сердце заходилось еще и от того, что она совершенно не узнавала эти хоженые-перехоженые дороги и окрестности. С одной стороны, ничего не изменилось – тот же пятачок с помойкой, школой, кладбищем и входом в Старый город, рядом с которым их высадил таксист. Та же палатка с хлебом и овощами. Тот же памятник мальчику на кладбище, возвышающийся и сверкающий на солнце. Но дальше, вниз под гору, появились новые дома и две гостиницы. Татьяна подняла голову, привычно отыскивая ориентир их дома – крутящийся на ветру и сверкающий шар, видный с любой точки в любую погоду. Шар закрывал построенный внизу дом, буквально висевший на горе.

Перед отъездом она смотрела фотографии места и уже тогда поймала себя на мысли, что совершенно его не узнает. Было фото их бухты – невероятно красивой, магической, манящей. Фотография вьющейся бывшей ослиной тропы, заросшей оливковыми деревьями и кустами с ярко-розовыми цветами. Даже море на фотографиях было другим – зеленым, многослойным, с белыми бороздами холодных течений. Татьяна всегда была равнодушна к пейзажам и природным красотам, но здесь даже она не могла не признать – место просто сказочное, средневековое, пугающее… Ее сюда тянуло на канатах, и она была совершенно не в силах затормозить, остановить, обуздать это влечение. Здесь хотелось поселиться надолго, остаться навсегда.

Сейчас даже кладбище ее не пугало – чистое, светлое, какое-то уютное и домашнее. Из ворот школы выходили улыбчивые дети. В церковном дворике женщины водили хоровод с малышами – видимо, был праздник. На столе стояли сладости и соки.

Муся побежала и тут же подключилась к игре. Правда, как всегда с ней бывало, быстро утомилась и вернулась.

– Мам, я есть хочу, – сказала она.

Татьяна кивнула. Ноги сами пошли по знакомой дорожке в ресторан. Здесь была не самая лучшая кухня, зато тогда, четыре года назад, владелец ресторана бросал для Муси на пол подушки со стульев, а Татьяне приносил в конце ужина ликер. Она ходила сюда часто – Муся знала это место и спокойно себя чувствовала, сидя на полу и мусоля хлебную корку.

– Добрый день, – поздоровалась Татьяна. Официант был тот же, что и четыре года назад. Он приветливо улыбнулся, но ее не узнал.

– Мусь, у тебя еще есть силы? Пойдем на пляж? – спросила Татьяна, когда они поели.

– Да, да! – обрадовалась Муся.

Пляж, дикий, каменистый, был совсем рядом, но Татьяна хотела дойти до их пляжа, их «подиума». Сама не знала зачем.

Муся осталась на берегу – кидать камешки в море. Татьяна поднялась на бетонный «подиум» и села на лежак. Закурила. Именно здесь, на пляже, ничего не изменилось – те же лежаки, те же зонтики. Только стулья в баре новые и столы.

Странно, но на пляже никого не было. Она курила – пепельницы так и не поставили – и смотрела на Мусю, которая то забегала по щиколотку в море, то выбегала, когда приходила волна.

Сначала Татьяну не узнала женщина в шляпе – педагогиня и врач, которая рассказывала ей про соску и которой Таня четыре года назад грубо ответила. Если бы не шляпа – все та же, – Таня ее бы тоже не узнала. Потом ее не узнала матушка, с которой Таня, как и с официантом в ресторане, радостно поздоровалась. Матушка ответила на приветствие, но заняла дальний лежак.

Таня встала и подошла к перилам лестницы, которые вели в море. Она трогала их и тоже не узнавала. Здесь она познакомилась с Артемом, здесь он ее заметил, здесь они стояли и разговаривали, здесь он подарил Мусе ракушку. Татьяна улыбалась воспоминаниям. Ей было приятно. Но ничего большего, ничего того, что она от себя ожидала – сердце не выпрыгивало из груди, хотя та самая ракушка до сих пор лежала у нее в кармане сумки. Таня меняла сумки, перекладывая самые необходимые вещи – кошелек, косметичку, документы. Всегда перекладывала и ту ракушку. Артем, когда дарил, говорил, что ракушка именно отсюда, с этого места, но она ему еще тогда не поверила – здесь, на каменистом пляже, ракушек не могло быть в принципе. Она ни разу не видела ни одной, как ни искала. Нашла несколько камешков с дырками – куриных богов, отполированных стеклышек, сквозь которые Муся смотрела на солнце. Но ни одной, самой малюсенькой ракушки Татьяна так и не нашла. Зато в местных лавках декоративные, отлакированные ракушки валялись в изобилии.

«Неужели я настолько изменилась?» – думала Татьяна. Ей и хотелось и не хотелось напоминать о себе, говорить, что она та самая Таня, которая была здесь четыре года назад.

Да, она изменилась, и сильно. Почти до неузнаваемости. Тогда, когда Артем пропал. Она ждала его звонка каждый день. И готовилась к встрече. Ей хотелось, чтобы он ее увидел и… не узнал. Хотелось его поразить, сразить, удивить. Удержать она его уже не мечтала.

Она отстригла свои длинные волосы и стала ярко-рыжей. От природы у нее были кудрявые локоны, которые она еще с юности старалась выпрямить. Сейчас, на море, от соленой воды, волосы вились мелким бесом. Вместо очков она стала носить линзы. Похудела на пятнадцать килограммов. Чувствовала себя молодой и свободной, как было только в студенческие годы. Она ощущала себя красивой, отмечала, что на нее смотрят мужчины. Татьяна стала похожа на мать – яркую, умеющую увлекать, с бездной обаяния, уверенную в себе молодую женщину, которая знает себе цену.

Муся из младенца превратилась в очаровательную девчушку с кудряшками по плечам – кокетливую и хулиганистую одновременно. В ее карих глазках зажигались чертики. Так что Мусю тоже было не узнать.

– Добрый день, – услышала Татьяна знакомый голос и подумала, что внешность можно изменить, голос – никогда.

Артем здоровался с педагогиней и матушкой. Татьяна надела темные очки. Совершенно непроизвольно. Это было вторым бессознательным порывов. Первым был другой – кинуться к нему, обнять, прижаться.

– Как вода сегодня? – спрашивал Артем педагогиню.

– Я еще не купалась, – отвечала та.

Татьяна, с головой зарывшись в сумку, в которой якобы что-то искала, подняла глаза и увидела, что Артем, как и четыре года назад, спускается в море не с лестницы, а с камней. Она смотрела на него и пыталась запомнить эту картинку так, чтобы никогда не забыть. Он совершенно не изменился за это время – разве что седины в волосах стало больше. Но ему удивительно это шло. Он был из тех мужчин, которые с годами становятся все более привлекательными. Ему шли и седина, и усталость, и сутулость.

Она смотрела, как он нырнул с камня и поплыл.

Татьяна пошла в бар купить Мусе воды. Это было предлогом. Она не хотела видеть, как он возвращается. Она сделала то, что хотела, – увидела его. Убедилась, что он жив и здоров, что его жизнь продолжается, так же, как и ее. Ей пора было возвращаться к реальности.

Неужели можно не узнать человека, с которым был близок? Неужели она настолько изменилась? Неужели у него ничего не екнуло? Ничего не подсказало, что она здесь, рядом. Совсем рядом. Он ведь полоснул по ней взглядом, она это почувствовала. Вздрогнула в тот момент и замерла.

Бармен ушел в подсобку за водой. Потом долго искал сдачу с крупной купюры. Когда она вышла из бара и пошла на берег за Мусей, ноги стали ватные. Она почувствовала, что сейчас упадет. Татьяна присела на лежак, чтобы не свалиться по камням прямо в воду.

Артем сидел на берегу и разговаривал с Мусей. Девочка радостно показывала ему камешки и что-то щебетала. Он по-прежнему был неравнодушен к детям. Артем смотрел на Мусю и улыбался.

– Тебя как зовут? – спросил Артем.

– Мария, – ответила серьезно девочка.

– Очень красивое имя, и ты очень красивая.

– Я знаю. Мне мама всегда это говорит. А ты умеешь пускать блинчики?

– Умею.

– А сколько раз?

– Ну, раза три точно.

– На, пускай. – Муся протянула ему камешек.

Артем запульнул камнем – получилось пять блинчиков.

– А я не умею, – расстроенно сказала Муся.

– Ничего, научишься. Тебе сколько лет?

– Уже целых пять. А месяцев я не помню.

– Совсем большая. А где твоя мама?

– Там сидела, – Муся показала на бетон. – А сейчас куда-то делась.

– Хочешь, пойдем ее поищем? – предложил Артем.

– Нет, мама говорит, чтобы я не уходила без нее и ждала ее на одном месте. А ты здесь живешь? А у тебя есть мама? А дочка у тебя есть?

– Ты смешная, – сказал Артем и улыбнулся. – У тебя смешные хвостики.

– Мне мама прическу делает.

Татьяна медленно, очень медленно встала с лежака и подошла к ним. Она слышала весь диалог. Видела эти два самых любимых затылка. Две спины, которые хотелось обнять.

Муся – в нее, всегда была очень сдержанна в эмоциях, никогда первая не шла на контакт, с посторонними людьми была осторожна. Никого к себе не подпускала. Татьяна впервые слышала, чтобы ее дочь так разговаривала с незнакомцем – открыто и радостно.

– Я хочу купаться, – сказала Муся.

– Пойдем со мной? – позвал Артем.

– Нет, мне нельзя. Я маму должна ждать.

– Муся, я здесь, – проговорила Татьяна. – Нам пора уезжать.

Вместо привычного тембра Таня говорила сдавленным шепотом, хриплым и чужим.

– Здравствуйте, – сказала она Артему, не глядя на него, опустив голову, поправляя Мусе резинки на хвостике и панамку.

Артем молчал. Он смотрел то на Мусю, то на Таню. В этот момент она поняла выражение «потерял дар речи». Артем ловил воздух ртом и не мог ничего сказать.

– Муся? – тоже шепотом и хрипло переспросил он.

– Маруся, – ответила Татьяна тихо и занялась вторым хвостиком дочери.

– Таня, – выдохнул Артем.

– Да, это я.

– Таня, – повторил он.

– Нам пора. Муся, пойдем.

– Мам, я хочу купаться, мне жарко, – надула губки девочка.

– Ладно, пойдем сплаваем быстро и поедем. Договорились?

– Да.

– Таня, – опять повторил Артем, – Муся…

Таня натянула на дочь надувной круг, сняла платье и пошла в море.

Артем остался на берегу. Он стоял и смотрел на них. У Татьяны подкашивались ноги и так стучало сердце, что, казалось, было слышно всему пляжу. Она нырнула с головой в воду, чтобы успокоиться, прийти в себя.

– Можно мне с вами? – Артем плыл рядом.

Таня держала руками круг с Мусей, которая дрыгала ногами и требовала, чтобы они плыли «дальше», «до буйков».

– Ты не будешь на меня смотреть и не будешь со мной разговаривать? – спросил Артем.

Таня не ответила.

– Ты совсем другая, – сказал он. – Я тебя не узнал.

Таня опять промолчала.

– Как ты здесь оказалась? Таня, это ты? Правда? Ты мне не снишься? Я не ошибся? Если ты не ответишь, я утону. – Артем ушел под воду.

«Он так и остался мальчишкой», – подумала она.

– Да, это я, – сказала она, когда он вынырнул. – Ты не ошибся. Ты меня не узнал. Мы живем в соседнем городе, сюда приехали на экскурсию. Нам пора возвращаться.

– Нет, я не могу тебя так отпустить. Пожалуйста!!! – Он уже кричал.

– Можешь, – спокойно ответила она и повернула к берегу.

Прямо к ним плыла женщина.

– А я тебя ищу, – сказала женщина Артему.

– До камня я так и не доплыл, – ответил он.

– А очки где? Я не нашла, – сказала женщина.

– В сумке остались, наверное.

Татьяна видела, что он разрывался.

– Поплывешь со мной? – спросила женщина.

– Да, сейчас, я тебя догоню – ответил он.

Таня тащила Мусю к берегу, хотя дочери хотелось поплавать еще. Она все поняла – он жив, у него есть семья. С ним все хорошо. И тогда он ее просто бросил. А она себе напридумывала…

Ей было больно. Очень больно. Она плакала. Чтобы смыть слезы, окунулась еще раз с головой.

На берегу она вытерла Мусю, переодела ее, покидала в сумку вещи и бегом побежала по дороге к тому месту, где ждало такси.

– Мама, не беги, – ныла Муся.

– Дай мне руку, – строго сказала Татьяна и потащила дочь в гору за руку.

Он их догнал почти у помойки.

– Скажи, в какой вы гостинице? Где вы? Пожалуйста… Я тебя очень прошу, – схватил Артем ее за руку.

– Зачем? Какой смысл? – выдернула руку она.

Муся смотрела на них подозрительно.

– Ты пугаешь Мусю, – сказала Татьяна.

– Скажи мне, где вы…

Татьяна назвала город и адрес гостиницы. Она не смогла уйти просто так, как собиралась. Она впервые видела, как в глазах мужчины стоят слезы. Не хотела пугать Мусю.

Они уехали. Артем стоял и смотрел им вслед.

Он приехал не на следующий день, когда Таня его ждала, а через день, когда она перестала его ждать. Они шли на пляж, а он им навстречу. В этот раз он узнал ее первой.

– Пойдем пускать блинчики! – обрадовалась Муся.

– Привет, – сказала Таня.

– Привет, – ответил он.

За целый день они не сказали друг другу ни слова. Артем возился с Мусей – плавал с ней, брызгался, катал ее на плечах. Таня тоже обращалась только к дочери. Он сам собрал их вещи, положил в сумку, довел до номера. На пороге замешкался. Таня сделала вид, что не заметила. Зашла в номер и оставила дверь открытой – захочет, зайдет. Он зашел.

Таня искупала Мусю, развесила мокрые купальники и полотенца. Делала вид, что ничего не случилось, что все, как обычно. Только стук сердца стал сначала отбойным молотком, а потом утих. Ей было плохо, она хватала ртом воздух и ничего не могла с собой поделать. Она не помнила, как прошел обед, как они вернулись в номер. Внутри все было стерилизовано, промыто хлоркой. Как будто организм, сердце поставили защитный барьер – ничего не чувствовать. Она даже не могла говорить и все время молчала.

Вечером они гуляли по территории отеля, рвали цветы, качали Мусю на качелях. Все это время Таня репетировала, проговаривала монолог – что скажет Артему, что собирается ему сказать, хотя эти слова она миллион раз проговаривала про себя.

Вечером она уложила Мусю и вышла на балкон, где сидел Артем.

– Привет, – сказал он.

– Привет, – ответила она.

Они не виделись четыре года, а казалось, что расстались только вчера. Такой близости, внутренней, физической, она никогда ни с кем не испытывала. Только с ним. Не было узнавания, привыкания, недосказанности. Были половинки, которые встретились, как бы ни пошло и ни банально это звучало.

– Ты – мой, – сказала она ему. Они лежали на полу и шептались, чтобы не разбудить Мусю.

– А ты – моя, – ответил он.

– Зачем ты приехал?

– Зачем ты приехала?

– Я первая спросила.

– Ты же знаешь, что я не мог не приехать.

– Ты же знаешь, что я не могла не приехать. Ты меня бросил.

– Нет, это ты меня бросила.

– Я тебе была не нужна.

– Это я тебе был не нужен.

* * *

Тогда, четыре года назад, Артем совершенно четко осознал, что его жизнь катится под откос. Все рушилось, как карточный домик. Все, к чему он прикасался.

Знакомые знакомых захотели снять его дом на море. Он позвонил Анжеле предупредить.

– Анжел, только нормально дом убери, – сказал он. – Займись наконец делом. Все-таки я тебе деньги плачу…

Видимо, эта фраза и стала решающей или последней. Когда он говорил с Анжелой, то вспоминал Таню, которая отмывала и отдраивала его дом, жаловалась на падающие двери и неработающую технику. Наверное, поэтому он разговаривал с Анжелой в таком тоне. Он злился, что Тане у него было плохо. Злился и на себя, и на Анжелу. С другой стороны, они с Анжелой давно друг друга знали, и это была не первая их перепалка. Обычно домработница пропускала мимо ушей его замечания и шпильки. Могла и послать, и трубку бросить. Видимо, с ней тоже что-то случилось в тот момент. Она не сдержалась. Начала кричать.

– Все, мне надоело, – сказал Артем после того, как домработница откричалась по поводу того, что она пашет как лошадь и он устроил из дома притон, а она не нанималась работать в притоне. – Не хочешь работать – не работай.

– Да очень надо! – опять заорала Анжела. – Сама собиралась уходить. Сижу тут, как собака на цепи. Вместо спасибо ты мне тут нотации читаешь. Давно бы ушла, да тебя жалко было.

– Ключи оставь у соседей, когда будешь уезжать, – сказал он и положил трубку.

Конечно, он был не прав. Надо было расстаться по-другому, по-хорошему. Он пожалел о своих словах, но перезванивать не стал. «Никуда она не денется. Остынет и сама позвонит», – успокаивал он себя. Но вместо Анжелы позвонили соседи, которые с удивлением сказали, что Анжела собрала вещи и уехала, а ключи оставила им.

– Куда уехала, не сказала? Адрес не оставила? Или номер телефона? – спросил Артем.

– Нет.

И только тогда Артем понял, что за все эти годы так и не узнал, где живет Анжела в Москве, есть ли у нее вообще жилье или родственники. По сути, он вообще ничего о ней не знал.

«В конце концов, она взрослая женщина, не пропадет. Да и какую-никакую сумму накопила наверняка за эти годы», – решил он. Но осадок остался. Через неделю он позвонил ей на мобильный – телефон был выключен.

С Димкой тоже получилось по-дурацки. Они сидели и выпивали.

– Слушай, я собираюсь на работу вернуться. Надоело быть пенсионером, – сказал Димка.

– По детям соскучился? – съязвил Артем.

– Если честно, то да, – признался тот. – И по работе тоже. Руки чешутся. Только страшно.

– Дим, ты же не практиковал давно.

– Мастерство не пропьешь!

– Не знаю, как мастерство, а мозги ты уже почти все пропил, – резче, чем требовалось, сказал Артем. – У тебя вон руки трясутся. Тремор, как вы, врачи, это называете. Ты рюмку уже не держишь ровно, а там ребенок. Не удержишь, и все, ребенок – инвалид на всю жизнь.

– Ты злой какой-то стал, – грустно заметил Димка.

– Я не злой, а реалист. Ты бухал сколько лет? Какая практика? Ты же, кроме самогона, ни одного лекарства не помнишь. И раньше одиннадцати глаза не продираешь. Это тебе не на море разбитые коленки зеленкой мазать и активированный уголь прописывать. Тебе самому лечиться надо, доктор Айболит.

– Зря ты так. – Димка как-то сразу протрезвел.

– Может, и зря. Ты спросил, я ответил.

– Я понял.

Артем уехал. Больше они с Димкой не созванивались. Артем чувствовал свою вину, но был уверен, что сказал все правильно, честно.

В те же дни он разругался с дочерью.

– Пап, мне деньги нужны, – сказала Катя, когда он кормил ее обедом после школы в кафе.

– Держи. – Артем положил две тысячи.

– Мне больше надо. – Катя ковырялась ложкой в тарелке и не смотрела на отца.

– Слушай, у тебя от шмотья уже шкаф не закрывается! – возмутился Артем. – Тебе опять нечего надеть?

– Мне на ноутбук и телефон. – Катя еще ниже пригнулась к тарелке.

– Слушай, а ты хоть раз спросила, как у меня дела? Я тебе все-таки отец, а не Сбербанк. Ты со мной встречаешься, только когда тебе деньги нужны.

Артем не заметил, как перешел на крик. Катя молчала.

– Что у тебя в школе? – спросил он.

– Нормально, – ответила Катя.

– А поподробнее можно? – опять стал заводиться он.

Катя молчала.

Они вышли из кафе – Катя смотрела в сторону. Он демонстративно остановился около банкомата, снял деньги и отдал дочери. Тоже молча. Потом пошел к машине. В зеркало он видел, что Катя так и стоит с деньгами в руке. Потом дочь медленно пошла к метро.

Артем ехал домой и опять уговаривал себя, что был прав, что все правильно сказал Кате. Ну действительно, она звонит и просит денег. Ни разу просто так не позвонила. Только от этих уговоров легче не становилось. Артем понимал, что дочь растет и ей действительно нужны деньги и на вещи, и на школу, и на кино.

Он не понимал, что с ним происходит. Почему он оттолкнул от себя сразу троих близких людей. Ведь мог сказать по-другому, мог быть помягче с Анжелой, мог поддержать Димку, мог сам подумать о том, что Катя давно намекает на компьютер и подарить ей его на день рождения, например.

У него начались проблемы на работе. Он ничего не успевал, хронически. Метался, сучил ногами, а ничего не клеилось. Он сорвал переговоры, нахамив заказчику, – сказал, чтобы тот не лез в его работу, в которой ничего не понимает.

Куда-то пропало его обаяние, его умение договариваться с людьми в тех ситуациях, когда никто бы не справился. Ему давно уже ничего не плыло в руки. Даже то, чего он добивался, ускользало в последний момент.

Он видел пропущенные звонки от Татьяны. Боялся ей ответить, сказать глупость и потерять ее. Боялся ее оттолкнуть, не почувствовать ее настроение. Боялся обидеть до такой степени, что она сама вычеркнет его из жизни. Это была трусость – он предпочел пропасть, переждать этот период в своей жизни, когда ему все надоело, он сам себе был противен, его тошнило от стен, от улиц… Он плохо себя чувствовал. Так, по-настоящему. Тело ныло, он все время кашлял, мучился бессонницей… Каждый день он собирал себя по частям усилием воли.

Единственным человеком, который не замечал всех перемен, была Елена. Наверное, потому что он ее почти не видел – уходил рано, приходил поздно и сразу ложился спать. Они почти не разговаривали. Он не знал, что она думает, что чувствует. Ему было, если честно, наплевать. Он ее не видел, как не видел тумбочку, которая стояла рядом с кроватью. Была она дома или ее не было – Артем не замечал…

Когда она утром подошла к нему, дотронулась до руки и сказала, что им нужно поговорить, он даже вздрогнул от неожиданности. Как будто заговорил выключенный телевизор.

– Что? – спросил он.

– Пришла открытка из Таллина.

– И что?

– Открытка от дочери друзей родителей. Мы с ней дружили, когда были маленькими. Она разбирала бумаги, нашла фотографии, письма…

– Каких родителей? Какой дочери? Слушай, еще рано, я не соображаю совсем.

– Я хочу туда съездить. Поедешь со мной?

– Зачем?

– Просто. Мы давно никуда вместе не ездили. Развеешься, поменяешь обстановку.

– Не поеду.

– Я тебя прошу…

Артем вспомнил, что Елена рассказывала, как в детстве часто ездила в Таллин, где жили близкие друзья ее родителей. После их смерти она несколько раз хотела туда поехать, но так и не решилась, или дела не позволяли. Ей нужна была его поддержка. Нужен был рядом человек, чтобы не остаться один на один с воспоминаниями и картинками детства, которые за эти годы изменились до неузнаваемости.

– Хорошо, я поеду, – согласился Артем, – только на неделю.

Он согласился не ради нее – ради себя. Этой поездкой он надеялся обмануть судьбу. Уехать и вернуться другим человеком, тем, которым был раньше – любимцем фортуны. Почему-то он был уверен, что сменой часовых поясов можно переломить течение времени.

В Таллине он и вправду почувствовал себя лучше. Несколько раз набирал номер Татьяны, но, когда оставалось набрать последнюю цифру, отключал телефон. Боялся услышать ее равнодушный голос. Боялся услышать от нее те слова, которые заслуживал: «Не звони мне больше. Никогда».

Елена проводила все время с той женщиной – подругой детства. Они вместе разбирали бумаги, смотрели пленки домашней съемки, разглядывали фотографии, вспоминали родителей и себя в детстве.

Артем был предоставлен самому себе, и от этого ему тоже было хорошо. Он бродил по городу, сидел в кафе, заходил в музеи… Почему-то именно там, в музеях, на него накатывали воспоминания о Татьяне, перед глазами вместо картин и скульптур мелькали сценки, вырытые из памяти. Как она пила кофе, как непроизвольно вытирала салфеткой каплю на столе, как менялись ее глаза в зависимости от освещения. Оказалось, что воспоминаний было не так много, не столько, сколько ему хотелось бы. В голове застряли случайно оброненные фразы, ее тон и то, как она прикусывала губу. А самого главного он вспомнить, воссоздать в памяти не мог – не помнил, когда они перешли на «ты», как она впервые сказала «люблю». Он совершенно не помнил ее дочь, и каждая встречающаяся на улице маленькая девочка казалась ему похожей на Мусю. В какой-то момент ему показалось, что он стал забывать и Татьяну, и от этого стало совсем плохо. Именно в музее, разглядывая очередной кувшин, Артем решил позвонить ей сразу же, как только вернется в Москву. Все объяснить, валяться в ногах и просить прощения. За все сразу. Он чувствовал, был уверен, что сможет ее вернуть, сможет заново в себя влюбить, она все поймет и простит. Он уговаривал себя, что она не могла его забыть так быстро, не разлюбила окончательно, что у него есть шанс.

Через несколько дней Артем почувствовал дикую усталость, тяжесть. Он лежал в номере. Ему было совсем плохо, но он все еще надеялся, что причина недомогания – ужин в ресторане и общая усталость от беготни по городу с утра до вечера. Грудь болела, поднялась температура. Ему хотелось одного – позвонить Татьяне и услышать ее голос. Хотя бы холодное «алле». Еще больше ему хотелось немедленно оказаться с ней рядом, обнять и вновь почувствовать ее запах. Хотелось положить голову ей на грудь и не двигаться. А она бы гладила его по волосам и качала. Этот ее жест его всегда завораживал – видимо, она так качала Мусю и по-другому просто не умела.

– Тебе плохо, что ли? – заметила Елена. Все эти дни она была погружена в собственные воспоминания. Что-то рассказывала ему про свое детство, про родителей, но он не слушал.

– Да, нехорошо, – ответил он.

– Мне остаться с тобой?

Артем видел, что Елена совершенно не собиралась оставаться – подруга детства ждала ее с новой коробкой семейного архива и обедом.

– Нет, иди.

– Если что, звони, хорошо?

Елена ушла. Он лежал и смотрел на тумбочку, где лежал ее мобильный телефон – забыла. Не вспомнила и не вернулась.

Никогда в жизни ему не было так страшно, как в тот день. Он понимал, что ему становится все хуже и боль уже совершенно нестерпима. Артем даже не мог дотянуться до телефона. Лежал один в гостиничном номере и умирал. И никого не было рядом. И позвать на помощь он не мог.

– Эй, кто-нибудь, – пытался закричать он, но крика не получилось.

Через боль он пытался встать и подойти к телефону. Куда звонить, не знал – справочник с номерами экстренных служб лежал на диване. Между столом и диваном он потерял сознание. Когда очнулся, решил доползти до двери и открыть – кто-нибудь из горничных будет проходить по коридору и увидит, позовет на помощь. Ему совсем не хотелось умирать. Только не так, не здесь.

В следующий раз он очнулся от яркого света лампы и раздраженно подумал, что Елена могла бы выключить свет, видя, что он спит, что ему плохо. Он повернул голову, пытаясь скрыться от этого света, но ничего не получалось. Потом до него дошло, что он лежит, но не в кровати в гостиничном номере, а куда-то едет. Рядом были люди. Какой-то мужчина задавал ему вопросы, наклонившись слишком близко к его лицу. Артем опять помотал головой, уворачиваясь и от света, и от мужчины – ему всегда были неприятны люди, которые подходили слишком близко. Но мужчина не отставал и все время что-то спрашивал. Артем не мог понять ни слова. Еще через мгновение до него дошло, что мужчина говорит по-английски.

– У меня сердце, – сказал ему Артем по-русски, – я умираю. От любви. Я ее потерял. Понимаете? И теперь умираю. Я без нее не могу дышать. И сердце не бьется. Мне больно. Очень.

Мужчина хлопал его по руке и постоянно говорил про живот.

– Нет, не живот, – продолжал говорить по-русски Артем. – Сердце. Сердце. Оно не бьется. Живот не болит. Грудь болит.

– О’кей, – сказал мужчина.

– О’кей, – повторил Артем и отключился.

* * *

Ему все-таки удалось доползти до двери, встать и открыть ее. По коридору, как он и рассчитывал, проходила горничная, которая везла тележку с полотенцами, туалетной бумагой и одноразовыми флакончиками с шампунями. Артем упал прямо на эту тележку, до смерти напугав горничную. Врачи приехали быстро. Быстро поставили диагноз – перитонит и увезли на операцию. Быстро прооперировали.

Артем лежал в палате и смотрел, как по стеклу стекают капли дождя. В голове появилась еще одна забытая картинка – Татьяна стояла у окна, водила по стеклу пальцем, повторяя след капли, и плакала.

– Почему ты плачешь? – спросил он.

– Я с тобой могу или плакать, или смеяться. Или и то, и другое одновременно. Ровного настроения не бывает. Я с тобой все время в истерике.

В тот момент ему хотелось, чтобы она продолжала вот так стоять и плакать – она была совсем другая, очень красивая.

Она вообще очень менялась в зависимости от погоды, одежды и обстановки. Как хамелеон, моментально меняла голос, интонации, манеру поведения. Артем всегда оставался сам собой, а она мимикрировала мгновенно, подлаживаясь под него, под ситуацию. Она могла выглядеть совсем как невинная девчонка, а могла быть жесткой и холодной, как взрослая женщина. В Москве выглядела столичной жительницей, а там, на море, с ярко накрашенными губами, могла сойти за жену хозяина гостиницы, никогда не выезжавшую за пределы городка.

Артем улыбался своим воспоминаниям. Поэтому вздрогнул, когда услышал вопрос Елены, которая вошла в палату и села на стул:

– Ты как?

– Нормально, – ответил он.

– Ты меня напугал.

– Я сам себя напугал. Как твои дела?

– Хорошо.

Они молчали. Говорить было не о чем. Им давно не о чем было говорить.

– Мне надо возвращаться в Москву, – проговорила наконец Елена. – С работы звонили.

– Хорошо, – отозвался он.

– А как же ты тут?

– Нормально.

– Хорошо.

Она его не поцеловала, просто пожала руку. Анжела, Димка, теперь вот Елена – Артем уже понял, что он вернется, но не к ней.

– Знаешь, что нужно мужчине для полного счастья? – спросил он, когда она уже стояла в дверях палаты.

– Что?

– Чтобы хотя бы раз в день женщина его спрашивала, как он себя чувствует. Поэтому так часто у больных случаются романы с медсестрами.

Елена улыбнулась и кивнула.

– Почему ты со мной жила? Почему терпела? – опять задал вопрос Артем.

– А почему я курю, зная, что это вредная привычка, в которой нет ничего приятного – голова кружится, сосуды забиваются, запах отвратительный, рак провоцирует. Каждый день обещаешь себе бросить, отказаться, но не можешь. Считай, что ты – моя вредная привычка, зависимость.

– Ты же бросила курить, – сказал он.

– Да, бросила, – улыбнулась Елена.

Когда Артема выписали, он поехал не в Москву, а в свой дом на берегу моря. Это было случайным порывом, он осознал, что делает, уже у кассы в аэропорту.

Дом, с одной стороны, был запущен, а с другой, стал прежним – холостяцким неприбранным жилищем. Артем ходил по гулким комнатам, и ему нравилось, что он один, что в доме никого нет. Он трогал вещи и думал о том, что они должны помнить руки Татьяны – она к ним прикасалась.

Внизу он нашел сломанную детскую коляску, ковшик в форме сердечка, три деревянных кубика и маленькую заколочку. Он собрал эти вещи в отдельную коробку и поставил к себе в спальню. Это были вещи Муси. Он мечтал их ей вернуть. Не сейчас, не завтра и даже не послезавтра. Когда-нибудь потом. Артем мечтал об этом «потом». Эти забытые вещи были поводом увидеться с Татьяной, поводом, который он решил сохранить. Или не вернуть и оставить себе, чтобы вызывать воспоминания.

Там он быстро пришел в себя. То, что хотел, сделал – ему удалось перевернуть страницу и начать все заново. Он стал другим человеком.

Сразу по приезде в Москву он позвонил дочери и сказал, что хочет ее увидеть. Катя ответила, что занята – делает английский.

– Пожалуйста, – попросил он.

Когда он увидел дочь, схватил ее в охапку, поднял на руки и закружил. Катя начала хохотать и брыкаться. Он сразу отдал ей деньги в конверте – просто так, без просьбы, и рассказал про то, как полз по гостиничному номеру к двери. Рассказывал весело, с шутками. Катя хохотала. Он смотрел на нее и понимал, что она уже совсем взрослая, а он идиот, что не понял это раньше – с ней нужно разговаривать как со взрослым человеком, она все чувствует, все понимает.

– Как мама? – спросил он.

Катя удивленно на него посмотрела. Он никогда, ни разу не спросил про маму. Когда они развелись и Катя была еще маленькой, Артем заходил к ним домой, сидел на кухне и разговаривал с Лесей. Но в очередной раз дверь ему открыл мужчина в женском халате. Рыхлый, со скошенным подбородком, из-за чего казался надменным, брезгливым и в сочетании с женским халатом – смешным. Больше Артем никогда не заходил к ним в дом – встречался с Катей на улице, у подъезда. А к Лесе стал относиться тоже с некоторой брезгливостью, раз уж она выбрала себе такого мужчину.

– Мама нормально. Только крыша у нее едет, – ответила Катя.

– У всех едет крыша, – сказал Артем, – ты с ней будь помягче.

– Пап, ты другой, совсем другой стал, – сказала Катя.

У Артема опять все заболело и сразу везде. Катя очень редко называла его папой – в каких-то исключительных случаях, что называется, по большим праздникам. А так обходилась без определения. Никак не называла. От этого «пап» у Артема защемило сердце – так сильно, что он подумал, что у него разойдутся все швы от счастья и боли одновременно.

– Иди ко мне. – Он прижал Катю к себе.

– Ты меня раздавишь или задушишь. – Она пыталась высвободиться из его рук.

– Я тебя люблю, – сказал Артем.

Катя продолжала таращить на него глаза.

– Пап, тебе что, плохо? Ты как себя чувствуешь вообще? – испуганно спросила девочка.

– Хорошо, мне хорошо. С тобой мне всегда хорошо. Но предупреждаю, если ты еще раз скажешь «пап», я расплачусь, и ты сможешь просить у меня все, что захочешь.

– Надо будет этим воспользоваться, – рассмеялась Катя. – Ты мне нравишься такой.

– Какой – такой?

– Прикольный.

– Скажи маме, что я хочу к вам зайти как-нибудь, – сказал Артем.

– Какие проблемы? Пошли сейчас.

– Понимаешь, я хочу с ней поговорить… чтобы никто не мешал…

– Не переживай, у нее никого нет. Если ты про бойфренда. Пошли.

Артем давно не видел Лесю. Это была совсем другая женщина. Она располнела, стала мягче. Ей шли и полнота, и мягкость. «А Катя все-таки на меня больше похожа», – не без удовольствия отметил Артем.

– Ты какой-то уставший и похудевший, – сказала Леся. – Есть будешь?

Она совершенно не удивилась, увидев его на пороге с дочерью. Даже бровью не повела. Странно, но сейчас ему захотелось с ней поговорить, хотя они давно не созванивались.

– Ты хотел поговорить? – спросила Леся. – Про Катю?

– Нет, не совсем. Скажи мне, я тебя обидел? Тогда?

– Не помню, если честно. Наверно, да. Какая разница сейчас? У тебя комплекс вины?

– Да. Просто хочу понять. Я потерял нескольких людей. Обидел их. Не хотел. Так получилось. Как-то все одним махом…

– У тебя всегда так. Одним махом. Или все, или ничего.

– Сейчас у меня ничего. И никого. Я один, понимаешь?

– У тебя есть Катя.

– Да… Ты-то как? Как живешь? Тоже одна?

– У меня тоже есть Катя… Почему ты один? Ты вроде никогда не страдал от недостатка женского внимания.

– Ты же понимаешь, о чем я. У меня нет семьи. Нет якоря. Мне некуда идти и спешить не к кому.

– У тебя что-то случилось?

– Да, я потерял человека.

– Женщину?

– Да.

– Ты ее любил?

– Да. Очень.

– И сейчас любишь?

– Да.

– Тогда в чем проблема?

– Во мне. Я не позвонил, а сейчас боюсь показаться дураком.

– Ты боишься услышать, что стал ей не нужен. Что она тебя разлюбила. У нее была семья?

– Да.

– И она была готова все бросить ради тебя? А ты просто пропал и не отвечал на ее звонки?

– Да, все так. Откуда ты знаешь?

– Ты забываешь, сколько мне лет. Я была в точно такой же ситуации.

– Нет, здесь все по-другому.

– Конечно. Только результат – один. Ты сидишь у меня на кухне.

– Катя хорошая выросла, – сказал Артем, сменив тему. – Спасибо тебе за нее.

– Да, хорошая девочка получилась. Она очень на тебя похожа.

– Да, я заметил, – улыбнулся Артем.

– Она и внутри твоя дочь. Она нравится людям. Ей передалось твое обаяние.

– Слушай, ты мне звони, если что. И если не что – тоже звони.

– Хорошо, – улыбнулась Леся. – Ты тоже звони. И запомни – ты не один.

– А давай как-нибудь втроем съездим на море? Ты, я и Катя. То есть вы поедете, а я к вам присоединюсь. Я же вам не очень помешаю?

– Ты все еще сдаешь свой дом?

– Уже нет. Не хочу больше. Это мой дом, я его строил для семьи, а превратил в гостиницу.

– А Анжела?

– Она уволилась. Не знаю, где она теперь. И с Димкой я поругался. Кстати, а почему ты с Анжелой перестала общаться? Ну, еще тогда? Вы вроде бы ладили…

– Катька стала называть ее мамой, – ответила Леся. – Мне показалось, что она ее больше любит, чем меня. Анжела даже меня к дочери перестала подпускать. Я испугалась, что она ее может забрать и увезти. Ерунда, конечно. Что уж вспоминать…

– Можно я задам личный вопрос? У тебя же был мужчина…

– Был…

– И что?

– И ничего. Я всех сравнивала с тобой. Так уж получилось, что похожего на тебя я не встретила.

– Перестань, – отмахнулся Артем. – Я не был хорошим мужем и отцом. Ты обязательно кого-нибудь встретишь. Ладно, я пойду. Спасибо тебе. И скажи, когда захочешь поехать на море.

– Обязательно…

* * *

– Так та женщина на пляже была Леся? – спросила Татьяна.

– Да, – ответил Артем.

– А я подумала…

– Я знаю, что ты подумала… А как твой муж? – спросил Артем.

– Это запрещенный вопрос, – ответила она его словами.

– Запрещенных вопросов не бывает, – улыбнулся он.

– Я развелась. Не из-за тебя, не думай.

– Я и не думаю.

– Знаешь, мне кажется, что, когда есть любовник или любовница, тогда не уйдешь, не решишься. А уйдешь скорее в никуда и ни к кому, потому что просто больше не можешь. Я развелась. Работаю. У меня есть Муся. Все хорошо.

– Так здорово, что ты приехала… Просто удивительно. Я чуть с ума не сошел, когда понял, что это ты, – проговорил Артем. – Муся так выросла, и ты изменилась. Совсем другая стала. Неужели прошло столько времени?

Татьяна улыбалась и молчала. Она провела пальцем по его шраму на животе.

Рано или поздно шрамы перестают гноиться, болеть и требовать перевязок. Они рубцуются, бледнеют, но никогда не исчезают бесследно. Хоть тонкая, в белую нитку полоска, но остается. Татьяна не сказала ему, что у нее на сердце остался точно такой же шрам, который напоминает о себе при глубоком вдохе, по вечерам или в такие моменты, как сейчас. И все четыре года она останавливала кровотечение, вычищала гной, сшивала края открытой раны, которые никак не хотели зарастать.

– Мы с Мусей уезжаем завтра, – сказала она.

– Я вернусь через неделю. Мы увидимся в Москве?..

Content

Маша Трауб
Любовная аритмия