Генри Лайон Олди

Изгнанница Ойкумены

«Дайте мне другие обстоятельства! – молит неудачник. – Иной мир, вторую жизнь, изнаночную реальность! Что угодно, но другое! Уж я-то развернусь, уж я-то найду себя: сделаю карьеру, надену корону, выпрямлю спину и стану бегать по утрам…» Нет, не дают. И не потому, что неудачник врет. Случается, трус, попав в огонь, выпрямляет спину. Бывает, мерзавец, угодив в питательную среду, очень даже разворачивается. Толстяк, став добычей, начинает бегать от охотников бодрей бодрого – и по утрам, и круглосуточно. В мольбе – замените! осчастливьте! – есть здравое зерно.

И все равно не дают.

У судьбы тонкий слух. Вопль «Дайте!» так громок, что оглушает ее.

Тераучи Оэ, «Шорох в листве»

Пролог

Серьги, подумала Линда Рюйсдал.

Серьги были на всех изображениях Саманты Блюм, имевшихся в досье. Изящные «запятушки»: темное золото, изумруды, бриллиантовая пыль. Других украшений, кроме серег, Саманта не носила. Для страховки инспектор Рюйсдал еще раз «пролистала» подборку снимков: все верно. В остальном госпожа Блюм напоминала гламурную синт-копию Регины ван Фрассен. Тип лица, прическа, фигура; возраст, наконец. Линда поймала себя на том, что составляет мысленное описание по служебному шаблону. Если же отставить шаблон в сторону… Не живой человек – манекен. Кожа слишком гладкая, загар слишком равномерный; ресницы слишком длинные. Движения скованы, лицо застыло маской.

В глазах – страх.

Страх – это естественно, и даже полезно. Мало кто из подозреваемых останется невозмутимым, попав в кабинет инспектора службы Т-безопасности. Линда продолжила изучать досье, «забыв» о госпоже Блюм. Пусть понервничает. Прием старый, как мир, но работает безотказно.

Тридцать два года, не замужем. Кавалерственная дама, закончила факультет психоэстетики Зальцкопфского университета. Работает консультантом в люкс-салоне «Херрлих». Эмпасс 2-й категории; средневыраженный уклон в эмпакта. Мощность напора… глубина проникновения… Ничего выдающегося. Нормальный средний уровень – насколько можно говорить о норме по отношению к менталам. Коэффициенты возможностей… Ну, тут вообще все по минимуму.

– Скажите, госпожа Блюм… В чем состоит ваша работа?

От звука ее голоса Саманта вздрогнула.

– Я… да, я помогаю клиентам.

– В чем именно?

– Помогаю выбрать… да, выбрать оптимальную модель одежды. Цвет, фасон, ткань. Отделка. Индивидуальные нюансы. Учитывая вкусы клиента, желаемый образ, тенденции моды…

Скатившись на заученные рекламные клише, Саманта немного расслабилась.

– При этом вы используете свои ментальные способности?

– Только пассивные… да, только!

– Верю.

– С письменного согласия клиента! У нас с этим строго…

– Верю, успокойтесь. С Эрнестом Хокманом вы познакомились в салоне?

– Да… – чуть слышно пролепетала Саманта.

– Когда это произошло?

Молчание – примерно с полминуты.

– Я… Он… да, он… Господин Хокман заказал смокинг для коктейль-пати.

– Давно?

– Год назад.

– Вы его консультировали?

– Да.

– Он сразу согласился на помощь ментала?

– Он сам… да, сам попросил! Сказал, что слышал очень хорошие отзывы…

– О вашем салоне?

– О салоне… и о консультанте…

– О вас лично?

– Да, обо мне.

– Господин Хокман остался доволен?

– Очень.

– Он пришел к вам еще раз?

– Да…

– Когда у вас завязались личные отношения?

– Когда он заказал клубный сюртук. И пригласил меня поужинать после работы.

– Вы согласились?

– Да.

– Он вам понравился?

– Да…

«Понравился, – тайком усмехнулась Линда, – не то слово. Ты, милочка, влюбилась как кошка. С первого взгляда. Никакой эмпатии не нужно – сразу видно…»

– Инициатором вашего сближения был господин Хокман?

– Да…

– Вы не применяли для сближения никаких ментальных воздействий?

– Нет!

На миг госпожа Блюм утратила образ растерянной простушки. Этого Линде хватило, чтобы укрепиться в своих подозрениях.

– Господин Хокман считает иначе. От него в нашу службу поступило заявление. Господин Хокман утверждает, что с вашей стороны было осуществлено не санкционированное им ментальное воздействие. Цель: привязать господина Хокмана к себе и впоследствии вступить с ним в законный брак. Вы это отрицаете?

– Нет.

– В каком смысле?

– Не отрицаю.

И тут Саманта Блюм разрыдалась. Линда ждала, не пытаясь ее успокоить. Наконец Саманта вытерла слезы и жалко улыбнулась. Сейчас в ней не осталось ничего от гламурной куклы.

– Рассказывайте. И снимите внешний блок. Я должна вас чувствовать.

Линда могла добраться до эмоций госпожи Блюм и без согласия последней. Но насилие – крайняя мера. А согласие сотрудничать зачтется подследственной.

– Да-да, конечно… я понимаю…

Хорошо, что она загодя поставила фильтр – «понижающий трансформатор», как шутил Фома. Чувства Саманты долетали до нее слабыми отголосками. Пыль – это тоска. Свинец – это безнадежность.

Страх исчез без следа.

– Он… да, он любил меня! Я знаю. Я… я была с ним без блоков. Понимаю, виновата…

– Продолжайте.

– Я некрасивая. Я застенчивая. В детстве заикалась. На психоэстетику пошла, чтоб выучиться нравиться. Не выучилась. Другим помогаю, а сама… Парни… мужчины… Они, когда со мной знакомились… Нет-нет, я не читала их мысли! Я и не умею толком. Но эмоции… Да вы и сами знаете. Им от меня одно было надо. Как же, менталка! Дураков это возбуждает. Я привыкла. Проверяла каждого: еще один кобель… А тут – Эрни. Он такой был… да, такой! Настоящий. Плевать он хотел, менталка я, или нет. Мы уже свадьбу обсуждали…

Отслеживая колебания эмо-фона, Линда копалась в досье. Кто тестировал эту самоедку на соцадаптацию? Надо же! Здравствуй, Фома, здравствуй, любимый… Способ проверки в досье не указывался, но это не имело значения. Проглядел ты Саманту, муженек. Схалтурил. Искра в ее боязливой душе… Тут любой мужчина дал бы промашку. Такую искорку раздуть до костра, до бешеного пожара – много трудов надо. Остается надеяться, что в дальнейшем госпожа Блюм, наученная горьким опытом, будет осмотрительней.

Не ломать же дуре жизнь из-за пустяка?

– …я с ним ни разу… да, ни разу! Зачем? Мы любили друг друга… А на прошлой неделе… Он мне встречу назначил. В «Черной орхидее»…

Саманта не лгала. Инспектор Рюйсдал могла это подтвердить лучше всякого «детектора лжи».

– …он сказал… да, сказал, что больше не имеет права со мной встречаться. Что свадьбы не будет. Его родители… влиятельные люди… Мама Эрни говорит, что мы – не пара. Ему и невесту уже подобрали. Он улыбается: хорошая, мол, девочка… А я чувствую: ему больно! Он меня любит… Я помочь хотела! Думала, он их убедит… Извините, пожалуйста. Ничего я не думала. Это я сейчас… Я не могла его потерять! Это мамочка заставила его написать заявление! Сам бы он никогда…

– Итак, вы осуществили эмо-воздействие на Эрнеста Хокмана с целью сохранить ваши с ним отношения?

Казенная формулировка остановила приближение истерики.

– Да.

– Картина ясна. Госпожа Блюм, как вы относитесь к содеянному?

– Я… Мне очень стыдно. Я не имела права.

– Закон в этом смысле однозначен.

– Дело не в законе. Нельзя так было с ним… да, с ним…

– Вы раскаиваетесь в содеянном?

– Раскаиваюсь.

– И не станете повторять подобные действия в будущем?

– Нет! Ни за что!

– Когда вы незаконным образом воздействовали на господина Хокмана, на вас были серьги?

– Серьги? При чем здесь…

– Отвечайте!

– Не помню. Кажется, нет…

– Кажется – или нет?

– В тот день я не надела серьги.

– Я так и думала. Что ж, учитывая, что вы действовали в состоянии аффекта… Могу учесть также чистосердечное признание, сотрудничество со следствием и ваше искреннее раскаяние…

Пауза. Чтоб лучше запомнилось.

– …я квалифицирую ваши действия как эмо-воздействие усиливающего характера. Вы же не пытались изменить чувства господина Хокмана к вам? Вы лишь усилили их. Верно?

– Да!

– Статья 19, пункт 2-а Закона «О допустимых ментальных воздействиях». Принимая во внимание смягчающие обстоятельства, служба Т-безопасности в моем лице…

* * *

Из задумчивости Линду выдернула трель уникома.

– Регина? Привет!

– Ты сегодня вечером как? Сразу домой, к Фоме – или?..

– У Фомы дежурство. Я свободна, как солнечный ветер!

– Хороший кофе? Пирожные? Капелька ликера?

– Искусительница! Ты же фигуру бережешь!

– Я-то ее, заразу, берегу. А она, зараза, не бережется… Ничего, лишний час на тренажерах помучаюсь.

– Му-ученица! Сейчас дело дооформлю и к половине шестого освобожусь.

– Что за дело?.. Извини, зря спросила. У вас сплошные секреты.

– А у тебя – врачебные тайны. Ерунда дело, чистый администрат. Строгач с занесением. Плюс дополнительный курс соцадаптации. Где встречаемся?

«И больше ничего о деле Саманты Блюм я тебе, подруга, не расскажу. Ты не услышишь от меня, что на Ларгитасе живет женщина, закомплексованная от пяток до макушки, чьи асоциальные порывы дают о себе знать, только если госпожа Блюм ходит без сережек. Полагаю, опытный психир – такой, как ты – мог бы вылечить бедняжку. Но принудительное лечение – не наш случай…»

– «Черную орхидею» знаешь?

– Знаю, – вздохнула инспектор Рюйсдал. – Теперь знаю.

Часть седьмая

Шадруван

Глава первая

Все мужчины хотят королеву

I

– Чего же хочет от меня малыш Хорхе?

Адвокат приятно улыбнулась:

– Сущий пустяк. Пятьсот тысяч экю.

– У Хорхе губа не дура, – согласилась Регина. – От жадности не слипнется?

– У кого?

– У него.

– Где? – не поняла адвокат.

Регина сказала, где.

– Зря, – адвокат моргнула: раз, другой. У нее были дивные ресницы – пушистые, длинные. Такими моргать и моргать. – Это вы напрасно, госпожа ван Фрассен. Мне кажется, вы недооцениваете претензии моего клиента. Здесь вам не Ларгитас. Здесь Китта. У нас скверно относятся к незаконному взлому чужих мозгов. Полмиллиона экю отступного покажутся детской сказкой в сравнении с приговором суда. Сеньор Рамос еще очень снисходителен к вашим вольностям…

– Чем от вас пахнет? – спросила Регина.

– А что? – занервничала адвокат, тайком принюхиваясь.

Молодая, гибкая, как пантера, с очень темной кожей, она по праву могла бы считаться красавицей. Единственное, что портило киттянку, так это привычка все время поджимать губы, словно адвокат заранее сомневалась в искренности собеседника. Старушечья гримаска превращала рот в куриную гузку.

– Ваши духи. Мне нравится этот аромат. Как называется?

– «De cadence». Цветочный букет, почки черной смородины.

– Да-да, и переход в смолистую мирру… Знаете, в юности у меня был знакомый арт-трансер. Он анализировал запах духов не хуже профессионального дегустатора. А я вот, к сожалению, не раскусила, что он не арт-трансер, а сукин сын.

– Как я понимаю, – вздохнула адвокат, – вам вообще не везет с мужчинами. Оставим духи на десерт. Если мы договоримся по-хорошему, я подкину вам адресок магазина. Итак, что мне передать моему клиенту?

– Передайте малышу Хорхе…

Регина подошла к перилам. Напротив сонным псом ворочался океан. Солнце обряжало его в золотую кольчугу. Белые запятые яхт терялись в этом блеске. Вровень с перилами качались узорчатые веера пальм – адвокат назначила встречу в открытом кафе на верхней террасе дендрария. Китта, побережье Йела-Маку; один из лучших курортов Ойкумены. Здесь Регина ван Фрассен, врач тридцати четырех лет от роду, познакомилась с Хорхе Рамосом, тридцатилетним альфонсом. Теперь у нее вымогают полмиллиона. Славно отдохнула, подруга, ничего не скажешь…

Малыш Хорхе был красив, как ангел, и порочен, как бес. При первом же взгляде на него любая женщина понимала, что это подлец. И с неменьшей ясностью понимала, что влипла. На малыше Хорхе пробы негде было ставить – во всех смыслах. В постели он творил чудеса. В танце конкурировал с пламенем костра. В сквернословии мог заткнуть за пояс дедушку Фрица. Он пел приятным баритоном. Гитара млела в его руках. Заказ малыша Хорхе в любом из ресторанов Китты был безупречен, опустошая кошелек – как правило, чужой. Регина прикинула, что может себе позволить Рамоса на полторы недели. Отдых прошел великолепно. Расстались легко, без слез; Регина не сомневалась, что они больше никогда не увидятся.

Ошиблась.

Ко всем своим талантам, малыш Хорхе жил шантажом. Доктор ван Фрассен была не первая дура, кого Рамос потащил в суд. Правда, она была у Рамоса первым телепатом. Что и подсказало малышу Хорхе причину для подачи иска – оригинальную, сулящую хороший куш.

– Передайте, что он глуп, как пробка. И вы тоже, если взялись за это дело. Ах да, еще передайте от меня полмиллиона поцелуев. Надеюсь, это смягчит его разочарование.

Адвокат отпила глоточек кофе.

– Пустая бравада, госпожа ван Фрассен. Вы только отнимаете у меня время. Вы незаконным образом влезли в голову моему клиенту. Вы похитили у него ряд воспоминаний, исключительно ценных для сеньора Рамоса. Вы внедрили ему свой образ, приукрашенный вами, что спровоцировало страсть. Сейчас сеньор Рамос страдает депрессией. Все это подробнейшим образом изложено в иске. Не капризничайте, подпишите чек. И мы откажемся от иска.

– Вы спите с ним?

– Не ваше дело.

– Значит, спите. Завидую. Нет, я не шучу. Впрочем, это единственное, в чем я вам завидую. Вы получили медицинское заключение?

– Да. Оно приложено к иску.

– Насчет депрессии? Верю. Это несложно оформить.

– И насчет всего остального – тоже.

– Врете.

– Вы не имеете права! – адвокат вздрогнула, пролив кофе на блюдечко. – Я представляю интересы истца! Самовольное чтение моих мыслей – отягчающее обстоятельство. Вы не отделаетесь материальной компенсацией…

«Пальмы. Море, – подумала Регина. – И эта дура. Нет, две дуры…»

Внизу от пирса отчалила А-платформа с компанией ныряльщиц. Скользящая над гребнями волн платформа с ее пятью суставчатыми аппарелями напоминала человеческую ладонь – так несут мальков, чтобы выпустить в пруд. Ныряльщицы, дебелые тетки с Хиззаца, галдели и хохотали. Они заранее поделили весь несобранный жемчуг, разложенный для них на дне дип-обслугой – в раковинах, помеченных флюомаркерами. На краю платформы, не смешиваясь с шумными туристками, сидела троица «акульих плясунов», мелких, как профессиональные жокеи. Плясуны смотрели на восток. Там, у горизонта, медленно брел огромный лентяй – туристический лайнер «Левиафан». Он сиял даже при свете дня. Регина отвела взгляд. С некоторых пор она разлюбила смотреть на корабли у горизонта.

– Я не касалась ваших мыслей. Я просто знаю, что у вас нет иного заключения, кроме депрессии. И то – купленное. Малыш Хорхе и депрессия – несовместимы. Вы забываете, с кем имеете дело. Ваш клиент утверждает, что я копалась у него в мозгах. В его волосатых, воняющих потом мозгах. Суд обязательно назначит экспертизу.

– И что?

– Ни один пси-эксперт не подтвердит слов вашего клиента. Давайте объясню на примере. Вам в детстве удалили аппендикс. Позже, в молодости, пласт-хирург свел вам шрам. Проклятье, да хоть заново пришил чужой аппендикс! Ни муж, ни любовник ничего не определят. Но профессиональный медик-эксперт, проводя обследование, сразу скажет, что вас когда-то оперировали. И подтвердит сказанное документально. Вы понимаете, о чем я?

– Какое отношение имеет аппендицит к иску моего клиента?

– Прямое. Вторжение, которое инкриминирует мне малыш Хорхе, оставляет следы. Опытный пси-эксперт, исследовав мозг Рамоса, сразу определит, что ваш клиент врет. Это вам, милая моя, кажется, что чтение чужих мыслей, а уж тем более похищение воспоминаний – следы на воде. Поверьте, эти следы хорошо различимы.

Регина продолжила любоваться океаном. Позиция адвоката была менее выгодна: киттянка если чем и любовалась, так это спиной госпожи ван Фрассен. Спокойной, уверенной, слегка надменной – а если верить записному вралю Хорхе, так еще и привлекательной – спиной женщины, знающей себе цену.

Акустика здесь была прекрасная. Адвокат и так все слышала.

– Вот лет через десять эксперт мог бы и засомневаться. А сейчас, по прошествии каких-то четырех месяцев…

– Вы лжете мне.

– Обратитесь в пси-консультацию. Они скажут вам то же самое. А еще лучше – начинайте судебный процесс. И поверьте, что я оценю свой моральный ущерб не в жалких полмиллиона. Когда суд меня оправдает – а меня оправдают, не сомневайтесь! – я выставлю малышу Хорхе такой счет, что Галактика содрогнется. Придется вам сократить расходы на косметику.

Адвокат долго молчала. Регина прислушалась. Нет, телепатия не понадобилась. Во-первых, нельзя: нет никакой гарантии, что за соседним столиком не сидит нанятый эксперт, притворяясь туристом, и чутко ловит – не нарушит ли госпожа ван Фрассен законы внаглую? Во-вторых, и без телепатии слышно: страха в молчании киттянки нет. Так замолкают, прежде чем выкатить на огневой рубеж тяжелую артиллерию.

Внизу, на средней террасе, заиграла музыка: две мандолины и гобой. Крики чаек вплелись в мелодию нервным контрапунктом. Казалось, сама Китта старается нарушить молчание женщин, интересуясь продолжением.

– Я не верю вам, – наконец сказала адвокат. – И знаете, почему?

– Почему же?

– Нос, – киттянка взялась за крылья собственного носа и слегка подергала. Жест по идее должен был обличать. Но это только по идее. Защитнице малыша Хорхе следовало бы брать уроки актерского мастерства. – Татуировка. Ваш нос татуирован?

– Вы наблюдательны.

– А тогда? В дни, когда вы наслаждались обществом моего клиента?

– Тогда – нет.

– Это хорошо, что вы не отрицаете…

– Глупо отрицать то, что запечатлено на куче голографий. Мы с малышом Хорхе не прятались от объективов. Напротив, Рамос сам с большим удовольствием снимал нас. Смеялся: на память. Сейчас я понимаю, что под памятью он подразумевал пятьсот тысяч. Говорите, я рылась в его памяти? Честное слово, так и слышу хруст ассигнаций.

– Перед приездом на Китту вы свели татуировку. Зачем?

– Не хотелось выделяться во время отдыха. Мало кто умеет читать ларгитасские татуировки. Большинство полагает их причудой, вроде пирсинга. И все-таки… Я устала регулярно отказывать в просьбе выяснить тайком, изменяет ли муж соседке по этажу, или излечить арахнофобию прямо в парикмахерском салоне. Я хотела покоя.

Адвокат погрозила ей пальцем:

– Вы свели татуировку, чтобы в вас не видели телепата.

– Да.

– Уточняю: чтобы мой клиент не видел в вас телепата?

– В каком-то смысле, да. Я не знала, что познакомлюсь именно с Рамосом. Но в целом я была не против легкой курортной интрижки. Я свободна и незамужем. Вы видите здесь ущерб моей морали? Отлично, можете меня осудить. Хотя, замечу, я сказала Рамосу, кто я, в первый же вечер.

– Что он вам ответил?

– Я на допросе? Впрочем, не стану скрывать. Он ответил, что его это возбуждает. И подтвердил слова делом. Мы не спали до утра.

– Вы лжете!

– Да ну?

– Рамос утверждает, что вы лжете, – поправилась адвокат. – Он отметил в иске, что ничего не знал о ваших талантах. Для Рамоса было большим потрясением узнать, с кем он встречался.

– Он стал импотентом? От стресса?! Большая потеря для курорта…

– Мой клиент заявляет, что вы сознательно умолчали о своих ментальных способностях и открылись ему лишь при расставании, в космопорте.

– А даже если так?

– Законы Ларгитаса запрещают вам убирать татуировку. Я права?

– Отчасти. Законы Ларгитаса запрещают это на территории Ларгитаса и его колоний, а также в местах компактного проживания ларгитасцев. Китта – суверенная планета. Она не входит в этот перечень. Здесь я могу вставить кольцо в пупок, а могу разукрасить крылья носа портретами киттянских министров в миниатюре. Свободный человек в свободной Ойкумене, и все такое.

Адвокат закусила губу. Похоже, она не знала этих нюансов.

– Сейчас вы опять татуированы. Почему?

– Тогда я прилетала отдыхать. Сейчас – работать.

– Сейчас вы прилетели, желая избежать суда и огласки. Вы прилетели на встречу со мной. Это кое о чем говорит, а? Ваша уверенность – напускная. Вы чувствуете за собой вину. Иначе бы вы послали меня в черную дыру…

Регина повернулась к адвокату лицом. Вот, подумала она, и настал наш черед приятно улыбаться. И мы сделаем это ничуть не хуже наглой соплячки. У нас была отличная учительница улыбок – Фрида в ипостаси целофузиса.

– Деточка, ваша глупость бесконечна, как Вселенная. Если вы представляете интересы Рамоса, вам следует научиться думать не передком, а мозгами. Даже если ваши мозги для меня – открытая сумочка, а передок открыт только для малыша Хорхе. Рамосу следовало бы нанять старую каргу с опытом. Но старая карга отказалась бы, едва услышав претензии клиента. Да и денег для аванса у Рамоса нет. Зато у него есть чудесный аванс для таких, как вы. Я знаю, я пробовала…

– Вы хотите оскорбить меня?

– Да, я хочу, чтобы вы обиделись. Может, хоть это заставит вас опомниться? Не будь у меня дел на вашей Китте, я бы в жизни не прилетела сюда во второй раз. Слушать вашу чушь? – увольте. Видеться с малышом Хорхе? – ни малейшего желания. Наша встреча – мой каприз. Сложись все по-другому, и вы общались бы не со мной, доброй и отзывчивой специалисткой по душевным расстройствам, а с кровожадным чудовищем – моим адвокатом. Вам знакома фамилия Крониг?

– Нет.

– Вам повезло. Беата Крониг по прозвищу Крокодил. Заслуженный юрист Ларгитаса, между прочим. Член-корреспондент Галактической академии адвокатуры. Обслуживая нашу клинику, госпожа Крониг выиграла дел больше, чем у вас волос на голове. Представляете себе уровень наших клиентов? А уровень их претензий? Крокодил сожрет вас без соли, и закусит печенью сеньора Рамоса. Кстати, Беата ненавидит мужчин. Такая вот аберрация психики. Тяжелое детство, отчим-тиран; первый сексуальный опыт был неудачен… Дай ей волю, всех бы кастрировала. А вашего клиента – еще и прилюдно, садовым секатором. Какими вы видите после этого перспективы вашей карьеры?

Выждав минуту, Регина подвела итог:

– Лично я их вообще не вижу.

II

– Госпожа ван Фрассен?

– Да, это я.

– Прошу за мной, бааси. Вас ждут.

Метрдотель был сама предупредительность, но без лишнего заискивания. Чувства собственного достоинства ему отвалили на пятерых. Он не шел, а плыл впереди гостьи – казалось, ступни его не касаются паркета цвета спелой вишни. «А-спирали» в каблуках? Нет, просто знаменитая пластика вудунов – предмет лютой зависти танцоров всей Ойкумены. Темно-лиловый саронг, украшенный по краю золотой каймой, вудун носил с величием октуберанского консула.

Проходя мимо зеркала, Регина критически изучила собственное отражение – и осталась довольна. Вечернее платье она купила здесь, на Китте, в салоне мадам Куаньямы. Ей сразу понравилась черная ткань, где тут и там, все время меняя место, вспыхивали таинственные искорки – звезды в глубинах Космоса. Выгодно подчеркивая неоспоримые достоинства хозяйки – привет гнусному льстецу Хорхе! – платье скрывало полноту, с которой Регина безуспешно боролась который год. Волосы уложены «диадемой», заколка с крупным карбункулом; легкий макияж – ничего лишнего.

Респектабельная женщина явилась на деловую встречу.

Инопланетников в зале не оказалось. За столиками сидели чернокожие киттяне. Значит, ресторан – для своих, не напоказ. Это хорошо. От «экзотики», продаваемой оптом и в розницу, Регину уже тошнило. Светильники-тыквы украшали сложные орнаменты; в прорези мастер вставил самоцветы. Стенные панели из можжевельника, ротанговые ширмы…

В зале они не задержались. Пересекли его по диагонали – и оказались перед завесой лиан. Лианы шевелились, и это было неприятно.

– Ваша гостья, баас Костандо.

– Прошу вас, госпожа ван Фрассен.

Густой баритон напомнил Регине шантажиста-Рамоса. На унилингве Костандо говорил без акцента, лишь едва заметно растягивал гласные. Метрдотель коснулся ростка с лаково-зеленым бутоном на конце. Лианы разошлись в стороны, открывая проход.

– Добрый вечер.

– Добрый вечер, господин Костандо.

– Рад наконец познакомиться с вами лично.

– Взаимно.

– Вы чудесно выглядите. Я прямо не знаю, как обсуждать дела с такой прелестной женщиной.

– Хорошо, я сгорблюсь и растреплю прическу.

– Зачем?

– Чтобы не лишать вас деловой хватки…

«Живьем» Фредерико Костандо выглядел так же, как по гиперсвязи: моложавый брюнет неопределенного возраста. Над бровью белел шрам «подковкой». Разумеется, Костандо легко мог от него избавиться, но не стал. Видно, был из тех, кто считает, что шрамы украшают мужчину. Еще мужчину украшали жгучие стрелки бровей, щеточка усов и глаза-маслины – черные, внимательные. Серьга с рубином в левом ухе. Перстень-печатка на правом мизинце. Летняя рубашка из осцилонского шелка стоила дороже вечернего платья Регины.

Кто ты, баас Костандо?

Какая разница? Просто очередной богатый клиент. У доктора ван Фрассен, в отличие от дуры-адвоката, все клиенты – богатые. Иным услуги психира не по карману. Главврач предупреждал: этот – особенный. В клинику на Ларгитас лететь не захотел категорически, настоял на визите врача в указанное им место. Билет экстра-класса до Китты, шикарный отель, личные расходы; даже перелет Фриды и люкс-вольер в «зверинце» гостиницы – все оплатил, не чинясь. Выбрал тебя, сказал главврач. Предлагали доктора Ронберг – отказался наотрез.

Гордись, мол – репутация…

Поднявшись из-за стола, Костандо поцеловал даме руку. Ничего личного, говорил этот поцелуй. Дань вежливости, и перейдем к главному. Мог бы встать раньше, отметила Регина. Нет, сидел до последнего момента. Глядел на меня – стоящую перед ним. Намек? Он – заказчик, я – исполнитель? Или привык, что перед ним стоят?

– Присаживайтесь, – Костандо усмехнулся, словно прочитав ее мысли. – Я взял на себя смелость сделать заказ. Надеюсь, вам понравится. Но если вы желаете выбрать самостоятельно…

– Я доверяю вашему вкусу.

Приватный кабинет был стилизован под каменный грот. О, нет! Это и был грот – самый настоящий! Еще на подлете Регина отметила: ресторан врос в уступ скалы над заливом. Наверняка грот находился в скале изначально, и дизайнеры приспособили его под VIP-зал.

Шелест лиан, и в кабинете объявилась пара официантов. В ответ шевельнулись немые статуи у входа: переступили с ноги на ногу, сверкнули ледяными взглядами – и вновь замерли. Телохранители Фредерико Костандо работу знали туго. Пожалуй, решила Регина, при них можно и сексом заняться. У парней ничего не дрогнет – ни на лице, ни в штанах.

– Каракатица в собственных чернилах! – объявил первый официант тоном опытного конферансье. – С томатами, базиликом и чесноком!

– Холодец из осьминога! – не отстал от коллеги второй. – С манго и папайей!

– Кальмары фаршированные!

– Медуза вяленая с креветками!

– Красный флюгель-горнист под соусом «каштру»!

– В качестве аперитива рекомендуем…

– На Йала-Маку, – доверительно сообщил Костандо, жестом веля официантам закрыть рты, – аперитивом служит ром. Но, не зная ваших вкусов…

– Ром тут замечательный, – со знанием дела подтвердила Регина. – Я бы отметила пятнадцатилетний «Асамбо». Дивный букет.

Собственно, только этот ром она и пробовала. Один раз.

– О, я не подозревал, что имею дело со знатоком!

– …но я с удовольствием выпью белого вина.

– Когда прикажете, – заикнулся официант, – подавать основное блюдо? Шеф-повар хотел бы лично, в знак особого уважения…

Господин Костандо взглянул на Регину.

– Через полчаса, – решила она. – И без дешевого театра.

Официанты скрылись за лианами.

– Вы не против, – улыбка мужчины походила на россыпь отборного жемчуга, – если я закурю?

– Курите.

Из палисандрового футляра на свет явилась сигара. Щелкнула «гильотинка», обрезая кончик. Провернув сигару в пламени длинной спички, Костандо сделал первую затяжку. Дым пах жареной бараниной с черносливом.

– Итак, – нарушила паузу Регина, – вам требуются услуги психира. В нашей клинике хватает прекрасных специалистов. Вы же обратились именно ко мне. Почему?

– Вы обучались на Сякко.

– Доктор Ронберг тоже имеет диплом Сякко. И доктор Фирташ.

– Вас мне рекомендовал один ваш коллега.

– Рекомендация – это лестно. Вы оформили заявку?

– Нет. Ваш главврач согласился организовать нашу консультацию частным порядком. Без лишней мороки с документами. Он – человек с пониманием. Если мы придем к соглашению, вам предоставят отпуск на время работы со мной. Мне бы не хотелось огласки. Что знает канцелярия – извините за грубость, знает свинья.

– Какие-то проблемы?

– Никаких проблем, госпожа ван Фрассен. Суть дела в том, что пациентка нетранспортабельна.

– Диагноз?

Она взяла студенистый кусочек холодца. Ждать, питаясь деликатесами вприглядку, было невмоготу. Из-за гадской защитницы сорвался обед. Для талии – полезно, ну да Великий Космос с ней, с талией…

– Простите?

– Почему пациентка нетранспортабельна? Какие у нее выявлены патологии? Мне надо это знать, прежде чем я дам согласие на осмотр – не говоря уже про операцию.

Господин Костандо ответил не сразу. С минуту он изучал Регину сквозь зыбкую завесу. Казалось, табачный дым был ретранслятором, позволяющим не-менталу проникнуть в мысли собеседницы. Подобное предположение выглядело смехотворным, но не здесь и не сейчас.

– У пациентки сильнейший стресс. Ей был рекомендован режим восстановительного сна, в котором она и пребывает. Однако пси-диагност уверен, что если не удалить ей воспоминания о причине стресса, она, даже выйдя из сна, не поправится окончательно.

– Причина стресса?

– Может быть, сперва мы подпишем контракт? Впрочем, что это я? Вашего устного согласия будет достаточно. Тогда я посвящу вас во все необходимые детали.

– Извините, господин Костандо. Я не соглашусь даже на осмотр, пока не узнаю причину стресса. Без этого, кстати, я не сумею отыскать воспоминания, которые необходимо удалить.

Регина лукавила. Отыскать энграмму, являющуюся источником патологии – не такое уж сложное дело для опытного психира. Это сродни поиску включенного фонаря в лесу безлунной ночью. Даже если сам фонарь заслоняют деревья – отсветы на стволах и листве быстро укажут верное направление.

– Так значит, в принципе вы согласны оперировать?

– Я этого не сказала.

– Очень жаль. Пока вы не дали согласия, вы – не лечащий врач. Вы – посторонний человек. А постороннему человеку далеко не все можно сообщать. Не находите?

– Кто вам меня порекомендовал?

Господин Костандо не удивился резкой смене темы. Он даже просветлел лицом, словно давно ждал этого вопроса.

– Рекомендацию вам дал Бритва.

III

С Яцуо Кавабатой, известным меж выпускников Храма № 3 как Бритва, Регина не виделась со времен обучения на Сякко. Но кое-что о судьбе Кавабаты ей было известно. Сейчас она мысленно поблагодарила болтушку Юсико, три года назад примчавшуюся спасать подругу. И папу, который втайне от дочери, погруженной в депрессию, созвал ее лучших друзей. А ведь она едва не выставила всю компанию за дверь – до сих пор стыдно…

О том, что Кавабата – игрок, Регина узнала на втором курсе – случайно. Если не изменяет память, от той же Юсико. Рулетка, карты; сё-го, маджонг, кумоку… Юсико, неравнодушная к изящному эстету Бритве, аж захлебывалась от возмущения. Идеал рушился на глазах. «Ну, играет, – пожала плечами Регина. – А Старик карпов разводит. Что с того?» Азартные игры ее не интересовали. Казино она посещала дважды. В первый раз выиграла жалкую ерунду, подтвердив байку о везении новичков. Во второй – спустила две сотни экю и зареклась тратить деньги на подобные глупости.

Известие, что Бритва проигрался в пух и прах, влез в долги и куда-то пропал, не удивило доктора ван Фрассен. Но Юсико, обиженная равнодушием подруги, не успокоилась на достигнутом.

– Я его видела! – горячо зашептала она, узурпировав Регину на балконе. Перейти на ментальное общение сякконке и в голову не пришло: сказывались въевшиеся в плоть и кровь социальные нормы. – Как из рекламного ролика выпрыгнул! Франт – куда там твоему Гюйсу!

Регина невольно бросила взгляд вглубь комнаты, где ее Гюйс беседовал с герцогом Оливейрой.

– Я ему: как жизнь, Бритва? Отыгрался, что ли? А он смеется: «Отыгрался. Я теперь за все отыгрался. С лихвой…» И тросточку в пальцах вертит. Тут я все и поняла. А ты?

– Криминал? – ляпнула Регина наугад.

– Молодец! – восхитилась Юсико. – Ты тоже догадливая!

И неожиданно пригорюнилась:

– Жалко Бритву. У него ведь талант был! Зря он с гокудо связался. Попадется рано или поздно. А это – смертная казнь. Или тюрьма, под «Нейрамом». Пожизненно…

Сякконский язык, который Регина, став «шестеренкой», знала, как родной, дал сбой. При слове «гокудо» перед ее мысленным взором возник мудреный иероглиф. Он обозначал что-то, связанное с организованной преступностью – но дальше, в глубине понятия, крылись дополнительные смыслы, в которые не удавалось вникнуть.

«Архаизм, – подумала Регина. – Вот смысл и ускользает.»

Тогда она не придала этому значения.

– …А я-то гадаю: что за дурацкий, простите, разговор?!

Доктор ван Фрассен рассмеялась, беря себе вяленой медузы. Смех прозвучал искусственно. С актерским мастерством было плохо не только у адвоката малыша Хорхе.

– Контракт, мое согласие… Ведь понятно, что ни один врач до осмотра пациента не станет ничего подписывать. И устного согласия не даст. Так значит, Бритва?

– А я все жду, когда вы спросите о рекомендателе, – в тон ей подхватил Костандо. – Надеюсь, теперь мы поняли друг друга?

– Несомненно.

– Итак, вы согласны? Смею заверить, сумма гонорара вас приятно удивит. Никаких налогов, никаких отчислений в бюджет клиники… Мы договорились?

– Нет, господин Костандо. Ваше предложение меня не заинтересовало. Благодарю за прекрасный ужин.

Она начала подниматься из-за стола.

– Куда вы торопитесь? Дождитесь, по крайней мере, основного блюда. Уверен, оно вам понравится. И позвольте мне уточнить некоторые нюансы моего предложения, о которых вы даже не спросили.

Секунду Регина колебалась.

– Вы на редкость убедительны, господин Костандо. Хорошо, я вас слушаю.

– Во-первых, спешу заверить, что предлагаемая вам операция целиком законна. Никакого криминала.

– Неужели?

– Представьте себе.

– Пациентка дала свое добровольное письменное согласие? Она подтвердит его при личной встрече?

– Увы, пациентка временно недееспособна. В подобных случаях, согласно закону, действительным является согласие ближайших родственников. И оно у вас будет, можете не сомневаться.

– Я и не сомневаюсь. Вы хотите, чтобы я провела операцию частным порядком?

– Да.

– Это противоречит правилам клиники, в которой я работаю.

– Ошибаетесь, – в глазах Костандо зажглись веселые искорки. – Насколько мне известно, никто не запрещает вам выполнять частные заказы в свободное от работы время. Будучи, к примеру, в отпуске.

– Это не поощряется…

– Но и не запрещается! Все, что не запрещено – разрешено.

– Вы хорошо подготовились к нашему разговору. Почему бы вам не воспользоваться услугами Бритвы? Он легко решил бы вашу проблему.

– Увы, – развел руками Костандо. – Бритва не работает с женщинами.

– Это точно?

– Точнее не бывает. У Кавабаты комплекс на этой почве. Как говорится: «Врачу, исцелися сам!»

– Что ж, мой ответ остается неизменным. Я вынуждена отклонить ваше заманчивое предложение.

– Очень жаль.

Фредерико Костандо аккуратно положил недокуренную сигару в пепельницу. Лотос из черненого серебра окутался дымом.

– Нет, мне действительно жаль. Своим отказом вы создаете проблемы.

– Вам?

– Не столько мне, сколько себе.

– И какого же рода проблемы я себе создаю?

– Это неприятная тема. Мне не хотелось бы ее развивать. Я бы все-таки рекомендовал вам хорошенько подумать.

– Мой ответ – окончательный.

– В таком случае я при всем своем желании не смогу оградить вас от досадных, а иногда и трагических случайностей, которые подстерегают любого человека на его жизненном пути.

– Вы мне угрожаете?

– Ни в коем случае! Просто предупреждаю, как искренний доброжелатель.

И слова, и сама ситуация настолько походили на сцену из дешевого гангстерского боевика, что Регина едва удержалась от смеха. Холодная злость поднималась из глубин, сковывая льдом лицо, руки…

– Какие же случайности вы имеете в виду? Не приведете ли пару примеров? Чисто гипотетических, разумеется.

– В этом нет нужды. Думаю, вашего воображения хватит.

– Странное дело. Почему-то я ощущаю себя в полной безопасности. Со мной просто не может случиться ничего плохого.

– Вы уверены?

– Абсолютно.

Показалось ей, или Костандо и впрямь мигнул телохранителям? Одна из статуй, охранявших вход, ожила и двинулась к столу. Костандо кивнул, одобряя – даже если телохранитель сам проявил инициативу, это пришлось по вкусу его хозяину. Парень встал за спинкой Регининого кресла – и снова замер.

– Обратите внимание, – сказала доктор ван Фрассен, беря ломтик кальмара, – на правую руку вашего человека. Да-да, ту самую, в которой он держит лучевик. Не сомневаюсь, что разрешения на оружие у ваших телохранителей имеются. Но в данном случае это совершенно не важно. Как вы полагаете, способен ли он – профессионал своего дела – промахнуться с такой дистанции?

Не оборачиваясь, она прекрасно знала, куда сейчас смотрит ствол лучевика – точно в лоб господину Костандо.

– Он выстрелит, если я того захочу. Но даже если он каким-то чудом замешкается, или вы, проявив чудеса ловкости, сумеете уклониться, как это сплошь и рядом происходит в скверных фильмах… Второй ваш телохранитель не промахнется.

Костандо равнодушно удостоверился, что находится под прицелом двух лучевиков. Во взгляде его читался насмешливый вопрос: «Что дальше?»

– Вам страшно?

– Нет.

– Вы не лжете. Вам действительно не страшно.

– Почему вы захватили их, а не меня? – похоже, Костандо наслаждался ситуацией. – Я не под блокадой. Мой мозг открыт для вас. Забавно – я в вашем распоряжении, а вы избираете мишенью моих людей. Забавно и символично. Вы ведь понимаете, что неприятности, в свою очередь, могут случиться не только с вами? С вашими близкими, например?

– Разумеется. Именно это я и хотела продемонстрировать.

– Не понял?

– «Не только с вами.» Наглядная иллюстрация тезиса.

Телохранители спрятали оружие. Стоявший за креслом Регины вернулся ко входу – как ни в чем не бывало. Доктор ван Фрассен не сомневалась, что завтра обоих настигнет чудовищная мигрень. Головная боль – малая цена за то, что ни сейчас, ни через неделю, ни на старости лет никто из парней не вспомнит, что собирался убить хозяина.

– Вы переоцениваете свои возможности, госпожа ван Фрассен. И недооцениваете мои.

– Может, и так. Я же, в свою очередь, уверена, что вы совершенно не представляете себе возможностей клана психиров Сякко.

– Клана?

– Так говорят на Сякко. Традиция. Если угодно – гильдии. Профсоюза. Не важно. Вы знаете, что традиции очень сильны на Сякко? Некоторые из них – ужасны с точки зрения цивилизованного человека. Мы с вами – цивилизованные люди, господин Костандо?

– Вне сомнений.

– Вам надо объяснять, что значит круговая порука, она же – клановая система безопасности?

– Да уж объясните, будьте добры. Просветите убогого.

Очередная сигара окунулась в пламя. Сквозь завесу из лиан сунулся было официант, но Костандо жестом отослал его прочь.

– Охотно. Психиров нельзя убивать. Психиров нельзя принуждать. Насилие над психирами недопустимо. Ни прямое, ни опосредованное. Это правило. Любой, кто рискнет попробовать это правило на зубок, будет наказан. Понимаете? – любой. Нищий дикарь с Кутхи, владелец верфей на Хиззаце, сатрап Тира – без разницы. Знаете, почему? Нас мало. Нас очень мало. А соблазн использовать нас для сомнительных операций очень силен. Как мыслят люди, подобные вам? Психир – тоже человек. Возможности его ограничены, и ничто человеческое ему не чуждо. Психира можно шантажировать, запугать, заставить силой. Психира можно ликвидировать. Верно?

– Вы здраво рассуждаете, госпожа ван Фрассен.

– А вы – нет, господин Костандо. Так думать нельзя. Мозг слишком хрупок, чтобы вынести такую опасную мысль.

– Продолжайте. Вы интересно рассказываете.

Дым новой сигары пах черным хлебом и шоколадом.

– Дальше будет еще интереснее, – заверила Регина. – Если опасная мысль все же воплощается в реальность, и психир подвергается насилию – клан открывает банку, и выпускает Скорпионов. Это не месть, поймите правильно. Это образцово-показательная акция. К примеру, у вас есть жена. Двое детей: сын и дочь. Младший брат…

– Вы рылись в моей голове?

– Зачем? Вся информация – из официальных источников. Я тоже подготовилась к нашему разговору. Так вот, никто не станет устраивать вам дорожную катастрофу или пропитывать цианидом ваши сигары.

Рука Костандо замерла, не донеся сигару до узких губ. Мигом позже он расхохотался, словно прося прощения за трусость, демонстративно сунул сигару в рот и выпустил в потолок целую очередь аккуратных сизых колечек.

– Вас и пальцем не тронут. Но ваши близкие – другое дело. Ваша жена сперва забудет имя мужа. Потом – внешность. В один малопрекрасный день она уйдет из дома, потому что выяснит, что всю жизнь любила совсем другого человека. Вашему сыну каждую ночь станут сниться кошмары самого мерзкого свойства. С вашим участием, между прочим. В какой-то момент молодой человек перестанет отличать сон от яви. Но сначала он начнет вас сторониться. Затем – вздрагивать при вашем появлении. Вскоре одна мысль об отце вызовет у него приступы паники, рвоту и неконтролируемое опорожнение кишечника. Ваша дочь предложит себя вашим друзьям. Кое-кто из них согласится; не без скорпионьей помощи, ясное дело. Вокруг вас разверзнется персональный ад. От бессилия вы будете медленно сходить с ума. Не умоляйте телохранителей пристрелить вас! – они откажутся. Вы попробуете наложить на себя руки, и в конце концов вам позволят это сделать. Но не сразу, далеко не сразу…

Костандо молчал долго.

– Вы сказали, – наконец произнес он, – что мы с вами – цивилизованные люди. То, что вы живописали мне, выходит за пределы цивилизованности. Вы не сделаете ничего подобного.

– Я? Не сделаю. Но я – не Скорпион. Вы тоже, угрожая, не собирались преследовать меня лично. Для этого у вас есть исполнители. Есть они и у клана психиров Сякко. Факт нашей встречи – не тайна. Случись что со мной – начнется расследование. Скорее всего, полиция ничего не сможет вам предъявить. Но клан примет решение, и Скорпионы выйдут из банки. Если же вы возьметесь за моих близких – я сама перешлю энграмму нашей беседы Скорпионам. Не колеблясь ни секунды. Ваш пример еще раз подтвердит Ойкумене: психиров трогать нельзя. Это – гарантия нашей безопасности.

– Вы – не сякконка.

– Я прошла обучение в Храме. Я – под защитой клана. Спросите Бритву: он в курсе.

– Я вам не верю. Это всего лишь слова.

– Ваше право. Если вас не убеждают слова, могу показать. Желаете?

– Вроде фокуса с моими телохранителями? Попробуйте.

– Предупреждаю: вам не понравится.

– Я не брезглив.

– Ну что ж…

Показ занял едва ли минуту. Фредерико Костандо не проронил ни слова. Пальцы его вцепились в край столешницы. Бледное лицо покрылось капельками пота. Казалось, некий мучитель выдавливает наружу бисер, скрывавшийся под кожей. В мигающем свете свечей капли притворялись живыми: они шевелились, переливаясь мутным перламутром. Плечи мужчины едва заметно тряслись.

– Традиции Сякко чудовищны, – подвела итог Регина. – Но они работают.

– Из этого правила, – Костандо одним глотком допил свой апперитив, – есть какие-нибудь исключения? Хоть какие-нибудь?!

– Есть. Если психир соглашается на операцию, подобную той, что вы предложили мне – он теряет право на защиту клана.

– После операции?

– Нет. В тот момент, когда дает согласие.

IV

В холле отеля Регину ждала нечаянная радость.

Сегодня радость приняла облик комиссара, с недавних пор – окружного комиссара Фрейрена. Нога за ногу, он сидел в кресле с таким видом, словно Китта стала Ларгитасом, отель – его персональным кабинетом, а Регина, дрянь этакая, опоздала явиться по вызову дня на три. Тощий пигмей-портье с опаской поглядывал на комиссара. Наверное, боялся, что суровый громила решит снять «люкс» и изломает всю драгоценную мебель в щепки.

– Что вы здесь делаете? – вместо приветствия спросила Регина.

Комиссар вздохнул:

– Что делают на Китте? Отдыхаю.

– Ставлю вопрос иначе. Что вы делаете в моем отеле?

– Жду вас. Заждался уже, право слово.

– Да ну?

– Честное слово. Четвертый час кукую.

– Вы решили отдохнуть вместе со мной? – от такой радужной перспективы мог хватить инфаркт. – Спасибо за высокую честь, но я…

Комиссар испустил второй вздох, горше первого.

– С вами отдохнешь, – буркнул он. – Вы, госпожа ван Фрассен, мой крест. Вы мне горб до крови натерли. Лежу это я, значит, на пляже. Белое вино со льдом, фрукты. Шоколадная цыпочка – прелестный, между прочим, характер, не чета вашему… Нет, вызывают по гиперу, велят ввести вас в курс дела. Спрашиваю: почему я? У меня законный отпуск! Ты, говорят, на Китте, и она, говорят, на Китте. На одном побережье. Кто, если не ты? Чувствуете логику? У меня от этой логики давление триста на двести…

– Такого давления не бывает, – машинально возразила Регина.

– Это у тех не бывает, – отмахнулся комиссар, – кто с вами не знаком. Счастливцы! Ладно, пошли в ваш номер. Буду вводить…

– Меня что, не могли уведомить по коммуникатору?

– Не могли. Велели, чтобы лично.

Лифт, заключенный в стеклянную колонну, вознес их на шестнадцатый этаж. Войдя в номер, комиссар достал клетчатый платок, вытер пот со лба с таким видом, будто честно отмахал весь путь по лестнице – и упал на диван в гостиной. Диван охнул. Фрейрен крякнул. Прятать платок он не стал – сидел, промакивал бритый наголо череп. Зрелище не вдохновило Регину. Решив, что радушной хозяйки из нее все равно не получится, она ушла в спальню – переодеться. Фредерико Костандо снял ей «президентские» апартаменты. Жаль, похвастаться некому. Сукин сын Рамос отпадает, комиссар не оценит. Завести нового любовника? Нет, не успеем – завтра летим домой…

– Вы работали с аутистами? – вслед ей крикнул Фрейрен.

– Да. С вами.

– Очень остроумно, – третий комиссарский вздох сотряс стены. – Вам бы в цирк, клоуном… Так работали или нет?

– Два раза. Синдромы Кашпертрана и Претта.

– Это лечится?

– Аутизм? Частично.

Сняв платье, Регина достала из стенного шкафа кимоно – легкое, летнее. Всякий раз, завязывая пояс, она давала себе слово с завтрашнего дня сесть на диету. Слов за последние годы накопилось – на академический толковый словарь.

– Что вы делаете с аутистами?

– Бью ремнем. По голой заднице. Хотите попробовать?

– А если серьезно?

– Стимуляция лобных долей. Сектора инициативы и социальных навыков. Зона активного мышления. Зона ассоциативной речи…

Очень хотелось в ванную. Особенно после общения с адвокатом малыша Хорхе и господином Костандо. Вымыться, стать, как новенькая, вчерашняя. Но при комиссаре это было невозможно.

– …области Геринке и Трокка. Бинауральная ритмизация. Терапия конфликта…

– А медикаментозное лечение? Физкультура?

– Обязательно. А также диета и аудио-вокал. Но для этого не нужен врач-ментал. Психолог, дефектолог, логопед… Слушайте, мне надоело! Вы же все равно ничего не понимаете в пси-медицине. Зачем вы спросили?

– Вам назначили пациента.

– Любовница господина Костандо? Быстро же он…

– Что? – не понял комиссар.

– Ничего. Не обращайте внимания. Говорите, новый пациент?

– Мальчик, три года. Зовут Артуром.

– Три года? Поздно спохватились…

– Внука воспитывала бабушка. Слепая любовь и все такое.

– Кто же мне назначил это сокровище?

– Бросьте паясничать. Лучше спросите, как фамилия пациента…

– Фрейрен?

Вспомнив, что комиссар не так давно похоронил сына, Регина прикусила язык.

– Зоммерфельд, – ответил комиссар. – Артур Зоммерфельд.

– Артурчик… это наш Артурчик…

– Поздравляю…

– Я виновата перед вами, Региночка.

– Да что вы! Перестаньте…

– Я очень, очень перед вами виновата…

Кажется, комиссар говорил что-то еще. Кажется, в номер кто-то постучал, и даже вошел в гостиную, и даже вышел вон. Регина не слышала. Словно во сне, она выбралась на балкон – лоджия позволяла устраивать банкет на тридцать персон, но сейчас доктору ван Фрассен было тесно. Пальцы бездумно теребили концы пояса. Значит, сын Ника – аутист? Эмбриональная травма? Последствия атаки на «Цаган-Сара»? Проклятье, я не могу лечить сына Ника, я не стану его лечить…

– Не вздумайте бросаться вниз, – предупредил Фрейрен.

Большой, громоздкий, он стоял рядом. Рука комиссара деликатно придерживала Регину за локоток. Фрейрен сопел, кряхтел; от него остро пахло мужским потом. Он боится, поняла Регина. Это не шутка. Он действительно боится, что я выброшусь с балкона. Неужели я выгляжу суицидной истеричкой? Вместе с этой мыслью пришла злость, такая же, как при встрече с велеречивым господином Костандо. Злость не имела объекта приложения, но спасала уже сама по себе. Отрезвляла, возвращала ясность рассудку; как ни странно, злость напоминала комиссарскую руку.

– Я не буду лечить Артура Зоммерфельда.

– Будете. Больше некому.

– Я – не единственный психир в Ойкумене. Я даже не единственный психир на Ларгитасе.

– Зато вы – одна из немногих телепатов, допущенных к тайне «Цаган-Сара». Сотрудников службы Т-безопасности, вроде инспектора Рюйсдала, мы вычеркиваем. Также не берем в расчет диагностов, таких, как доктор Йохансон, и реаниматологов типа доктора Лонгрина. Остаетесь вы, маркиз Трессау и графиня Шеллен.

– Пусть Артура лечит доктор Шеллен.

– Она в больнице. Инсульт. Врачи гарантируют полное восстановление. Но это потребует времени, а его у нас нет. Вы же не капризная девчонка! Должны понимать, на каком уровне интересуются здоровьем Артура Зоммерфельда.

– Хорош уровень! Проморгать аутизм…

– Виновные наказаны.

– Пусть Артура лечит доктор Трессау.

– У него нет диплома Сякко. Он не сможет работать один, без бригады. А это значит – увеличивать круг посвященных. Нет, Трессау отпадает. Остаетесь вы, и только вы. Извините, я понимаю, что вам трудно. Личные отношения – внятный повод для отказа. Но отказ я принять не могу. Получается, что я выкручиваю вам руки…

– Неужели все Т-шники в курсе моих отношений с Николасом Зоммерфельдом? – спрашивая, Регина не сомневалась в том, что вопрос риторический. – И все мне ужасно сочувствуют?!

Комиссар пожал плечами:

– Я – в курсе. И очень вам сочувствую. Но выбора у нас нет.

V

Букет тигровых орхидей. Вазочка, стилизованная под калебас. Другая вазочка, плоская – с фруктами. Гуава, нго, «драконий рог». Гроздь черного винограда. Смолистый аромат – это ломтики манго. Бутылка коллекционного «Chateau le grand voyage». Бокалы на тонких ножках.

Стол в гостиной преобразился.

– Что это? Зачем?

Впервые Регина видела, как смущается железный комиссар.

– Портье прислал, – Фрейрен моргал, словно ему в глаз попала соринка. – Я заказал, еще когда ждал в холле… Что ж я, не человек? Сердца у меня нет, что ли? Ешьте нго, они полезные. Или нет, я сперва разолью вино…

Когда он взялся за бутылку, сделалось ясно: разольет.

Никаких сомнений.

– Соблазняете? – мрачно осведомилась Регина. – Альтернатива цыпочке?

– Какой цыпочке?

– Шоколадной. На пляже. Забыли? Короткая у вас память на женщин…

– Мне шестьдесят восемь лет, – комиссар наконец справился со штопором и пробкой. – Я вдвое старше вас. У меня три сына. Про одного вы знаете. Остальные живут своими семьями. Я в разводе. Жена ушла от меня после гибели Генриха. Я – свободный нестарый мужчина. На Ларгитасе в моем возрасте успешно женятся на молоденьких. И заводят новых детей. Я не собираюсь жениться во второй раз. И, горите вы ядерным огнем…

Вино хлынуло в бокалы. Ни капли – мимо.

– …меньше всего я намерен тащить вас в постель! Уяснили?

– Я вам не нравлюсь?

– Вы мне очень нравитесь. Но я боюсь, что контр-адмирал ван Фрассен после этого найдет меня на другом конце Галактики и расстреляет из эскадренных плазматоров. Пейте вино, ешьте фрукты. Минута слабости закончилась.

– Закончилась, – согласилась Регина. – У вас есть информация о ребенке?

– Есть.

Комиссар выложил свой уником на стол и коснулся сенсора.

– Артур Зоммерфельд, три года два месяца, – приятным контральто сообщила информателла. – Не откликается на имя при нормальном слухе. Не удерживает сколько-нибудь длительного контакта «глаза в глаза». Не обращается за помощью. Обнаруживает дефицит совместного внимания…

– Что это значит? – Фрейерен нажал на «паузу».

– Совместное внимание? Ребенок не пытается привлечь внимание других к заинтересовавшему его предмету. Ни словом, ни жестом.

– А-а…

– …не пытается чем-то поделиться, – продолжила информателла. – Использует другого человека так, как будто это неодушевленный предмет. Вышеуказанные признаки проявляются в поведении ребенка постоянно. Речью фактически не владеет. Навыки опрятности слаборазвиты…

– Остановите.

Регина отпила глоток. Сжевала виноградинку, даже не пытаясь уловить букет напитка. Вкус винограда тоже остался незамеченным. Казалось, все вкусовые пупырышки разом атрофировались. Перца мне, подумала она. Черного молотого перца. Пригоршню.

– Ребенок на Ларгитасе? У бабушки?

– Нет. Два месяца назад Николас Зоммерфельд забрал сына у своей матери. Прямо с дня рождения Артура. Насколько мне известно, это сопровождалось грандиозным скандалом. Гертруда Зоммерфельд с сердечным приступом была госпитализирована. Тем не менее, Николас настоял на своем, и вывез сына с Ларгитаса.

– Куда?

– Шадруван. Николас Зоммерфельд – посол Ларгитаса на Шадруване.

– Где это?

– Дыра, – лаконично обрисовал ситуацию комиссар. – За краем Ойкумены. Насколько я в курсе, после смерти жены дипломат Зоммерфельд повел себя неадекватно. Лез, куда не просили. Грубил, кому не следует. Совал нос в медвежьи капканы. Вот и прищемили.

– Его сослали?

– Отнюдь. Его перевели с повышением. Из консулов – в послы. Говорят, прибыв к месту нового назначения, он начал пить. Или курить – я уж не знаю, чем глушат мозги на этом Шадруване. Местные отнеслись с пониманием. Во всяком случае, посол жив-здоров. И недавно воссоединился с любимым сыном, о котором и знать не хотел три долгих года.

Регине ясно представилась эта сцена. Глушь, дикари и вдребезги пьяный Ник. Малыш, которого Ник отобрал у бабушки. «Использует другого человека так, как будто это неодушевленный предмет…» Ник, зачем ты отнял сына у Гертруды? Зачем вывез ребенка с Ларгитаса? Хотел быть вместе с сыном? Или использовал его, как неодушевленный предмет, для мести матери? Болен ты, Николас Зоммерфельд, вдовый посол, или спился, или просто на ножах со всем миром – в любом случае…

– Вы озаботились билетами на Шадруван, комиссар?

– Да. Вылет послезавтра, в 16:30. Успеете собраться?

– Успею.

– Контр-адмирал ван Фрассен предупрежден. Главврач клиники – тоже. Можете не волноваться. Вот ваш билет, а вот проездная для вашей твари. Я же знаю, вы без нее никуда не полетите…

Потом они допили вино.

– Почему вы так быстро согласились? – спросил комиссар, выяснив, что посылать за второй бутылкой не надо. – Честно говоря, не ожидал.

– Вы убедительней, чем господин Костандо, – ответила Регина.

– Фредерико Костандо? Ну у вас и знакомства…

КОНТРАПУНКТ РЕГИНА ВАН ФРАССЕН ПО ПРОЗВИЩУ ХИМЕРА

(из дневников)

Мама как-то рассказывала мне о диспуте, случившемся в глубочайшей древности между двумя священниками, чья религия давно позабыта, и профессором анализа в Политехнической школе, основателем ларгитасской классификации наук.

Священники утверждали:

«Учение о категориях не только бесполезно, но и опасно. Оно приучает людей к пустословию. Оно заставляет думать, что люди все знают, хотя люди помнят и знают только одни слова!»

Профессор отвечал:

«Естественное распределение наук помогло бы образовать верным образом отделения Института, который хвалится совокупностью всех человеческих знаний. Естественное распределение наук помогло бы правильно разделить методическую энциклопедию. И наконец, естественное распределение наук произвело бы счастливую перемену в их преподавании…»

Победил профессор. Этот день, сказала мама, можно считать днем рождения Ларгитаса – того, каким мы его знаем сейчас. Я согласилась с ней, но позже самостоятельно нашла в архивах труды злополучных священников. Особенно мне запомнилось вот это:

«Есть знаки вполне достоверные (как, например, дыхание есть знак жизни животного) и есть знаки вероятные (как, например, бледность есть только вероятный знак беременной женщины). Большинство смелых, но безосновательных суждений происходит от того, что человек смешивает эти два вида знаков…»

Иногда мне кажется, что основательность – это умение разделять, опираясь на разум. Но смелость – это талант смешивать, опираясь на интуицию. Одно без другого ущербно.

Мама вряд ли бы со мной согласилась.

Глава вторая

Мальчик, который жжется

I

Первый этап перелета ей не запомнился. Рутина на таможне: паспорт, виза, командировочные документы. Паспорт Фриды, справки о прививках, свидетельство о контроле; разрешение на перевозку всеми видами транспорта. Фрида, в барсовой ипостаси, вела себя примерно: улеглась возле чемодана, делала вид, что дремлет. Домашняя кошка, да. Ну, большая выросла – бывает. Это хозяйка виновата!

Раскормила.

Вот когда Регина впервые возила Фриду к жениху… Слово «случка» не нравилось доктору ван Фрассен. Поэтому она объявила Фриде, что они едут играть свадьбу. Жених, значит, заждался. Фрида навострила уши, громким мявом заставила все повторить – и пришла в нездоровое возбуждение, нарезая круги по дому. Ипостаси химера меняла на каждом третьем круге.

Пришлось срочно вести любимицу на прогулку.

В космопорту Фрида была сама не своя. Ластилась и заигрывала со всеми подряд, включая лейтенанта пограничной службы. Зверюга была готова выйти замуж прямо здесь, за первого встречного. Хорошо хоть, ящерихой не оборачивалась. Лейтенант бы не оценил. С женихом Бартом – как и невеста, горалом-барсом-целофузисом – химера сошлась мгновенно. Барт, кажется, с первого раза даже не понял, что уже. В положенный срок Фрида родила четырех крепких и здоровых детенышей. Регина опасалась, как бы перенесенный Фридой в детстве «конфликт ипостасей» не оказался наследственным. Ничего, обошлось. Желающие обзавестись маленьким чудом образовали целую очередь, и Регина дотошно выбирала, в чьи руки отдать пару доставшихся ей Фридиных отпрысков. Через полтора года Барт в сопровождении хозяйки – ландшафтного дизайнера с Чейдау, колонии Ларгитаса – нанес Фриде ответный визит, осчастливив трехликую мамашу еще пятью химерками.

Следующую встречу зверей хозяйки планировали будущей зимой.

Сейчас Фрида, привыкшая к перелетам, вела себя паинькой. Это дало Регине возможность ознакомиться с материалами, залитыми Фрейреном в ее коммуникатор. Стереотипия… компульсивное поведение… коэффициент первичной социализации… Кто проводил осмотр? Ага, доктор Йохансон. Еще один посвященный в тайну «Цаган-Сара». Диагнозу Йохансона она доверяла. Гормональные нарушения… разбалансировка возбудительно-тормозных нейросетей…

А вот и снимки.

В голосфере уникома возник щекастый бутуз. Регина мимо воли задумалась, похож ли Артур на отца, каким тот был в детстве – и не вспомнила. Маленький Ник стерся из памяти. Бутуз, словно упрекая ее за это, недовольно поджимал губы. Отсутствующий взгляд карих глаз был устремлен в пространство. Ребенок видел нечто, недоступное взрослым, и зрелище полностью завладело им. Еще снимок. Артур Зоммерфельд сосредоточенно расставляет игрушки. Нет, не играет – расставляет. Идеально ровная вереница пластиковых утят и зайцев, слонов и ящеров, пупсов и солдатиков – она протянулась через полкомнаты. Игрушки стояли в строгом, недетском порядке. Сначала – самые мелкие, за ними – те, что побольше; все – лицами и мордами в одну сторону, колонной в затылок друг другу. Первые – зверюшки, за ними – куклы-человечки…

Глядя на строй, можно было не сомневаться в диагнозе.

– Уважаемые пассажиры! Наш лайнер выходит на орбиту Никеи, второй от центра планеты в звездной системе Астронга-II. Время до посадки…

В зале прибытия ее должны были встретить. Момент, когда рядом образовался субъект в мятой форме техника, Регина проморгала.

– Госпожа ван Фрассен? С прибытием на Никею.

– Спасибо.

– Я отвезу вас на чартерный космодром. Позвольте ваш багаж.

Интонации у встречающего были подстать внешности: тусклые, как засиженное мухами стекло. Фрида фыркнула и отвернулась. Техника химера не сочла достойным внимания.

– Чартерный?

– На Шадруван нет регулярных рейсов. Идемте.

Без возражений Регина отдала чемодан. Мембрана на выходе чмокнула, выпуская наружу людей и химеру. Над головами, грозя упасть и раздавить, повисло низкое небо. Оно было цвета пыльной латуни. На стоянке, отбрасывая нечеткие тени, скучала дюжина мобилей – пыльных, как небо. Вид у них был такой, словно они простояли здесь пару месяцев, забытые и никому не нужные. Поодаль замер всестихийник, похожий на акулу. Сопровождающий махнул рукой: это, мол, наш. Регина на ходу огляделась. Приземистые купола космопорта, ряд промышленных зданий. К горизонту уходит линия шоссе. Лесопосадка. Деревья напоминали разлапистые зонтики. Кроны отблескивали старым янтарем. Это смотрелось бы красиво, если б не муть, висевшая в воздухе. Из-за нее цвета смазывались, сводясь в итоге к двум: серому и грязно-желтому.

– Почему такая странная видимость?

– Пыль. В атмосфере Никеи масса пыли.

Фрида с возмущением чихнула, подтвердив слова техника.

– Это же вредно для здоровья! Как вы тут живете?

– Вредно. Живем. На всех дверях – мембраны. На улице мы обычно пользуемся фильтрами. Но пять минут, как сейчас – не страшно. Прошу.

Дверца мягко скользнула вверх. Под ней вход в машину защищала такая же мембрана, как на дверях космопорта. Регина подтолкнула недовольную Фриду и забралась в салон следом за химерой. Места с избытком хватило обеим – не то что в «Шмеле» комиссара Фрейрена. Водительское кресло было отделено от пассажирских непрозрачной перегородкой.

– Прошу извинить, – раздался в акуст-линзе голос сопровождающего. – Видами во время полета здесь не очень-то полюбуешься. Будем идти в «коконе». Без него машины через месяц из строя выходят. Если хотите, я поставлю вам запись обзорной экскурсии…

– Спасибо, не нужно.

– Как скажете. Взлетаем. Полчаса, и мы на космодроме.

Отыскав нужную панель, Регина задала корпусу режим прозрачности. Она ни разу не видела, как выглядит изнутри плазменный кокон всестихийника. Чуть слышно завыл двигун, машина вздрогнула – и прыгнула вверх на включившейся А-тяге. Ускорения не ощущалось: компенсаторы инерции работали исправно. Просто земля провалилась в тартарары, а мигом позже вокруг «акулы» разлилось нежное свечение: машина перешла в горизонтальный полет. Более всего кокон напоминал полярное сияние. Сполохи струились вдоль корпуса, глубокий аквамарин перетекал в зелень изумруда – и дальше, в лимонную желтизну, охру и кармин. Зрелище завораживало. Когда кокон погас, и внизу проступило термосиловое покрытие космодрома, Регина не сдержала разочарованный вздох.

С небес – на землю. В прямом смысле слова.

Корабль стоял в двадцати шагах. Один-единственный на весь крохотный космодром. Малый экспедиционный рейдер – черный конус МЭРа дочь адмирала ван Фрассена узнала сразу. Типы военных кораблей Ларгитаса она в детстве выучила назубок – по собственной, кстати, инициативе. Назначение, размеры, масса, вооружение; ТТХ, численность экипажа… Надо же: до сих пор не забыла!

– Прошу на борт. Старт через двадцать три минуты. На борту примете вот это.

Техник протянул Регине желтую капсулу размером с ноготь.

– Что это?

– Полезно для здоровья.

– А ей, – Регина указала на химеру, – не нужно?

– Нет.

Пожав плечами, она взяла капсулу. Не отраву же ей дали, в конце концов? У трапа их встречал пожилой штабс-обер-боцман. Вислые, снежно-белые усы – точь-в-точь моржовые бивни – приковывали к себе все внимание, лишая боцмана остальных примет. Усач, и баста. Форма на вояке сидела так, словно он в ней родился. Пуговицы сияли, как вызов пыльной атмосфере Никеи. Нашивки, орденские планки… А лицо – жеваное. Последствия «безвоздушки» – разгерметизации отсека. Пластику делать не стал, хотя мог бы, за казенный кошт…

– Госпожа ван Фрассен?

– Да, это я.

– Приложите ладонь к идентификатору, – боцман сверился с записью в портативном терминале. – Простите, вы случайно не родственница капитан-командора ван Фрассена?

– Дочь, – улыбнулась Регина. – Только мой отец уже контр-адмирал.

– Надо же! Не знал… Совсем одичал в этом грязном мешке. Вы отцу-то привет от меня передавайте, хорошо? От Гельмута Шпрее, капрала. Я, когда с ним на «Громобое» служил, в капралах ходил. Славные времена были… Ох, что это я! Добро пожаловать на борт «Покорителя»!

– «Покоритель» – военный корабль?

– Бывший, – вздохнул боцман. – Большую часть вооружения сняли, под транспортник переделали… Но посудина хоть куда! Всю Галактику навылет…

На борту вахтенный офицер предложил Регине четыре каюты на выбор.

– У вас много свободных мест?

– Так мы же на Шадруван идем, – удивился офицер. – Вы – единственная пассажирка. Вернее, вы и ваша…

– Химера.

– Да-да, конечно. Вы с ней в одной каюте будете? Или отдельную подготовить?

«В какую же это дыру заслали Ника, что туда и не летает никто? – подумала Регина. – Списанный, но вполне работоспособный рейдер. Экипаж из военных. Чартерный рейс…» Вслух она ничего не сказала. По лицу офицера и без телепатии ясно читалось: лишние вопросы – лишние проблемы.

– В одной. Сколько лету до Шадрувана?

– Трое суток. Располагайтесь. А я вынужден вас покинуть. Старт через двенадцать минут.

Дождавшись, когда «Покоритель» ляжет на траекторию разгона перед РПТ-маневром, Регина сунулась в бортовую инфо-сеть. Конечно, сведения о Шадруване следовало поискать раньше, но и в рейдерском инфоре их обнаружилось с лихвой. Планету открыл «Фурор», бриг Ларгитаса, десять лет назад. Масса, гравитация, период обращения, наклон оси… Атмосфера пригодна для дыхания. Микроорганизмы успешно нейтрализуются стандартной биоблокадой. Флора, фауна; полезные ископаемые. Руды тяжелых металлов, редкие изотопы…

Не в этом ли кроется интерес родины к Шадрувану?

На планете обнаружена цивилизация. Ранняя технологическая стадия развития. Развитое градостроительство, ремесла; государственная система, религия… Два года назад с Шадруваном были установлены дипломатические отношения. Параллельно с дипломатами на планете работают несколько экспедиций. Геологоразведка, биологические исследования. Вахтовые партии: смена раз в год. Неудивительно, что туда мало кто летает. А рейдер отлично подходит для доставки исследователей и грузов.

На орбиту Шадрувана «Покоритель» вышел в срок.

– Прощальный завтрак, госпожа ван Фрассен! – слова капитана прозвучали двусмысленно. Всю дорогу он пытался шутить с пассажиркой, и даже с ее химерой, и всякий раз неудачно. – Челнок ждет вас.

– Челнок? Мы разве не сядем на планету?

– Нет. Космодрома там еще не построили. Хотя ради вас я, – капитан напрягся, рожая очередную шутку, – готов разворотить полгорода!

Челнок был легкий, четырехместный. Грузовое отделение – язык не поворачивался назвать его «багажным» – гораздо больше пассажирского. Из-за этого челнок имел грушевидную форму. «Летит груша, нельзя скушать,» – прокомментировала Регина. Капитанское чувство юмора оказалось заразным. Фрида по-хозяйски разлеглась на сиденье, пристроив голову на коленях хозяйки. Поза означала приказ: «Чесать и гладить!»

– Надеюсь, мы полетим не в коконе? Я смогу полюбоваться пейзажем?

– Четыре «окна» по периметру вас устроят? – ухмыльнулся молоденький лейтенант-пилот. – Давать полную прозрачность при входе в атмосферу по инструкции не положено.

– Спасибо.

Черный конус «Покорителя» исчез из виду, едва челнок выплыл из пасти ангара. Густая смола космоса, хорошо видимая в верхних «окнах», блестела россыпями искр. Почти сразу она приобрела фиолетовый оттенок; звезды тонули в смоле, тускнели, гасли. В нижних «окнах» медленно проворачивался шар – желто-голубой с прозеленью – разбухая, как на дрожжах, окутываясь млечным туманом. Челнок нырнул в молоко, пронзая облачный слой. Минуты «слепого» спуска – и внизу распахнулась панорама Шадрувана. Солнце, полыхая за кормой челнока, играло отсветами на узкой ленте реки. Расплавленный металл тек через буйство зелени и дерюгу полей. Когда возник город, он показался Регине знакомым. Ну конечно! Одну из записей в инфоре делали с этого ракурса. Башни, купола, чешуя крыш; арки мостов через реку…

– Садимся, – уведомил пилот. – Добро пожаловать на Шадруван.

«Всю дорогу я не думала о Нике, – сказала себе доктор ван Фрассен. – Я и сейчас о нем не думаю.» Лжешь, возразил кто-то. Лгу, согласилась она. Ну и что?

Ну и ничего, ответил кто-то.

II

Челнок сел прямо в городе, у моста. Выбравшись наружу, Регина долго вертела головой в поисках хоть чего-нибудь привычного. Воображение, не в силах справиться с шокирующей реальностью, ловко подсовывало фантомы. Таможня, пограничники, контроль паспортов. Дисплеи с временем прилета-отлета. Объявления инфо-службы. Турникеты, эскалаторы. Пассажиры, наконец! Ничего этого не было. Был мост, закат и крики птиц над рекой.

– Обещали встретить, – доложился пилот. – Опаздывают.

Река была так себе: мутная, неказистая. Не красавица на балу – работяга, широкая кость. Воду оккупировали стаи пернатых: чайки, утки, кулики. От их гвалта хотелось заткнуть уши. Зато мост вышел на удивление. Резной, невесомый, он радугой плыл в воздухе. Солнце, клонясь на покой, подсвечивало его не хуже прожектора. В центре, камнем в оправе перстня, располагался восьмиугольный павильон, выстроенный, как и мост, в два этажа. Кажется, там были люди, но челноком они не интересовались.

Регина взялась считать арки и сбилась: то ли двадцать, то ли больше.

– Я сейчас, – сказала она пилоту. – Я недалеко.

Фрида увязалась за хозяйкой, ворча и порыкивая. Химере на Шадруване не нравилось все, начиная мостом и заканчивая куполами далеких дворцов. Особенно Фриду раздражали птицы. Ее бы воля – сожрала бы всех. Зато фигура странного зверя, ради которого Регина, собственно, и спустилась к реке, оставила химеру равнодушной. Статуями она не интересовалась. Высеченный из желтоватого камня, зверь походил на гибрид льва и собаки. Грива его, исполненная резчиком в виде узкой спирали, больше напоминала ошейник. В разинутой пасти зверь что-то держал.

Регина подошла ближе, пригляделась, и ей стало неприятно.

Клыки сжимали человеческую голову. В отличие от львопса, исполненного в нарочито примитивной манере, голова до мелочей походила на настоящую. Лицо, обращенное к доктору ван Фрассен, кривилось в непередаваемой муке, словно голова до сих пор жила и страдала. Вспомнился гусь, высунувший голову из кувшина. Впору переделать любимую загадку Старика на шадруванский лад:

«Монстр проглотил младенца. Ребенок вырос внутри монстра, став взрослым человеком. Как освободить несчастного, не убивая монстра?»

– Так будет с каждым, – сказали за спиной, – злоумышлявшим на его величество, шаха Хеширута IV. Этих чудовищ в городе полным-полно. Их ставят с незапамятных времен. Меняется только имя его величества. Местные шахи долго не живут…

Она не узнала Ника. Между ними стояли тринадцать лет и одно предательство. Да и Николас Зоммерфельд стал другим. Юношу сменил мужчина. Румянец уступил место смуглому загару. Наивность – опыту. Порывистость – скупости жестов и движений. Былая гладкость щек – аккуратно подстриженной бороде. Одежда поражала варварской пышностью: темно-синие шаровары, парчовый, густо затканный розами кафтан. Голову украшал колпак с меховым, несмотря на жару, околышем. На поясе у господина посла висела сабля.

– Он там, – Ник указал на павильон. – Шах Хеширут.

– Любуется закатом? – спросила Регина.

– Пожалуй. Слышишь музыку?

Действительно, от павильона текла мелодия: тягучая, сладкая.

– Он слепой, – бросил Ник. – Слепой мальчик четырнадцати лет, правитель Шадрувана. По приказу деда, редкостного самодура, ему прокололи зрачки иглами. Пять лет назад. Деда через восемь месяцев убили заговорщики. Началась смута. Грызлись насмерть, рвали страну на части…

При слове «страна» он насмешливо скривил рот. Регина не поняла, почему. Наверное, Ник отказывал дикому Шадрувану в праве именоваться страной. В присутствии шадруванцев посол обязан был держать свое нелестное мнение при себе, но, беседуя с ларгитаской, Ник мог не сдерживаться.

– Мальчик сел на трон при поддержке Кейрин-хана, самого зубастого из здешних племенных бандитов. Бандит сел бы сам, но его не признали бы шахом. Не та кровь. А как регента – ничего, съели. Так и живем, доктор ван Фрассен.

– Зачем ты мне это рассказываешь?

– Не знаю. Надо же о чем-то говорить? Я был против твоего прилета. Глупо, больно; никакого смысла. Но мне не оставили выбора, – под глазом у Ника заплясала синяя жилка. – Обещали прислать доктора Шеллен. И обманули.

– У Шеллен инсульт.

– Может, да. Может, нет. Я никому не доверяю, Ри. Меня все обманывают. Мать, жена, судьба. Вино. Министр иностранных дел. Все лгут мне. Ничего, я заслужил.

– Жена-то чем тебя обманула?

– Она умерла, – сказал Ник, словно это все объясняло. – Пойдем.

Возле челнока их ждал паланкин. Трое чернокожих носильщиков, голые по пояс, при виде Регины низко-низко поклонились. Каждый из детин с легкостью вышел бы в финал на чемпионате Ларгитаса по атлетизму. Но паланкин, куда при желании влез бы средних размеров слон, вызывал серьезные подозрения: всего трое? Неужели поднимут? И баланс удержат – втроем?!

– Антигравы, – развеял сомнения Ник. – Техник посольства спрятал их в платформе. Носильщики нужны для отвода глаз. Они считают нас волшебниками. Вся троица – немые; на всякий случай. Ты удивлена?

– Нельзя было прислать мобиль?

– Нельзя. Контакты с Шадруваном едва налажены. Приходится сглаживать остроту цивилизационного шока. Не бойся, в паланкине ты будешь одна. Я поеду на лошади.

– А я и не боюсь…

Она лгала. Николас Зоммерфельд сказал, что ему все лгут, и был прав – даже не озвучив Регину в общем списке. Оказаться с ним в одном паланкине, просторном для двоих, но слишком тесном для тринадцати лет разлуки и одного предательства? Это было последнее, чего Регине хотелось бы. Узнав, что Ник поедет верхом, она испытала облегчение, и вслед за облегчением – стыд. Ты – врач, дура. А он – отец твоего пациента. Мать ребенка сгорела у тебя на глазах. Ты ничего не могла сделать для Амалии. В это время ты обеспечивала последнюю волю ван Седельрика – «…коллекцию же курительных трубок завещаю моему внуку Микаэлю…»

Все, закрыли тему.

– Красивый зверь. Не кинется?

– Кто? На кого?

Регина вдруг сообразила, что совершенно забыла о Фриде. Беззвучная, как тень, химера сидела рядом. Желтый взгляд ее мимоходом скользил по Нику – и вновь, с маниакальным упорством, возвращался к вороной кобыле, которую держал под уздцы один из носильщиков. Нервничая, кобыла стригла ушами. Фрида же была спокойней камня. Лишь слегка подергивался кончик хвоста.

– На меня, – рассмеялся Ник. Смех был скрипучим и резким. – А ты что подумала? Лошадь не жалко, у меня их целая конюшня…

III

– Я не хотела лететь сюда, – сказала Регина.

– Я не хотел, чтобы ты прилетала сюда, – сказал Ник.

Сперва она не поняла. Она еще жила дорогой через варварский город. Паланкин, слегка покачиваясь, плыл сквозь ночь, упавшую с небес, как орел на добычу. Впереди, соткавшись из сумерек, бежал мальчишка с факелом. Света от факела было мало; впрочем, как и от масляных фонарей, горевших кое-где, и от свечей в окнах. Раздвигая занавески, Регина видела Шадруван – так видят нагого мужчину во тьме, пронизанной редкими лучами звезд. Щека, плечо, запястье, мелькнувшее юркой рыбой; сильное бедро, колено – нет целого, не складывается… Город проступал из мрака, чтобы поманить и исчезнуть. Геометрически ровные улицы. Спутанный клубок переулков. Барельефы ворот. Портики со сталактитными нишами. Одинокий фонтан: рыба извергает струю воды. Колонны, вставшие на спинах львов. Арки моста – второго, пятого, десятого. Вслед паланкину из кофейни несется хохот и музыка.

Да, музыка.

Она преследовала Регину, как когда-то на Сякко. Сестры – сякконка и шадруванка – только здешняя пышней и темпераментней. Так разнится один и тот же сорт вина, если первую чашу пить, налив из бутылки, а вторую подогреть, добавив меда и пряностей.

– Нет, не хотел, – повторил Ник.

– Почему? – спросила Регина.

Ник не ответил.

Они сидели в посольстве Ларгитаса, на балконе третьего этажа. Спать не хотелось. Служанка принесла кофе и сладости. Регина позволила себе засахаренный орешек. Ну ладно, еще пастилку. Глупо наедаться на ночь. Глупо полуночничать с Николасом Зоммерфельдом. И уж точно глупей глупого изумляться тому, что Ник не хотел ее прилета. Поглощенная собственными переживаниями, в борьбе с памятью, она даже мысли не допускала, что Нику тяжело видеть ее. А отдать в ее руки судьбу сына – тяжелей вдвойне.

– Кого ты хотел?

– Доктора Шеллен. Маркиза Трессау. Кого угодно, только не тебя.

– Мог бы отказаться.

– Не мог. Меня заставили. Думаю, тебя тоже.

Теперь не ответила она.

– Мать пишет мне. Пробовала связаться через гипер. Я отклонил вызов, – плеск волн вторил размеренной, спокойной речи Ника. Господин посол рассказывал о конфликте с матерью, как о малозначащем пустяке. – Не хочу ни видеть, ни слышать ее. В целом, я рад, что очутился на Шадруване. Птенец вернулся в скорлупу. Так легче.

Показалось ей, или голос Ника дрогнул при словах о скорлупе?

– Здесь дичь, Ри. Великолепная, хищная дичь. Жестокая, как природа. Никуда не выходи без сопровождающих. Я выделю тебе сильных рабов. На улицах ни во что не вмешивайся. Час ходьбы от посольства – дальше не забирайся. Не жалей нищих. Иначе не отстанут. Торгуйся при покупках.

– Продавцы знают унилингву?

– Нет. Торгуйся все равно. Иначе тебя станут презирать. Или просто запоминай, что хотела бы приобрести. Я потом велю все это купить. И вот еще…

Он помолчал, вдыхая аромат кофе.

– Я знаю, ты в состоянии взломать мне мозги. В любую секунду. Я ничего не замечу. Да, когда-то ты обещала этого не делать. Но времена меняются, и мы меняемся, Ри. Не делай этого. Даже если очень захочется. А если все-таки не удержишься… Никогда, ни при каких обстоятельствах не пытайся выяснить, что я знаю о Шадруване.

– Это государственная тайна?

– Неважно. Не пытайся, и все. Хорошо?

– Я и так бы не полезла тебе в голову, – Регина обиделась. – Зачем ты мне это говоришь? Чтобы я, сгорая от любопытства, нарушила закон? Это провокация, да?

– Ты сильнее меня. Ты всегда была сильнее. Таких, как ты, лучше предупреждать заранее. Тогда при необходимости ты удушишь любопытство голыми руками.

– Шутишь?

– Да.

И сейчас, и раньше тон Ника был убийственно серьезен.

– Расскажи мне про сына.

– Ты не ознакомилась с диагнозом?

– Я хочу услышать от тебя.

– Артур практически не говорит. Так, лепет. Иногда, если голоден, произносит: «Ам-ам». Не использует игрушки по назначению. Играет с тряпочками и бумажками. Бывает, что с обувью. Еще – кубики. Много рисует. Каракули – «человечки», «деревья»…

– Есть сходство с объектом?

– Слабое.

– На свое имя реагирует?

– Нет.

– Навыки?

– Не можем приучить к горшку. Отказывается есть самостоятельно. Не любит, когда к нему прикасаются. Терпит меня и няньку. Томограмма мозга показала, что органических нарушений нет. Впрочем, это ты и сама знаешь.

– Реакция на чужих?

– Плохая. Раньше кричал. Сейчас замыкается в себе. Боится остаться наедине с малознакомым человеком. К общению не стремится. Бесстрашен: лезет на высоту, сует руку в огонь. Упав или обжегшись, скорее изумляется, чем плачет.

– Ориентация в пространстве?

– Нормальная. Хотя… У меня такое впечатление, что Артур не может запомнить одно и то же место. Даже свою комнату. Она для него всегда внове. Что это значит?

– Давай обождем с выводами. Я просто накапливаю информацию. Ребенок агрессивен?

– В целом, нет.

– Приступы гнева?

– Гнев он обращает против себя. Бьется головой об стену. Отвешивает себе затрещины. Если не прекратить это силой, может «казниться» очень долго. Спасаемся музыкой.

– В смысле?

– Под ритмичную музыку Артур начинает качаться с ноги на ногу. Полагаю, это его любимое развлечение. Я не могу уделять ему много внимания… Разбудить няньку? Она сидит с ним целый день…

– Не надо. Завтра переговорю. Нянька знает унилингву?

– Еле-еле. Не волнуйся, я переведу. Или Каджар-хабиб. Это здешний доктор. Оригинальная личность: поэт, звездочет, врач. Унилингву освоил за год. Он часто бывает у меня в посольстве. Тяжелая судьба: был в опале, теперь в почете… Пошли спать, а? Завтра трудный день. Тебе приготовили гостевую комнату…

– Не хочу спать.

– Надо. С утра я покажу тебе Артура. А вечером мы отправимся на прием к его величеству. Если тебе не во что одеться, скажи. Я велю подобрать самое лучшее.

Слышать от Ника «я велю» было странно. Приходилось все время напоминать себе, что это Николас Зоммерфельд, и никто иной. Жених с «космической свадьбы». Жених хуторской кутхи-молодухи. Предатель-Ник. Вдовец-Ник. Отец-Ник. Так трогают языком больной зуб, всякий раз удостоверяясь: да, болит. Трогать – бессмысленно; не трогать – не получается.

С мужчиной, сидевшим напротив, хотелось познакомиться заново.

– На прием? К шаху?!

– Его величество любопытен. У слепца не так много радостей. Я обязан подавать рапорт в шахскую канцелярию о прилете каждого ларгитасца. И всякий раз Хеширут устраивает прием. Ты отрекомендована, как великий врач. Не бойся, от тебя ничего не потребуется. Поужинаем, послушаем музыку. Отделаемся дежурными восхвалениями. Веди себя спокойно и почтительно. Когда кланяюсь я, кланяйся и ты.

– Я могу отказаться?

– Нет. Это Шадруван. Тут не отказывают его величеству.

IV

Пробуждение было интригующим. Сладко потянувшись, Регина с минуту пыталась сообразить, где находится. Шелк простыней, легкое покрывало. Перина, нежная, как мать. Размеры ложа потрясали: впору групповые оргии устраивать! Монументальный балдахин возносился ввысь на четырех резных столбах. Парчовый полог наполовину отдернут, открывая часть спальни. Столик-бюро на кошачьих лапах, зеркало в раме из темного серебра. По стенам – орнамент из лоз и цветов. Невиданные птицы с крыльями-саблями: пурпур, бирюза, охра. Окно диковинной, несимметричной формы; переплет из бронзы…

«Шадруван. Посольство Ларгитаса. Гостевая комната,» – подсказал рассудок, стряхивая сонную одурь. Регина машинально бросила взгляд на браслет-татуировку. Половина девятого по местному времени. Хватит разлеживаться, доктор ван Фрассен!

Вас ждет работа.

Босые ноги по щиколотку утонули в мягком ворсе ковра. Мигом позже скрипнула дверь, ведущая в соседнее помещение, и в спальне объявилась Фрида. С утра она избрала горалью ипостась, и зря. Коза с подозрением уставилась на ковер: это еще что такое? Не родичей ли шерсть?

– Осваивайся, – рассмеялась Регина. – А я приму душ. Не в курсе, где он тут?

Вместо душевой нашелся целый «банный покой». Сплошь полированный мрамор: пол, стены, потолок… Ванна была вытесана, похоже, из цельной глыбы: нежно-кремовая, с тончайшими персиковыми разводами. Воплощение варварской роскоши. Зато краны отсутствовали, как класс. И душ – за компанию. Взамен на полке красовалась полудюжина серебряных черпаков: от миниатюрного, игрушечного – до ведерного. Ну ладно, черпаки. А где прикажете воду брать? Ах, да, это же Шадруван!

Тут, небось, все слуги делают.

В углу с потолка свешивался шнур с кисточкой на конце. Регина протянула к нему руку – и замерла в нерешительности. Сама мысль о том, что ее будет обслуживать живой человек, выполняя функции простейшей автоматики, казалась нелепой и унизительной. Но выбора не было. Поколебавшись с минуту, она с решимостью солдата, жертвующего собой ради победы, дернула за шнур. Вместо ожидаемого звона колокольчика послышался легкий шелест. Краем глаза Регина уловила какое-то движение и торопливо обернулась, едва не упав на скользком полу. Одна из мраморных плиток над ванной отъехала в сторону, явив взору привычную панель управления. Добро пожаловать в комфорт, доктор ван Фрассен!

Вот так, значит, оберегают туземцев от «цивилизационного шока»?

После душа, одевшись и наскоро обследовав апартаменты, Регина обнаружила ряд потайных «техно-сюрпризов». В бюро прятался универсальный терминал, подключенный к внутрипосольской сети и базам данных. В недрах платяного шкафа – гладильно-прачечный автомат, замаскированный под антикварный сундук. В изголовье кровати нашелся пульт климатизатора и освещения. Стекла окна исправно меняли прозрачность. Смежную каморку, где поселили Фриду, Регина решила обследовать позже. А вот и еще один шнур. Что тут у нас? За стеной брякнул колокольчик, и почти сразу в дверь постучали.

– Да-да, входите!

– Свет утро и сияй день, господжа…

В дверях, скромно потупившись, замерла служанка – совсем юная, считай, девочка. Точеный овал лица, смуглая кожа. Волосы, черные и блестящие, как антрацит, аккуратно убраны под круглую, вышитую бисером шапочку. Оливкового цвета платье до пят. Симпатичная. Фигурка – обалдеть… Интересно, Ник с ней спит? Секундой позже Регина обругала себя за гадкую мысль. Тебе-то какое дело, подруга?!

– Доброе утро. Как тебя зовут?

– Лейла, господжа.

С унилингвой Лейла была на ножах.

– А меня – Регина. Вот и познакомились.

«Может, стоило представиться по фамилии? С титулом? Баронесса ван Фрассен? Надо было заранее выяснить, как обращаться к слугам в этой дыре…»

– Господь посол ждать. Господжа просю завтрак.

– Идем, Лейла.

Фрида, естественно, увязалась следом.

На стенах коридора мигали масляные светильники. Приглядевшись, Регина уверилась, что охристое пламя – иллюзия, под которой скрываются плазменные «солнышки», горящие в четверть накала. Свернув вправо, коридор уперся в двустворчатую дверь, инкрустированную перламутром и вездесущим серебром.

– Едальня, господжа…

V

– …а еще он не любит тактильных контактов.

Матильда Клауберг, кавалер-дама детской психопатологии и баронесса дошкольной педагогики, смотрелась родной сестрой комиссара Фрейрена. Сходство заключалось не только в завидном телосложении госпожи Клауберг. Воспитательница Зоммерфельда-сына проводила «инструктаж» доктора ван Фрассен так, словно та была стажером-желторотиком. Ни дать ни взять, полковник спецназа инструктирует молоденького лейтенанта перед первым заданием.

– Быстро приходит в нервное возбуждение. Начинает отбиваться, кричать. Потом его очень трудно успокоить. Если вам захочется взять ребенка за руку или погладить по голове, настоятельно рекомендую воздержаться. По крайней мере, в первые дни.

– Я обязательно это учту. Что еще мне следует знать?

– Он не терпит, когда ему смотрят в глаза.

– Не терпит? Или не может удержать фокусировку взгляда?

– Я сказала: не терпит. А я всегда точна в высказываниях. Фокусировку он держит, если хочет. На любимой тряпочке. На дисплее, когда рисует. Зато контакт «глаза в глаза» не переносит. Не вздумайте заставлять его! Это может плохо кончиться. Лейла однажды…

Матильда осеклась и, вздрогнув, отвела взгляд – словно решила наглядно продемонстрировать поведение маленького Артура.

– Продолжайте. Что сделала Лейла?

– Это не важно.

– Я сама решу, что важно, а что нет! – вспылила Регина. Вернее, показала зубки, оставаясь в душе холодной, как лед. Госпожу Клауберг пора было поставить на место. – Что вы себе позволяете, баронесса? Я, специалист высшей квалификации, бросаю все дела, лечу сюда через полгалактики, а вы пытаетесь скрыть от меня информацию о пациенте?!

– Это было единственный раз…

– Конкретнее!

– Больше ничего подобного не случалось. Я сама до конца не уверена…

Куда и делась грозная комиссарша? Лапочка, центнер живого радушия.

– …да и Лейла ничего не помнит.

– В смысле?

– Она помнит, как поймала взгляд мальчика – какая-то уловка с зеркалом, Лейла взяла ее из местной сказки. Потом она очнулась, когда господин посол тряс ее за плечо. Прошло не менее получаса. Артур играл кубиками. А у Лейлы эти тридцать минут выпали из памяти.

– Сон? Транс? Гипнотическое внушение?

– Не думаю.

– Телепатическое воздействие? Вам удалось выяснить, что это было?

– Нет, – поджала губы Матильда, возвращая себе былой облик. – Даром телепатии мальчик не обладает. Это установлено экспертами. Можете убедиться сами.

– Не премину.

Матильда Клауберг также не являлась телепатом. Этот факт был только что установлен экспертом – доктором ван Фрассен. На всякий случай. Закон о допустимых пси-воздействиях смотрел сквозь пальцы на мелкие нарушения такого рода.

– И как теперь Лейла относится к мальчику? У нее вполне могла развиться фобия.

– Мы тоже этого боялись, – кого Матильда имела в виду под двусмысленным «мы», осталось тайной. – Но девушка очень быстро оправилась. Как ни странно, с тех пор она еще больше привязалась к мальчику. А про обморок вспоминает с улыбкой. Говорит, что просто заснула.

– Ясно. Что-то еще?

– Теперь вы знаете о мальчике все необходимое. Мне больше нечего добавить.

– Благодарю, – Регина встала, давая понять, что разговор окончен. – Вы сообщили очень ценные сведения.

– Я проведу вас к нему.

– Спасибо, не нужно. Это хотел сделать господин Зоммерфельд.

Кабинет посла находился в другой части здания. Доктор ван Фрассен опасалась заблудиться, но общество госпожи Клауберг тяготило ее. Теперь Регина понимала, почему ночью Ник ни словом не обмолвился о комиссарше, под нянькой подразумевая безобидную Лейлу. Впрочем, какая Матильда комиссарша? – младший инспектор, не выше. Пока Артур оставался на Ларгитасе, в специальном наблюдателе не возникало нужды. Но едва отец забрал ребенка на Шадруван… Небось, и должность подходящую придумали, и ставку пробили. И дипломатический статус. Ник не дурак, он прекрасно понимает, кто такая госпожа Клауберг. Разумеется, ему неизвестен секрет «Цаган-Сара», но интерес родных спецслужб к сыну не может его не тревожить. Терпеть соглядатая, не в силах ничего предпринять? Мало Нику, что сын – аутист, так еще и негласная опека…

– Войдите.

– Я готова. Веди меня к Артуру.

По кабинету витал пряный дым. От него хотелось чихнуть. На столе курился кальян – богато украшенный самоцветами, с янтарным мундштуком. Кальян господин посол не успел – или, скорее, не счел нужным убрать с глаз долой. Затянувшись в последний раз, Ник молча кивнул и выбрался из-за стола.

Неприметная дверь вела в соседнюю комнату. «Как из моей спальни в комнатку Фриды,» – пришла на ум непрошеная ассоциация. Химеру Регина заперла у себя. При первом знакомстве с аутистом Фрида будет лишней. Дальше – по ситуации. Впрочем, едва переступив порог «детской», доктор ван Фрассен убедилась: ассоциация с Фридиной клетушкой не выдерживает никакой критики. Заботливый отец постарался на славу: «детская» превосходила размерами кабинет посла. Впору подхватить агорафобию. Обязательный ковер на всю комнату – такого мохнатого исполина Регине видеть еще не доводилось. Низенькие банкетки, пуфики; широченная, как космодром, тахта. Все мягкое, со скругленными углами – чтобы малыш не расшибся, играя. Ну да, с координацией движений и оценкой расстояний у аутистов проблемы.

Особенно в юном возрасте.

Имелись в комнате и твердые предметы: стол-коротышка на «слоновьих» ногах, оплетенных змеями; два шкафа с прозрачными дверцами – внутри в идеальном порядке, как на параде, выстроились бесчисленные игрушки, которыми Артур, по утверждению отца, практически не играл. «Компульсивное поведение, – отметила Регина, – стремление к маниакальному упорядочиванию. Классический симптом. Если, конечно, это не работа Лейлы…» Еще один шкаф, из светлого дерева – наверное, с одеждой. Пара детских стульчиков… Это правильно. Надо приучать малыша к тому, что не все вокруг – мягкое. Набьет пару синяков, зато запомнит, что надо соразмерять движения.

– Привет, Артур! Это папа.

VI

В первый миг она не узнала Ника. Исчезла наждачная хрипотца, голос посла сделался мягким, бархатным. Затаенная нежность, скрытая боль. Регина моргнула. За слононогим столиком сидел знакомый ей по снимкам бутуз. Как она его раньше не заметила?! Попал в «слепое пятно»?

Такого с ней раньше не случалось.

Полосатая рубашечка-«матроска» с отложным воротом. Шорты цвета морской волны. Босые ступни; сандалии свалились вниз, на ковер. Над теменем торчит знак вопроса – русый вихор. На приветствие ребенок не отреагировал. Он был целиком поглощен своим занятием: что-то рисовал в планшете. Даже язык от усердия высунул.

– Артур, это папа. Ты меня слышишь?

Если Артур и слышал отца, то никак это не продемонстрировал. Регина осторожно потянулась к мальчику. Внешние рецепторы, слуховой нерв. Слуховая зона височной доли коры больших полушарий. Прохождение сигнала… Реакция ослаблена и заторможена, но определенно наличествует.

– Он тебя слышит, Ник. Просто не хочет отвлекаться.

Последнее было не совсем так, но доктор ван Фрассен не стала вдаваться в подробности. Ник взглянул на нее с удивлением, вспомнил, с кем имеет дело – и в очередной раз кивнул.

– Знакомься, Артур. Это тетя Регина.

– Тетя Ри, – перехватила инициативу «тетя», – долго-долго летела сюда. Это папа попросил тетю Ри прилететь. Теперь я – тетя Ри – буду с тобой играть. Ты любишь играть?

Малыш не смотрел на нее, но сейчас это не имело значения. Лобные доли, область наглядно-образного мышления. Активность понижена, связи неустойчивы и, в основном, ведут куда-то вглубь. Внутрь, а не наружу. Ничего, это поправимо. Твердя, как попугай, про «тетю Ри», она сопроводила сказанное мульти-энграммой, взяв поправку на угол зрения. Так должен был воспринимать ее Артур, глядя снизу вверх – если бы смотрел на гостью, а не в планшет.

Плюс звук голоса. Плюс легкий аромат духов…

Артур оторвался от рисования. Медленно, словно шея заржавела, он повернул голову – крупноватую, как у многих аутистов – и исподлобья взглянул на нее. Так покупатель в магазине изучает экзотическую дребедень: а это еще что такое? Смотреть ей в глаза Артур избегал. Секунды текли дождевыми каплями по стеклу. Монетками ложились в копилку прошлого. Наконец губы мальчика шевельнулись. Он не издал ни звука, но Регина легко прочла по губам – и одновременно в мозгу ребенка:

«Тетя И».

И образ – искаженный, но узнаваемый. Наложение. Энграмма-подсадка совместилась с образом. К получившемуся гибриду прилип вербальный ярлычок: «Тетя И». Того и гляди, отклеится. Ничего, позже закрепим.

Сейчас надо продолжать.

Артур вновь уткнулся в планшет. Регина махнула рукой Нику: дальше я сама. Господин посол кивнул – в который раз за это утро – и тихо прикрыл за собой дверь. Регина подошла к ребенку – тот ее игнорировал – и уселась рядом на ковер по-сякконски, подобрав ноги. Заглянула через плечо. Так же в детстве она заглядывала через плечо Линды, когда та рисовала. Линда не возражала. Артур тоже не возражал. Казалось, в комнате кроме него никого нет.

На планшете, солдатами на плацу, выстроились многопалые ладони с ветвящимися отростками. Клоны, близнецы; точные копии. Ряды «ладошек» заполняли всю плоскость дисплея и уходили под верхний край. Сколько их здесь? А сколько уже успело «уехать» по полосе прокрутки? Ограниченное поведение плюс стереотипия. Концентрация на единственном объекте; повторение одного и того же действия.

Ладошки ли это?

Проследить синаптические связи – дело одной секунды. Когда перед Региной раскрылся зрительный образ, который малыш старательно переносил в планшет – она едва не ахнула. Не ладошка – дерево! Могучий ствол, скрученный жгутом, играл лиловыми сполохами. Крона, распластавшись на полнеба, и впрямь походила на огромную ладонь с пальцами-ветвями. Отходя от ствола, ветви наливались синевой и светлели, сияя на концах пронзительной бирюзой. Дерево напоминало проросшую из земли молнию. Не бывает таких деревьев. Артур не мог видеть ничего подобного. Может, смотрел сказку по визору – и запомнил?

У аниматоров фантазия богатая…

Вспомнились заснеженные утесы и сосны, рвущиеся в небо – «внутренний мир» Фриды, место, где химера никогда не бывала наяву. Неудивительно, что мальчик отказывается «выходить наружу». При такой-то яркости внутренних образов! Значит, будем строить ему ассоциации, если он не желает строить их сам. Насилие? В определенной мере. А как прикажете вызволять прекрасного принца из заточения, если принц упирается руками и ногами? Регина оглядела комнату, ища подходящий образ привязки. Шкафы, пуфики, банкетка. Окно. За окном – дерево. Если Артур повернет голову, он увидит дерево, не вставая с места. Поднявшись на ноги, Регина бесшумно переместилась к окну – ковер полностью глушил шаги. Ага, вот и скрытая панель управления. Створки ушли в стены, в комнату ворвался порыв ветра. Шелест листвы, летний букет: зной, пыль, фрукты.

– Артур, ты дерево рисуешь? Дерево, да?

Скольжение по синапсу. Изнутри – наружу. От древомолнии – к рисунку в планшете – дальше, в окно, к настоящему дереву. И обратно. По кругу. Цикл. Повторение. Замещение. Он должен увидеть сам. Нельзя все время подкидывать ребенку готовые энграммы.

– Смотри, какое дерево у нас за окном! Видишь? Большое, красивое. Де-ре-во. Смотри, Артур. Хочешь его нарисовать?

Локальная активация лобных долей. Простройка синаптических связей – зрительные бугры, моторика мышц… Детская рука с мультицветным стилусом замерла. Артур повернул голову. Но смотрел он не в окно, а на «тетю И».

– Артур, посмотри в окно. Ах, какое там дерево! Нарисуй его. Ты же любишь рисовать? Рисовать дерево? Дерево – за окном. Вон там. Смотри.

Она указала в окно – туда, мол, гляди, не на меня. Артур уставился на руку «тети И», никак не ассоциируя ее с направлением. Вытянул свою руку, повторяя чужой жест, и засмеялся. Игра ему нравилась. Смотреть в окно он не собирался. Доктор ван Фрассен легко могла подчинить себе моторику малыша и заставить его взглянуть в окно. Но в данном случае это было бы чрезмерное и совершенно неоправданное насилие. Более того, насилие, несущее вред. Мальчик должен посмотреть в окно сам. С ее помощью, по ее подсказке, но – сам. Его можно и нужно подтолкнуть, но нельзя тащить на аркане, как упирающееся животное.

Напрочь забыв совет госпожи Клауберг, Регина взяла Артура за руку. Ладонь ожгло, как огнем. Кожа мальчика пылала – жаркое пламя костра, раскаленный докрасна металл, плазма, бушующая в реакторе! На миг Регина явственно ощутила смрад горящей плоти – своей плоти! Сбой восприятия. Сенсорная галлюцинация. Блокировка. Отключение болевых рецепторов. Коррекция. Восстановление проводимости волокон… Иллюзия сгинула, как не бывало. Угасло пламя, остыл металл. Регина держала пухлую руку ребенка, указывая в окно. Малыш наконец понял, чего от него хотят, и заворожено уставился на дерево, шумящее под ветром.

– Дерево. Это дерево. Видишь? Сможешь его нарисовать?

Артур, покорней ягненка, склонился над планшетом.

Внешний образ – внутренний – закрепление связи – вербализация образа – создание маркированной энграммы – реализация в рисунке. Стимулирование интереса к внешним явлениям. Что ж, начало положено. Есть первый крошечный успех, который необходимо развить. А с тактильными и обонятельными галлюцинациями, доктор ван Фрассен, мы разберемся позже.

Она продолжила работу.

КОНТРАПУНКТ РЕГИНА ВАН ФРАССЕН ПО ПРОЗВИЩУ ХИМЕРА

(из дневников)

Вот, из авторского предисловия В. Золотого к сборнику «Сирень»

«Я могу зарифмовать и уложить в любой размер все, что угодно. Любую тему, любую мысль; любой заказ. Вуаля! – кролик из шляпы. Все радуются и бьют в ладоши. Такую поэзию я называю технической. Я могу набросать десяток строк спьяну, на ходу, на бегу. Править их я никогда не стану. Пожалуй, не стану и публиковать. И даже не захочу объяснять – почему. Вуаля! – и в пыльный угол. Такую поэзию я называю чердачной. Ее место среди хлама. Вы спросите: что же для меня поэзия? Просто поэзия, без эпитетов? Нет, не отвечу. Скажу лишь, что мы очень много требуем друг от друга. Но нам спокойно вместе. Спокойно и тепло.

Поэзия – жена, хозяйка моего дома.

Техническая поэзия – опытная проститутка.

Чердачная поэзия – случайная попутчица. Хочется, а на лучшую не хватает средств.»

Почему мне кажется, что Золотой говорит и обо мне?

Глава третья

Слепец и джинн

I

– О Шадруван! Твои цветы весь день поют в твоих полях!

О Шадруван! Твои мечты плывут на дивных кораблях!

Здесь милость шаха – летний дождь, здесь радость шаха – благодать!

О Шадруван! Прекрасен ты, когда ликует вся земля!

Толстяк замолчал, отдуваясь. Поэма, восхваляющая родину (главным образом – его величество Хеширута IV), далась певцу с трудом. Будь он лет на десять моложе, а главное, килограммов на сорок легче… Смолкла и музыка. Все ждали шахского слова. Наконец мальчик, сидевший на троне, кивнул и улыбнулся. Все заметили, что перед этим скромно одетый мужчина, который стоял рядом с мальчиком, легко тронул юного шаха за плечо. Но Регина могла поклясться: спроси любого, видел ли он это прикосновение, и шадруванец, не моргнув глазом, отречется от правды. Не видел, не было, не могло быть. Его величество одобрил панегирик толстяка собственной волей, и «ликует вся земля».

– Кейрин-хан, – шепнул Ник, склонясь к уху Регины. Сейчас посол говорил по-ларгитасски, не решаясь даже на унилингву, доступную кое-кому из собравшихся. – Регент, настоящий хозяин страны. Вакиль-ё-Райя…

И перевел:

– Защитник Народа.

Собственно, Ник перевел своей спутнице всю поэму толстяка, от начала до конца. Иначе она ничего бы не поняла. Стихи Регине не понравились. Липкая, подобострастная сладость. «Чей перевод?» – спросила она для приличия. И чуть не ахнула, когда Ник скромно потупился. На миг перед ней возник прежний Николас Зоммерфельд, готовый бежать за чашкой кофе для возлюбленной на край света. Вот, прибежал – здесь край света, океан крепчайшего кофе, и ты, Ник, уже вновь спрятался за вежливой маской дипломата. Хоть тараном бей – не выгонишь наружу.

«Что-то не припомню за тобой поэтических талантов,» – пошутила Регина.

«От скуки, – разъяснил Ник. – Ночи такие длинные…»

По знаку Кейрин-хана музыканты взялись за инструменты. Флейта, лютня, скрипка-двухструнка. С плавностью сомнамбул задвигались танцовщицы – поодаль, не мешая собравшимся. Кучка седобородых старцев окружила толстяка – поздравляли, совали деньги. Тот принимал, не чинясь. Лишь изредка косился на регента, и Кейрин-хан с одобрением моргал: бери, мол. Мальчик на троне напоминал статую. Белый, мертвый взгляд его смущал Регину. По воле случая лицо шаха было обращено к ней – зрячий, он изучал бы доктора ван Фрассен с внимательностью, достойной препаратора. Но никто не усомнился бы, что Хеширут слеп.

«Сволочь! – с внезапной злостью подумала Регина, имея в виду деда-самодура, лишившего внука зрения. – Мерзкий ублюдок! Надеюсь, черви давно сожрали твое тело…»

– Уникальная личность, – тихо сказал Ник. – Это я про регента. Вояка с колыбели, но предпочитает дипломатию. Бандит, но держит слово. Стоит у трона, но сесть отказывается. Неграмотен, но покровитель искусств. Гуманист, при случае не гнушающийся пытать собственноручно. Горький пьяница, но знает, когда пить и с кем. Все дела здесь надо вести с ним. Хеширут – так, ширма.

Рядом призраками скользили слуги – разносили фрукты. Никто не брал – наверное, так было принято. Лишь толстяк позволил себе отщипнуть виноградинку от темно-лиловой, лоснящейся грозди. Регина ожидала, что гостей пригласят куда-нибудь, где ждут накрытые столы, и можно будет наконец присесть. Нет, регент не подавал знака оставить залу. Вот и старцы, пыхтя, разбрелись по местам. Вот и толстяк отвалил в сторонку. Похоже, так до утра простоим. Еще кто-нибудь споет плаксивым голосом о цветах, полях и шахской милости…

Мальчик на троне что-то произнес, обращаясь к регенту. Простецкое лицо Кейрин-хана озарилось, словно он услышал приятную новость. Сделав шаг вперед, регент начал речь. Он непроизвольно подражал толстяку в интонациях, но, похоже, не замечал этого.

– У лютни пять струн, – переводил Ник шепотом. – Первая струна желтая, для холериков…

– Так и говорит? – изумилась Регина.

– Он сказал про разлитие желчи. Тут свои понятия… Вторая струна красная, для сангвиников. Третья – белая, для флегматиков. Четвертая – черная, для меланхоликов. Но пятая, самая главная – струна души. Так шах есть душа мира, и все такое. Взор шаха пронзает мельчайшую пылинку…

Мальчик на троне снова заговорил – с нажимом, раздраженно.

– Взор шаха не зависит от телесной зоркости или слепоты, – продолжил Ник, вслушиваясь в речь Защитника Народа. – И все же… Так, похоже, он не хочет говорить этого. Но Хеширут настаивает. Значит, нас, то есть его величество, посетил великий врач со звезд, созданных Господом Миров. Великий врач – это ты. Женщине недоступно подлинное искусство врачевания, но на звездах все не так, как у людей. Всемогущ Господь Миров, и тому подобное. Возможно… Ри, он говорит, что ты, наверное, нарочно приняла облик женщины! Дабы испытать… Тут я не понял. Какой-то цветастый оборот. Короче… Проклятье! Он сошел с ума!

По зале пронесся слабый шепоток. Старцы, как по команде, уставились в пол. Толстяк подавился виноградинкой и заперхал, боясь потревожить владыку громким кашлем. Щеки и лоб толстяка стали багровыми. Кейрин-хан приветливо смотрел на ларгитасского посла. А Николас Зоммерфельд кланялся, боясь начать.

– Ри, это провокация, – наконец произнес он. – Шах спрашивает, можешь ли ты вернуть ему зрение.

II

Она вломилась в мозг Ника, как танк в сувенирный магазин. Нарочно, с шумом и треском – чтобы посол Зоммерфельд сообразил: у доктора ван Фрассен нет иного выхода. Что доктор ван Фрассен не полезет дальше, не станет воровать тайны, личные или государственные – просто разговаривать вслух нельзя, а обмен мыслями стократ быстрее обмена словами.

От волнения она не могла сконцентрироваться. Мысли Ника ассоциировались с гнусавым звучанием скрипки. Ее собственные – флейта, как всегда. Очень хотелось выпить вина. Много, бутылку или две. Хотелось покурить. Она никогда не курила того, чего хотелось сейчас. Хотелось сбежать, и подальше. Страстно, до одури, до дрожи в коленках. Не сразу стало ясно, что выпить и покурить – это Ник, а сбежать – она сама.

«Что делать?» – задохнулась флейта.

«Не знаю», – откликнулась скрипка.

«Не знаешь? Кто из нас посол?!»

«Ри, не горячись. У Хеширута зрение – идея-фикс…»

«И что?»

«Я запрашивал Ларгитас на этот счет. Замена хрусталиков, и все такое. Да хоть пересадка глазного яблока! Ты должна быть в курсе…»

«Я в курсе. Связь между сетчаткой глаза донора и зрительным нервом реципиента, восстановление ассоциативных зон в мозге…»

«Для наших офтальмологов это даже не вчерашний день…»

«Устрой мальчику операцию. Он будет благодарен тебе до конца…»

«Вот именно, что до конца. Я не знаю, как воспримет это Кейрин-хан. Что, если зрячий шах не проживет и дня? Это дипломатия, Ри. Тут нельзя милосердствовать вслепую…»

Милосердствовать вслепую. Скрипка. Флейта. Она чуть не ударила Ника. При всех. За то, что прав. За то, что на весах не только желания безглазого подростка, облеченного властью. Надо что-то делать; ничего сделать нельзя…

«Ты можешь обнадежить его, Ри?»

«Как?»

«Дать ему увидеть? На время, на одну минуту? Я скажу, что сейчас мы не способны на большее. Обнадежу его – и отложу решение вопроса. Мы выясним позицию Кейрин-хана – не исключено, что он поддержит эту идею…»

«Я могу дать ему увидеть зал моими глазами. Трансляция сенсорных образов – самое простое решение. Устраивает?»

«Вполне, – спела скрипка. – Ты умница.»

«Да, – ответила флейта. – Я умница. Но я прилетела сюда лечить одного мальчика, а не двоих.»

Вернулся зал. Посол Зоммерфельд, выступив вперед, что-то говорил – гортанно, щелкая и цокая. Старцы ухмылялись в бороды. Вежливо слушал регент. Равнодушно – шах. Казалось, разговор не о нем, и о зрении он спросил между делом. Толстяк наконец справился с виноградинкой. Регина впервые заметила, какой внимательный, цепкий прищур у этой горы жира. Изучая собравшихся, она ждала, когда Ник даст ей отмашку приступать. В обещанном не крылось ничего сложного. Такие шутки они проделывали в интернате. Правда, в «Лебеде» не учился ни один шах.

– Давай! – скомандовал Ник, и она потянулась к мальчику на троне.

В первую минуту Регина решила, что сошла с ума. Хеширута IV не было. Он находился в зале, собственной персоной, и в то же время он полностью отсутствовал на ментальном плане. Доктор ван Фрассен еще бы поняла броню. С пси-блокадой она была знакома не понаслышке. Помнила она и серую пыль – защиту рассудка охранников на вилле, где изучался секрет «Цаган-Сара». Но шах оказался пустым местом. Даже не призрак – ничто. В волнении, забыв законы и приличия, Регина всем мозгом ударилась в Кейрин-хана – с тем же результатом. Старцы, толстяк, музыканты – для телепата никого из них не существовало.

Совсем.

Мне снова шестнадцать, подумала Регина. Я не на Шадруване. Я на Соне, на фестивале арт-транса. Я смотрю «Мондонг», фильм с возрастными ограничениями. Я сплю, и мне снится, что я – героиня фильма. Этого не может быть на самом деле. Однажды я проснусь.

– …лучшие телепаты Галактики, – сказала Сибилла Терн, психир. – Активные день за днем идут на таран. Пассивные день за днем идут на погружение. И что? Вместо тарана – пшик. Вместо погружения – барахтанье на мели. Племя дикарей, неуязвимых для телепатического вторжения. Я, пси-хирург с дипломом, полученным на Сякко, чувствую себя калекой. Я ни на шаг не продвинулась, Джош. Психика этого уродца закрыта для меня. Это пирамида, вкопанная в землю. Пирамида с иными константами. Ты понимаешь, что это значит?

– Понимаю, – кивнул Джошуа Фластбер, этнолог. – Это значит, что надо продолжать.

– Нет! Я не могу. Представь, что тебе велено оплодотворить женщину. Естественным путем. Она лежит перед тобой, обнажена и доступна. Но подходя к ее кровати, ты всякий раз делаешься скопцом. Если я скажу тебе, что надо продолжать, что ты мне ответишь?

Сон длился.

«Я утратила дар, – в панике решила она. – Я больше не телепат!..» Ты только что обменивалась мыслями с Ником, подсказал здравый смысл. Проверка заняла доли секунды – посол Зоммерфельд был по-прежнему доступен для нее. Как и Зоммерфельд-сын – утром. Ларгитасцы – да. Шадруванцы – нет.

Ник с удивлением смотрел на нее.

– Я не могу, – сказала Регина. – Выкручивайся, как знаешь.

III

– Что мы делаем, Артур?

Вопрос – в карих глазах. Вопрос – вихор на темени.

– Мы строим башню. Вот это – башня.

Доктор ван Фрассен плавно – чтобы ребенок успел отследить движение – провела ладонью вдоль пяти кубиков, установленных друг на друга. Все кубики были педантично повернуты одноцветными гранями в одну сторону. Желтый – к желтому, зеленый – к зеленому…

– Башня. Повтори, Артур: башня.

Связи «объект – образ» простраивались успешно. Даже лучше, чем Регина надеялась. Но с вербальными маркерами и речевыми ассоциациями дело обстояло хуже. Ничего, на то она и ментал: поможем, свяжем. Так держат под руку хромого, прогуливаясь по больничному парку. Главное – запустить ассоциативный механизм на должную глубину, отладить сложные цепочки. Вскоре механизм станет работать сам, без «костылей». Понадобится лишь периодическая коррекция и подключение следующих слоев.

Смотрим речевые центры. Словесный, напрямую связанный со слуховым – задняя часть первой височной извилины левого полушария. Что тут у нас? Более или менее. Ряд слов Артур знает и вполне понимает их значение. Стимуляция не помешает, но в целом… Двигательный речевой центр – задний отдел третьей лобной извилины левого полушария. Тут проблемы. Простой стимуляцией не обойтись…

– Повторяй за мной: башня.

– Баша…

– Баш-ня. Давай-ка еще раз – баш-ня.

И побуждающий импульс – легкий, едва заметный.

– Баш… ня-я… Баш-ня. Баш-ня! Баш-ня! Баш-ня!

– Молодец, Артур! Строим дальше?

– Стоим!

Это – уже без побуждения. Хорошо. Продолжаем.

Малыш взял следующий кубик.

Она старалась с головой уйти в работу. Спрятаться, как в коконе силового поля – лишь бы отсечь, оставить снаружи мысли о вчерашнем. Одно воспоминание о шахском приеме вызывало у Регины приступ паники. На ум пришел блок-экран, перекрывший доступ к Леопольду Эйху. Если это было возможно на Ларгитасе, на правительственной вилле – возможно ли подобное на Шадруване? Неужели шахский дворец оборудован…

Чушь, бред! Откуда у варваров сверхтехнологии?

Даже самую безумную гипотезу следует проверить. За завтраком она без спросу сунулась в голову к Лейле, прислуживавшей за столом. И никого не обнаружила. Никого и ничего. Словно Лейла не рождалась на свет. Не удержавшись, Регина коснулась рассудка Матильды Клауберг – та уничтожала рыбные тарталетки с такой яростью, словно казнила орду заклятых врагов. Все в порядке, комиссарша доступна. Можно с легкостью добраться до первых сексуальных опытов женщины, или превратить могучую даму в послушную марионетку; или, войдя «под шелуху», ампутировать любой фрагмент памяти госпожи Клауберг…

Разумеется, ничего этого Регина делать не стала.

Врожденное свойство аборигенов? Аналог защиты дикарей-овакуруа? Надо принять, как данность: для шадруванцев вся телепатия доктора ван Фрассен – пустой звук. А потом улететь домой и постараться забыть. Она знала, что забыть не получится. Певица, потерявшая голос; танцовщица, лишившаяся ног. Скрипач без пальцев, слепец-художник. Забудется ли ужасный кошмар, даже если оставить его за кормой рейдера?!

– Башня…

– Баш-ня! Баш-ня!

– А какая башня у нашего мальчика?

– Кая?

– Самая лучшая! Красная, синяя…

Работая с Артуром, Регина старалась вовсю – ей кровь из носу надо было компенсировать свою недавнюю беспомощность. Она усиливала образы, возникавшие в мозгу ребенка, добавляла им красок и объема. Мир вокруг Артура пел и благоухал, лучился солнцем и сверкал фейерверками новогодних гирлянд. Если малышу так скучно снаружи, что он сбегает от скуки в себя – значит, надо сделать внешний мир столь привлекательным, чтобы ребенку не захотелось его покидать. Да, после окончания сеанса краски для Артура вновь поблекнут, а звуки сделаются глуше. Но останется воспоминание, сказочный, притягательный образ. Он станет тянуть малыша наружу, провоцировать желание еще раз пережить минуту счастья. Пловец-спасатель, он за волосы вытащит ребенка из глубин закуклившегося «я». Главное – поддерживать интерес, подбрасывать ребенку все новые стимулы. За две-три недели Регина успеет заложить основы. Дальше дело за отцом и Лейлой. И за госпожой Клауберг: пусть отрабатывает жалованье! Образование у комиссарши профильное, самое время поработать по специальности. Подробные рекомендации мы напишем. И пусть только попробует от них отступить!

Но в первую очередь – отец.

Вчера, на приеме у шаха, Николас прикрыл ее, как смог. Столь тонкое чародейство, как возвращение зрения, требует особого расположения звезд. Увы, повелитель мира, светила расположились самым неудачным образом, и искуснейший в мире врач не в силах противостоять… Смысл речи посла Регина узнала позже. Но мальчик на троне кивнул – без гнева, с поистине монаршим достоинством. Шушукались старцы. Улыбался регент. Ну да, конечно. Звезды! По силам ли женщине совершить чудо, недоступное лучшим из мужей? Будь ты хоть трижды гостья со звезд, расположившихся неудачным образом…

Как ни странно, Ник без особого изумления выслушал ее рассказ о причине неудачи. Реакция господина посла навела Регину на скверные мысли. «Ты знал? – без обиняков спросила она. – Знал заранее?!»

«Нет, – ответил Ник. – Я не знал.»

«Врешь!»

«Ты вправе не верить мне. Но я действительно ничего не знал.»

«Это и есть тайна Шадрувана? Та, о которой ты предупреждал меня?»

«Нет. И хватит об этом.»

– …И!

Артуру наскучило строить башню, состоявшую уже из двенадцати кубиков – и он бесцеремонно взобрался на колени «тете И». Предостережения госпожи Клауберг оказались напрасными. Знала ли комиссарша о сенсорных галлюцинациях при касании? Если знала – почему не предупредила? Сейчас, во второй раз, ничего подобного не произошло. Никаких «ожогов». Нежная детская кожа; теплая – как у любого нормального ребенка. А вот с весом у тебя, дружок, перебор. Ожирение первой степени; двадцать процентов сверх нормы. Любишь сладкое и мучное? Ну и молочное – как же без этого? Кричишь, если не дают? Капризничаешь, канючишь, да? Головой об стенку бьешься, как папа рассказывал? И сердобольные взрослые, не в силах видеть твоих страданий, несут в лапках сладенькую ватрушку с творогом?

Лишь бы успокоился.

Для тебя, малыш, это не просто ватрушка. Для тебя это – наркотик. Повышенная проницаемость стенок кишечника. Глютен с казеином попадают в кровь напрямую, и дальше – в мозг. И действуют они на тебя, дружок, как опиаты – на взрослого. Отчасти поэтому ты и не любишь наружу выбираться. Тебе и в скорлупке хорошо. Скушал ватрушечку – и доволен, и нет тебе дела до нашей суеты…

Ты уж прости, Артурчик, злую тетку Ри, но наркоманом я тебе стать не дам. Хватит в скорлупе кайфовать. Закончим сеанс – и сразу пойду разбираться с твоей диетой. Заодно капельки нашему мальчику пропишем. Есть такие капельки-стимуляторы… Не век телепатам с тобой возиться. Диета, препараты, развивающие игры; привитие навыков первичной социализации, работа с речью…

Дипломатом тебе не быть. В остальном – посмотрим.

IV

На обеде Регину ждал сюрприз – в лице давешнего толстяка, автора панегирика «О Шадруван!» Ник ей уже все уши прожужжал: Каджар-хабиб – местный уникум. Поэт, живописец, алхимик, полиглот; врач, астроном… Энтузиазма господина посла по поводу просвещенного аборигена Регина не разделяла. Пока сумма знаний молодого мира невелика, «универсалы» имеют право на существование. И все же – нельзя так разбрасываться! Разносторонность Каджар-хабиба наверняка шла во вред глубине познаний в каждой из выбранных толстяком областей. Оставалось надеяться, что людей он лечит лучше, чем пишет стихи. Иначе мир праху его пациентов.

А еще от него жутко несло потом. Несмотря на благовония.

В отличие от Регины, господин посол был в восторге от жирного гения. Обедать зовет, в друзьях числит… Господина посла можно понять: с кем тут вести беседы, если не с местным интеллектуалом? Не с Кейрин-ханом же? Ты ему о множественности миров, он тебе ножик в поясницу. Кому еще про множественность миров? Лейле, во время здорового секса? А госпожа Клауберг и так в курсе про множественность. И доложит куда следует.

– Рекомендую куфте. И немножко риса.

– Куфте?

– Вот эти тефтельки. Посольская стряпуха – волшебница…

– Из чего фарш? – с подозрением спросила Регина.

– Из врагов шаха, – серьезный, как гробовщик, ответил Каджар-хабиб. И не выдержал, рассмеялся: – Из баранины, моя госпожа. Из молодой баранины. Лук, яйцо, горох, зелень. И пряности. Хотите рецепт? Дома порадуете мужа…

– Я незамужем.

– О Господь Миров! Неужели сердце моей госпожи свободно? Где твоя юность, глупец Каджар?! Куда улетела она, коварная?!

Показалось Регине или нет, но при словах о юности по лицу Каджар-хабиба, круглому, как луна, скользнула тень. Можно было дать голову на отсечение, что толстяк имел в виду что-то личное, такое, от чего мороз по коже – и спрятал глубоко-глубоко, за семь слоев галантной иронии. Доктор ван Фрассен подумала, что при желании легко бы докопалась до истинных причин, потом вспомнила слепого шаха, эксперимент с Лейлой – и занялась тефтельками, пряча лицо.

Куфте и впрямь таяло во рту.

А неугомонный Каджар-хабиб уже декламировал:

– У моей госпожи миллион палачей —

Это взгляды ее беспощадных очей.

До утра палачи мою память терзают,

Умножая страданья жестоких ночей!

– Перевод господина посла? – не удержалась Регина.

– Никол-бек превращает медь моих строк в золото. Но эти слова ваш недостойный слуга сам перевел через площадь. Осудите меня, умоляю!

– Ну почему же? Это лучше того, что я слышала во дворце…

– Лучшие в мире слова, – Каджар-хабиб привстал, что далось ему с трудом, – принадлежат его величеству. Это неоспоримая истина. Но плач моего сердца принадлежит женщинам. Так и живем, моя госпожа: лучшее – владыке, сердечное – вам…

Он приложил к груди пухлую ладонь:

– У моей госпожи миллионы ключей

От влюбленного сердца. Дрожи, книгочей!

Госпожа в моем сердце – хозяйка в палатах,

До утра там горят миллионы свечей!

– Да вы просто дамский угодник! – рассмеялась Регина.

– О да, – согласился толстяк со странной гримасой. – Воистину моя госпожа видит скрытое… Стих – насилие над речью. Обычный человек не ищет ритмов и созвучий. Хвала обычному человеку! Он просит есть, или торгуется, или кричит от боли. Поэт же объезжает дикую речь, как наездник укрощает жеребца. Седлает, приучает к хлысту и шпорам. С этой минуты конь бежит туда, куда надо поэту. Стоит ли удивляться, что женщины чувствительны к стиху?

– На что это вы намекаете, несносный вы человек? – вмешалась госпожа Клауберг.

– Я? Ни на что. Я лишь хочу заметить, что в любви – благослови ее Господь Миров! – также есть доля насилия. Начиная от потери девственности – и до потери части привычек, неугодных возлюбленному существу. Радостен тот, кому довелось испытать это насилие!

Каджар-хабиб возвысил голос:

– У моей госпожи миллионы мечей,

Кровь струится из ран моих – красный ручей,

Я от боли подобен злодею на дыбе,

Я от счастья пылаю огня горячей!

Замолчав, толстяк набил рот рисом.

– Разве невозможна любовь без насилия? – спросил Ник. – Сотрудничество без насилия? Взаимовыгодное партнерство? Какой же вы все-таки упрямец, Каджар…

– Разумеется, друг мой! Я верю в благотворительность! – речь Каджар-хабиба осталась внятной, словно жевал кто-то другой. – Вы, гости со звезд, мудры и чисты душой. Вы даете от ваших щедрот, и насилие претит вам. Я прав? Но посмотрим не со звезд, а с земли. Я знаю, что отвар из листьев мелиссы помогает от сердца. Листья ежевики полезны от болячек во рту. Отвар из репы врачует больные суставы. От вздутия желудка следует пить настойку из семян укропа, фенхеля и аниса. А от парши хорош серный порошок, смешанный с луковым соком. Что предлагаете мне вы, учителя мои?

– Что? – заинтересовалась Регина.

– Пилюлю! Белую пилюлю! И от сердца, и от желудка, и от парши. Да, она помогает. О, она куда лучше моих жалких средств. У нее есть всего один крошечный недостаток. Исчезни вы, как дым, как звездный свет днем, я все равно буду знать, где найти мелиссу, репу и серный порошок. Я выращу лук и отыщу куст ежевики. Но где мне найти вашу пилюлю? Как изготовить ее? Не надо, говорите вы. Не трудись. Мы дадим. Мы даже научим тебя отличать одну белую пилюлю от другой. Но голодному нужен не кусок мяса. Ему нужен самострел и навыки охотника. Кусок мяса – благодать. А самострел и навыки – насилие. Ведь хочется есть, а не охотиться! Только есть захочется и завтра, и через неделю. А вас, о мудрые, завтра может не оказаться рядом…

– Каков? – не стесняясь толстяка, кивнул на него Ник. – И вот так мы спорим, считай, каждый день. Я ему: наши пилюли – не милостыня. Мы научим тебя готовить такие пилюли. А он мне: пропасть не перепрыгнуть в три прыжка. Гори они ядерным огнем, эти варварские двусмысленности!

– Это потому, друг мой, – подмигнул ему Каджар-хабиб, – что ты мужчина. Вот госпожа моя поняла толстого спорщика. Не так ли, солнце моего неба?

И завел по-новой:

– О моя госпожа! В миллионах речей

Прославляю тебя. Миллионы врачей

Не излечат влюбленного. Смерть – его лекарь!

О, позволь умереть у тебя на плече…

– Вы похожи на одного моего знакомого, – сказала Регина. Еще минуту назад она не собиралась этого говорить. – Не близкого, но все равно. Его зовут Монтелье, Ричард Монтелье. Он… Ну, скажем, он организатор представлений. И тоже любит поговорить о насилии, как инструменте. Только он похож на ястреба, а вы…

– А я на слона, – любезно подсказал Каджар-хабиб.

– Я не хотела вас обидеть. Мой учитель тоже был похож на слона. И тоже частенько поминал насилие. В вас троих я усматриваю несомненное сходство. Не внешнее, нет. Вы понимаете, о чем я?

– Да. И знаю причину. Все подвергаются насилию. Плачут, умоляют, сквернословят. А мы трое осознали насилие, творящееся над нами, и пользу, исходящую от него.

– Какое же насилие испытали вы? – улыбнулась Регина.

– Меня оскопили, – ответил толстяк.

Сперва доктор ван Фрассен не поняла. А когда поняла – готова была отрезать себе язык. Каджар-хабиб смотрел на нее, пунцовую от стыда, словно ждал: когда же гостья со звезд провалится сквозь землю? Время шло, и становилось ясно, что толстяк ничего такого не ждет, а просто молчит. Молчание вскоре стало невыносимым, и Регина брякнула первое, что пришло на ум:

– Какую же пользу это вам принесло?

– Я стал вхож в гаремы владык.

– Куда?

– В гаремы, – толстяк объяснил, что значит «гаремы», и продолжил: – Жены сильных мира сего болеют, госпожа моя. Врач-мужчина не должен касаться их тел. Я же больше не мужчина. Я нужен великим, и я в безопасности. А ведь когда-то вопрос стоял так: нож хирурга – или бассейн с крокодилами. Для меня, моей жены и наших сыновей. Кстати, я сам руководил действиями дворцового хирурга, и операция прошла успешно. Одобрите мой выбор, о луноликая!

– У моей госпожи миллион калачей

Для льстецов-подхалимов. Их хор все звончей!

Я, страдая, молчу, а ее воспевают

Миллионы бездарных, тупых рифмачей!

V

Впереди шли два чернокожих громилы. И позади шли два чернокожих громилы. Регина никогда не видела столько холодного оружия, собранного в одном месте, сколько висело на этой четверке. При должном усердии можно целый город перерезать. Громилы зыркали по сторонам и подкручивали усы. Прохожие, кому не повезло оказаться у них на пути, испарялись за секунду.

– Это обязательно? – спросила Регина.

Каджар-хабиб только развел руками.

А вокруг роскошь соседствовала с нищетой. Роспись красками и золотом. Язвы побирушки. Бубны и дудки. Вопли попавшегося воришки. Мозаичные плитки. Колдобина. Купола, похожие на груди красавиц. Глухие заборы. Безумие орнаментов. Безумие в глазах пляшущего аскета. Голубиные башни – пометом птиц, как разъяснил толстяк, удобряют поля. Сухое дерьмо под ногами – судя по виду, человеческое. Всадники, презирающие толпу. Толпа, бегущая из-под копыт. Запах жареного мяса. Вонь помоев.

– На Террафиме было поприличней, – сказала Регина.

– Где? – не понял толстяк.

– Неважно. С другой стороны, там были террористы.

– Кто?

– Неважно.

Каджар-хабиб сам вызвался сопровождать «госпожу». Он честно дождался, пока доктор ван Фрассен закончит сеанс с маленьким Артуром – и отправился в путь, пыхтя, как чайник на огне. Кто организовал вооруженный конвой – толстяк или Ник – Регина не знала. Она знала другое: по уверениям Каджар-хабиба, его приятель держал лавку с украшениями, и женщины называли эту лавку раем.

Что ж, поглядим на здешний рай.

Рядом шла Фрида, взятая на поводок. Настоящий, с кожаным ошейником. Ник не возражал, чтобы химера прогулялась по городу вместе с хозяйкой. На Шадруване знатные дамы, уверил он, часто держат ручных леопардов. Ты справишься с ней, если что? Справлюсь, кивнула Регина. От паланкина она отказалась. Тем более Каджар-хабиб заверил, что здесь недалеко.

– Славный зверь, – заметил толстяк. – Барс?

– Угадали.

«Будем надеяться, – подумала Регина, – Фриде не взбредет в голову менять ипостась.» Во время последнего сеанса она рискнула познакомить Артура с химерой. Результат превзошел все ожидания. Замкнутый Артур и вредная химера просто слились в экстазе. Это была любовь с первого взгляда. Фрида позволяла все, как щедрая красотка. Малыш деликатничал, как истинный рыцарь. Попытка разлучить их вызвала истерику. Регине пришлось цыкнуть на Фриду и пообещать Артуру новую встречу с «тетей Идой». Объяснять, что химера не тетя, она не стала.

– Кто это поет? Забавная манера…

– Сейчас узнаем.

Старец был тощим и жилистым. Казалось, он растет из мостовой, как можжевельник из скалы. Голос старца, противореча наружности, звучал сильно и глубоко. Виолончель, подумала Регина. Сплошные фиоритуры, трели и глиссандо. Складывается впечатление, что мелодия – орнаментально украшенная гамма. Есть в этом что-то от аудио-галлюциногена…

– О чем он поет?

– Это очень трогательная история, – Каджар-хабиб колыхнул щеками, что означало улыбку. – Один слепец раздобыл волшебную серьгу. Амулет, чарующий… причаровывающий… Не знаю, как сказать. Короче, серьга давала власть над джинном.

– Над кем?

– Над джинном. Это такое существо, похожее на человека. Только у нас в жилах течет кровь, а у джинна – огонь. Джинн может летать с огромной скоростью…

– Антис?

– Кто такой антис?

– Человек, способный… – Регина поняла, что вступает на скользкую тропу. – Способный уходить в волну. Существовать в волновой форме.

– Антис – великий пловец? Дитя моря?

– Не вполне. Антис способен выйти в космос без средств защиты. Ну, в небеса, и дальше. Он перемещается со сверхсветовыми скоростями, не прибегая к РПТ-маневру…

– Тогда это не джинн, – безапелляционно заявил Каджар-хабиб. – Джинны не могут летать высоко. Если они поднимаются выше положенного, ангелы Господа Миров сбивают их пламенными копьями. Джинн в силах принимать разные обличья. Он может построить дворец из ничего – и разрушить город без видимых причин. Это самый полезный раб и самый опасный враг. Если, конечно, вы не ангел Господа Миров с пламенным копьем.

Регине представилась забавная картина. Джинн, похожий на горящего толстяка, стартовал с космодрома, не зная, что в черных небесах его ждет адмирал ван Фрассен с плазматором наперевес. Идея была достойна Монтелье. Тот сделал бы из этого дивный фильм, и забрал бы все премии оптом.

– Так вот, слепец, – продолжил Каджар-хабиб. – Он отправил своего джинна на гору Ар-Коф, за новыми глазами. Это очень, очень далеко. Считалось, что на горе есть все, и новые глаза – мельчайшее из тамошних сокровищ. Джинн улетел, а слепец остался ждать. Прошло много времени, и слепцу надоело.

Подтверждая слова толстяка, старец взвыл с таким отчаянием, что горстка слушателей разразилась приветственными восклицаниями. Кто-то даже бросил монетку в войлочный колпак, валявшийся у ног певца. Старец, замолчав, с достоинством поклонился. Лютнист, сидевший рядом, тренькал, как ни в чем не бывало.

– Слепец подергал серьгу, призывая джинна. Надо сказать, что если тронуть амулет, джинн вернется к хозяину. Но наш джинн не имел такой возможности. Плененный своими врагами, он сидел в зачарованной темнице, скован зачарованными цепями. Тогда слепец, сердясь, дернул серьгу во второй раз. Это было сильнодействующее средство. Если тронуть амулет дважды, джинна-ослушника пронзит сильнейшая боль.

– Бедняга, – посочувствовала Регина.

– У моей госпожи доброе сердце. Джинн испытал боль, но не смог вернуться к хозяину. Тогда глупый слепец, обуянный гневом, дернул серьгу в третий раз. Огонь вырвался из жил джинна и сжег его дотла. Так бывает всегда, если тронуть амулет трижды. В итоге глупец остался без глаз и без джинна. Да, он мог продать ювелиру серьгу за бесценок. Но вряд ли это скрасило бы ему остаток жизни.

– Мораль?

– Гнев – вор. Он крадет у нас последнее.

– Это очевидно.

– Я счастлив, что моя госпожа никогда не гневается. Ведь очевидное – то, чего легко избежать. Полагаю, у вас на звездах есть много новой, неизвестной нам морали. Узнав ее, мы уподобимся ангелам.

– С пламенным копьем?

Толстяк не ответил. Он подошел к певцу и бросил в колпак золотую монету. Старец рассыпался в благодарностях. Судя по жестам, на голову Каджар-хабиба призывались все благословения Галактики. Господа Миров, поправилась Регина. Галактика здесь – фикция. История с джинном, как ни странно, взволновала ее. Значит, первый раз – призыв? Второй – наказание? И третий – кара? В системе крылся смысл, выходящий за рамки сказки.

Постичь его не удавалось.

VI

На ужин Ник не явился.

«Господин посол просил его не ждать. У него много работы,» – с каменным лицом сообщила госпожа Клауберг. Кроме нее и Регины, столовую почтили присутствием двое секретарей и специалист по техническому обеспечению. Видимо, они в поте лица трудились днем – даже обед пропустили! Зато теперь наверстывали упущенное, отдавая должное лагману, как здесь называли гибрид жаркого с супом.

«А господин посол что? – Регина подмигнула пустому месту во главе стола. – Весь день бездельничал, а под вечер спохватился? Оригинальный график работы!»

Вернувшись в свои апартаменты, она занялась изучением трофеев. Фрида, нахалка, немедленно запрыгнула на кровать. Покупки ее очень заинтересовали: отобрав у хозяйки нефритовый кулон, химера принялась гонять его лапой по покрывалу.

К счастью, не выпуская когтей.

Ювелирная лавка – «Бирюза – кровь неба! Сердолик – кровь заката! А янтарь? Кровь солнца!..» – заворожила доктора ван Фрассен. Салон, где каждая безделушка дороже звездолета, ее бы не удивил – насмотрелась, мотаясь по Галактике. Но здесь… Лавочник не соврал, хвастаясь. Ожерелья и серьги, перстни и браслеты лежали на прилавке навалом, гроздьями винограда свисали с потолка, сотнями глаз подмигивали из ларцов. Спасибо Каджар-хабибу: помог выбрать, а потом до хрипоты, как с заклятым врагом, торговался с приятелем-хозяином за каждое зернышко бус. Расплачивался тоже он. Когда же Регина заикнулась, что готова обменять галакт-экю по курсу и рассчитаться – толстяк стал багровей помидора и выпроводил «госпожу» из лавки. Реплики о состоятельности, самостоятельности и женской гордости отлетали от него, как речная галька от брони линкора. Во сколько в итоге обошелся увесистый мешочек трофеев, Регина так и не узнала. И успокаивала себя, что, кажется, не слишком дорого.

Впервые она принимала подарки от скопца.

Фрида, наигравшись, удалилась к себе – спать. А доктор ван Фрассен еще с полчаса вертелась перед зеркалом. Еще бы «выгулять покупки», как шутит Линда! Да, отметила Регина, ни капельки не смущаясь. Мне хочется восхищенных взглядов. Простительная слабость для женщины моих лет. Вот только кто оценит по достоинству…

…Ник?

А, гори оно все пропадом! Почему бы и не нанести поздний визит господину послу? Что это он, в самом деле? Режим не соблюдает, ужин игнорирует! Мы, как врач, имеем полное право… Дивясь собственному игривому настроению, Регина двинулась известным ей путем. На сигнал вызова никто не откликнулся. Может, господин посол, покончив с делами, отправился на боковую? А она, как дура… Регина коснулась сенсора еще раз – и вдруг, потянув носом, уловила смутно знакомый запах.

Кальян, подсказала память.

Дверь открылась от легкого толчка. «Пожар?» – мелькнула первая мысль. Пряди дыма струились по кабинету. Где панель противопожарной системы? Почему не сработала сигнализация? Глаза слезились, в горле першило. Чуть не плача, доктор ван Фрассен – вся такая красивая, да – высмотрела, бес его дери, кальян на столе, Ника, храпящего на диване… Сквозь слезы и кашель почудилось: все вернулось. Тринадцать лет предательства и разлуки исчезли в черной пасти космоса. Нелепый, смешной, беззащитный, Николас Зоммерфельд был сейчас безбородым юнцом, а не матерым дипломатом. Изредка, перестав храпеть, он блаженно улыбался, словно видел на потолке – на изнанке своих сомкнутых век? – гостиницу в Непае, снег за окном, чашку кофе, за которой надо спускаться в холл, к администратору…

Терпкий дым. Комок в горле. Кашель налетел и прошел, и наваждение сгинуло. Остался человек на диване – усталость, отчаяние, жажда забвения. Больной человек. Первым делом Регина удостоверилась, что жизни Ника ничто не угрожает. Активность мозга… базовые ритмы… Обещание? Сейчас не до того! Если у Ника передозировка… К счастью, помощь господину послу не требовалась. Наркотический транс уже переходил в обычный сон.

Не слишком здоровый, но какой есть.

«Утром, – Регина установила климатизатор на интенсивное проветривание, накрыла Ника пледом и постояла минутку, глядя на спящего, – у тебя будет раскалываться голова. Ты станешь прятаться от меня. Стыдиться, если поймешь, что я была здесь. А ведь ты поймешь, ты умница. Сколько времени ты сидишь на этой дряни? Год? Больше? Ты еще и пьешь, как я понимаю. Хочешь бросить? Реабилитация, медикаментозная поддержка, очистка организма; восстановительные процедуры… Ничего ты не хочешь. Ну и ладно. Спокойной ночи…»

Она вышла из кабинета.

VII

В спальне царил полумрак. Тлел лишь ночник. Дверь в каморку химеры была приоткрыта. Из щели на ковер, сочным мазком пятная темный ворс, падала охристая полоса. Фрида научилась сама включать свет? Как? Зачем?!

Она и в темноте отлично видит…

Стук сердца, казалось, разбудит все посольство. Если кто-то проник в ее жилье… Если он справился с химерой… Ментальный дар не действует на местных. Поднять тревогу? Вместо этого пальцы сомкнулись на бронзовом подсвечнике. На Кутхе, шепнула гордость, мы управились без всякой телепатии. Глупо, откликнулся здравый смысл. Не переоценивай свои шансы в рукопашной схватке с грабителем. Но отступить, возразила гордость, позвать на помощь… Стыдно. Не находите?

Сегодня был вечер дурацких поступков.

Ковер глушил шаги. Обогнув кровать, занимавшую треть спальни, Регина споткнулась о чью-то руку. Крик застрял в горле. Почудилось – на полу нет ничего, кроме руки! Фрида не подвела: это все, что осталось от злоумышленника. Секунда, другая, и она разглядела тело, лежащее у кровати.

– Лейла?!

Служанка не отозвалась.

– Свет!

Утром, разобравшись с настройками, она активировала систему голосовых команд. Как чувствовала – пригодится. Под потолком вспыхнули «солнышки», и Регина зажмурилась. Когда она вновь открыла глаза, в спальне по-прежнему были двое: она и бесчувственная Лейла. Из каморки Фриды никто не появился. Надеясь на лучшее, Регина опустилась на колени рядом со служанкой. Подсвечник мешал, но она не спешила отложить его в сторону. Крови не видно. Дыхание – есть. Пульс – в норме. Вспомнился рассказ госпожи Клауберг. Взгляд Артура; полчаса, выпавшие из жизни Лейлы… У девицы проблемы с нервами? С мозговым кровообращением? Чуть что – хлоп в обморок?

Но кто ее так напугал?!

Отведя руку для удара, Регина шагнула к Фридиному логову – и застыла на пороге. Химера не спала. Впервые с прилета на Шадруван она пребывала в ипостаси целофузиса. А меж когтистых лап ящера, привалясь к лоснящемуся боку, мирно посапывал Артур Зоммерфельд. Фрида подняла голову. На хозяйку уставился глаз – круглый, желтый, с вертикальной щелью зрачка. Картина сложилась, как объемный паззл. Регина хорошо помнила, как канючил Артур, не желая расставаться с химерой:

«Коса! Хочу косачку!»

Небось, устроил Лейле истерику – та и взяла малыша в гости к «косачке». Наиграется – угомонится. А химера возьми, и смени облик! Тут у кого хочешь нервы не выдержат…

– Хулиганим, подруга? Не стыдно?

Химера мигнула. Регина шагнула ближе, и ящер тихо зашипел: не суйся! Разбудишь! Целофузису нравилось тепло, исходившее от ребенка. Но огрызаться на хозяйку, когда та взяла Артура на руки, Фрида не посмела. Лишь облизнулась с явным разочарованием. Регина погасила свет в каморке химеры, затем – у себя, оставив верный ночничок; уложила спящего Артура на кровать – и занялась Лейлой.

Хорошо, была аптечка. Стимулятор подействовал мгновенно. Веки Лейлы затрепетали. Девушка вскочила на ноги, словно ее подбросила незримая пружина. Качнулась, едва не упала, схватившись за столб балдахина.

– Господжа! Дарган! Вай-ме, дарган!

– Не ори! – осадила ее Регина. – Ребенка разбудишь.

При взгляде на Артура лицо служанки отразило такую гамму чувств, что любая актриса удавилась бы от зависти.

– Дарган… – потерянно шептала девушка.

– Нет никакого даргана. Успокойся. Все в порядке.

Главное – не слова. Главное – тон. Девчонка все равно ничего не соображает. К счастью, Лейле хватило ума не соваться к Фриде. В спальне даргана нет, и хвала Господу Миров! Служанка бросилась к Артуру – подхватила на руки, прижала к себе. Сцена из дешевой мелодрамы. Все страсти – наружу. Ребенок в спектакле не участвовал – дрых, и ухом не вел.

Затискай до полусмерти – не проснется.

«Так ли это плохо? – думала Регина, наблюдая за девушкой. – Мы, дети цивилизации, разучились быть естественными. И скептически кривим рот, когда при нас дают волю чувствам. Мужчины обнимаются – гомосексуалисты. Женщина плачет – истеричка. Старик хохочет – идиот. Малыша не придуши, дуреха – от большой-то любви…»

– Все хорошо, Лейла. Понимаешь?

Служанка кивнула – без особой уверенности.

– Иди, уложи Артура. И сама ложись. Ночь на дворе.

Она вышла в коридор вместе с Лейлой; подождала, пока та убедится в отсутствии чудовищ, и вернулась обратно. Сна, естественно, – ни в одном глазу. Принять снотворное? Выйти, совершить моцион? Ну и денек! Не придя к какому-то решению, Регина активировала спрятанный в бюро терминал. Сунулась в базу, нашла раздел «развлечения». Фильмы, интеркниги… Музыка. Что-нибудь из «релакса»? Пожалуй…

Стук в дверь раздался на середине «Сюиты моря» Деларю.

– Да! – терминал исчез в недрах бюро. – Кто там?

– Лейла, господжа…

– Чего тебе еще?

Служанка маячила на пороге, кусая губы.

– Артур?

– Артур спать, господжа.

– А ты почему не спишь?

– Матид-ханум…

– Матильда Клауберг? Она меня зовет?

– Звать! – просияла Лейла. – Ошень звать!

Что это комиссарше приспичило? Ох, дождется…

– Ладно. Пошли.

Они спустились на первый этаж, к выходу из посольства.

– Матильда ждет меня на улице?

– Улиса. Тут.

Снаружи горел тусклый фонарь. Настоящий, масляный – не имитация. Меры против цивилизационного шока – как же, знаем. Поодаль, куда не доставал зыбкий свет, маячила темная фигура.

– Матид-ханум! Вот.

Оставив служанку у дверей, Регина спустилась по ступенькам. В темноте фигура «комиссарши» выглядела не столь внушительно, как днем. Ночь скрадывала очертания.

– Вы хотели видеть меня, госпожа Клауберг?

– Хабиб-ханум?

Чужой голос. Это не Матильда!

– Я – доктор ван Фрассен. Кто вы, и что вам нужно?

Цепкие пальцы ухватили за руку – не оторвать. Женщина в накидке, скрывавшей большую часть лица, затараторила по-шадрувански. Регина не понимала ни слова. Пальцы говорили яснее – с настойчивостью одержимых они тянули доктора ван Фрассен за угол здания. По инерции Регина сделала несколько шагов. Фонарь скрылся из глаз, зато на стене ожило желтое, словно глаз Фриды, пятно – окно ее спальни.

Тени вокруг пришли в движение. Крепкая ладонь зажала рот.

– Хабиб-ханум?

Для ментальной атаки нужна доля секунды. Паралич двигательных центров, отключение сознания… Удар рухнул в пустоту. В космический вакуум. Державший ее человек был неуязвим. Проклятье! – да его просто не было. Физическое насилие, и никакого мозга. Потеряв душевное равновесие – так, промахнувшись, спотыкается боец на ринге – Регина забилась пойманной рыбой, силясь вырваться. Тени заплясали, надвинулись со всех сторон. Грубо завернули руки за спину: не дергайся!

Запястья стянула веревка.

Отчаянный, резкий звон – это разлетелось стекло на третьем этаже. Вниз, на плечи и головы, посыпались куски рамы. В хрустком дожде, вся ярость и хрип, с высоты ударила молния – клыки, когти, смерть. По ушам полоснул вопль, полный боли и муки. Кто-то упал, покатился по булыжнику. Рычание и брань слились в единый хор. В мозгу Регины до предела натянулся «поводок», грозя отбросить химеру назад.

Нельзя нападать на людей!

…можно!

Она лихорадочно срывала с «поводка» стопоры запретов. Не меч из ножен, но ножны с меча, отбрасывая их прочь. Хватка ослабла, и Регина впилась зубами в ладонь, служившую кляпом. Мужчина, выругавшись, отдернул руку.

– Взять их, Фрида! На помощь! Ник! Кто-нибудь…

Ей снова заткнули рот – грязной, вонючей тряпкой, чуть не выбив зубы. Ночь кипела, лопаясь жгучими волдырями. Карусель теней. Высверк стали. Бешеный рык. И вдруг – жалобный, истошный мяв. Боль ворвалась в мозг – словно не Фриду, а ее достал острый клинок.

«Фрида, беги!»

Было ясно: химера не послушается. Фрида, девочка моя, ты будешь защищать хозяйку до конца – и ляжешь трупом на мостовой. Тебе не справиться с толпой вооруженных мужчин. Здесь нужна не ты, карликовая химера, а твоя старшая сестра, истинная гроза Сякко – какой-нибудь лев-дромеозавр-нильгау. Прости меня, хорошая, ты не оставляешь мне выбора…

Приказ хлестнул Фриду через «поводок». Усилился, не принимая возражений, подавляя и ярость, и верность; швырнул в спасительную темноту. И погнал прочь – дальше, дальше, по улицам чужого, безразличного города.

Беги. Я хочу, чтобы ты жила.

На краткий миг Регина увидела глазами химеры: улица, несущаяся назад, стены домов, близкий камень мостовой. А потом ей на голову накинули мешок. Упала тьма: пыльная, душная. «Поводок» натянулся до предела, стремительно истончаясь – и оборвался.

…беги. Не останавливайся.

КОНТРАПУНКТ РЕГИНА ВАН ФРАССЕН ПО ПРОЗВИЩУ ХИМЕРА

(из дневников)

Не тюльпаном в саду, не страдальцем в аду,

Не пророком, в чьем сердце – тоска,

А последним в роду по дороге бреду —

Словоблуд, виршеплет, зубоскал.

Бормочу, как в бреду, на бегу, на ходу —

Всё слова, да слова, да слова —

Не боец, не колдун, и властителем дум

Не бывать мне. Хожу в дураках.

Не ходите за мной. За моею спиной

Не укрыться от бурь и дождя.

Я не ломоть ржаной, не гашиш, не вино —

Я – никто. Я – забытый рассказ.

Память снов, соль основ, трубный вопль ослов,

По стремнине несущийся плот,

Терпкий воздух лесной, уж, сверкнувший блесной —

Зубоскал, словоблуд, виршеплет.

Каджар-хабиб, «Газелла странствий» (пер. Н. Зоммерфельда)

Глава четвертая

Флейта Хеширута

I

Первой пришла боль. На темя и затылок давил безжалостный пресс. Мозг, казалось, готов был выплеснуться наружу через трещины в висках. Пациенту доктор ван Фрассен купировала бы головную боль за минуту. Но себе – увы. «Врачу, исцелися сам!» Сейчас бы таблетку анестана…

Она открыла глаза.

Стена. Обита шелком. Светло-зеленым. С лотосами. Или это кувшинки? Окно. Мутная капля, которую посадили за решетку. Потолок. Роспись. Ветви, листья, цветы. Павлин с хвостом-фейерверком.

Где я?

Память вернулась, как нелюбимый, гулящий муж. Ударила кулаком в дверь, вломилась, буяня и вопя. Ее похитили! Выманили из посольства, заткнули рот… Наверное, у нее сотрясение мозга. Кто похититель? Чего он хочет? Выкуп? Или продаст в этот… в гарем?

Ее, должно быть, уже ищут…

Мягкое, упругое ложе. Значит, не тюремная камера, и не подземелья Эскалоны. Уже легче. Для того, чтобы сесть, потребовалось усилие. Теперь – переждать краткий приступ головокружения. И – оглядеться.

Комната – десять на пятнадцать шагов. Низкая тахта. В изголовье – аккуратная пирамида подушек. Два кресла. Над спинками нависают львиные морды. Зеркало. Стол – черепаха на ослиных ногах. Ваза с фруктами. Окно, глубоко утопленное в стену. Переплет – виноградные лозы из бронзы. Фактически, решетка.

Дверь.

Дверь была телепаткой – едва Регина решила, что надо бы проверить состояние замков, как раздался глухой лязг, и створки распахнулись. Внутрь протиснулись двое чернокожих громил – близнецы-братья тех, что сопровождали доктора ван Фрассен на базар. Замерли, охраняя вход: глаза – пуговицы, ряшки лоснятся от усердия. Следом за громилами объявился слуга в синем кафтане. В руках он нес кувшин и серебряный кубок. Игнорируя пленницу, слуга прошествовал к столу, поставил ношу рядом с вазой – и двинулся прочь.

– Эй! – опомнилась Регина. – Я гражданка Ларгитаса! Я протестую…

Слуга сгинул. Испарилась стража. Лязгнул засов.

Поговорили.

В горле пересохло. Кувшин манил. Вряд ли ей принесли отраву. Хотели бы убить – прирезали бы у посольства. Туфли забрали, мерзавцы. Или во время скачки потерялись. Ничего, мы и босиком. Дайте только шанс. Питье порадовало – кисленькое, с запахом айвы. А главное – холодное! Опустошив кубок, Регина налила себе второй. И, приложив металл ко лбу – вместо компресса! – двинулась к окну. Бежать вряд ли удастся. Но хотя бы выясним, где мы находимся. К счастью, отобрать часовой браслет-татуировку шадруванцы не могли. Четверть одиннадцатого по местному времени. Ник, небось, с ума сходит. Ага, после вчерашнего кальяна – как тут не сойти с ума…

За окном обнаружился парк. Фонтан – «дарган» о трех головах – весело бросал в небо струи воды, сверкающие на солнце. Ажурные беседки приглашали отдохнуть в тени. Арочный мостик через ручей. Светлая зелень подстриженных лужаек. Темная – раскидистых чинар. Дорожки, покрытые гравием…

Идиллия!

Окно было узким. Рассмотреть идиллию удалось лишь частично. За чинарами шла ограда с золочеными остриями по верху. Дорога… роща… Еще дальше начиналась гора. Или это не гора? Камень – не камень, глина – не глина. Грязно-бежевое, ноздреватое образование. Оно уходило вбок, за пределы поля зрения. Высоту этой штуки было трудно определить: обзор перекрывала крона платана. Ничего подобного в городе Регина не видела. Она взялась за бронзовый переплет – проверим на прочность? И услышала, как дверь открылась вновь.

– Каджар-хабиб? Вы?!

– Взвешивайте каждое слово, – шепотом предупредил толстяк. – Каждое, умоляю. И да поможет вам Господь Миров!

– Вы здесь как врач? – зло спросила Регина. – Или как поэт?

Каджар-хабиб вздохнул:

– Как переводчик. Сейчас здесь будет его величество.

На этих словах в комнату вошли две девушки. По контрасту с ожидаемыми головорезами они выглядели неестественно хрупкими. Головы они брили наголо. Регине девушки сразу напомнили Бритву – психира Кавабату, сменявшего одну из частей своей личности на высокие гонорары.

– Это Белые Осы, – предупредил Каджар-хабиб. – Ради всего святого, не делайте резких движений.

Одевались девушки по-мужски, с нарочитой бедностью: черные штаны, белые рубахи, обувь с вязаным верхом. Каждую крест-накрест опоясывали перевязи с метательными ножами. Встав по обе стороны от двери, они замерли, как статуи. Только глаза блестели – птичьи, черные, беспощадные.

– Когда войдет его величество, поклонитесь.

На пороге возник шах. Хеширут IV был сегодня одет подстать Осам, только без ножей. Поверх рубахи мальчик накинул короткую, расшитую золотом безрукавку. Он вел себя как зрячий. Уверенно прошел в комнату, не обращая внимания ни на толстяка, склонившегося в раболепном поклоне, ни на кивнувшую Регину. Взял из вазы гроздь душистого, темно-розового винограда; отщипнул ягодку, кинул в рот. Приблизился к окну, любуясь парком. Лишь странный поворот головы – казалось, шах смотрит искоса, крадучись – выдавал правду: Хеширут «смотрел» ушами.

Он здесь все знает, поняла Регина. Все, до мельчайших подробностей. Должно быть, слуги внимательно следят, чтобы обстановка, а в особенности – расположение вещей, всегда была одинаковой. Тогда память заменит зрение.

Царственный мальчик сказал что-то – тягучим, сладким, как мед, голосом.

– Сперва его величество собирался казнить вас, госпожа, – перевел Каджар-хабиб, трясясь от страха. – Но потом, по зрелому размышлению, передумал.

– За что? – возмутилась Регина. – Я гражданка Ларгитаса! Я требую…

В ответ на ее требования шах бросил два-три слова.

– Если вы не замолчите, – сказал толстяк, – вам отрежут язык.

Стало ясно: да, отрежут. Без соблюдения международных норм. Махнув рукой на гуманность, и даже удивившись – что это за гуманность такая? Вот прямо сейчас одна из девиц достанет ножик и исполнит приказ, а Каджар-хабиб позаботится, чтобы гражданка Ларгитаса не захлебнулась собственной кровью. Уж на это здешней медицины хватит.

В тишине Хеширут продолжил – спокойно, не торопясь.

– Вы посмеялись над надеждами его величества, – переводил толстяк. Пот градом катился по его лицу. – Вы солгали насчет звезд. Без астролябии, без долгих вычислений ни один звездочет не предскажет благосклонность или тлетворное влияние светил. Ложь заслуживает наказания.

Мальчик у окна съел еще одну виноградинку. У него вдруг задергалась щека. Шах прижал ее свободной ладонью и держал до тех пор, пока дрожь не унялась. Заговорил он не сразу. Сперва, с молчаливой силой, сдавил гроздь в кулаке. Сок потек сквозь пальцы – на штаны, на ковер. Остро запахло мускатом. Уронив мокрые выжимки, Хеширут наступил на них, растер подошвой и откашлялся.

Мед клокотал в его голосе, как в перегонном кубе.

– Если вы солгали про звезды, вы могли солгать и про возможность вернуть зрение его величеству. Но могли и не солгать. Эта двойственность – залог того, что вы еще живы. Его величество не казнит вас. Благодарите владыку. Вас всего лишь ослепят. Вы спрашивали: пришел ли я, как врач? В некотором смысле, да. Не волнуйтесь, я буду осторожен.

Последнее толстяк явно прибавил от себя.

Было страшно так, что это уже не походило на страх. Думалось легко и свободно. Дышалось без проблем. Сердце – и то не давало сбоя. Ослепят. Сейчас. Уникум-универсал, скопец и поэт, возьмет иглы и проколет ей зрачки. Ничем нельзя помешать. Никакие возражения не будут приняты. Люди, чей мозг – пустота, кастрирующие гинекологов и лишающие зрения детей – наследников трона… Что мы забыли на этой планете? Зачем здесь дипломатическая миссия Ларгитаса? Зачем здесь ты, доктор ван Фрассен?! – ну, с тобой все ясно, ты здесь затем, чтобы утолить мстительность Хеширута…

– Если вы не лгали, – продолжал толстяк, втягивая голову в плечи, – вы излечите себя. Любые лекарственные средства, любые инструменты будут предоставлены в ваше распоряжение. Когда ясность взора вернется к вам, вы излечите его величество. И получите награду. Хотите что-то сказать? Это дозволено.

– Я предлагаю лучший вариант, – заторопилась Регина. – Свяжитесь с посольством. Пусть Ларгитас предоставит нам необходимое оборудование и специалиста-офтальмолога. Уверена, в самом скором времени…

Уверенности не было. На одной чаше весов – безопасность доктора ван Фрассен, полезного специалиста. На другой – большая политика. Приятно думать, что за тобой, угодившей в переплет, родное государство пришлет эскадру быстрого реагирования. В последний момент, едва игла приблизится к зрачку гражданки Ларгитаса, гром ударит с ясного неба, и ворвется отряд специального назначения с лучевиками наперевес. Однажды так и было – на Террафиме. Повторится ли удача на Шадруване?

Что-то подсказывало: вряд ли.

– Здравая мысль, – сказал Хеширут при посредничестве толстяка. – Когда вас ослепят, мы свяжемся с посольством. Пусть пришлют все необходимое. И пусть поторопятся. Мы не расположены ждать. Не рассчитывайте на роскошь и приятное обращение. Даром кормить не будут. Слепая, вы станете работать. Для наложницы вы стары и непривлекательны. Кухня? Пряжа? Что вы умеете делать?

– Я умею играть на флейте.

– Да? – заинтересовался мальчик у окна.

II

Я идиотка, думала Регина, пока несли флейту. Зачем я это сказала?! Надо тянуть время. Играть на флейте, ходить на голове, делать малолетнему ублюдку массаж, простой и эротический. Все, что угодно. Все, что оттягивает прикосновение иглы к зрачку. Но ведь он потребует, чтобы я играла! Значит, будешь играть, ответил кто-то, злой и безжалостный.

Как?

Как умеешь.

Еще учась в медицинском университете, она приобрела флейту. И шесть месяцев брала уроки в музыкальной школе. Казалось, возьми инструмент в руки – заиграешь сходу. «Под шелухой» это удавалось ей лучше лучшего. Увы, в реальности дело обстояло совсем не так. Беглость пальцев. Постановка дыхания. Звукоизвлечение. Аппликатура. Губы, воспаленные после упражнений. Техника, такая естественная с изнанки бытия, не давалась. Требовала ежедневных, многолетних тренировок. Требовала бросить все остальное, принести в жертву ненасытному монстру музыки. Что ж, Регина бросила – флейту. Два-три раза в год она доставала ее из шкафа, вспоминала простенькие мелодии; спотыкаясь, пыталась что-то сыграть с листа…

И прятала до следующего приступа ностальгии.

Так Ник в юности бренчал на гитаре. Расхожий набор аккордов; слабый, с трещинкой, тенор. Романсы про любовь. Девушкам нравилось. Помнится, Регина даже ревновала. Нику повезло – его не преследовали комплексы. «Под шелухой» он не был гитаристом-волшебником. Он вообще никогда не бывал «под шелухой»…

В дверь вошел слуга – знакомый, в синем кафтане. Он нес флейту. Три минуты ожидания, не больше – от приказа шаха принести инструмент до явления слуги. Это время показалось Регине вечностью. Каджар-хабиб притворялся невидимкой. Сопеть, и то перестал. Сам Хеширут недвижимо застыл у окна. Лишь правая рука выдавала его состояние: каждые тридцать секунд мальчик начинал вытирать ладонь о штаны, делал несколько резких, раздраженных движений – и прекращал.

«Он психопат. Идея-фикс, отягощенная вседозволенностью. Вседозволенность, отягощенная массой запретов. Владыка-раб. Я бы не взялась его лечить. Великий Космос, кому ты врешь?! Ты бы бегом побежала его лечить. Босиком через всю Галактику. Если бы только могла, если бы это на миг отдалило блеск иглы у твоего зрачка…»

– Играй! – велел шах.

– Умоляю вас, не сердите его! – перевел толстяк.

С головой погружаясь в безумие происходящего, Регина взяла флейту. Поднесла к губам, пробежалась пальцами по клапанам. Невероятное совпадение: строй инструмента не отличался от привычного ей. Хроматический звукоряд, диапазон свыше трех октав. Религиозный фанатик счел бы это знамением. Доктор ван Фрассен сочла это последней сигаретой смертника.

– Играй!

«Reves D'automne» Ланье. Не потому что наилучший выбор. Потому что запомнился больше всех. Вдох. Выдох. Холод клапанов. Почему они такие холодные? Мелодия сделала шаг, другой, споткнулась на ровном месте. Возвращение головной боли: мелкие зубки впились в виски. Пальцы двигались неэкономно. Широкая кантилена. Не укорачивай звук. Выдох без толчков. Мама, мамочка, о чем я думаю? Это не музыка, это позор. Но он слушает, и значит, я выиграла еще секунду. Еще такт. «Reves D'automne». Осенние мечты. Единственная мечта – сбежать отсюда. Куда угодно, лишь бы подальше. В подземелья Эскалоны. В снега Кутхи. В карантин правительственной виллы. В питомник химер. Он слушает. Играй, несчастная. Дыши – нота за нотой. «Reves D'automne». Мечтай, пока можешь…

Осенние мечты.

Листья под ногами.

Сухая, выгоревшая трава.

Ветер играет в кронах олив.

Летят, дрожат паутинки.

Эхо в холмах.

Наплывом, поверх воображаемых холмов, она видела парк. В краешке окна, доступном взгляду, бил фонтан. Над ручьем выгибал спину арочный мостик. Листва платана слегка шевелилась. Изображение двоилось – должно быть, от страха. Два мостика. Два ручья. Два фонтана. Тема и контртема. Двухголосье.

Одна спина Хеширута IV.

Почему он молчит? Это не музыка, это головная боль.

Ладони шаха вцепились в виски, словно это у него раскалывалась голова. Сдавили, пачкая кожу виноградным соком. Сейчас он велит принести иглы. Мелодия сбилась в очередной раз. Не в силах видеть, как мальчик отдаст приказ, Регина отвела глаза. Комната. Каджар-хабиб истекает потом. Готовы жалить Осы у дверей. Львиные морды кресел. Черепаха стола. «Reves D'automne». Ветер в оливах. Такт за тактом. Лед клапанов. Сейчас пьеса закончится. Начать по-новой?

Она не чувствовала пальцев.

Желтое небо.

Желтая трава.

Желтые от солнца деревья.

Нимб прозрачного света.

Осенние, тихие мечты.

Дитя с флейтой.

Мальчик шарахнулся от окна. Казалось, ему прямо в лицо оскалилось чудовище. Хеширут метнулся по комнате – наискось, свалив кресло, ударившись голенью о край тахты. В ужасе захрипел толстяк – смертно, страшно. Можно было присягнуть, что Каджар-хабиба душит удавка палача. Вздрогнули Осы, не зная, кого убивать. А мальчик все никак не мог остановиться. Разбил вазу: фрукты раскатились по ковру. Схватил подушку: не сразу, дважды промахнувшись. Регина следила за ним, сбившись с ритма, извлекая уродливые диссонансы – мелодия, дрянь этакая, сбежала, остались жалкие обрывки. Юный шах кинулся к ней – к мелодии? обрывкам? доктору ван Фрассен?! – с разбегу упал на колени, белыми глазами впился в пленницу, ища и не находя. Понимая, что это конец, боясь встретиться с ним взглядом – живым с мертвым – Регина смотрела поверх головы Хеширута. Зеркало. Да, это мое отражение. Мои волосы. Мой лоб. Моя татуировка на крыльях носа.

Да, я такая.

Шах задохнулся. Протянув руку, он тронул Регину за нос – смешно, как маленький. Так и держал, не отпуская. Слезы катились по щекам Хеширута. «Слезные железы работают нормально,» – машинально отметила доктор ван Фрассен. Флейта выпала из ее пальцев.

– Не вижу, – шепнул ей мальчик. – Все. Больше ничего не вижу.

III

Ее туфли не нашлись. Взамен принесли другие. Винно-красный бархат, расшитый золотом и жемчугом. Подошва из слоеной кожи, носы – орлиные клювы. В них не ходилось – леталось. Пыхтя, как древний паровоз, Каджар-хабиб еле поспевал за Региной. Слуга, кланяясь, распахнул дверь. На подъездной аллее, упиравшейся в ступени центрального входа, выстроился целый караван. С десяток вьючных лошадей и пять верблюдов – тюки и свертки, рулоны ковров, увесистые сундуки…

– Дары его величества Хеширута IV, милостивого и справедливого! – с воодушевлением объявил толстяк. – Лучшие харсадские ковры, шайлянский шелк, платья, достойные принцесс, драгоценности, каких не постесняется царица джиннов; золотые монеты и слитки…

– Дары?

Соображалось плохо. Пленница, кандидатка в слепые рабыни; почетная гостья, солнце врачей, чья любая прихоть вызывает один ответ: «Слушаю и повинуюсь!»… У кого угодно голова кругом пойдет. Особенно на фоне весьма вероятного сотрясения мозга.

– Это наименьшее из того, что готов сделать его величество для лучезарной хабиб-ханум, чье чудесное искусство пленило сердце и душу его величества!

– Издеваетесь?

Каджар-хабиб прижал руки к груди. Он был пафосен, как глава нотариальной коллегии, оглашающий завещание триллионера. За возможность прозреть, читалось на его лице, юный шах отдаст все. Вон, персональный дворец предлагал… Регина напомнила себе про этикет. Мало ли на что способен вновь обидеться припадочный Хеширут? Ошибешься – и до посольства можно не доехать.

– Я в восхищении от щедрости владыки!

Толстяк кивнул с удовлетворением – хабиб-ханум кое-чему научилась, да – и не замедлил перевести ее слова дворцовому распорядителю, отиравшемуся рядом. Караван тем временем разрастался. Дюжина вооруженных всадников, разделившись надвое, заняла позиции в авангарде и арьергарде. Из боковой аллеи торжественно выплыл паланкин. Антигравы в нем отсутствовали; паланкин несли восемь великанов. Следом подогнали тележку-двуколку, запряженную мышастым мулом.

– Идемте, моя госпожа. Им приказано с почетом доставить вас в посольство.

Один из рабов-погонщиков упал на колени перед паланкином. Ткнулся лбом в землю, подставляя спину – живая ступенька. Добро пожаловать «на борт», лучезарная! Регина растерялась. Ступать на спину живому человеку?! Каджар-хабиб деликатно коснулся ее запястья, привлекая внимание. Из-за паланкина как раз выходил еще один человек. Тоже, вне сомнений, живой и очень знакомый. Неброский кафтан без шитья, войлочная шапка-миска…

Кейрин-хан остановился в двух шагах от «солнца врачей». Задержал на Регине взгляд: не злой и не добрый. Он словно заново оценивал. Женщину? Вещь? Новые перспективы дипломатии? Удовлетворившись осмотром, истинный хозяин Шадрувана что-то сказал и удалился, помахивая нагайкой.

Регина перевела дух. В переводе она не нуждалась – все было ясно и так.

– Он видел? Он в курсе?!

– Моя госпожа зрит суть вещей! Кейрин-хан видит, как ползет муравей по склону горы, и слышит, как чихает ребенок в колыбели. Как же ему не знать каждый шаг его величества?

Мужская спина не дрогнула под ее ногой. Регина с комфортом расположилась в паланкине, воздвигнув целый бастион из многочисленных подушек. Отдернула парчовый полог, планируя наслаждаться видами. Каджар-хабиб, кряхтя, забрался в двуколку. Взял в руки вожжи, но трогаться не спешил. Чего они все ждут? Сигнала?

Неужели – ее?

Выглянув наружу, доктор ван Фрассен царственно махнула рукой. Миг – и процессия тронулась с места. Когда дворец, с его ажурными башенками, куполами, шпилями и галереями, остался позади, внимание Регины вновь привлекла гора, которую она видела из окна своего узилища. Исполинский хребет стеной уходил ввысь, теряясь в облачной дымке. Странно: при посадке она ничего подобного не заметила. Спросить у Каджар-хабиба? И что толстяк ей ответит? Ну, узнает она, что это «великая гора Уч-Кугуч», где живут джинны в ассортименте. Что дальше? Лучше по возвращении спросить у Ника…

«О чем я думаю? Плыви по течению, подруга. Плыви, пока несет. Думать, бояться, строить гипотезы – потом, все потом. Когда Шадруван останется за кормой рейдера…»

Некстати вспомнился брамайн-факир, развлекавший туристов на Китте – грязный, тощий, в одной набедренной повязке. Брамайн играл на флейте странного вида, а перед ним, словно в трансе, раскачивалась огромная кобра. Малыш Хорхе, знавший все на свете, тогда еще рассказал Регине, что змеи практически глухи, а факир просто лупит змею своей флейтой, лупит смертным боем, и потом кобра при виде флейты встает в боевую стойку, но атаковать боится. Так это или нет, Регина не проверяла. Забыв про брамайна, они с малышом Хорхе отправились в бар…

Насилие, как инструмент.

Музыкальный инструмент насилия.

…не сейчас.

Дорога свернула вправо. Склон горы исчез позади. С обеих сторон потянулись виноградники, перемежаемые рощицами деревьев, низкорослых и кудрявых. Местами рощи подступали к самой дороге. Далеко ли до города? Она уже хотела спросить об этом у Каджар-хабиба, когда меж деревьев ей почудилось движение. Ну да, вон опять… Животное? Мобиль? Откуда в этой глуши мобиль? Наконец удалось разглядеть: поджарое, сухое тело, треугольник мощных задних лап и мясистого хвоста, «лебединая» шея…

– Эй, вы, стойте! Стойте, говорю! Опустите паланкин!

Толстяк с изумлением воззрился на хабиб-ханум. Но вспомнил, кто здесь главный, а заодно – о своих обязанностях переводчика. Караван встал. Паланкин опустили на землю, и доктор ван Фрассен с проворством девчонки выскочила наружу, обойдясь без «живых ступеней».

– Фрида! Девочка моя!

Она шагнула к обочине. Мигом позже химера выскочила на прогалину – и быстрей ветра устремилась к каравану. За спиной Регины рассыпался нестройный хор изумления. «Еще бы! – гордость бурлила в крови „солнца врачей“. – Выставьте на дистанцию Фриду и ваших скакунов! Я буду знать, на кого делать ставки…»

– Дарган!

– Кайсун-дарган!

– Фрида! Живая…

Сейчас ей было все равно, как она выглядит со стороны – безумная чужестранка, с умилением протягивающая руки навстречу ящеру. А Фрида и не думала сбавлять скорость. Словно собралась в порыве чувств с разбегу броситься на шею любимой хозяйке.

– Фрида, стой! Зашибешь, дурища…

Целофузис прибавил ходу.

– Стой! Я кому сказала?! Стоять!!!

Регина ухватилась за ментальный поводок – и вспомнила: поводок оборван! У нее нет прямого контакта с Фридой. Паузы химере хватило, чтобы пронестись мимо хозяйки, обдав ту горячим ветром. О, Фрида действительно кинулась на шею – ближайшему рабу-погонщику. Узкая морда «клюнула» несчастного; горло его расцвело жуткой алой розой. Хрипя, раб упал на колени. Пыль перед ним превращалась в темно-бурую лужу. А целофузис, не мешкая ни секунды, уже атаковал новую жертву.

– Нет, Фрида! Назад!

Химера не понимала команд. Не желала подчиняться. Для нее битва у посольства не закончилась. Кругом враги. Вот они – наконец-то. Врагов надо убивать. Хозяйку надо спасать. Убивать – можно. Нужно. Необходимо. Хозяйка разрешила.

Демон насилия – вот кем была сейчас Фрида.

Каджар-хабиба спас страх. Видя летящую на него смерть, толстяк рухнул на спину, закрыв лицо руками. Двуколка перевернулась; бесясь, заржал мул. Клыки химеры щелкнули над скопцом, не найдя вожделенной глотки. Взмах когтистой лапы – чья-то лошадь шарахнулась, сбросив всадника, заплясала с распоротым боком. Рев верблюда – Регина не знала, что верблюды так громко, так дико ревут. Рык ящера – Регина не знала, что Фрида умеет так рычать.

А еще она не знала, как справиться с поводком.

Окажись на месте целофузиса барс, не говоря уже о горале – все решилось бы намного проще. Восстановить поводок – дело секунд. Но только не в случае с ящером: слишком мал мозг, слишком первобытны инстинкты. В их простоте – их сила: попробуй, перешиби! Успев хлебнуть свободы, химера отчаянно сопротивлялась. Она-то точно знала, что делать. А хозяйка ей мешала! Верность против покорности, и верность побеждала. Поводок тянулся от Регины к химере, внедряясь в мозг Фриды – медленно, слишком медленно…

Второй всадник успел взмахнуть саблей, защищаясь. Фрида подпрыгнула, зубы ее с хрустом вонзились в плечо шадруванца. Тот вывалился из седла, и сверху на жертву обрушился ящер: прижал к земле, впился когтями, разинул пасть.

Поводок набрал силу.

– Нельзя! Назад!

Кому она кричала? Фриде? Всадникам с пиками, окружавшим химеру?

– Стоять! Всем стоять!

Всадники все поняли верно. Госпожа кричит? – конечно, от страха. Убить даргана, и госпожа успокоится. Сейчас они поднимут Фриду на пики… Это было жестоко, но ни на что другое у Регины не осталось времени. Властный импульс ворвался в мозг химеры, блокируя двигательные центры. Фрида свалилась, как подкошенная, рядом с раненым. Доктор ван Фрассен метнулась к химере, едва не угодив под копыта; упала сверху, накрывая собой. Сейчас ей в спину вонзится жало копья…

Смерть медлила. Вокруг ржали и фыркали лошади, вопили люди. Басовым контрапунктом ревели верблюды. Регина осторожно повернула голову. Всадники гарцевали шагах в семи, не решаясь приблизиться. Пики – наизготовку, на лицах – растерянность. Безумная чужачка закрыла собой даргана! Что делать? Кого казнить?! Из-под перевернутой двуколки выбрался Каджар-хабиб. Перепуганный насмерть, весь в пыли, но в целом невредимый.

– Переведите им: пусть отъедут назад! И не вздумают нападать на зверя! Я сама с ним справлюсь. Да, займитесь ранеными. Инструменты и перевязочные материалы у вас, надеюсь, с собой?

Толстяк тупо кивнул. Чувствовалось, что из инструментов у него только кромешный ужас, а кивает он просто так.

– Переводите, идиот!

Икая через слово, Каджар-хабиб заговорил. Всадники сдавать назад не спешили. Когда толстяк замолчал, один из них что-то крикнул в ответ.

– Они боятся, что вы не справитесь.

– Не их забота…

Фрида шевелилась под ней. Тело химеры вспучивалось и опадало, как тесто. Регина ощутила под рукой шерсть – и поднялась на ноги.

– Пусть посмотрят сами – и успокоятся.

На дороге лежала коза – темно-рыжая, с белыми «чулочками». Дрожа всем телом, коза безуспешно пыталась встать. Ноги ее не держали, встать не получалось. Меж всадниками пронесся вздох восхищения.

– Опасности больше нет. Или вы собираетесь воевать с несчастной козой?

– Воины говорят: вы – великая чародейка! Они умоляют не превращать их в козлов и баранов. Они полностью в вашей власти…

– В козлов? Надо подумать…

Регину разбирал нервный смех. Она взглянула на труп раба с разорванным горлом – и чуть не подавилась этим смехом.

– Займитесь ранеными. Вам помочь?

– Нет-нет, моя госпожа! Я сам!

– Как закончите – скажете. Пусть раненых отвезут обратно. И убитого – тоже.

Было трудно поднять вздрагивающую химеру на руки. Было трудно разместиться вместе с ней в паланкине. Трудно и тесно. Ничего, удалось. Всю оставшуюся дорогу Фрида дремала, тычась носом в ладонь хозяйки. Простила, надеялась Регина. Только бы простила…

IV

Разгрузка каравана не потребовала ее участия. Каджар-хабиб взял все на себя. В посольстве Регину встретила Матильда Клауберг. Первое, что сделала комиссарша – сгребла доктора ван Фрассен в могучие объятья и разрыдалась. Регине даже пришлось ее утешать. Видеть слезы на щеках железной Матильды? – нет уж, увольте! Необъяснимый кураж играл в крови, кружа голову. После такого куража лежат пластом неделю, и больше. Но это потом, и хватит об этом. Заперев Фриду в каморке и велев госпоже Клауберг озаботиться скорой ветеринарной помощью, Регина сразу отправилась к господину послу. Если нас ищут, то примут и замарашкой. А если нас не ищут, то горе всем дипломатам Ойкумены!

Крики она услышала еще на подходах к кабинету.

– Это преступление!

– Подбирайте слова! Вы – посол, а не прокурор!

– Вы мне за это ответите!

– Зоммерфельд, возьмите себя в руки…

– Я лучше возьму в руки лучевик!

– Прекратите истерику! Вы дипломат – какое право вы имеете…

– Похищена гражданка Ларгитаса! С утра я болтаюсь на гипере, как удавленник на виселице, пытаясь заставить вас реагировать! И что я слышу в ответ? «Ждите, Зоммерфельд! Ничего не предпринимайте, Зоммерфельд! Все под контролем, Зоммерфельд!»

– И еще раз повторю: ждите…

– Я немедленно подаю ноту протеста…

– Запрещаю! Мы уже связались с 3-й исследовательской группой. Кауфман обещал пробить ситуацию по своим каналам…

– Кауфман? Это работа Хеширута! Вы понимаете? Хеширута! Какие у Кауфмана каналы на его невменяемое величество?! Что вы мне голову морочите?!

– У вас есть доказательства, что похищение санкционировал шах?

– Нет у меня доказательств! Я знаю! Знаю, и все!

– И вы хотите подать ноту без доказательств?

– По-вашему, лучевик предпочтительней?

– Зоммерфельд, я не знаю, что вы там курите…

Господин посол бушевал. Господин посол был вне себя. Задержавшись в дверях, Регина любовалась Ником. Мужчина дрался за нее. Как мог, как умел. Так дрался бы тот, прежний Ник – минус предательство, плюс годы опыта, превратившие румяного хомячка в поджарого волка. Спиной к дверям, лицом к рамке гиперсвязи, Николас Зоммерфельд стоял на грани. Казалось, либо он сейчас кинется в рамку и голыми руками удушит большую политическую шишку, давившую на резоны – либо схватит крупнокалиберную ноту протеста и ринется во дворец.

Большая шишка понимала это. Вернее, Большой Шиш – гипер демонстрировал лысину, усы и мешки под глазами. Усы поникли, лысина взмокла. Господин посол вышел из-под контроля, и Большой Шиш предчувствовал беду. Похищение доктора ван Фрассен, судя по всему, он в беды не зачислял.

– Если к вечеру Кауфман не предоставит…

– Зоммерфельд! Вы мне это бросьте!

– …веские доказательства непричастности Хеширута…

– Хотите лишиться посольского статуса?

– Угрожайте своим лизоблюдам! Я – единственный, кто сумел договориться с этим мясником Кейрином! Я выбил шахские фирманы для Кауфмана и Берга! Кстати, я был против прилета доктора ван Фрассен на Шадруван! Это вы настояли! Значит…

– Вы в курсе, почему…

– …ответственность мы делим поровну! И если вы боитесь шевельнуть пальцем, то я разберусь без вашей сраной помощи…

– Добрый день, госпожа ван Фрассен.

– Что?!

– Рад видеть вас живой и здоровой.

– Вы рехнулись?

– Обернитесь, Зоммерфельд. И прекратите брызгать слюной.

Ник обернулся. Бледный, всклокоченный, он смотрел на Регину, как на призрак. А потом протянул руку себе за спину, нашарил панель и выключил гиперсвязь.

– Там у меня караван, – невпопад сказала Регина. – Разгружается.

– Караван, – повторил Ник. – Да, хорошо.

– Я заперла Фриду у себя.

– Фриду?

– Мою химеру. Нам понадобится ветеринар.

– Конечно, ветеринар. Найдем.

Медленно, словно шел по хрупкому льду, он пересек кабинет. Пальцы господина посла тронули лицо доктора ван Фрассен. Легко, еле слышно; прикосновение слепого шаха было ощутимей. Щека, подбородок. Линия носа. Татуировка на крыльях. Брови. Губы. Ник изучал ее заново; проверял – не подменили? Регина знала, что сейчас произойдет, знала, еще стоя в дверях, и не сопротивлялась.

«Reves D'automne», подумала она.

Осенние мечты.

V

– Хочу кофе.

– Сейчас.

– Ты куда?

– За кофе.

– Тебе надо выйти в кофейню? Тогда оденься.

– Никаких кофеен. Мне поставили аппарат. Но если ты хочешь экзотики, я могу сходить к Матильде и попросить ее организовать нам пару чашечек. С доставкой в постель.

– Тебе нравятся крупные женщины? Любовь втроем?

– Мне не нравятся женщины. Никакие. Кроме тебя.

– Льстец. Дипломат. Иди делай кофе.

– Тебе со взбитым желтком и капелькой ликера?

– Помнишь?

– Помню.

– А про ветеринара?

– Каджар-хабиб сказал, что все в порядке. Заживет, как на химере.

– Он осматривал Фриду?!

– Спящую. Ей вкололи снотворное. Отвлекли Артуром и сделали инъекцию. Ты в курсе, что у них любовь?

– Твой сын такой же бабник, как и ты. Но по молодости предпочитает химер и психиров. Да, и служанок. Лейла, я надеюсь, сбежала?

– С чего бы? Она ни в чем не виновата. Какая-то женщина спросила тебя. Ну, Лейла и вызвала. В остальном она себя не винит. Кстати, вымани она тебя нарочно – тоже не винила бы. Покорность у нее в крови. А тут приказ, сама понимаешь, и не просто приказ. Ты бы обвинила Каджар-хабиба, исполни он приказ шаха?

– Вряд ли. Но и не простила бы. Это точно.

– Ты не умеешь прощать.

– Не умею. И не надейся.

– А если так?

– Перебьешься. Нет тебе прощения.

– А так?

– М-м…

– Ну?

– Не мешай мне думать. И не останавливайся.

VI

Сутки она приходила в себя. Много спала. Во сне ей являлся раб с разорванным горлом. Незрячий взгляд покойника – окна дома в заброшенном городе – слезы в белых глазах шаха… Они надвигались, из проколотых зрачков вырастали иглы. Регина просыпалась от собственного крика, в холодном поту. В таком состоянии нечего было и думать о сеансах пси-терапии.

На второй день она взяла себя в руки.

– Здравствуй, Артур. Это я, тетя Ри. Пришла поиграть с тобой.

– И… – механически повторил Артур.

И отвернулся.

Планшет для рисования, любимые кубики, игрушки из шкафа – ничто не заинтересовало малыша. Регрессия была очевидна. Все труды насмарку? Нет уж, милый мой! Так просто тетя Ри от тебя не отстанет. Как ни странно, общий пси-фон не изменился. Деятельность мозга – на прежнем уровне. Значит, произошло перераспределение активности. Она сунулась проверять недавно простроенные связи – половина отсутствовала. Остальные просматривались с трудом. Не оставалось сомнений, что они «рассосутся» через день-другой. Столь стремительный регресс доктор ван Фрассен наблюдала впервые.

Дельта-ритм, уровень глубокого сна без сновидений – едва намечен. Так и должно быть: сейчас ребенок бодрствует.

Бета-ритм, состояние активного бодрствования. Вот вам и первый сюрприз, доктор: интенсивность снижена вдвое!

Альфа-ритм, состояние отдыха и релаксации в режиме бодрствования. Близко к норме. Лишь пики занижены.

А вот вам и главный сюрприз! Тета-ритм, уровень неглубокого сна или транса: гораздо выше нормы! Можно подумать, ребенка кто-то ввел в гипнотический транс, или он сам ушел в глубокую медитацию. Ну-ка, Артур, покажи тете Ри: что там у тебя? Тете тоже интересно…

Она потянулась глубже – и ушла «под шелуху».

Сполохи играли в низком небе. Палевый жемчуг, аквамарин; бирюза, выцветшая на солнце. Полотнища света колыхались над головой, извивались угрями. Протяни руку – коснешься. По голубоватому песку скользила рябь теней – как по дну мелкой лагуны. Безымянное светило полыхало в зените – косматый лик божества. Лучи его пронзали тело насквозь, рождая под кожей электрический зуд.

Не так ли чувствуют себя энергеты?

Песок струился, звеня мириадами хрустальных подвесок. Ветра не было. Песок тёк без видимой причины, засыпая развалины города. Волны песчинок уже погребли под собой мозаичную брусчатку, ступени храмов и дворцов. Теперь они подбирались к окнам первых этажей. Слепые глаза окон – капли и луковки, овалы и ромбы – взирали на этот потоп с равнодушием мертвецов.

Некогда стены зданий были украшены фресками. Время слизало их шершавым языком, оставив кое-где, на кусках уцелевшей штукатурки, объедки – жалкие, блеклые. Крепостная стена зияла проломами. Четыре из пяти белокаменных башен центрального дворца обрушились. Последняя гордячка упрямилась – тянулась ввысь, пытаясь отомстить небу, вонзиться в него шпилем, горящим на вершине золотого купола.

Городу оставалось недолго. Песок наступал.

Свернув за угол, Регина увидела джинна. Джинн – огромный, с кожей оливкового цвета, в рубахе-матроске и шортиках – сидел на стене дворца. Доктор ван Фрассен никогда раньше не встречала джиннов. Да и услышала-то про них совсем недавно. Но когда увидела – узнала сразу.

– Здравствуй, Артур. Вот ты где, оказывается?

– Тетя И?

Никогда там, снаружи, в голосе ребенка не звучало столько чувств. Радость, удивление… Предвкушение? Да, наверное.

– Тетя И! Пишла! Пишла игать?

– Да, я пришла играть. С тобой.

– Игать! Да!

Джинн по имени Артур Зоммерфельд взмахнул рукой. Регина едва успела зажмуриться: вокруг нее взметнулся песчаный вихрь, обнажая развалины. Туча голубого песка взмыла в небо, зависла над городом. А на туче, словно местный божок, громоподобно хохоча, восседал Артур в ореоле искр. Собственно, он и был божком своего мира. Места, куда он сбегал ото всех, переставая реагировать на окружающих.

– Да!

Сполохи сделались ярче. Из тучи пролился сухой дождь. Дома и башни, храмы и дворцы, стены крепости и купола – они восставали из руин. Песок заново творил все: фрески на стенах, цветные витражи в окнах, флаги и флюгера на шпилях… На улицах началось движение. Их заполнили ходячие куклы. Регина узнала солдатиков и слонов, щекастых пупсов и лупоглазых лягушек из шкафа с игрушками. Теперь понятно, почему Артур не играет с ними дома! Здесь играть гораздо интереснее…

– Итим, тетя И! Итим!

Джинн рухнул из поднебесья. Пухлая ручища ухватила гостью и вздернула ввысь. Итим, значит. Как птички. Ребра сдавило: ни вдохнуть, ни выдохнуть. В глазах потемнело. От прикосновения джинна кожа готова была пойти волдырями. В жилах Артура текла не кровь – пламя.

– Мне больно, Артур! Пусти!

– Не бойна! Не бойна! Итим!

– Отпусти! Немедленно!

– Не бойна!

Ах, так?! В ладони возникла флейта. Не ребенку-аутисту противостоять «под шелухой» телепату-психиру – будь он хоть джинн, хоть броненосный генерал Ойкумена! Мелодия взвилась к небесам – сама, без человеческого дыхания. Отразилась от низкого купола, вернулась, окутала Регину плащом – силовым коконом.

– Ай! Бойна-бойна!

Тиски пальцев разжались. Джинн шарахнулся прочь. Регина повисла в воздухе, словно на антиграв-подушке. Кажется, она перестаралась: какой бы огонь ни плескался в жилах ребенка, Артура сильно обожгло. Ничего, лучше запомнит. В другой раз будет осторожнее.

Джинн свечой уходил вверх – подальше от жгучей «тети И». Однако высоко взлететь ему не удалось. С разгону он врезался в карусель сполохов, казавшихся такими безобидными. Треск – нож-невидимка распорол небо надвое. Вспышка едва не ослепила Регину, следившую за полетом.

– Ай! Бойна! Хочу-хочу!

Раз за разом джинн бился о небесный свод – и шипящие разряды молний отшвыривали его прочь. Воздух наполнился грозовым запахом озона. Сполохи кружились, образуя щит, не желая пускать Артура в горние выси и дальше – в космос, за пределы атмосферы.

Выходит, ты здесь не всесилен, малыш?

«Джинны не могут летать высоко. Если они поднимаются выше положенного, ангелы Господа Миров сбивают их пламенными копьями…» На миг Регине почудилось, что она не «под шелухой», а снаружи. Если двигаться к горизонту, взяв левее уцелевшей башни, то через день пути впереди объявятся дворцы, трущобы и бесчисленные арки мостов Шадрувана – города, где на третьем этаже ларгитасского посольства доктор ван Фрассен проводит сеанс пси-терапии с Артуром Зоммерфельдом…

Наваждение мелькнуло – и сгинуло.

– Бойна! Хочу!

– Артур, хватит! – велела флейта. – Спускайся!

Джинн повиновался, пусть и с явной неохотой. Кружил неподалеку, опасаясь приближаться. Запомнил урок, малыш. Это хорошо.

– Ну что, Артур? Летим дальше?

– Да!

– Что ты хотел мне показать?

– Итим!

…Аутисты не живут «под шелухой». «Под шелуху» уходят только пасынки человеческой эволюции – энергеты и менталы. И еще помпилианские рабы – да, она это помнила. Но факт был налицо: Артур Зоммерфельд изрядную часть времени проводил «под шелухой». Вот и корень его аутизма. Неконтактность, заторможенные реакции, рассеянность внимания, ослабление синаптических связей…

Нет. Корень – глубже. Он пьет соки из трагедии «Цаган-Сара». Воздействие флуктуации континуума на беременную Амалию Зоммерфельд. Неужели малышу-джинну суждено однажды поплыть к кораблю-призраку – белой искре между черным небом и черным морем? Часть симптомов сходна с «разрежением психики», наблюдавшимся у пассажиров яхты. Но вместо общего снижения уровня мозговой активности у Артура произошло перераспределение.

Защитный уход «под шелуху».

Мальчик – энергет? Нет. Ментал? – ничуть не бывало. Джинн? Свет звезд, заключенный в тюрьму тела? Не оттого ли ты бьешься в броню неба, желая выйти в космос, и не можешь, скован условностями материи… Значит, само наличие галлюцинативного комплекса – вторичного эффекта Вейса – результат влияния флуктуации на плод в утробе матери?

Иного объяснения доктор ван Фрассен не видела.

Впереди, растолкав барханы, возник оазис. Рощица деревьев – таких одинаковых, что Регину пробрала беспричинная дрожь – замерла в ожидании. Ни один лист не шелохнулся, когда они подлетели ближе. Ну да, конечно: такое же дерево росло за окном детской возле посольства. Здесь их было десятка три – клонов-двойников. И все казались залитыми в глянцевый пластик. Меж стволов из песка вставали башни – разноцветные кубики, поставленные друг на друга. От деревьев и башен в небеса, истончаясь, уходили прозрачные тросы – точь-в-точь ментальные «лонжи», какими Регину страховали коллеги при спуске в глубины разреженной психики Леопольда Эйха.

Синаптические связи?

– Пахое деево! Ямать!

Что означает загадочное слово «ямать», Регина поняла, лишь когда ближайшее дерево разлетелось на куски от удара пухлого кулака. Обломки вспыхнули веселым фейерверком. «Лонжа» истлела, шипя по-змеиному.

– Пахое! Ямать!

Джинн хохотал: разрушать ему нравилось не меньше, чем строить.

– Пахая баш-ня! Ямать!

– Ямать!

– Ямать!..

Шипели «лонжи»-синапсы. Горели сломанные деревья. Сполохи изменили цвет – охра и кармин, пурпур и киноварь. По барханам скользили кровавые блики. Следя за разрушением, Регина уже не сомневалась в причине регресса. Новые образы-энграммы Артур утаскивает сюда – и с удовольствием уничтожает. Новое так интересно ломать. А в остальном ребенку вполне достаточно…

Словно в подтверждение, из-под земли полезли иные деревья. Скрученные жгутами стволы. Кроны – многопалые ладони. Пронзительная бирюза на кончиках ветвей. Молнии, бьющие снизу вверх.

– Хватит, Артур!

Джинн не слышал ее, поглощен созиданием и разрушением. Это был его мир, и он не желал видеть здесь что-либо из скучных будней, где он не мог летать, а окружающие не могли его понять.

«Увы, Артур. Я не позволю тебе навсегда остаться в твоей сказке. Однажды ты вырастешь, и поймешь: тетя Ри была права. Или не поймешь. В любом случае, у меня нет выбора. Я врач, малыш. Я делаю свою работу.»

– Хватит.

Джинн замер с занесенным кулаком. Звук флейты сковал его надежнее цепей.

– Не надо ломать. Это хорошие деревья. Красивые. Смотри.

Под тонкую, как кисея, мелодию, «молнии» менялись. Зеленели, обрастая нежными клейкими листочками. Распускались почки, наливались соком и лопались бутоны… Теперь все деревья вокруг были разные. Но от каждого в поднебесье тянулась «лонжа», восстанавливая ассоциативные связи.

– Видишь: они цветут. Чувствуешь запах?

Комплексная энграмма. Ее можно создавать и «под шелухой». Главное – простроить связь с реальным миром. Вытащить Артура наружу. Даже против его желания. Насилие оправдано. Более того – необходимо.

Кто будет делать это каждый день, когда доктор ван Фрассен улетит с Шадрувана?

– Пойдем, Артур. Пора возвращаться.

VII

– Вот, – она положила брелок на стол. – Подарок.

– Спасибо.

Ник взял брелок, повертел в руках. Крошечная, размером с палец, флейта. Короткая цепочка. Кольцо. Можно прикрепить связку ключей. Или кристалл памяти в чехле. Или еще какой пустячок.

– Тонкая работа.

– Скажи спасибо Каджару.

Каджар-хабиб и впрямь постарался. Где он нашел грамотного ювелира, и как растолковал ему заказ доктора ван Фрассен, осталось тайной. Но мастер постарался на славу. Флейта была серебряной. Губки – золотыми. На рычажке – инкрустация рубиновой пылью. Красота, и только.

– Послезавтра я улетаю. Челнок пришлют на закате, к мосту.

– Мы еще увидимся? Ты прилетишь на Шадруван?

– Нет. Ты прилетишь на Ларгитас. С Артуром. Курс лечения надо повторять. В идеале – раз в полгода. Ник, ты меня не слушаешь. Повторяю для дипломатов: завтра я улетаю. А ты остаешься. С сыном. Которого надо растить и без присутствия доктора ван Фрассен.

– Я знаю, – обиделся благородный отец.

– А я лишний раз напоминаю. Матильда получила самые подробные указания. Но такое сильное средство воздействия, – Регина указала на брелок, – я не могу доверить Матильде. Только тебе, как близкому родственнику. Понимаешь?

Во взгляде господина посла родилось подозрение. Он заново изучил брелок; даже дунул разок. Флейта пискнула по-мышиному. Звук был менее всего похож на звучание флейты. Подозрения Ника укрепились – ему морочили голову. Или… Он уже знал историю слепой рабыни, волей случая превратившейся в «солнце врачей». И недоумевал: флейта – намек?

– Сейчас я залезу к тебе в голову, – терпеливо продолжала Регина. – Я обещала не делать этого без твоего разрешения. Разреши мне, пожалуйста. Потом я все объясню.

– Объясни сейчас.

– Не могу. Я должна выстроить устойчивую ассоциативную связь. Своего рода шок. Будет больно, Ник. Потерпи, ладно? Знаешь, как говорят в скверных фильмах? Доверься мне. Я не обману.

– Это ради Артура?

– Да.

Краткое молчание, и он кивнул.

– Дунь еще раз.

Писк флейты, и она ворвалась в мозг Николаса Зоммерфельда. Энграмму Регина подготовила заранее. Никто не знал, чего ей стоила эта энграмма; никто и не узнает. Заснеженное шоссе распахнулось до самого горизонта. С серого неба пикировали самолеты: L-127 «Emissarius», атмосферная поддержка. Импульсные пушки честно делали свое дело. Шоссе вскипало гейзерами, трескалось, вставало на дыбы. В аду метался внедорожник, пытаясь свернуть на проселок. А над всем этим, от сугробов за облака, выше самолетов, маячили две колоссальные тени – он и она. Студенты, пси-анестезиолог и международник, знакомые с детского сада, счастливые тем, что вместе. Скажи кто-нибудь, что будет иначе – и двое тряхнут мир так, что судьба полетит вверх тормашками. Грохот взрывов перекрывался флейтой: «Reves D'automne» в сопровождении симфонического оркестра. Так и должно быть, потому что взрывы – всего лишь взрывы, а флейта – всегда флейта. Нет предательства, пела она. Нет разлуки. Нет обиды. Есть только я и вы. Нас четверо – видите?

Неправда, возразил Ник. Нас трое – ты и мы.

Четверо. Приглядись.

Между двумя молодыми людьми стоял ребенок. Артур Зоммерфельд держал отца за руку. Лицо мальчика было спокойным и сосредоточенным. Он поднял голову, желая что-то сказать отцу, и на этом энграмма оборвалась.

– Это жестоко, – сказал Ник. – Спасибо.

– Посмотри на брелок.

Он послушался. Сохраняя контакт, Регина видела, как при первом же взгляде на игрушечную флейту в мозгу у Ника вспыхнула заветная картинка: шоссе, взрывы, двое людей от земли до неба, и ребенок между ними. Музыка звучала даже лучше, чем она надеялась.

– Я держу Фриду на поводке, – чтобы не тратить время даром, она вбросила Нику суть ментального поводка в виде мнемо-пакета, и продолжила: – Тебе часто понадобится вызывать Артура из его внутреннего мира наружу. Иначе ничего не получится. Артуру там хорошо, доброй волей он не пойдет. Будь ты телепатом, ты бы выстроил поводок сам. Ничего, я сделаю это за тебя.

– Поводок?

Ник нахмурился. Его мучил неприятный образ: сын на четвереньках, в суровом ошейнике с шипами, взятый на поводок строгим отцом. Дурацкая аналогия, подсказала Регина. И, чтобы сбить негативный эффект, развила образ – она сама на четвереньках, в приятном неглиже, и Ник с поводком, пускающий слюни. Дождавшись, пока господин посол рассмеется, доктор ван Фрассен разорвала контакт.

– До отлета я свяжу тебя с сыном напрямую. Флейта – символ, спусковой крючок. Полагаю, со временем нужда в ней отпадет. Но в данный момент тебе потребуется внешний сигнал для срабатывания поводка. Если ты свистнешь один раз, Артур обязательно услышит тебя. Даже если не свистнешь, а просто сожмешь брелок в кулаке и вообразишь, будто свистишь… Внимание ребенка сразу после вызова сосредоточится на тебе. Ты сможешь объяснить, научить; приказать, наконец.

– А если он не послушается?

– Это вполне вероятно. Тогда ты свистнешь во второй раз. И Артур вернется, потому что ему будет больно. Первый раз – вызов. Второй – наказание за непокорство. Ребенка иногда следует наказывать, Ник. Особенно такого сына, как твой. Вызывай его часто. Он должен привыкнуть, что основное время проводит здесь. Что здесь – главное. Даже если главное – это насилие, отрывающее его от приятного времяпровождения.

– Если я свистну в третий раз, Артур…

Пустыня, думала Регина. Заброшенный город. И ребенок-джинн, строящий дворцы из песка. Голосистый старец пел, что третий раз убьет джинна. Кажется, Ник все понял. Это хорошо.

– Ты глупее, чем я думала. Нет, Артур останется жив. Хоть свисти ты соловьем, от рассвета до заката. Третий раз даст тебе доступ к мозгу сына. Очень ограниченный: ты не прочтешь его мысли, он не воспримет твои. Очень краткий – вряд ли больше двух минут. Но в это время двигательные центры Артура частично поступят в твое распоряжение. Ты сможешь шевелить его руками. Бегать его ногами. Донести ложку с супом до рта. Понимаешь?

– Зачем мне это надо? Зачем это надо моему сыну?!

– Допустим, ребенок стоит на подоконнике. Окно раскрыто. Пятый этаж. Артур вполне способен, уйдя в себя, сделать шаг вперед. Он уверен, что полетит. Тебе нужны еще примеры? Третий раз – страховочный трос.

– Но я не смогу свистнуть трижды, не пройдя через второй раз! Через боль и наказание!

– Не считай меня дурой. Первый, второй или третий раз – у тебя в голове. И в мозгу Артура. Когда свистишь, просто думай, какой это раз. Вызов, наказание, захват. Поначалу придется свистеть столько, сколько надо. Позже – свистеть единожды, фиксируя в сознании: первый, второй или третий. С годами надобность в брелке отпадет. Свист перейдет на уровень спускового образа. Извини, более сложный поводок я тебе не выстрою…

В дверь постучали.

– Да! – крикнул Ник.

– Его величество Хеширут IV, – сообщил Каджар-хабиб, войдя, – справедливый и милостивый, желает выказать свое расположение «солнцу врачей». Он шлет госпоже подарок. Вот, прошу…

Деревянный футляр лег на стол. Еще не поднимая крышки, Регина знала, что там. И не ошиблась. В темно-лиловом бархате спала флейта. Серебряный корпус. Серебряная механика. Губки, впайка, корона и пробка – золото. Инкрустация рубинами. Почти точная копия брелка.

– Вы обо всем докладываете шаху? – спросила Регина.

– Кейрин-хану, – поправил Ник.

И ответил за толстяка:

– Обо всем. А как же иначе?

КОНТРАПУНКТ РЕГИНА ВАН ФРАССЕН ПО ПРОЗВИЩУ ХИМЕРА

(из дневников)

…я ходила к комиссару Фрейрену, как на работу. Меня выпотрошили, выкрутили, словно тряпку, намочили и снова выкрутили. Кажется, по возвращении с Шадрувана я только и делала, что писала отчеты и отвечала на вопросы. Железный комиссар также был озадачен. Рядом с Фрейреном все время присутствовали блеклые, невнятные особы – никто не сомневался, что полномочий у них больше, чем у всех комиссаров Ларгитаса, вместе взятых. Нет, особы ни во что не вмешивались. Они присутствовали, и этого хватало, чтобы взбеситься.

Удивительное дело – маленький Артур никого не интересовал. Отчет о лечении аутиста, что называется, лег под сукно. Мне сказали, что идея с «поводком» оригинальна. Сказали, что изучат и внедрят. И напрочь забыли про Зоммерфельда-сына. Зато каждый мой шаг обнюхивался и облизывался по сто раз. Дошло до того, что в моей жизни опять появился Клод Лешуа – телепасс высшей квалификации, он скачивал архивы моей памяти для анализа. Естественно, с моего письменного разрешения.

Иногда я думаю: что было бы, не дай я разрешения?

То же самое, отвечает мне здравый смысл.

Клод – мастер. С его помощью я обнаружила ряд нюансов, зафиксированных, но не осознанных. Да, я наконец поняла, что Хеширут велел: «Играй!» – раньше, чем Каджар-хабиб вмешался с переводом. Да, это был не вербальный приказ «Играй!», а повелительная энграмма, перехваченная на лету. Да, в это время я еще не играла, но уже держала флейту в руках. Да, во время исполнения «Reves D'automne» я транслировала мальчику-слепцу свои зрительные образы. Как? – спросите что полегче. Наверное, так, как всегда. Да, без флейты у меня ничего не получалось.

Спасибо, Клод. Уверена, для блеклых особ ты подготовил куда более подробный рапорт. Мне же хватило кратких бесед с тобой. Ты был потрясен увиденным не меньше моего. Твое потрясение – реакция взрослого, опытного мужчины-ментала – убедило меня, что я не истеричка и не трусиха. Я нуждалась в этом.

Вопрос: «Скажите, госпожа ван Фрассен… Для ментального контакта с шадруванцами вам необходимо играть на флейте – или достаточно держать инструмент в руке?»

Ответ: «Не знаю.»

Вопрос: «Наш эксперт отмечает ряд пси-контактов между вами и Хеширутом IV до начала исполнения музыкальной пьесы и после окончания исполнения. О чем это говорит?»

Ответ: «Не знаю.»

Вопрос: «Но вы можете хотя бы предположить: да или нет?»

Ответ: «Нет. В смысле, не могу предположить.»

Потом я спросила, вернут ли зрение Хешируту. Мне ответили, что этот вопрос сейчас прорабатывается. И спросили в свою очередь: согласна ли я вернуться на Шадруван и провести ряд экспериментов с аборигенами? Я отказалась.

Благодарим за сотрудничество, доктор ван Фрассен. Говорят, вы учитесь играть на флейте?

Да, учусь.

И как?

Не очень.

Часть восьмая

Ларгитас

Глава пятая

Джинн прилетел невовремя

I

– Так не может продолжаться вечно, – сказала Анна-Мария.

– Не может, – согласилась Регина.

– Ты должна принять решение.

– Кому должна?

Анна-Мария развела руками. Жест вышел патетичным, как у плохой актрисы. Искренность, помноженная на неумение выражать свои чувства. Прибавьте давно разошедшиеся дороги матери и дочери – вот вам и мелодрама на пустом месте.

Не на пустом, поправилась Регина. Если бы на пустом…

– Это отец просил тебя поговорить со мной?

– Кажется, мы договорились, – лицо матери выразило живейшую обиду. – Это некрасиво с твоей стороны…

– О чем договорились?

– Ты не имеешь права копаться у меня в мыслях. Ни морального, ни любого другого.

Регина вздохнула. Все начиналось сначала.

– Ах, мама… Твои мысли написаны у тебя на лице. Без папы ты бы никогда не собралась поучать свою взрослую дочь. У вас, госпожа курфюрстина, просто не нашлось бы свободной минутки.

– И все-таки это ненормально. Почему бы тебе не выйти за него замуж? Вы встречаетесь уже два года.

– Мы встречаемся всю жизнь. С детского сада. Это не я у него – это он что-то сломал у меня в мозгах. Или в судьбе. Ни разойтись по-человечески не можем, ни сойтись.

– Я имела в виду – два года после той твоей поездки. Не перекручивай мои слова.

Закрыв глаза, Регина представила себе Ника. Внизу, за перилами веранды, где они с мамой пили чай. Ника, худого как жердь. Насквозь прожаренного солнцем. С хриплым голосом. С морщинками в уголках глаз. Ника, бросившего курить свою гадость. Его смех. Его взгляд. Его запах.

Его сына.

– Извини, мама. Продолжай, я тебя слушаю.

– Он посол, – стала развивать успех Анна-Мария. – На этом, как его… На Шарване.

Регина не стала ее поправлять.

– Он – дипломат. Ты – телепатка. Я в курсе ваших сложностей. Но я узнавала по своим каналам… Если муж служит послом в какой-нибудь варварской дыре, наше министерство смотрит сквозь пальцы на разные вольности. Главное, чтобы местные не подали протест. Если им не придет в голову обвинить тебя в ментальном шпионаже – министерство не станет возражать против вашего брака и совместного проживания по месту службы мужа.

Она подлила дочери чаю. Чай пах рыбой и землей. Очень полезный напиток, и очень дорогой. Сжигатель жира, омолаживатель и все такое. Доставка по спецзаказу с Хучжоу. Получив вожделенный титул курфюрстины, Анна-Мария помешалась на здоровом образе жизни. Членство в Научном совете и право избирать состав Королевского совета странным образом связались для нее с диетой, массажем и выводом шлаков из организма. Ну да, скоро – восемьдесят. Почтенный возраст. Даже по меркам Ларгитаса.

– Ты бы хотела жить в варварской дыре, мама?

– Я? Ты забываешь о моем положении. Моя работа…

– Твое положение, мама. Твоя работа. Скажи на милость, чем я буду заниматься в этой глуши? Я дисквалифицируюсь через год. Хочешь, чтобы я стала домохозяйкой?

– Ты будешь оперировать на выезде. Тебе ведь не впервой?

– Меня станут привлекать к операциям все реже. Психиру нужна профессиональная среда. Регулярная практика. Однажды про меня забудут. Я сама себя забуду. Госпожа Зоммерфельд, жена посла. Тебе нравится такая судьба?

– Ты преувеличиваешь.

– Ничуть.

– Выйдя замуж, ты можешь остаться в клинике. Ник будет прилетать к тебе в отпуск. Это будет вполне благопристойно.

– Он и так прилетает ко мне в отпуск. Даже чаще.

– Это совсем другое дело.

– Мама, с каких пор тебя стала волновать благопристойность? Тебе не нравится, что твои коллеги шепчутся обо мне? Ах, курфюрстина ван Фрассен – само величие! Жаль, что ей не повезло с дочерью…

– Прекрати!

Ладонь ударила по столу. Задребезжали чашки. Подпрыгнул заварник. Минуту спустя Анна-Мария пожалела о своей несдержанности. Разгладились морщины на лбу, ушел гнев. Она смущенно улыбнулась дочери. В варварской дыре, думала Регина, с ответной улыбкой глядя на мать, тебе дали бы не больше сорока пяти. Отправляйся на Шадруван, мама. Или на Террафиму. Сразу помолодеешь.

– Пустяки, мама.

– Извини, я не хотела.

На газоне подняла голову Фрида. Уши торчком, янтарь глаз светится недоумением. Химере строго-настрого запрещали посещать газон в ипостаси горала. Травоядному здесь не место. А кошке – добро пожаловать. Не объест. Убедившись, что хозяйке ничего не угрожает, Фрида зевнула и задремала снова.

– Меня не интересуют сплетни. Меня интересуешь ты. И папа беспокоится. И дедушка Фриц. Ты же знаешь, как он сдал после отставки. Он звонит мне три раза на день.

– Папе он звонит ежеминутно. Требует доклада о делах на факультете, и вообще. Иногда мне кажется, что отставка теснее привязала дедушку Фрица к Академии, чем служба. Контр-адмирал ван Фрассен, декан оперативного факультета – не более чем курьер Фридриха Рейнеке, великого и ужасного. В любое время суток он должен быть к услугам тирана. Что да как, да в какие сроки…

Отставка действительно подкосила Рейнеке Кровопийцу. Он все знал и понимал заранее. Он даже побил рекорд, удержавшись в строю до ста десяти лет. Его предшественник ушел раньше. Но мирная жизнь, по словам Рейнеке, сводила его в могилу. Железного вояку разъедала ржавчина болезней: реальных или мнимых. Лечение он признавал одно. Находя любые поводы, являлся в альма матер – знакомый бас далеко разносился по коридорам, смущая умы. Кто-то из преподавателей пошутил в курилке, что и после смерти Кровопийца не покинет любимых стен, сделавшись академическим призраком. Вроде бы, узнав о шутке, контр-адмирал ван Фрассен нашел шутника и набил ему морду – но правда это или нет, не знал никто.

В том числе жена и дочь буйного контр-адмирала.

– Дедушка Фриц хочет правнуков.

– Ну конечно. Он отдаст их в военное училище.

– Не выдумывай.

– Трех дней от роду. Их вскормят ядерным топливом.

– Он хочет, чтобы у тебя был нормальный муж. Нормальная семья. А не эта… Времянка.

Анна-Мария отхлебнула чаю и с наслаждением повторила:

– Да, времянка.

– Я живу так же, как ты, мама. Помнишь? Папа служил на «Громобое». Ты делала карьеру в университете. Папа прилетал в отпуск. Тебя это устраивало. Почему это не должно устраивать меня? Только потому, что мой брак не зарегистрирован? Мама, не будь ханжой…

– Выходи замуж, Ри. Ты никуда не денешься от этого Зоммерфельда. Я же вижу. Его мальчик станет тебе хорошим сыном. Потом ты родишь своих. Ладно, ты останешься в клинике. Тем более, что Артур скоро пойдет в школу. Здесь, на Ларгитасе, а не на диком Шарване. Он будет жить с тобой. Если надо, наймем няню… Ты боишься, что придется общаться с его бабушкой? Матерью Ника?

– Ник не встречается с Гертрудой. И не разговаривает.

– Это он зря. Мать есть мать. Впрочем, это не мое дело. На каникулы вы будете летать на Шарван. В клинике тебя отпустят.

– Я не хочу туда летать. Ни единого разочка.

– Почему?

Потому что боюсь, хотела ответить Регина. Боюсь до озноба, по-детски. Мама, мне снятся иглы у зрачков. Окровавленная пасть Фриды. Мешок на голове. Люди, у которых пустые черепа. Люди без мозга. Мама, представь место, где ты – слепая, глухая, лишенная обоняния. Представила? Таков для меня Шадруван. Дело не в том, что у них паланкины вместо мобилей. У них вакуум вместо сознания.

– Там плохо, – кратко ответила она.

– Глушь, – Анна-Мария с пониманием кивнула. – Никаких условий. С другой стороны, не век же Нику там сидеть? Переведут на приличную планету…

– На приличной планете у посла не может быть жены-телепатки.

– Ну, в министерство. В какой-нибудь департамент. Или даже в Генеральный секретариат. Главное – обождать. Все наладится, поверь мне…

Регина обрадовалась, услышав вызов коммуникатора. Разговор становился невыносимым.

– Да!

– Привет, Ри! – в иллюзаторе всплыло лицо Линды. – Ты где?

– У мамы.

– Тогда извини, – сказала Линда Рюйсдал, старший инспектор службы Т-безопасности. – Придется вас разлучить. У нас ЧП. Первичная активация. Ты ближе всех.

– Где?

– Ты будешь смеяться. Детский сад «Солнышко».

Меньше всего Регине хотелось смеяться.

II

«Флинк-полиморф» шел на автопилоте в воздушном коридоре второго яруса. Навигационный компьютер все просчитал до мелочей. Наземные магистрали и первый ярус сейчас забиты транспортом, а набор высоты до «тройки» и последующее снижение – дополнительные потери времени.

В скоростной конфигурации «компакт-шнеллер» аэромоб напоминал хищную птицу с оперением из радужного металла. Узкий фюзеляж, вытянутые серпы крыльев уходят назад, почти касаясь хвостовых лопастей. Острый «клюв» с АД-рассекателем режет воздух. Только лап с когтями не хватает… Хотя птицы в полете, вроде бы, лапы поджимают. «Флинк-полиморф» был рассчитан на полтора десятка вариантов, вплоть до «комфорт-круиза» на шесть персон. Конфигурации Регина предпочитала называть «ипостасями». Без Фриды при выборе новой машины не обошлось. На выставке элегантный «Флинк» сразу приглянулся обеим – и хозяйке, и химере. Запрыгнув в салон, Фрида свернулась на сиденье калачиком и вылезать не пожелала. Что делать? – пришлось покупать.

Регина ни разу не пожалела о выборе.

– Объект установлен?

В голосфере покатывались со смеху полтора десятка детишек. В данном случае «покатывались» не было фигурой речи. Большинство малышей и в самом деле каталось по упругой зелени грасс-покрытия, дрыгая ногами.

– С вероятностью 80 % – Гюнтер Сандерсон. В двуцветной футболке и желтых шортах.

– Вижу.

Щупленький Гюнтер скакал в центре площадки. Острые коленки, острые локти – кукла из прутиков. Ребенку нравилось быть в центре внимания. Он кривлялся, корчил рожи – веселил всех, как мог. А мог он, похоже, изрядно.

– Эмпатака?

– Возможно, не в чистом виде. Но уклон в эмпатию – явный.

Гюнтер подбросил в небо детское ведерко из розового пластика. Падая, ведерко угодило ему по темени. Мальчик не заплакал; напротив, расхохотался так, что его согнуло в три погибели. В ответ на площадку повалились все, кто еще стоял на ногах. У многих смех напоминал эпилептические судороги. По щекам детей градом текли слезы. На губах рыжей девочки пузырилась пена. У бритого наголо толстячка пошла носом кровь.

– Их зациклило! Положительная обратная связь.

– Вижу.

– Интенсивность растет…

– Сколько прошло времени от начала?

– Около восьми минут.

Регина взглянула на таймер обратного отсчета. До «Солнышка» оставалось пять минут лету.

– Как там воспитательница?

Линда переключила изображение. Пожилая женщина дергалась на полу кабинета дист-контроля. Казалось, ее били электрические разряды. Если это и был смех, то так смеются в аду. Глаза несчастной закатились, незрячие белки уставились в потолок. Багровый румянец щек. Дыхание – надсадный хрип. Брызги слюны взлетали вверх – и жаркой, болезненной росой падали обратно, на подбородок и шею. Брюнгильда Эльхман успела подать сигнал тревоги в последний момент, уже теряя сознание. Эмпатака накрыла ее вместе с группой: от игровой площадки до кабинета – двадцать метров, не больше.

Острая сердечная недостаточность. Если вовремя не принять меры…

– Система приорити: экстрим-режим. Скорость – на максимум.

На панели вспыхнул красный огонек.

– Включить форсаж. Маршрут прежний.

Система безопасности «Флинка», запрограммированная на подобные случаи, не стала запрашивать подтверждения. Пейзаж внизу смазался, уносясь назад. Мигнули, меняясь, цифры таймера. Осталась минута сорок. Минута тридцать…

– Медбригада на подлете.

– Хорошо. Как только купирую эмпатаку – сразу дам знать.

И Линда, и Регина прекрасно понимали: сейчас медики бессильны. Попадут в «зону поражения» – будут корчиться на полу от хохота, не в силах сделать простейшую инъекцию. Смех – страшное оружие. На уроках самообороны Линда доводила спарринг-партнеров до истерики. Если удерживать человека в этом состоянии достаточно долго… Дыхательные спазмы, лавинообразное учащение пульса. Аритмия, артериальная гипертония, перегрузка сердечной мышцы. В итоге – смерть от остановки сердца.

– Площадка заблокирована?

– Нет.

– Я сажусь.

– Удачи, Ри. Я на связи.

В вихре пыли, поднятой аэромобом, она выпрыгнула на парковочную площадку. Знакомые ворота: листья, цветы, вставшие на дыбы единороги. Голографическая ограда, заплетенная лозами винограда – настоящими. За тридцать лет ничего не изменилось. Разве что виноград разросся гуще.

– Лежать, Фрида! Ты остаешься в салоне.

Зловещий скрип створок. В глубине памяти всколыхнулась волна узнавания. Навигатор с целеуказателем не требовался. Дорожки – собаки, встречающие долгожданного хозяина – сами бросались под ноги. Она бежала, как, наверное, не бегала никогда в жизни. Не зря все эти мучения: гимнастика, тренажеры…

Все, хватит. Работаем.

Чуть-чуть приоткрыть блок. «Поймать волну». Оседлать ее, подобно опытному серферу – и, держась на гребне, скользнуть в сознание малыша. Веселье бьет через край. Еще, еще! Нет, приятель, еще – это не для нас. Ты уж сам, да в дружеской компании… Хорошо, что ты, Гюнтер Сандерсон, двуцветная футболка и желтые шорты, до сих пор держишься – несмотря на стремительный рост резонанс-фона. Крепкий ты парень. Но надо поторопиться. Активные синапсы, опасно искря, гудят высоковольтными проводами. Если их «закоротит»… Инсульт для тебя, маленький клоун. И даже не хочется думать что – для остальных.

Она скользнула к очагу возбуждения.

…цирк.

Радужная пурга света метет по арене.

– Погляди, какой у меня тромбон, Филле!

– Это не тромбон, Рулле! Это водопроводная труба!

– А я говорю – тромбон!

– Тогда сыграй на нем!

– И сыграю!

Фонтан воды окатывает Филле. Визжит от счастья детвора на трибунах.

Когда это было? Вчера? Позавчера?

Не важно.

Она потянулась наружу – оценить «сферу накрытия». Возможно, удастся незаметно, исподволь снизить интенсивность эмпатаки? Погасить гибельный резонанс? Нет, слишком долго. Дети – а главное, воспитательница – не выдержат. Счет идет на минуты, если не на секунды.

Значит, зайдем с черного хода.

Молниеносное скольжение вдоль искрящих синапсов.

Вход «под шелуху».

Клоун был один. А работать приходилось за двоих. Я – Филле, и я же – Рулле! Клоуна это не смущало. Ему попалась на редкость благодарная публика. Пусть и немногочисленная. Опять же свет. Люминаторы трудились отменно. Щеки клоуна меняли цвет – с зеленого на пунцовый, с лимонного на небесно-голубой. Зрителям нравилось: они аплодировали. Вот клоун пошел по манежу вихляющейся походкой пьяного. В зале грянул смех. Упал, запутавшись в собственных ногах – оглушительный хохот. Нос клоуна начал раздуваться, как воздушный шарик. Раз! – и с громким хлопком нос лопнул.

Зрители катались в проходах, дрыгая ногами.

Совсем как снаружи, в детском саду.

Пора.

– А сейчас на арене – королева цирка! Знаменитая укротительница диких зверей, Регина ван Фрассен! Только у нас, и только один раз! Спешите видеть!

Рев фанфар. Дробь барабанов. На манеж вихрем вылетела неразлучная троица: рыжая коза, дымчатый барс и длинношеий ящер. Звери наперегонки мчались вдоль барьера – по кругу, по кругу! – и в центре этой живой карусели замер растерявшийся клоун.

Он-то был уверен, что это его цирк, его бенефис!

Откуда же?..

Это хорошо, малыш, что вход на твое представление – свободный. Иначе пришлось бы воевать с исчадиями твоего подсознания. Я помню, как это было с Линдой – тогда, в «Лебеде». Липкий кокон, и притаившийся в глубине Ужас – защита эмпата от незваных гостей. Но двери твоего цирка открыты настежь! Спасибо за приглашение, Гюнтер: мне не придется терять драгоценное время. Ты ведь для зрителей стараешься, верно? Для них? Давай, брат-клоун, я покажу им еще один номер. Какой же цирк – без зверей и укротительницы?

Ты не против?

Трико из люминесцентной ткани. Блеск диадемы в волосах. В руке – серебряная флейта. Встречайте Королеву! Мелодия флейты пролилась на арену, приковывая внимание к укротительнице и ее зверям. Даже клоун забыл корчить рожи. Раз, и флейта превратилась в витой шамберьер. Оглушительный хлопок – выстрел! – и звери стоят перед зрителями, заслонив собой клоуна. Еще хлопок – барс с козой вновь несутся по кругу, играя в чехарду, перескакивая друг через друга. А ящер вдруг встал у самого барьера – и как щелкнет зубами!

Зрители замерли от сладкого ужаса…

Главное – переключить их внимание. Отвлечь, сменить приоритеты. Годятся любые эмоции и оттенки настроения. Интерес, ожидание, капелька страха. Что угодно, только не смех! Сама бы она не потянула столько детей и воспитательницу. Но сейчас доктор ван Фрассен работала «на волне» Гюнтера, на пиковом всплеске инициации, который бывает раз в жизни – и контролировала всех.

…коза мчит по кругу барса, легко вскочившего ей на спину. Ящер без промаха ловит пастью разноцветные кольца, которые бросает ему Королева.

Восторг, аплодисменты!

А клоун сник. Его представление закончилось. Потерянно стоит он посреди арены, глядит на выступление Королевы – и силы стремительно покидают его.

Он устал. Он едва держится на ногах…

Клоун выходит между номерами. Слышишь, коверный? Клоуну пора отдохнуть. И зрителям пора спать – уже поздно, Королева последняя. Представление заканчивается. Было весело, но тихий час никто не отменял. Это ничего, что вы сидите в креслах в зрительном зале. Засыпайте прямо здесь. Униформисты отнесут вас в кроватки, вы будете видеть сладкие сны, и все сложится наилучшим образом…

– Линда, это я. Эмпатака купирована. Давай отмашку медбригаде!

– Что с малышом?

– Спит. Я отвезу его в «Лебедь».

– Доктора Клайзенау я уже предупредила.

– Это ты молодец…

Подняв на руки мирно посапывающего Гюнтера – худющий, а тяжелый! – Регина пошла к стоянке, где оставила аэромоб. За ее спиной к детской площадке, где в полном составе спала средняя группа, уже спешили врачи.

III

– Как там наш клоун?

– Спит. Клайзенау сказал: все в порядке. Что с воспитательницей?

– В больнице.

– Состояние?

– Медики заверяют: она вне опасности. Пару дней, и выпишут.

– Дети?

– С ними доктор Шеллен и ее ассистент. Вроде бы, обошлось.

– Обошлось или вроде бы?

– Ты же знаешь Шеллен. Она всегда брюзжит. А ассистент хихикает. Милый мальчик, совсем молоденький…

Линда подмигнула с намеком. С годами она располнела, став похожа на каравай свежего, вкусно пахнущего хлеба. Худеть отказывалась наотрез – дескать, мужу нравится. Тощую селедку Фома на порог не пустит. Ведя безнадежную войну с килограммами, Регина завидовала безмятежности подруги. Тут ночами не спишь, маешься… А ей хоть бы хны!

– Родителей оповестили?

– Куда спешить? Это группа выходного дня. Их заберут только завтра вечером.

– Точно. А я и забыла. Меня мама, случалось, оставляла…

– Шеллен их к приходу родителей отрихтует. Осветлит воспоминания, снимет стресс. И дело в шляпе. Вот Сандерсона-старшего – этого да, оповестили. Фома связался.

– Почему Фома? С каких это пор комиссары работают за инспекторов?

– Ты хоть знаешь, кто папаша у нашего клоуна? Эрик Сандерсон!

– Ну?

– Железный Эр!

– Киборг?

– Сама ты киборг, дурища! Чемпион Ларгитаса по метанию молота, вот кто! Он как узнал, чуть Фому на полюс не зашвырнул…

– Ну, твой Фома тоже не подарок.

– Я ж и говорю: чуть не зашвырнул. А жаль! Представляешь, Фома на полюсе, я здесь, и у карги Шеллен такой славный ассистентик… Да, кстати! У меня для тебя сюрприз…

Линда махнула своему «корвету», мирно дремавшему у ворот интерната. Дверца мобиля словно только и ждала этого жеста. Она поднялась вверх, и из салона наружу выбралась Матильда Клауберг. Комиссарша топталась на месте, часто-часто моргая. Казалось, могучая дама минутой раньше вышла из здания посольства на Шадруване – и теперь недоумевает:

«Где я?! Как сюда попала?!»

– Сюрприз? – тихо спросила Регина. – Ох, подруга…

– Артур! – позвала госпожа Клауберг. – Артур, выходи!

Никто не явился на ее зов.

– Артур! Не бойся, выходи…

Из «корвета» высунулась всклокоченная голова. Артур Зоммерфельд смотрел на землю, и только на землю, как будто планета грозила вывернуться у него из-под ног. Если госпожа Клауберг была здесь некстати, то про Артура нечего было и говорить. Регина ждала Ника с сыном на следующей неделе, во вторник. И вот только сын, без Ника, на шесть дней раньше; и вряд ли этот сюрприз – счастливый.

– Ну что же ты?!

«Я здесь, Артур! – беззвучно улыбнулась Регина. – Давай здороваться?»

– Тетя Ри! – завопил Артур, превращаясь в обычного пятилетнего мальчишку. – Давай!

И кинулся к ней.

IV

Мама права: так продолжаться не может.

Два года на качелях. Летим в одну сторону – свист в ушах! – здравствуйте, доктор ван Фрассен, самостоятельная женщина. Клиника, пациенты; главврач непременно зайдет на пару слов. Дом, Фрида. Легкие, ни к чему не обязывающие связи. Редко. Один раз, если честно. Ну, полтора. А что вы думали? Свободный человек в свободном мире. День рождения мамы. День рождения папы. День рождения Линды. День рождения дубль-дедушки Фрица. Консультации. Операция на выезде. Новый аэромоб. Время пластично, ты лепишь из него одинаковые, симметричные фигурки-дни.

Все, как надо, лучше не придумаешь.

И вот мы летим в другую сторону – у-у-х! – Регина-дурочка, не жена, не мать. Не пойми кто. Раз в полгода Ник на Ларгитасе. Две недели, три – вместе. Они живут в твоем доме: Зоммерфельды-мужчины. Их надо кормить завтраком. Они провожают тебя на работу. Они встречают тебя с работы. Вешаются на шею, дарят цветы. Чаще всего – люминолусы. Это, если ты не подгадала свой отпуск под их прилет. Если подгадала – вместо курортов Китты, где тебя ждут не дождутся продувные бестии вроде малыша Хорхе, вы чинно, семьей, ходите в зоопарк. В кафе. В дендрарий. В цирк, смотреть на клоунов, будь они прокляты. Отправляетесь в горы, в пансионат для лыжников класса Z. Подводные экскурсии на Ай-Лафаржи. Конные турпоходы в Шамарате. Лошадки низенькие, смирные. Маршрут простенький, но милый. Инструктор – опытный красавец. Копия малыш Хорхе. Ник ревнует. Артур счастлив. И вот они улетают обратно на Шадруван.

Ш-ш-ш! – качели мчатся обратно.

– Почему Артур на Ларгитасе? Что-то произошло?

– Отец дернул за «поводок». На третьем режиме.

– Это уже случалось.

– Но не так резко. Опять же, отец был под влиянием мощного стресса.

– С Ником все в порядке?

– Да. Никаких проблем. Он прилетит, как обещал. Но мальчика надо обследовать.

– Есть отклонения? Последствия закольцованного стресса?

– Пока не наблюдаются. Его доставили позавчера.

– Я осмотрю его. Сейчас.

– Нет. Завтра.

– Сейчас. Немедленно.

– После купирования эмпатаки? Не глупи, Ри. Завтра утром Артура привезут к тебе в клинику. А ты отоспишься, придешь в себя…

…качели. Свист в ушах. Сеансы с Артуром: раз в полгода. Чаще, чем ты решалась на флирт с чужими мужчинами. Маленький джинн, которого ты за уши выволакивала из его пустыни. Мир, который ты раскрашивала для него. Вы сливались воедино. Все, что переживал он, ты усиливала вдесятеро. Лошадки в степи. Ночной костер. Криптомерия в дендрарии. Да, золото мое, такие я видела на Сякко. Кактусы в цвету. Это смешно – кактусы в цвету. Снег на склонах. Это прекрасно – вихрем несутся лыжники, вычерчивая смутные письмена. Холод. Жара. Генерал Ойкумена. Песенка. Серебро флейты. Папа. Тетя Ри. Люди. Много, разные. Ты и не знала, что жизнь может быть столь яркой. Усиливая образы для него, делая их неотразимо привлекательными, иногда ты думала, что они такие на самом деле. Просто наши чувства не выдерживают накала бытия.

Сенсорные образы – тень подлинной реальности.

На Шадруване, рядом с отцом, он помнил, какой ослепительной может быть жизнь вокруг. Искал этот блеск – в каждом дыхании повседневности. И находил – дети при желании найдут закон природы в летящей по ветру паутинке. Все реже Артур замыкался в себе, превращаясь в типичного аутиста: стереотипия, маниакальная педантичность; тревога при нарушении сложившегося порядка. После сеансов выравнивались дефекты самосознания. Строились границы тела и души. Регина и Ник отметили бутылкой коллекционного вина тот день, когда Артур впервые сказал: «Я хочу…».

Вторую бутылку они откупорили, когда ребенок сказал: «Мне надо…»

– Он будет жить у меня. Я отвезу его домой.

– Не глупи, подруга. Ему есть, где переночевать.

– У меня. И не дави на меня своими эмоциями. Не выйдет.

– Обижаешь.

– Я же чувствую. Ты – ходячий бурдюк с валерьянкой.

– Артура увезет госпожа Клауберг. Извини, у меня нет полномочий приказывать ей.

– Ты знаешь, что это за ребенок?

– Это ребенок на контроле. Больше мне знать не полагается.

– И Фома тебе ничего не рассказывал?

– Нет. Как я понимаю, ты тоже на подписке. Вот и молчи.

– Вы это сделали специально?

– Что?

– Шорты. Желтые шорты.

– Давай, я отвезу тебя. Тебе не стоит вести аэромоб.

– Красно-синяя футболка. Он одет, как Гюнтер Сандерсон!

– Пойдем отсюда. И скажи своей людоедке, чтоб не зыркала на меня!

– Фрида! Не надо кушать инспекторшу. Она ядовитая.

– Вот, так уже лучше…

V

Прохождение афферентных сигналов. Подкорковые ядра – таламус – кора больших полушарий. Проводимость нервных волокон. В норме. Устойчивость синаптических связей в левом полушарии. Между обоими речевыми и слуховым центром. В норме. Даже лучше, чем можно было ожидать. Молодец, Ник: не дает сыну надолго прятаться «под шелуху». Да и сам Артур молодец, и госпожа Клауберг…

Все молодцы, все замечательно.

Какого фага тогда понадобилось обследование?

Доктор ван Фрассен с вопросом уставилась на капсулу форсированного медсканера. Капсула отмалчивалась. Новейшая модель, повышенное разрешение и глубина структурного проникновения во всех диапазонах. Судя по контрольной сфере, сканер работал с загрузкой 97 %. Гроздь дисплеев отображала плотный поток данных, оседающих в памяти компьютера. Блок визуализации проворачивал в воздухе трехмерное изображение человеческого мозга, периодически меняя параметры сканирования.

В капсуле мирно спал Артур Зоммерфельд. Пси-диагностике, параллельно проводимой Региной, ни стенки капсулы, ни работа сканера не мешали.

…Плотность локальных связей в ключевых участках мозга. Выше нормы. Снова «зарастает» – хоть и не так быстро, как раньше. Надо будет вычистить лишнее. Избыток локалок замедляет реакции, удлиняет пути прохождения сигналов и ведет к разбалансировке возбудительно-тормозных нейросетей. Одна из причин замкнутости аутистов. Ничего, динамика нормальная. После пятого-шестого раза «зарастание» прекратится.

И все-таки, зачем сканировать Артура вдоль и поперек – едва ли не до атомарного уровня? Плюс тьма анализов… Ладно, хватит гадать. Общая картина в пределах нормы, патологий не выявлено. Ее просили обратить особое внимание на стресс-энграмму в памяти мальчика. Тот эпизод, где Николас Зоммерфельд воспользовался «поводком» в третьем режиме. Сейчас и выясним, от чего господин посол оттаскивал сына – от пропасти, от дикого зверя, от зева огненной печи…

На всякий случай она еще раз прошлась по синаптическим связям – словно музыкант, перебирающий струны арфы. Нет ли фальши? Ага, одна струна перетянута. Остаточные явления третьего режима. Еще неделя, и ничего бы не обнаружилось.

Но пока есть след – воспользуемся.

Трехглавый «дарган» баловался – плевался водой. Мальчикам плеваться нехорошо. Стыдно. А фонтану – хорошо. Его никто не воспитывает. Струйки серебристыми плетями взлетали в небо. Чуть-чуть повисев, они изгибались и падали в каменную чашу бассейна. Совсем рядом – только руку протяни. Артур протянул. Струйка послушно упала в ладонь.

Ребенок засмеялся: «Поймал!»

– Артур! Артур!

Его зовут. Надо посмотреть, кто.

Мир крутнулся. Все смазалось в сплошную зелено-голубую стену. Мигом позже стена распалась на знакомые части: облака в небе, деревья, кусты. Тропинка. Дом, который дворец…

– Артур! Пошли в мяч играть!

Лейла. Еще одна тетя. Мальчик с девочкой. Они живут в доме-дворце. Ему сказали, как их зовут. Он забыл. В мяч – хорошо. В мяч он любит. Только обычно не с кем. А сейчас есть – с кем.

– Да!

Она с опозданием узнала место. Два года прошло, и ракурс непривычный. Шахский дворец с парком, куда ее привезли, чтобы выколоть глаза. Трехглавый фонтан она видела из окна с бронзовым переплетом…

Господин посол приехал на аудиенцию. И прихватил с собой сына. Пусть поиграет с детьми придворных, пока взрослые решают важные вопросы. Все правильно. Артуру полезно время от времени менять обстановку. Дабы не привыкал к однообразию, не зацикливался…

Мяч упругий. Звонкий. По нему здорово бить ладошкой. Бац! – и мяч летит высоко-высоко. Артуру нравится, когда – высоко. Но Лейла сказала, что надо не высоко. Надо, чтобы мяч прилетал к другим детям. А они будут бросать мяч ему. Так тоже интересно. Только не всегда получается. Хочешь, чтоб мяч полетел к девочке-из-дворца – бац! – а он летит мимо. В кусты. И катится далеко-далеко.

Вот как сейчас.

Ничего. Он сбегает и принесет. Папа говорит: бегать полезно. Если он будет много бегать, он станет сильным и быстрым. Как папа. Даже сильнее. И быстрее.

– Я сам, Лейла! Я сам!

Не верит Лейла.

– А я быстрее! Я первый!

Мяч все катится и катится. Дорожка уходит вниз. По ней легко бежать, шлепая сандалиями по шуршащему гравию. Я тебя догоню, мячик! Вот только ноги почему-то не слушаются. Они сами разворачиваются и несут его обратно – вверх по дорожке, к дому-дворцу. Эй, ноги! Вы не туда бежите! Нам за мячиком надо!

Не слушаются.

А что, если они теперь больше никогда его не послушаются? Будут сами делать, что захотят?! В груди бухает громко-громко. Страшно-страшно. Перед глазами все расплывается. По щекам течет горячее, и мокрое, и соленое…

Кто кричит?

Неужели это он сам?

Она «просмотрела» эпизод четырежды. А потом – еще дважды, обращая особое внимание на детали, за которые взгляд и слух объекта слабо «зацепились» с первого раза. К счастью, воспоминания Артура были достаточно яркими. Стресс от перехвата контроля сделал свое дело: надежно зафиксировал образ-энграмму в памяти.

«Букашка в янтаре,» – пришло на ум непрошеное сравнение.

Почему Николас Зоммерфельд перехватил контроль над сыном? Зачем силой погнал ребенка назад? Сколько Регина ни всматривалась, ей не удавалось ничего разглядеть – ни зловещей фигуры, скрывавшейся в кустах, ни тени, мелькнувшей поблизости, ни отблеска солнца на лезвии ножа. Сколько ни вслушивалась – ни тебе подозрительного шороха, ни треска ветки под ногой злоумышленника, ни свиста стрелы…

Для паники не было причин. Дети играли. Лейла и три дворцовых няньки все время были рядом. До дворца – рукой подать. Парк просматривается насквозь. Артур бежал по дорожке: ни ям, ни обрывов. Завалящего пруда, в котором, теоретически, ребенок мог бы утонуть – и того нет. У ограды прогуливаются стражники. Может, отец сверху, с балкона, увидел нечто, скрытое от детей и нянек?

«Господин посол взялся за старое? – неприятным голосом подсказал здравый смысл. – Накурился дури, увидел зеленого тигра в полосочку…»

Регина вновь окунулась в детскую память. Ага, вот Ник препоручает Артура заботам Лейлы. В дверях мальчик оглядывается. Зоммерфельд-старший и Кейрин-хан усаживаются в кресла на балконе. Между ними – столик, расчерченный под какую-то игру. Внизу – парк, весь как на ладони. Непривычно было смотреть на Ника снизу вверх, глазами ребенка. Но главное – доктор ван Фрассен готова была поклясться: господин посол абсолютно трезв и вменяем. На столе кальяна не наблюдалось. Его, конечно, могли подать позже…

Безмятежность ситуации пугала ее все сильнее.

VI

В кабинете главврача ее ждал не главврач.

– Здравствуйте! Вы помните меня?

– К сожалению. Вы – Тиран.

Тиран расхохотался с видимым удовольствием. Регине даже померещилось, что вокруг – детский сад, а она сама – Гюнтер Сандерсон, малолетний клоун-эмпат. Ее откровенное неудовольствие встречей Тиран воспринял как комплимент. Годы, прошедшие со дня трагедии на «Цаган-Сара», сильно изменили его. Лицо помолодело, сгладилась часть морщин. Зато волосы стали седыми, как снег. «Пластика и депигментирование? – предположила Регина. – А смысл? Наверное, сделано в государственных интересах…»

Зато выправка и властность, эти две убийственные сестры, по-прежнему сопровождали Тирана, словно Белые Осы – шаха Хеширута.

– Пусть будет Тиран. А я уж, старый дурак, хотел представиться… Что показало обследование?

– Это врачебная тайна. Почему я должна вам отвечать?

– Все так же дерзки и независимы? Похвально. Вы мне понравились с первого взгляда. Повторяю вопрос: что показало обследование?

– Ничего. Все в норме.

– Вы работали с мальчиком раньше. Есть какие-то несоответствия?

– Нет.

– Скажите, доктор ван Фрассен… И не удивляйтесь моим вопросам. Мальчик до сих пор аутист? Только не надо этих ваших врачебных тайн. Отвечайте кратко и доступно.

– Я бы сказала, что Артур страдает приступами аутизма. В последнее время он практически нормален, – про джинна «под шелухой» Регина не стала вспоминать. – Чуть-чуть отстает в развитии, но это сгладится со временем. Тем не менее, иногда на него накатывает. В эти минуты он – аутист. Со всеми признаками. Вчера он не хотел выходить из мобиля. Замкнулся, смотрел в землю. Я слегка подтолкнула его, и он вышел из ступора. Так доступно?

– Вполне.

Замолчав, Тиран прошелся по кабинету. Не спеша сесть, Регина следила за ним. Кабинет она знала, как свои пять пальцев. Вирт-аквариум: «Jala-Maku XXI». Павлинцы, семихвосты, змееглавцы. Декоративный плющ на окне. На столе – рабочая сфера. Доктор ван Фрассен была в курсе, что Батист Раухенбаум, главный врач клиники – сын герцога Раухенбаума, в прошлом – научного руководителя матери Регины. Но скажи ей кто-нибудь, что медицинский кабинет сына – точная копия университетского кабинета отца…

В этой скрупулезности копирования психиатр нашел бы много интересного.

– Вы смотрели рекомендованный эпизод из памяти мальчика?

– Да.

– Что-нибудь отметили особо?

– Да.

– Что именно? – заинтересовался Тиран.

– Я отметила отсутствие каких бы то ни было мотивов для агрессивной реакции отца. Перехват контроля был совершенно необоснованным.

– Вы ошибаетесь. Причина была, и причина веская.

– Значит, она прошла мимо моего внимания. Я хорошо помню этот парк. Я видела его своими глазами, из окна. Фонтан, беседки. Дорожки; чинары и платан. Ограда. Склон горы…

Она вздрогнула. Липкий холодок пробежал по спине.

– Склон горы… я еще отметила странность камня…

Закололо в висках.

– …бежевый, ноздреватый…

Впервые в жизни Регина не просто вспомнила – восстановила фрагмент собственной памяти в мелочах. Этого делать не рекомендовалось, разве что в исключительных случаях. Для подобных экспериментов приглашался врач-ментал, способный анализировать энграмму, не накладывая «себя на себя», сегодняшнюю рассудочность на вчерашний сенсорный опыт. Так не советуют оперировать себя, обращаясь за помощью к коллегам.

Но догадка требовала немедленной проверки.

…парк. Фонтан – «дарган» о трех головах – весело бросал в небо струи воды, сверкающие на солнце. Ажурные беседки приглашали отдохнуть в тени. Арочный мостик через ручей. Светлая зелень подстриженных лужаек. Темная – раскидистых чинар. Дорожки, покрытые гравием…

Идиллия!

Окно было узким. Рассмотреть идиллию удалось лишь частично. За чинарами шла ограда с золочеными остриями по верху. Дорога… роща… Еще дальше начиналась гора. Или это не гора? Камень – не камень, глина – не глина. Грязно-бежевое, ноздреватое образование. Оно уходило вбок, за пределы поля зрения. Высоту этой штуки было трудно определить: обзор перекрывала крона платана. Ничего подобного в городе я не видела. Я взялась за бронзовый переплет окна – проверим на прочность?..

– Ну? – жадно выдохнул Тиран.

Казалось, он сейчас кинется на Регину и начнет трясти от нетерпения.

– Склон горы. Я видела его лишь частично. Но если продлить его туда, где заканчивался мой обзор…

– Вы видели Скорлупу?!

Тиран осекся, едва не зажав себе рот ладонью.

– Я ничего не знаю про скорлупу. Но по-моему, той части парка, куда Артур побежал за мячом, не существует. Там должна располагаться гора. Не мог же мальчик…

Тиран молчал, с сочувствием глядя на доктора ван Фрассен. Так смотрят на преступника с железным алиби, который выдал себя неосторожными показаниями.

– Не мог же… – растерянно повторила Регина.

И замолчала.

– Мне не докладывали, что вы видели Скорлупу, – медленно повторил Тиран. – Вам не следовало ее видеть, доктор ван Фрассен. Мы предприняли все необходимые меры. Кто же мог предусмотреть похищение? Да, вы правы: то место, куда побежал Артур Зоммерфельд…

Она не слушала Тирана. Собственный мнемо-эпизод совместился с энграммой мальчика. Наложился сверху, давая объем, заполняя лакуны. Ребенок бежал по парку. Отец видел, как сын скрылся в горе. Ушел в камень, исчез. Великий Космос, кто бы на месте Ника не дернул за поводок?!

Ерунда, возразил здравый смысл.

– Возьмете очередную подписку? – спросила Регина. – О неразглашении? Готова расписаться кровью. Или меня сразу утилизируют?

– Такой ценный кадр? – изумился Тиран. – Ни в коем случае. Теперь, доктор ван Фрассен, у нас с вами есть два варианта…

– Пожизненное заключение и расстрел?

– В первом случае вы даете согласие на чистку памяти, – Тиран жестом показал, что ценит ее юмор. – Вам удаляют мнемо-эпизод со Скорлупой. Или с горой, если вам угодно. Вы ничего не видели, вы ничего не знаете. Полагаю, это несложно…

Регина подошла к окну.

– Это очень сложно, – она глядела на сквер, составлявший часть двора клиники. Мир сузился до размеров кабинета. Было приятно знать, что это иллюзия. – Таких, как я, лучше не оперировать. Слишком тонкий механизм, легко нарушить связи. Или вы намереваетесь сделать это насильно? Не советую. Вы в курсе, что бывает с оригиналами, рискнувшими применить силу к психирам Сякко?

– Вот ведь как интересно, – задумчиво бросил Тиран. – Это я, по идее, должен вам угрожать. А я, напротив, предлагаю сотрудничество. Вы же мне угрожаете, хотя это нелепо. Странная ситуация, не находите? Итак, напоминаю: первый вариант – чистка памяти. Вы вправе отказаться. Никакой кары за отказ не предусмотрено. Кроме одной мелочи. Если вы откажетесь, вы станете невыездной. Ваш круг перемещений ограничится Ларгитасом.

– Это еще почему?

– Вы – носитель секретной информации.

– Более секретной, чем трагедия «Цаган-Сара»?

– Во много раз. Я понимаю, в вашем случае утечка – дело маловероятное. Влезть к вам в голову без вашего ведома нереально. Вас могут купить, но в это я тоже не очень верю. И все-таки мы не имеем права рисковать. Вы останетесь на Ларгитасе. За вами будет установлено наблюдение. Не волнуйтесь, это не слишком обременительно. Вы даже не заметите…

– Мне кажется, – Регина села на подоконник, как девчонка, и улыбнулась Тирану. Этой улыбке она научилась у Фриды, – вы просто подталкиваете меня ко второму варианту. Каков же он?

– Вы сотрудничаете с нами. Вы продолжаете работать с Артуром Зоммерфельдом. Но по новому, специально разработанному плану. И работать с мальчиком вы будете на Шадруване.

– Ни в коем случае!

Страх вырвался первым, сжигая все на своем пути.

– Вы уверены?

– Да!

– Ну что ж, – вздохнул Тиран. – Не стану вас убеждать. Судя по вашему лицу, вы скорее дадите себя утилизировать. Итак, вы остаетесь на Ларгитасе – невыездной, под наблюдением. В трезвой, а главное, целостной памяти. В конце концов, и дома можно найти курорт для отдыха. Для операций вне родной планеты клиника подберет другого врача. Вам и без этого хватит работы. Вы остаетесь на Ларгитасе, и вы больше никогда не увидите Артура Зоммерфельда.

– Что?!

– Извините, доктор ван Фрассен. Ничего лучшего я предложить не могу.

КОНТРАПУНКТ РЕГИНА ВАН ФРАССЕН ПО ПРОЗВИЩУ ХИМЕРА

(из дневников)

С годами чувства притупляются. Тускнеет не яркость мира – короста, наросшая на человеке, не пропускает свет в должной мере. Глохнут звуки. Музыка превращается в невнятный шум. Запахи утрачивают резкость. Ландыши не напоминают о весне. Любовь? – привычка. Ненависть? – брюзжание. Нас готовят к уходу – туда, где не место страстям.

Слава старикам и старухам, сохранившим свежесть восприятия! Слава седым непоседам и лысым завсегдатаям театров! Низкий поклон морщинистым ведьмам, чей глаз остер и слух чуток! Иногда кажется, что им просто повезло. В другой раз думаешь: в чем их секрет? А всего-то и надо, что признать: не мир, но я. Не любимый в юности поэт утратил мощь таланта – я остыла к его строкам. Не пейзаж лишился былого очарования – я смотрю на него, близоруко щурясь. Стоит только признать, признаться, взять вину на собственные плечи – и мир вновь засияет.

Великий Космос, как же это трудно!

Куда легче согласиться, что в наше время деревья росли до небес…

Глава шестая

Скорлупа

I

Буро-зеленая шкура планеты бугрилась горными хребтами. Клыки пиков рвали нижний слой облаков, торча из него диковинными утесами-островами. А вот открылось и настоящее море… Не море – целый океан! Водная гладь раскинулась от горизонта до горизонта. Густая, мрачная синева глубин, прозрачная голубизна мелководья, зелень водорослей, расплавленные блики солнца. Нигде – ни паруса, ни силуэта гребной галеры, похожей на водяную многоножку, ни завалящей лодчонки…

Берег, узкая полоска песчаного пляжа. И вновь – буйство тропической зелени. Сплошным ковром она уходила на десятки и сотни миль во все стороны, сколько хватало глаз.

Корабль наворачивал вокруг планеты виток за витком, постепенно снижаясь. Курчавый малахит джунглей сменился выгоревшей на солнце серо-желтой саванной. С высоты можно было различить движение огромных стад каких-то животных. Сезонные миграции у них, что ли?

– Впечатляет. Красиво. Я бы сказала – величественно. Первобытная мощь молодого мира. Я только одного не пойму: зачем вы мне все это показываете? Я не ксенобиолог, не астроразведчик…

– Вы смотрите, смотрите. Дальше будет интереснее.

– Как скажете.

Регина пожала плечами.

Корабль, с которого велась съемка, опустился ниже. Перед ним выросла стена. Серо-бежевая, пористая, она уходила ввысь на десяток-другой километров. Корабль взмыл свечой, поднялся над верхним краем стены, расположенным далеко за рваной пеленой облаков. Внизу лежал гигантский кратер. Регина прикинула его размеры – и у нее захватило дух. Какой же силы катаклизм произошел здесь миллионы лет назад, если после него остался кратер диаметром в добрую сотню километров, с высотой стен…

Стоп! Разве это кратер? Не бывает таких кратеров: идеальный круг с плоским дном, лежащим на одном уровне с окружающей местностью! Ни вулканического конуса, ни воронки от падения астероида… Только гигантская стена, образующая кольцо. Это походило на арену исполинского цирка без ярусов зрительного зала.

Неужели это образование – искусственное?!

Аппаратура корабля дала приближение. Стены «цирка» разошлись в стороны, исчезнув из поля зрения. Пейзаж внизу надвинулся, проступил четче. Городские кварталы, рябое пестроцветье крыш на окраинах. Отблески солнца на маковках храмов и золоченых шпилях дворцов. Прорези улиц, серебристая чешуя петляющей по городу реки, перемычки мостов…

Шадруван?!

Он самый. Никаких сомнений. Город внутри «кратера». Но… Она ведь видела при посадке совсем другое! Прямоугольники возделанных полей, проселочные дороги; деревушки, разбросанные тут и там… И никакой стены!

– Пейзаж, который вы видели, садясь на Шадруван – имитация. Монтаж, – казалось, Тиран обрел дар телепатии, с легкостью читая ее мысли. – На обзорники передавалась специально подготовленная запись. Ее демонстрируют всем, кто прибывает на Шадруван с разовыми визитами и не имеет допуска к проекту. Впрочем, таковых за все время исследования планеты набралось не больше десятка.

Обман. Иллюзия, призванная скрыть правду. Какую? Город в скорлупе? Образование, конечно, необычное – но что заставило нагородить вокруг него столько секретности? Да, теперь Регина понимала, что она видела из окна дворца. Тогда, на фоне всего случившегося с ней, она попросту забыла о ноздреватой горе. И у Ника не спросила…

Ну и что?

С точки зрения доктора ван Фрассен, полное отсутствие аборигенов Шадрувана на ментальном плане было явлением куда более серьезным и требующим изучения. Давний страх жил в ней. Сейчас он готов был вырваться наружу, превращаясь в панический, леденящий душу ужас. Хороший же выбор ей предоставили! Никогда больше не увидеть Артура (а, может быть, и Ника), оказаться запертой на Ларгитасе, в самой комфортной клетке Ойкумены… Или вновь окунуться в кошмар двухлетней давности, встретиться с ним лицом к лицу.

Именно так лечат фобии. Лицом к лицу. Регине ван Фрассен, пси-хирургу высшей квалификации, баронессе пси-медицины, это было известно не понаслышке. Сейчас ей не хотелось думать, что она согласилась на предложение Тирана из-за Артура, чужого сына. Мальчика, которого могла бы родить она сама, сложись судьба чуточку иначе. Или из-за Ника? – неважно. Эти мысли – предатели. Они размягчали, делали слабой. А сердце подсказывало, что скоро ей понадобится вся возможная сила.

– И что же представляет из себя ваша скорлупа?

– Если б мы это знали, нам бы не потребовались ваши услуги.

– Вы считаете, что скромный психир решит загадку, над которой годами бьются лучшие специалисты вашего ведомства?

– Всему свое время. Пока смотрите дальше. Впрочем, погодите.

Тиран сделал знак невидимому оператору. Изображение в голосфере замерло.

– Вы внимательно смотрели предыдущую съемку?

– Более чем. Надеюсь, это был не монтаж?

– Разумеется, нет. Теперь, когда вы в проекте, вы должны знать истинное положение вещей.

– И каково же оно?

– Как вы сами могли убедиться, планета Шадруван необитаема. В реестрах Лиги она и числится, как необитаемая – правда, под другим названием и регистрационным номером.

– Необитаема? А где же я, простите, побывала? Или жители города – тоже изощренная иллюзия? Тогда понятно, почему я не могла пробиться в их головы…

– Не пытайтесь казаться глупее, чем вы есть. Вы все прекрасно поняли. Планета необитаема – за одним-единственным исключением.

– Город внутри кратера?

– Именно. Необходимо расставить точки над «i», прежде чем я продолжу вводить вас в курс дела. С обитаемостью вам все понятно?

– Вполне.

Ничего ей не было понятно. Цивилизация, исчезнувшая в результате катаклизма – и город, спасшийся в кратере? Военные Ларгитаса хотят раскрыть секрет этого супер-барьера? Или город в «цирке» – эксперимент могущественной працивилизации? Перенесли людей на необитаемую планету с другого края Галактики, окружили стеной, чтоб не разбежались – и наблюдают, как те налаживают жизнь в ограниченном пространстве? А ларгитасские спецслужбы…

– Переходите к отчетам.

– Отчет экспедиции Кауфмана номер 137/2. Съемка скрытой камерой на АГ-подвеске. Сектор 23, расстояние до барьера 232 метра, – сообщил скучающий мужской баритон. – Комментарии – отдельным файлом.

«Рутина. Как же мне все это надоело!..» – явственно читалось в голосе.

II

Пыльная дорога упиралась в стену и исчезала под ней. Складывалось впечатление, что дорога была здесь тысячу лет, а стена возникла вчера. Упала с неба, выросла из-под земли; соткалась из воздуха. Ноздреватый материал выглядел однородным. Ни изменений цвета или хотя бы оттенка, ни вкраплений иных пород, ни малейших вариаций фактуры в пределах видимости.

На странной скорлупе ничего не росло. Травинка, кустик, пятно плесени или лишайника – ничего. Наверное, потому скорлупа и казалась возникшей только что. Регина поймала себя на том, что мысленно пользуется термином Тирана: «скорлупа». И вправду – похоже. Девственная планета, и гора-яйцо с аккуратно срезанной верхушкой. Словно некий великан уже приступил к трапезе, но его отвлекли. Живите, значит, в яйце – до поры до времени.

Пока не вернется великан с ложкой…

Она встряхнулась, гоня прочь дурацкие ассоциации. Всмотрелась еще раз: ничего себе! Исчезающая под стеной дорога – накатанная, между прочим, дорога, со свежими следами колес и копыт – это ладно. А как вам дерево, наполовину ушедшее в скорлупу? Из стены явственно проступала часть ствола с ветками. Прочее же определенно находилось внутри. Видимая часть дерева не вызывала опасений: листья зеленеют, ветки тянутся к небу…

Зрелище напоминало авангардную скульптуру.

Регина вспомнила шадруванские фонтаны и статуи. Местные развлекаются? Вряд ли. Тут нужен художник, пресыщенный современной цивилизацией. Ларгитасцы постарались? Нашелся среди геологов с биологами скульптор-любитель… Дальше обнаружились торчащие из стены ветки. С розовыми цветами. А вон еще… Больно плодовит наш «авангардист». Тут работы – бригаде дизайнеров на пару месяцев.

Увлекшись разглядыванием деревьев, она не сразу заметила объявившихся на дороге людей. К скорлупе приближались двое. Загорелый ларгитасец – шорты песочного цвета, рубашка с коротким рукавом, широкополая шляпа от солнца. И абориген – голый по пояс верзила. Парочка оживленно переговаривалась, но слов было не разобрать. Подойдя к стене, ларгитасец демонстративно постучал по ней кулаком. Звук вышел неожиданно гулким, будто стучали по пустой бочке. Не удовлетворившись, ларгитасец приложился к стене плечом – словно пытался высадить заклинившую дверь. Стена, естественно, не шелохнулась. Напоследок человек пнул скорлупу ногой – с тем же результатом.

Абориген веселился от души. Хохотал, хлопая себя по ляжкам; не стесняясь, указывал на чужака пальцем. Во, мол, дает! Чистый цирк! Регина не вполне понимала, что так рассмешило шадруванца. Ну, колошматит человек в стену…

Утомившись, ларгитасец сел на придорожный валун и махнул рукой туземцу: давай, теперь ты. Тот, ухмыльнувшись, направился к скорлупе. В какой-то миг Регина уверилась: человек не остановится. Налетит на преграду, разобьет лоб… Действительно, шадруванец не остановился. Даже не замедлил шага. Миг, и он канул в стену.

Исчез в ее толще – как не бывало.

Регина шумно выдохнула. Розыгрыш? Монтаж? Визуальные спецэффекты? Заподозрить Тирана в склонности к глупым шуткам было трудно.

– Отчет подлинный, – от Тирана не укрылся ее вздох и выражение лица. – Смотрите дальше. Все объяснения – потом.

С минуту ничего не происходило. Ларгитасец сидел на валуне. Монотонно звенели цикады, навевая сонную одурь. Шелестели листья на ближайшем дереве. Мир разомлел на солнцепеке – вот-вот начнет плавиться, оплывая горячим воском и обнажая под собой…

Что?

В том месте, где дорога исчезала под скорлупой, поверхность стены вдруг вспучилась. Нет, не так. Поверхность осталась прежней. Просто из стены вышел верзила-шадруванец. Никаких заметных усилий ему для этого не потребовалось. Скорлупа за его спиной осталась прежней. Регина смотрела очень внимательно, и могла поклясться: в скорлупе не было тайного прохода. По ее поверхности не пробегала рябь, как при движении сквозь «жидкие стены». Она не искрила, подобно мощному силовому полю, не раздавалась в стороны, обволакивая идущего и смыкаясь за его спиной, как это делают мембраны дезинфекции…

Так человек мог бы выйти из хорошо стабилизированной голограммы. Но ларгитасец только что продемонстрировал: скорлупа материальна.

Следом за верзилой из стены возникла лошадиная морда. Секунда – и лошадь выбрела наружу целиком. На спине ее восседал потный и красномордый дядька. Всадник придержал лошадь – задние ноги и круп животного остались внутри стены, что не доставляло лошади особых неудобств – что-то крикнул, и из стены неспешно потянулся целый караван. Груженые тюками верблюды, пешие погонщики, вьючные лошади, пара лохматых собак с вываленными от жары языками…

Караван шел и шел. Люди приветственно махали сидящему на камне ларгитасцу, тот махал в ответ, перебрасываясь парой слов то с одним, то с другим караванщиком. Регина же, как завороженная, смотрела на эту сюрреалистическую картину.

Наконец караван скрылся в отдалении.

Подождав, пока осядет пыль, ларгитасец последовал за ним. А доктор ван Фрассен, словно в прострации, все не могла оторвать взгляд от лепешки конского навоза. Скорлупа рассекла лепешку пополам. Одна половинка покоилась на виду посреди дороги. Другая же…

Она была там, внутри пористой стены.

III

– …для шадруванцев скорлупы не существуют. Они ее не видят, не осязают… Короче, никак не воспринимают.

О да! За три часа она убедилась в этом. «Нарезка» экспедиционных видеоотчетов и случайных записей давала более чем наглядное представление о ситуации. Особенно запомнился конный бой на границе скорлупы. Кажется, отряд стражи настиг разбойничью шайку. Рубка, звон сабель, свист стрел. Гарцуя, вздымая коней на дыбы, уворачиваясь от ударов, всадники то и дело въезжали в скорлупу, вылетали обратно; сражались, частично находясь там… Вот кто-то, схватившись за голову, рухнул с коня. Верхняя половина тела оказалась внутри скорлупы – наружу торчали, судорожно подергиваясь, лишь ноги в лиловых шальварах. А из-под грязно-бежевого камня медленно натекала бурая лужа…

Режиссер Монтелье душу бы продал за такую сцену.

– Это относится не только к людям. Местные птицы, животные, растения… А также любые материальные предметы шадруванского происхождения.

Да, конечно. Она видела. Птицы, собаки. Лошади. Верблюды. Стрелы. Пыль, влекомая ветром. Деревья; ручей…

– Попытки взять образцы для анализа успеха не имели.

Это ей тоже показали. Лучевые и плазменные резаки, сверхпрочные сверла и фрезы. Ультразвук, направленные взрывы… Скорлупу пытались взломать и со стороны города, и снаружи. Скучный баритон комментировал одну неудачу за другой. Некоторые фрагменты были смонтированы, что называется, «на коленке». Изображение скакало, словно монтажер был в стельку пьян. Вот ларгитасец в металлизированном комбинезоне подходит к стене снаружи. Касается ее обеими ладонями, пробует на ощупь. Картинка начинает дергаться, рябить. В голосфере метет пурга видеопомех. Затем – ослепительная вспышка. Они там ядерную бомбу взорвали, что ли?! Стена цела, возле нее – выгоревший полукруг радиусом метров десять. Наверное, применили термитный заряд…

– Сканирование стены в известных нам диапазонах результатов не дало.

– В смысле?

– Во всех смыслах. Приборы скорлупу не видят. Гамма-излучение, радио, спектрометрия… Я могу перечислять до ночи. Результат один: стены нет.

Нет, значит. А жителей Шадрувана нет на ментальном плане. Регине казалось: это не простое совпадение, не случайная аналогия. Еще чуть-чуть – и она поймет суть связи. Загадка Шадрувана будет решена… Увы, связь ускользала. Сказать об этом Тирану? Он в курсе, и его специалисты в курсе. Наверняка они провели все возможные аналогии и сделали все возможные выводы.

Ее сюда позвали не за этим.

Как и пять лет назад – в правительственный поселок «Заречье».

– Но раз приборы не видят преграды – значит, они могут фиксировать, что находится за скорлупой? По другую ее сторону?

– Не могут. Абсолютное ничто на всю глубину проникновения.

– А местные? Что они говорят?

– Местные утверждают, что живут в Шадруване. Великом и могучем. Который граничит с другими странами. Большей частью жалкими и вероломными. Надеюсь, не надо перечислять – с какими именно? Если захотите, у нас есть карты. Мы сделали копии с шадруванских.

– В другой раз. Но вы ведь говорите, что Шадруван необитаем?

– Скажу больше – рельеф реального Шадрувана вокруг «цирка» не совпадает с картами аборигенов. Реки, горы, моря, равнины – все расположено иначе.

Тиран вздохнул, как добрый отец, огорченный проделками отпрысков, и подвел итог:

– Туземцы, доктор ван Фрассен, не проходят сквозь скорлупу. Они уходят в скорлупу.

– Этому есть какие-то объяснения?

– Этому есть куча объяснений. А значит – ни одного достоверного. Прежде чем мы продолжим, предлагаю закусить. Я, признаться, проголодался. А вы?

Пока им несли бутерброды и кофе, Тиран вкратце изложил ряд «скорлупных» теорий. Переход в иное измерение пространства-времени. В параллельную Вселенную. Уникальная кольцевая «червоточина», соединяющая Шадруван с еще не открытой планетой в пределах известной нам Ойкумены. Искусственный квазиматериальный барьер с избирательной пропускной способностью. Мощное информ-поле неизвестной природы, трансформирующее пакеты информации в материальные объекты – и наоборот…

– Продолжим, – Тиран отхлебнул кофе и, откинувшись на спинку кресла, закрыл глаза. – Это запись со скрытой камеры слежения. Эпизод с Артуром Зоммерфельдом. Смотрите внимательно.

Она сразу узнала парк. Трехглавый фонтан, беседка; мостик через ручей… Скорлупа наискось пересекала ограду парка, уходя вправо и влево, насколько хватало угла обзора камеры. Посыпанная гравием дорожка вела к скорлупе, исчезая под ней. И по этой дорожке, в погоне за катящимся прочь мячом, вприпрыжку бежал Артур Зоммерфельд. За ним спешила Лейла – явно для порядка, не видя никакой опасности. Велено приглядывать за сыном посла – вот и приглядываем…

Мяч нырнул в стену. Мальчик нырнул в стену.

За ними последовала Лейла.

– Теперь вы понимаете, почему отец задействовал «поводок»?

IV

– Добрый вечер, доктор.

– Мы знакомы?

– В определенной степени, – кивнул небритый толстяк, дымя сигарой.

Его плюгавый спутник чихнул и отмолчался.

– Не хотите представиться?

– Груша, – доверительно сообщил небритый.

– Скунс, – уведомил плюгавый.

Бандиты, поняла Регина. Наемники вражеских разведок. Тиран не зря говорил о секретности. Вот, пришли по душу доктора ван Фрассен. Сейчас сделают инъекцию какой-нибудь дряни – и вывезут на тайную базу.

Допросы, пытки…

Оказывается, страх не ждал ее на Шадруване. Страх уже был здесь, на Ларгитасе.

– Что вам надо?

Фрида заперта дома. Позвать через «поводок»? Нет, химера начнет биться в окна, а стеклопакеты ей не вынести. Только поранится. Захватить психику этих двоих? Они наверняка под пси-блокадой. Ничего не выйдет. А если это обычные люди? Если ты, подруга – жертва паранойи? Хороши будут заголовки в завтрашних инфоблогах: «Безумная телепатка атакует мирных прохожих!»

Мимо проехал мобиль соседей, юристов Блау. Камилла Блау, яркая брюнетка, помахала Регине рукой. Регина ответила вялым взмахом, и укорила себя за то, что постеснялась завопить: «Караул!».

– Это хорошо, – сказал Скунс. – Как полагаешь, Груша?

– Хорошо, – согласился небритый.

Его сигара воняла, как резина на костре.

– Что тут хорошего?! – возмутилась Регина.

– Ведете себя хорошо, – разъяснил плюгавый, сморкаясь в клетчатый платок. Каким-то странным образом ему удавалось сморкаться и говорить одновременно. – Не психуете. Не проявляете агрессию. Держите себя в руках. С такими объектами проще работать.

– Ага, – согласился небритый. – Проще. Вот если бы вы пытались сбежать…

– И что бы тогда было?

– Сбежали бы. Вот еще, гнаться за вами…

– Нам надо учитывать ваши реакции, – плюгавый, вне сомнений, взял на себя роль ментора. – Схемы поведения. Иначе ничего не получится.

– Это в каком смысле?

– В смысле безопасности. Мы должны знать, кого охраняем.

Отпустило. Бросило в пот – с опозданием. Слабина в коленках. Глупая улыбка, и ничего не поделать. Охрана? Гады, сволочи, что ж вы сразу не сказали…

– Вы собираетесь у меня жить?

– Я бы не против, – подмигнул ей небритый. – Пожил бы, да.

Плюгавый погрозил коллеге кулаком.

– Жить мы будем отдельно, – вздохнул он. – До отлета на Шадруван. А там уж как получится. Доктор, ринит лечится телепатически?

Регина смотрела на плюгавого. Как он чихает. Как сморкается. Как вытирает красный нос. Грохот ржавого доспеха. В тишине, на пороге собственного дома, она ясно слышала – грохот. Темнота. Средь бела дня – темнота. Взрыв. Террафима. Храм Святого Выбора. Четверть века тому назад. Ожог психики. Тяжесть навалившегося сверху тела. Голос герцога Оливейры: «Дети живы»… И другой голос – сиплый, незнакомый. «Хорош пялиться, – сказал он из темноты. – Давай, лечи пацанок. А я найду Грушу и остальных.» Насморочный такой голос…

Она шагнула вперед и крепко-крепко обняла Скунса.

– Ну вот, – сказал Груша. – Я красивый, а любят его…

V

А Ник, прилетев, устроил ей скандал.

Семейный такой скандал, с битьем посуды. На грани пощечин и раздела имущества. Регина даже почувствовала себя польщенной. Если ты заслуживаешь такого скандала, да еще от человека, которого знаешь с детского сада – жизнь прошла не зря. К счастью, «Болеро» оказался чудесным рестораном. Цены здесь были заоблачные, так что к капризам посетителей хозяева относились с душой, поощряя и создавая условия. Выделили отдельный кабинет; прикрыли конфидент-полем. Битую посуду поставили в счет со скидкой. Простили царапины на дубовой панели. Дважды дарили живые цветы: ромашки и колокольчики. Спросили, принести ли новую бутылку «Pavillon Rouge du Sirene» взамен безвременно погибшей – или господа предпочтут сменить сорт и год урожая.

Вот на этом Ник сломался. Заказал повторить и замолчал минут на десять. Регина не перебивала размышления господина посла – ни словом, ни мыслью. Просто ела морепродукты, уцелевшие после бури. И любовалась мужчиной, отходящим после гнева. Своим мужчиной.

Стало ясно, за что Ника уважают дикари.

– Я надеялся, что ты никогда больше не попадешь на Шадруван, – наконец сказал Ник, мрачный, как туча. – Я так надеялся… Это Бреслау тебя уговорил, я знаю. Он мертвого уговорит. Умеет, сволочь. На что он тебя взял? На испуг?

– На Артура, – улыбнулась Регина.

Она впервые услышала фамилию Тирана.

– Сукин сын. Сразу чует слабое место. Знаешь, чего я испугался, когда Артур вошел в Скорлупу?

– Ты испугался за него.

– Понятно, что за него. Не за Лейлу же?!

– Ты испугался, что мальчик пропадет.

– Ошибаешься. Я с первой секунды понял, что мальчик пропал. Даже если вернется – пропал. Они теперь от него не отстанут. Живой зонд, подарок судьбы! Я испугался, что нас теперь свяжут вместе. Нас троих – тебя, меня, Артура. Понимаешь, не мы сами решим связать наши судьбы, или что там положено связывать – нас свяжут, исходя из каких-то особенных интересов. Государство, политика; безопасность… Слышала легенду про связанных влюбленных?

– Нет.

– Их связал воедино жестокий тиран. Веревками. Дескать, хотели быть вместе? – будете. Через месяц они возненавидели друг друга. Вместе двадцать четыре часа в сутки. В туалете, у зеркала, на постели. За обеденным столом. Везде. Я очень испугался, и дернул Артура за поводок. Думал, никто не заметит. Я забыл, что они все снимают… Я слишком патетичен, да? Слишком много болтаю? Это нервы.

– Ты замечателен. И ты преувеличиваешь. Нам выпала удача участвовать в потрясающем эксперименте. Твой сын – уникум. С его помощью удастся разгадать тайну Шадрувана. Почему бы тебе не радоваться? Я слишком патетична, да? Это от благодарности. Ты подарил мне дивный скандал.

– Ты наивна, – Ник странно дернул щекой. Наверное, попробовал ответить улыбкой. – Говоришь, Бреслау взял тебя на Артура? Нет, он взял тебя на загадку. Удача ей выпала… Ты клюнула, он подсек. Будем теперь изучать белок и желток.

– Желток? – не поняла Регина.

– Ну, мир в яйце. Что, непохоже?

– Скорее уж мозг в черепе. Есть такие извращенцы – срезают живой обезьяне верхушку черепа и едят ее мозг ложками…

Сравнение заставило его вздрогнуть.

– Где ты видела такой череп? Ну, обезьяний?

– На Мондонге, в пирамиде.

– Ты в курсе Мондонгской трагедии? – Ник резко наклонился вперед, сбив тарелку на пол. Казалось, он хотел схватить Регину, балансировавшую на краю пропасти, за шиворот – и знал, что поздно. – Это Бреслау тебя просветил? Насчет параллелей с Мондонгом?! Он что, совсем…

– При чем тут Тиран? Я фильм видела, про Мондонг. Там психирша спустилась под землю, нашла череп бабуина, а в нем – такое… Зеленое. Фестиваль арт-транса на Соне. Мне тогда было шестнадцать, и я была влюблена. Не в тебя, между прочим!

– Фильм? – Ник успокоился так же быстро, как и вскипел. – Ну, пусть фильм. Это ничего. И хватит об этом. Все уже произошло. Живем дальше…

Еще полчаса назад Регина искала повод сказать господину послу о сообщении, пришедшем на ее уником от Гертруды Зоммерфельд. «Попросите его, – писала Гертруда. – Пусть покажет мне внука. Вы имеете на него влияние, вам он не откажет…» И вот – раздумала. Инстинкт самосохранения, первобытный и безжалостный, ясно подсказывал: нельзя вставать между Ником и его матерью. Есть разрезы, которые не сшить, будь ты трижды психир с дипломом Сякко. Да и время выбрано – хуже некуда.

Деликатно войдя, официант налил им вина.

– Вернемся с Шадрувана, распишемся, – буркнул Ник, жестом отпуская официанта. – Сразу же. Думаешь, чего я на тебе до сих пор не женился? Глупости всякие думаешь, я же вижу. Не хотел, чтобы… Ладно, проехали. Хочешь салата?

– Ты бы моего согласия спросил, что ли? – Регина едва сдерживала смех.

– Не буду я ничего спрашивать.

– А вдруг я против?

– Ты? – изумился Ник. – Говорю тебе: поженимся, и все. Когда вернемся.

Он повторял это, как заклинание.

– Почему не сейчас? Заявления принимают до семи часов. Мы успеваем…

– Нет. Сейчас нельзя. Вот когда…

И Ник замолчал еще минут на пять.

– На Шадруване есть другие тайны? – спросила Регина, чувствуя, что молчание становится невыносимым. – Я имею в виду, кроме Скорлупы? Чего ты так переживаешь?

– Ничего нет. Кроме Скорлупы, – он махнул рукой, словно приняв какое-то решение. – Ты извини, я брошу тебя после ужина. Хочу заехать с Артуром к маме. Что я, в конце концов… Или ты поедешь с нами?

– В другой раз.

И она не удержалась:

– В другой раз, когда мы вернемся с Шадрувана.

VI

– Фриды! Много!

Бежавшая впереди Фрида навострила уши. Окликают – или поминают всуе?

– Не Фрид много, а химер, Артур.

– Фриды!

– Фридой зовут только одну химеру. Нашу.

– Химеры! Не наши! Их зовут Фрида?

– Сейчас подойдем и узнаем, как их зовут…

На выставки их приглашали и раньше. Но до сих пор доктор ван Фрассен стойко держала оборону. Как правило, у нее банально не находилось времени, а в редких случаях, когда время все-таки находилось – отсутствовало желание. Сегодня же звезды сложились особым образом. Госпожа Ларсен могла уговорить и мертвого. А живого – загнать в гроб, после чего, опять-таки, уговорить. «Это любительский междусобойчик! Нет-нет, душа моя, не рейтинговый! Ля-ля-тополя, все очень либерально! Искупайте вашу лапочку, расчешите шерстистые ипостаси – и вперед! Я вас уже записала, душа моя!..»

Регина устояла бы и перед этим напором. Но у звезд, в помощь госпоже Ларсен, нашелся в запасе еще один аргумент – решающий. Ничто не мешало сходить с Артуром на выставку просто так, без участия. Но одно дело – смотреть, и совсем другое – «болеть» за любимицу. Мощнейшие эмоции, направленные вовне. Со-переживание, со-участие.

Мальчику это нужно, как воздух.

В парке буйствовал праздник – обычная история на День Города. Западную часть оккупировали аттракционы: интерактивная «Пещера ужасов» (семь возрастных уровней), имитаторы «Первопроходец» и «Бой в космосе»; гонки на минимобах, десяток разномастных тиров; «Дом смеха», «вертячки»… Они миновали ротонду, где костлявый юнец выл на эрзац-луну. Надо понимать – стихи. Поэту внимали шесть слушателей; родственники или святые. Ник хотел задержаться, но Артур требовательно дернул папу за руку.

Он хотел туда, где «много Фрид».

В толпе мелькнул фланирующий Груша: шорты-«трубы», цветастая разлетайка. В руке вместо сигары – красно-зеленый конус мороженого. Регина завертела головой в поисках Скунса, но тот не пожелал явиться.

Под выставочный ринг отвели круглую поляну. С трех сторон возвели трибуны для зрителей. В четвертом секторе собрались участники-химеры с хозяевами. Или участники – это хозяева и есть? Местные порядки предстояло осваивать по ходу дела.

«Разведка боем,» – сказал бы адмирал ван Фрассен.

Ринг окружало силовое поле – столбики периметра Регина приметила издалека. Вторая страховка – поводки, ошейники, намордники-трансформеры. Фрида намордник недолюбливала, но терпела. Дурацкая традиция, если задуматься: у барса, да и у ящера когти опаснее клыков. Что же до козы, тут намордник имеет смысл: не будет объедать траву с газона!

– Ну наконец-то! Как я рада! Мы уж опасались…

Госпожа Ларсен – блондинка, пышная, как крем на свадебном торте – ликовала.

– Зря волновались. Я же обещала…

– Вы человек слова, душа моя! Знали б вы, сколько людей обещает и не приходит! Кошмар, ля-ля-тополя… Это наша девочка? Да ты у нас красотка!

Тараторя без умолку, госпожа Ларсен проворно опустилась на корточки. Кажется, она собиралась расцеловать Фриду, невзирая на намордник. Химера опасливо попятилась.

– До начала жеребьевки остается пять минут. Всем участникам…

– Ой, у вас же взвешивание! Дитрих! Шевелись, душа моя!

– Прошу на весы…

Регина чуть не сунулась на весы сама – вместо Фриды.

– Тридцать шесть четыреста. Мы выставляемся в классе «До 45 килограммов». Проведите нашу девочку через сканер – предварительный замер… Чудненько! Вот вам номерочек, душа моя. Повесьте на ошейник – и бегом на ринг!

Служитель в желто-зеленой униформе указал Регине на свободное место. Рядом объявился лопоухий парень с химерой-самцом в ипостаси дымчатого леопарда. Ударил гонг.

– Мы рады приветствовать… на муниципальной выставке…

Фрида собралась улечься на газон. Пришлось напомнить, кто в доме хозяйка:

– Рядом.

Химера оскорбилась таким насилием, но спорить не стала. Регина взглядом нашла на трибунах Ника с Артуром. Мальчик глазел на ринг, как завороженный, и сосредоточенно водил пальцем. Считает химер? Полгода назад он научился счету, и это стало его любимым занятием.

– …почетный председатель жюри – крупнейший специалист по хтонам… заслуженный преподаватель Роттенбургского университета…

«Ля-ля-тополя,» – мысленно добавила Регина.

– …граф биологии Тантаро Ёсимото. Также в составе…

«Граф биологии? Сякконцы – не энергеты. Дорога к поступлению в ларгитасские ВУЗы – и к дальнейшему гражданству – для них, в принципе, открыта…»

Жюри расположилось за столами, снабженными индивидуальными проекторами. Пожилой сякконец сидел бок-о-бок с госпожой Ларсен. По левую руку от графа… Регина протерла глаза. Небритый Груша, склонясь к уху знаменитости, что-то втолковывал ему с крайне деловым видом. Граф кивал, соглашаясь.

– …объявляю открытой!

Из акуст-линз рухнул бравурный марш. Трибуны откликнулись аплодисментами. Химеры занервничали. Леопард соседа сменил ипостась на ящериную. Фрида держалась молодцом.

Как там Артур?

Артур не хлопал и не кричал. Замер, вцепившись в перила, уставился в одну точку. Ушел «под шелуху»? У него случаются рецидивы. Как не вовремя…

– Начинаем движение по кругу. На счет три: один… два… три!.. Пошли!

«Детский сад какой-то, – на ходу Регина оглянулась. – Ага, Ник взял сына за локоть. Среагирует? Или придется „сыграть на флейте“?» Артур повернул голову. Ник что-то сказал ему – в ответ мальчик энергично взмахнул рукой.

Доктор ван Фрассен вздохнула с облегчением.

Гомонили зрители. Надрывался комментатор. То одна, то другая химера пыталась удрать в центр ринга, подальше от шумных трибун. Хозяева силой возвращали питомцев обратно. Обиженно блеяла чья-то козья ипостась.

«Допустим, вокруг скорлупа. Примерно с третьего ряда трибун, и дальше. Я ее не вижу. Никто не видит. Мы уверены, что за третьим рядом – четвертый, а вовсе не пористая дрянь. Что там – люди. Парк. Ларгитас. Космос, наконец. А там – скорлупа, а за скорлупой – необитаемая планета. Правду знает всего один человек. Допустим… Ну, допустим, Груша. Он вкурил эту правду с вонючей сигарой. И вот Груша пытается втолковать эту правду – ну, к примеру, графу Ёсимото. Как далеко пошлет его граф вместе с правдой? Не станет ли бедняга Груша моим пациентом, под охраной двух широкоплечих санитаров? Станет, конечно же. Особенно если взбежит на третий ряд и начнет биться головой в пустоту, крича, что не в силах пройти дальше, что ему мешает барьер, неопределяемый ни одним прибором. Только лечить Грушу мне придется прямо здесь – скорлупа не выпустит его с ринга в клинику…»

– …объявляем результаты жеребьевки. Первая тройка: номер семь, номер двадцать три и номер одиннадцать. Повторяю… Общее распределение вы можете видеть на табло. Всех участников просим пройти в отведенный сектор. Через пять минут начнется экстерьерный показ. Просьба перевести намордники в режим невидимости. Первой тройке – приготовиться…

В секторе для участников обнаружился Скунс. Он чесал под нижней челюстью довольного лиелиназавра. Одновременно Скунс вел светскую беседу с хозяйкой – шатенкой в топике-«паутинке» и мини-юбке.

– Представляете, доктор, я нашел средство от ринита! – просветил он Регину. – Мускусный запах ящера! Кто бы мог подумать? Я непременно заведу себе химеру!

– Рада за вас, – улыбнулась Регина.

Самец лопоухого соседа, сменив ипостась на козлиную, сунулся к Фриде, обернувшейся горалом – знакомиться. Но оказалось, что не одни телохранители обладают способностью просачиваться, куда не положено: рядом объявились Ник с Артуром.

– Козлик! Хочу погладить!

Лопоухий растерялся, «козлик» заартачился, но в дело вмешалась Фрида. Игриво боднула упрямца в бок, мемекнула со значением, и – о чудо! – «козлик» сам потянулся к Артуру. Тем временем на ринг пригласили первую тройку – также в козьих ипостасях. В голосфере, висящей над головами, вращались объемные изображения химер с перечнем параметров: вес, высота в холке, расстояние между рогами, окрас… Наложение «эталона ипостаси». Процент соответствия: 72,3 %, 81,0 %, 79,6 %…

– Внимание! Смена ипостасей на кошачьи! Повторяю…

Тут Регина ждала проблем. Фрида не обучалась менять ипостась по команде. В «химерном клубе», куда они изредка захаживали, химера освоила лишь элементарный набор: «сидеть-лежать-жевать», как шутил тренер. Для смены ипостасей применялись специальные арома-стимуляторы: запах самки или самца, любимого лакомства. Требовалась долгая дрессировка: запах в сочетании с командой, выработка условного рефлекса, постепенное ослабление запаха, вплоть до полного его исчезновения, закрепление рефлекса на чистую команду…

Гонг!

Команд Регина не услышала. Две химеры на ринге послушно сменили ипостаси. Третья занервничала, дернулась, не зная, что делать. Миг, и на месте козы возник ящер. Изображение в голосфере отчаянно замигало, словно нервозность зверя передалась компьютеру. «Высота в холке… длина без хвоста… окрас…» – надписи, одна за другой, загорались красным, вопия о катастрофе. «Наложение эталона… Процент соответствия: 3,7…» Программа вертела эталон кошачьей ипостаси так и эдак, пытаясь совместить его с реальностью. Результат потрясал: троодон с торчащей из груди башкой гепарда, восьмеркой разновеликих лап и парой хвостов!

Трибуны разразились хохотом и свистом.

– Извините, здесь можно находиться только участникам выставки. Прошу вас вернуться на места для зрителей.

Двое служителей выпроваживали из сектора посторонних. Артур, на удивление, не закатил истерику, позволив отцу увести себя. Зато Скунс испарился загодя, еще до прихода служителей.

VII

…против ожидания, они не опозорились. Когда очередь дошла до их тройки, Фрида повертела головой, оценивая, что проделывают товарки по рингу – и без возражений сменила ипостась. Сперва – на кошачью, потом – на ящериную. Доктор ван Фрассен чуть не лопалась от гордости за любимицу. Она всегда знала, что Фрида – умница. Но чтоб до такой степени? И по экстерьеру мы не из последних: горал – 78,8 % эталона, барс – 89,1 %, целофузис – 88,2 %! «Золота» не дадут, но за «серебро» поборемся!

Сама не заметила, как проснулся азарт. Надо же…

Кстати, как там Артур?

Поди, отыщи пятилетнего мальчишку в толпе зрителей! Особенно когда мальчишка не отстает от сверстников: вопит, хлопает в ладоши и скачет не хуже горного козленка. Отец был вынужден его придерживать – дабы не сверзился с трибуны. Регина еще ни разу не видела «джинна» таким. На душе было легко и солнечно – как в детстве, когда ее накрывала искрящаяся радость Линды. Хотелось безумств и музыки. Издалека, еле слышно, доносилась мелодия флейты. Трибуны улыбались тысячей счастливых лиц. Базовый набор команд? Это нам – тьфу! Это мы умеем. А то, что Фрида в ответ на команду «рядом» принялась тереться об ногу хозяйки – это пустяки.

Ну, сняли один балл.

На что стоило полюбоваться, так это на гонки ящеров. По силовому коридору удирает одорированная голограмма кролика. За ней, стремительно набирая разгон, мчится целофузис. Сейчас для него не существует ничего, кроме добычи. Хвост, спина и шея – единая линия, натянутая струна. Капкан зубастой пасти вот-вот сомкнется на тельце жертвы, задние лапы мелькают с невозможной быстротой, мощные когти вырывают куски дерна из травяного покрытия…

Ну, не первые – четвертые. Тоже неплохо.

Когда кошачьи ипостаси состязались в прыжках, Артур орал громче всех. По крайней мере, Регина слышала его даже сквозь общую какофонию.

– Завершают нашу выставку показательные выступления химер, прошедших обучение по программе «телохранитель»… без намордников…

Трибуны онемели, предвкушая.

Наискосок через ринг двинулся лысый старичок, ведя на поводке химеру в барсовой ипостаси. Шел старичок прогулочным шагом, что-то мурлыча себе под нос. Барс тоже чуть не спал на ходу, подражая хозяину. Когда они уже завершали свой путь, из прохода меж трибун выскочил «злодей» в камуфляже. Грозно заорав, он замахнулся на старичка кулаком. Химера проснулась быстрей молнии – прыжок, и клыки перехватили бьющую руку. Зверь впечатался в агрессора всем телом, сбил с ног, рванул когтями – если б не защитное поле, человеку бы не поздоровилось.

– Назад, Торо! Молодец, Торо, молодец…

Трибуны взорвались аплодисментами.

Второй выступала шатенка в «паутинке»; верней, ее химера – леопард. Снова кошачья ипостась, подумала Регина. Наверное, ящеры слишком неуправляемы.

Все тот же штатный «злодей» преградил шатенке путь:

– Стоять! Это ограбление!

Рука его нырнула за пазуху.

– Взять!

Багровый сполох, имитирующий выстрел лучевика, ушел в небо. Оружие кувыркнулось в траву. Леопард навалился сверху, смыкая клыки на горле врага.

– Учитывая наличие реальной угрозы для жизни, – разъяснил комментатор, – реакция животного считается адекватной…

Еще один барс – самец. Хозяйка – сдобная дама в клетчатом жакете. Барс в этой паре главный: сразу видно, кто кого ведет. «Злодей» отряхнулся, извлек не пойми откуда тесак крайне зловещего вида. И затопал к даме, размахивая тесаком.

Вонь табачного перегара обдала Регину.

– Клоун, – лаконично сообщил Груша, скребя ногтем щеку.

Регина молча кивнула. Она помнила, как это было на Шадруване.

– Ральф! – завизжала дама. – Взять его!

И спустила химеру с поводка.

Ральф реагировал вяло. Наверное, привык к визгу хозяйки. Ленивое кружение – время от времени «злодей» делал выпад тесаком, барс отскакивал и возвращался, чтобы продолжить танец. Трибуны презрительно свистели. Хозяйка Ральфа сделалась пунцовой, как от солнечного ожога.

– Ральф! Кому сказано?..

А это еще что за химера бежит на помощь лентяю-Ральфу?

– Фрида?!

Потребовалась секунда, чтобы понять: да, это Фрида в кошачьей ипостаси. В затылок ударил жаркий ветер Шадрувана; обжег, опалил. Высверки клинков в темноте, сумятица на дороге. Рык химеры, погонщик с разорванным горлом. Тесак «злодея»; сабли всадников…

Фрида ничего не забыла.

Защитное поле. Фрида в наморднике. Человеку ничто не угрожает. Он не станет рубить Фриду всерьез. У него и тесак-то, небось, бутафорский. Но если Фрида сорвется, если пойдет в разнос – как два года назад, на дороге… Регина надеялась, что все обошлось без последствий. По возвращении на Ларгитас тесты показали: химера управляема и не опасна для окружающих. Рвануть за «поводок»? Точно так же Ник силой выволок Артура из Скорлупы, когда мальчик убежал за мячиком… Сравнение ситуаций – а главное, химеры с ребенком – на миг ввергло Регину в ступор. Она опоздала. Скачок, другой, и Фрида сменила ипостась.

Ящер?!

Нет. Коза.

Мемекнув, коза подбежала к опешившему «злодею». И бесстыже навалила ему под ноги кучу благоухающих «орешков». Завершив труд, Фрида гордо направилась прочь. Трибуны взорвались овациями. Смеялись все поголовно. Нет, не все. Не смеялся Груша, жуя погасшую сигару. Телохранитель смотрел не на ринг, где дама костерила обескураженного Ральфа – на жюри.

Регина проследила за его взглядом.

Граф Ёсимото тоже не смеялся – в отличие от коллег. С такого расстояния доктор ван Фрассен не могла толком рассмотреть лицо сякконца. Но она была уверена: Ёсимото серьезен.

КОНТРАПУНКТ РЕГИНА ВАН ФРАССЕН ПО ПРОЗВИЩУ ХИМЕРА

(из дневников)

…входит некто с пишмашинкой, имплантированной в челюсть,

А за ним такой же некто, с типографией подмышкой,

Следом катит фиш на шинах, фарширован мозгом в череп —

Время генных инженеров кончит стенкой или «вышкой».

Но пока бегут минуты – искры, листья, звезды, капли —

Над тобой, как долбанутый, все мелькает наноскальпель.

Вот напорешься на нож —

Что отрежут, не вернешь.

Входят все, кому не в падлу, скоро им не хватит места

Ни в каютах звездолетов, ни на виртуал-дорогах.

Фейерверки листопадов ненадежны, как невеста,

Дождь прекрасен и кислотен, кот-мутант хрипит с порога.

Это финишная эра, это постапокалипсис,

Пионеры и химеры – все в единый разум слиплись.

Хочешь в будущее, брат?

Я и сам бы очень рад.

Из сборника «Футурум» В. Золотого.

Я не любила этот сборник Золотого. На фоне лирики – составившей славу поэта, старомодной, как бал при свечах – «Футурум» казался отщепенцем, выбивающимся из ряда. Особенно «Представление» – едкая, злая, несуразно большая фантасмагория на грани фола. Романтик Золотой в «Представлении» не чурался ни обсценной лексики, ни базарных интонаций. Я не любила, не любила, терпеть не могла – и сама не заметила, как стала перечитывать «Представление» чуть ли не чаще всего остального. Казалось, я освоила некий телепатический прием, позволивший войти глубже, за ширмы, и увидеть скрытое. За едкостью открылась боль. За брутальностью – беспомощность. За нагромождением авангардистских конструкций – картина мира, безумного и беспощадного. Хаос расчертился системой образов…

У каждого своя скорлупа. Главное – отыскать способ войти.

…и выйти.

Глава седьмая

Что вы делаете, доктор?

I

– Вы бы не могли сейчас подъехать в 30-ю клинику?

– Куда?

– Это на проспекте Победы, сразу за сквером имени Беллы Кнаух…

– Тиран, – не скрываясь, сказала Регина.

– Тиран, – согласился Ник.

– А вас, господин Зоммерфельд, я бы попросил, – заявил Тиран, забыв, впрочем, уточнить, о чем бы он попросил господина Зоммерфельда. – В отношении вас я добрей материнских рук. Гуляйте с сыном, наслаждайтесь жизнью. Вас я не приглашаю. Мне вполне хватит доктора ван Фрассен.

Его голова в сфере коммуникатора вдруг завертелась юлой. Сбой связи, подумала Регина. Смешно. Очень смешно, гори оно ядерным огнем. Еще минуту назад все было лучше лучшего. Артур вовремя сказал: «Я хочу…» – и они свернули в южную часть парка, угодив прямиком на «ретро-гуляния». Над прудом играл духовой оркестр. Сияла медь инструментов, музыканты надували хомячьи щеки. Торговали леденцами на палочках и сахарной ватой. Желающие катались в конных экипажах. Никого в современной одежде – на входе каждому выдавали микро-иллюзатор, который следовало носить в кармане. Голограммы старинных костюмов превращали ларгитасцев в собственных пращуров – чопорных, важных. К услугам эстетов, презирающих иллюзии, был целый гардероб. Ник, щеголь этакий, взял напрокат фрак, черный как ласточкин хвост, млечно-белый жилет и брюки со штрипками. Артур сперва растерялся, затем тоже потребовал фрак, но его уговорили на курточку с золотыми пуговицами. Штаны до колен, чулки, башмаки с пряжками – мальчик недоверчиво разглядывал свое отражение в зеркале и вдруг громко рассмеялся. И оба мужчины зааплодировали, когда к ним из дамской комнаты вышла Регина – роба с длинным шлейфом, кружевной чепец, шляпка с цветами.

Овации скрасили госпоже ван Фрассен неудобство, доставляемое тесным корсетом. Она не знала, что через полчаса никакие аплодисменты не скрасят ей раздражение от Тирана – хоть весь парк захлопает в ладоши.

– Кто? – спросил Ник, когда Тиран прекратил вертеться.

– Кауфман. Утром доставлен на Ларгитас скорым «спецом».

– Что с ним?

«Отчет экспедиции Кауфмана, – вспомнила Регина слова комментатора. И эхом – голос „большой шишки“, который она слышала на Шадруване, в день ее триумфального возвращения от шаха. – Мы уже связались с 3-й исследовательской группой. Кауфман обещал пробить ситуацию по своим каналам…»

– Повздорил с носильщиком. Сколько раз я его предупреждал…

– Что с ним?!

– Нож в бок, камнем по затылку. Задета печень. Черепно-мозговая травма. К счастью, его вовремя поместили в реанимакапсулу. Состояние тяжелое, но стабильное. Врачи дают гарантии…

– Мозг поврежден? – вмешалась Регина.

Мимо проскакали всадники – в кирасах, в сверкающих касках. Каждый второй держал в седле визжащую девицу. Каждый первый завидовал – шумно, не стесняясь в выражениях. Замыкал кавалькаду бравый усач. И он, и его жеребец вымахали такими гигантами, что это уже было просто неприлично. Впрочем, девица в седле усача была им подстать. Пышная грудь тряслась в такт скачке, вызывая у зевак обильное слюнотечение.

Опомнившись, зеваки провожали кирасиров радостными воплями.

– Сотрясение. В остальном – вроде бы, без последствий.

– Черепно-мозговые – не мой профиль. Вашему Кауфману нужен нейрохирург.

– Есть у него нейрохирург. Все у него есть. Говорю же, без последствий. Если не считать того, что он постоянно разговаривает с вами, доктор ван Фрассен.

– Со мной?!

– Приезжайте, сами увидите. 30-я, сквер Беллы Кнаух.

И Тиран отключился.

– Я отвезу тебя, – Ник виновато тронул ее за плечо.

– Не надо. Развлекай Артура.

Лишь сейчас она сообразила, что в течение всего разговора Артур молчал. Привстав на цыпочки, зажмурившись, сосредоточенный, как пилот при прохождении пояса астероидов, мальчик раскачивался из стороны в сторону. Со странной, но очевидной периодичностью он подносил палец к губам, словно призывал взрослых молчать – и, опустив руку, продолжал качаться. Не человек – метроном.

Регина чуяла, что это скоро пройдет. И все равно – нервничала.

– А ты?

– А я переоденусь, заброшу Фриду домой – и в клинику.

Услышав слово «домой», рыжая коза зашипела по-змеиному. Не будь вокруг столько народу, доктор ван Фрассен и сама бы зашипела. Подмывало отнестись к вызову Тирана примерно так же, как Фрида – к агрессору на выставке. Увы, женщина была более стеснена в поступках и действиях, чем ее химера.

Тиран встретил ее у памятника Белле Кнаух.

– Побоялся, что вы не найдете клинику, – он выглядел измотанным, как стайер в конце дистанции. Даже выправка поблекла. – Идемте, я вас провожу. Что вы смотрите? Ну да, памятник…

Регина вздохнула:

– Дедушка Фриц хотел сделать меня второй Кнаух. Мечтал о военной карьере. Ничего не вышло. Если, конечно, не считать работы с вами…

– Герои умирают рано, – буркнул бесчувственный Тиран. – А мы с вами еще поработаем. Зачем мне ваш памятник? Пошли, что ли? Тут рядом…

Она действительно не нашла бы клинику. Хотя бы потому, что на 30-й – если верить Тирану – клинике не было никаких опознавательных знаков. Ни таблички на стене, ни инфошара над крыльцом. Скучный дом в пять этажей, старомодный ветеран. Холл пустовал. Не смущаясь этим, Тиран провел Регину к лифту. Вместо ожидаемого подъема кабинка поехала вниз. Регина не знала, как глубоко они спустились.

Судя по времени движения, не очень.

– Вы сказали, Кауфман говорит со мной…

– Не спешите, – прервал ее Тиран. – Сейчас вы все поймете.

Пройдя по коридору, он толкнул дверь – шестую от лифта. Кабинет, куда они попали, ничем не отличался от любого другого. Активировав голосферу, Тиран взял аккорд на сенсорной панели. В сфере возникла палата – обычная больничная палата. На кровати, одет в смешную пижаму, спал мужчина – видимо, тот самый Кауфман. Бритую голову его украшали пятна наногеля. От диагност-центра к Кауфману тянулась «грива» – сотни тонких, как волос, проводков. Они ежесекундно меняли цвет.

Казалось, человека подсоединили к радуге.

Тиран взял второй аккорд. Изображение мигнуло и понеслось назад. Кауфман был неподвижен. «Перемотка» угадывалась лишь по ускорившемуся миганию «гривы». Запись, поняла Регина. Ага, вот и звук.

– И все же они звери, – не открывая глаз, сказал Кауфман. – Понимаешь, Ри? Животные. Зря ты со мной споришь. Производя энергию, они уходят в галлюцинации. Как наркоманы. Знаешь, почему это называется «срыв шелухи»? Всё человеческое у энергетов – внешнее! Как шелуха! А под ней – зверь…

Лицо его вдруг исказилось страхом.

– Ничего, – на шее Кауфмана дернулся хрящеватый кадык. – Ничего, все в порядке…

– И вот так все время, – прокомментировал Тиран. – Иногда он называет вас – Ри. Иногда – Региной. Пару раз он даже обращался к вашему отцу, адмиралу ван Фрассену. Правда, величая его фрегат-капитаном. Что скажете?

Регина подалась вперед, разглядывая больного.

– Почему вы зовете его Кауфманом? – спросила она. – Это же Гоффер, Рауль Гоффер. Старший брат инспектора Линды Рюйсдал.

– Узнали? Это хорошо. Вы правы, перед нами Рауль Гоффер. Он же Бернард Кауфман, руководитель 3-й экспедиционной группы на Шадруване. Не волнуйтесь, я вам все объясню. Надеюсь, вы понимаете, что инспектор Рюйсдал ни о чем не должна знать?

II

– Он же архитектор, – беспомощно сказала Регина.

В третий раз за пять минут.

– Архитектор, – согласился Тиран. – Посредственный, надо сказать. Зато администратор – хоть куда. Любую экспедицию организует в лучшем виде. С кем хочешь договорится – с шадруванцами, с кемчугинами, с голодными людоедами. Коммуникабельность – высший класс! Удивляюсь, как он на нож напоролся…

– Зачем вы дали ему псевдоним?

– По документам Рауль Гоффер сейчас строит рабочий поселок на Титрезе-IV. В отличие от Бернарда Кауфмана, который руководит группой на необитаемом, не представляющем особой ценности Шадруване. Который в свою очередь числится в планетарных каталогах совсем под другим названием. Вы понимаете, почему?

– Нет.

– Тогда просто примите на веру: так надо.

– Мне вы тоже дадите псевдоним?

Тиран подмигнул:

– Нет проблем. Хотите стать Леопольдиной Гец?

Регина поиграла с сенсорами. «И все же они звери, – повторил Кауфман-Гоффер. – Понимаешь, Ри? Животные. Зря ты со мной споришь. Производя энергию…» Выставленный «на паузу», с открытым ртом, Рауль выглядел смешно. Клоун в пижаме. Значит, администратор? За что тебя пырнули в печень, администратор? Ты назвал шадруванцев животными? За такое и впрямь могут прирезать. Нет, они не энергеты, а значит, для тебя аборигены – настоящие люди. Дикари, но люди…

Что-то раздражало доктора ван Фрассен. Она никак не могла понять – что, и наконец сообразила: одеколон Тирана. Таким же пользовался дедушка Фриц.

– Что он вам доказывает? – спросил Тиран. – Я в курсе, вы с ним вместе были заложниками на Террафиме. Это как-то связано?

– Нет. Это из более раннего периода.

– Правда? – Тиран заинтересовался, придвинулся ближе. Чувствовалось, что он не рассчитывал на быстрое решение проблемы. – Вы были дружны с Кауфманом? Простите, с Гоффером…

– Дружны? Вряд ли. Я хорошо помню этот эпизод. Мы смотрели турнир по силовому троеборью. В перерыве пошли в буфет. Там Рауль сказал, что энергеты – не люди. Не настоящие люди. В частности, потому, что у них «срывает шелуху». Я обиделась. У менталов…

Тиран кивнул:

– Я понимаю. Продолжайте.

– Мы повздорили. Я чуть не атаковала его – телепатически. Мне было двенадцать лет… К счастью, я была под «Нейрамом». Похоже, Рауль сильно испугался. Этот страх остался в его памяти навсегда. Сейчас, после травмы, он прокручивает его раз за разом. Спорит со мной, доказывает… Я не знаю, почему так произошло. Должно быть, он о чем-то спорил с носильщиком, перед тем как тот напал на Рауля. Два спора, две атаки, два страха… Это каким-то образом наложилось.

– Вы можете его вылечить?

– От резонанса? Да. Надо сделать давнюю энграмму блеклой. Полной ампутации не требуется, это только повредит. Снять яркость, сгладить стресс-пики; увести в глубину. Поработать с мозжечковой миндалиной. Это несложная процедура. Вот если страх перерос в фобию…

– Вы гарантируете успех?

– Я должна осмотреть больного. Учтите, печень и дырка в черепе…

– Не по вашей части. Успокойтесь, его черепом занимаются другие врачи.

– Я могу увидеться с Раулем? Он контактен?

– Вполне. Он разговаривает с врачами, дважды общался со мной. Но длительные беседы ему противопоказаны. И еще – во время разговора он без видимой причины опять начинает доказывать вам…

Тиран осекся, закончив после долгой паузы:

– Доказывать свою позицию. Есть вы в палате, нет вас – неважно. Надеюсь, вы не таите обиду на него?

– После стольких лет? За кого вы меня принимаете?

– Но почему он говорит не только с вами, но и с вашим отцом?! Вы что-то скрываете от меня?

– Вы помешались на секретности. Мой отец пришел в буфет на пике конфликта. И мы сделали вид, что ничего не произошло. Вот эти слова, – Регина быстро нашла нужный фрагмент: «Ничего. Ничего, все в порядке…» – адресованы моему отцу. На тот момент – фрегат-капитану. Надеюсь, это не послужит причиной отставки адмирала ван Фрассен?

– Мы дадим ему орден, – пошутил Тиран. И развел руками, соглашаясь, что шутка не очень. – Хотите осмотреть пациента?

– Больного, – поправила Регина. – Я еще не дала согласия на операцию.

III

– Что-то случилось?

– Всё просто чудесно, папа!

– Ничего, – я судорожно сглатываю. – Всё в порядке.

– Просто Рауль нас заболтал, – улыбка озаряет лицо сестры.

В буфете словно всходит солнце.

– Пошли смотреть второй этап?

– Пошли!

Нет, раньше.

Это уже финал энграммы. Остаточные явления.

– Ты у нас кто? Архитектор? Вот и строй дома!

– Ты за них заступаешься? За этот зверинец?!

– Это ты из зверинца сбежал! Еще хоть слово про «шелуху» скажешь…

Страшно. Очень. Передо мной – малолетняя телепатка! Она в ярости. Раздуваются татуированные крылья носа. Румянец полыхает на щеках. Сейчас она вломится в мои мозги, как бык – в посудную лавку…

– Страшно? – кривая, взрослая усмешка режет хуже ножа. – Знаешь, на кого ты сейчас похож? На тушканчика с Китты. Настоящий человек, говоришь? Не бойся, Настоящий Человек, я тебя не съем…

Он не вспоминает. Он переживает это заново – в настоящем времени.

Страх. Доминанта.

Ничего, это не проблема.

Сменить время – разрушить резонанс.

…почему тебя зациклило, Рауль? Не вижу связи…

Надо посмотреть, что ты запомнил из конфликта с носильщиком…

– Еще хоть слово!.. хоть слово скажешь…

– Не горячись, Асан! Я не хотел тебя…

– Мы бились с чемкитами! Сотника Хашира подняли на копья! Река текла нашей кровью! И ты говоришь мне, что всего этого не было?! Это черви проточили дырку у меня в памяти, да?!

– Это было для тебя, Асан. На самом же деле…

– Не было? Мы дрались зря?! Гибли зря?! Ты…

– Успокойся… все в порядке…

– Не жить! – кривая усмешка режет хуже ножа. – Кауф-хан, тебе не жить…

– Все в порядке…

– Не жить, да…

Серебряный всплеск рыбки. Огонь в правом боку.

Асан нагибается за камнем.

Ночь среди бела дня.

Это тоже финал. На каком бы языке ни шел разговор – Рауль все понимал, значит, и для меня, копающейся в памяти Рауля, тоже все понятно. Ключевой посыл: реплика «все в порядке». И сейчас, и тогда, на турнире. Рауль, сам того не желая, спровоцировал конфликт – оба раза. Он успокаивал папу, и успокаивал дикаря Асана. Наверняка есть еще ассоциативные сцепки. Например, кривая усмешка-нож.

Что ты хотел доказать носильщику, Рауль?

Надо взять энграмму целиком.

За рекой, вдали – полотнища красного, и пурпурного, и золотого. Закат. Густой запах полыни. Стрекот кузнечиков. Тянет сыростью. Горит костер. В руках – миска с кашей. Поперек изгиба реки, в пределах видимости – Скорлупа.

Молчит. Издевается.

Нет никакого заката. Никаких полотнищ. Это я все придумал. Нет никакого «вдали». Мы не видим восхода, не видим и заката. Потому что Скорлупа. Солнце является нам только в зените. До сих пор не изучен феномен – почему здесь светло днем. Я имею в виду – светло для нас. Местным светло, потому что солнце. Мы отбрасываем тени, мы видим тени деревьев. Солнца нет, но оно как бы есть. Будь ты проклят, Шадруван, ты сводишь меня с ума! Будь ты благословен, ты даришь мне надежду. Мне и всему Ларгитасу.

Запоздалая рыбачья лодка без звука входит в Скорлупу.

Исчезает.

– Старик Рахим, – говорит Асан. – Его дома никто не ждет.

– Почему?

– Сыновья погибли в битве при Ош-Ханаг. Одна невестка умерла родами. Другую взял за себя Фаршед Хромой, и она переехала к мужу. Старуху Рахим похоронил в прошлом году, – Асан ухмыляется невпопад и добавляет: – Я тоже дрался под Ош-Ханаг. Я был пятидесятником. Враги дрожали, заслышав мое имя. Не то что теперь…

Он смотрит на свои пальцы. У него семь пальцев на двух руках. Это не мешает Асану носить экспедиционный багаж. Не мешает готовить кулеш. Седлать лошадь. Щупать за задницу девок. Не мешает ничему, кроме одного – пугать врагов не только именем.

– Ош-Ханаг?

– Это там, – он тычет сорванной метелкой ковыля в Скорлупу. – Видишь?

– Ты же знаешь, что нет.

Асан довольно хохочет. Ему нравится подтрунивать надо мной. Обычно я равнодушен. Но сейчас юмор Асана раздражает меня. Наверное, я выпил лишнего. Не надо было мешать вино с пивом. Здесь варят чудесное пиво. С мандрагорой, шафраном и анисом. Оно сладкое и крепкое.

– Нет там никакого Ош-Ханага, – говорю я. – Нет и не было.

– Ты смешной, Кауф-хан, – отвечает Асан. – Ты похож на тушканчика.

– Почему на тушканчика?

– Он хорошо видит только в сумерках. Так и ты. Только твои сумерки – особые. Вон там Ош-Ханаг, и там я бился с чемкитами.

– Это иллюзия, Асан. Там Скорлупа.

– Асан – цыпленок в яйце? Не пятидесятник конницы, а жалкий цыпленок?!

Асан раздувает ноздри. Он гневается. Левая ноздря его изуродована – была порвана и скверно срослась. Это похоже на неудачную авангардистскую татуировку. Я видел такие на Хиззаце. Наших телепатов татуируют не в пример изящнее. Крылья носа моей сестры – произведение искусства. И паспорт для тех, кто умеет читать.

– Ты не цыпленок, Асан. Но ты и не мудрец.

– Я болван?!

– Ты воин. Я не смогу объяснить тебе.

– Объясни!

– Если я скажу тебе про информационные пакеты, что ты поймешь? Ничего. Про кольцевую «червоточину»? Про квазиматериальный барьер с избирательной пропускной способностью? Оставим, Асан. Пора спать. Завтра рано вставать. У нас много дел с утра. Мне – биться головой в Скорлупу. Туда, где тебе мерещится Ош-Ханаг. Тебе – смеяться надо мной.

Он вскакивает:

– Еще хоть слово!.. хоть слово скажешь…

– Не горячись, Асан! Я не хотел тебя…

– Мы бились с чемкитами! С чемкитами, а не головой в Скорлупу! Сотника Хашира подняли на копья! Река текла нашей кровью! И ты говоришь мне, что всего этого не было?! Это черви проточили дырку у меня в памяти, да?!

– Это было для тебя, Асан. На самом же деле…

– Не было? Мы дрались зря?!

Полотнища заката, которого нет, наливаются кровью.

Мне кажется, я вижу эту кровь.

– Гибли зря?! Ты…

Дальше все известно. Серебряная рыбка вгрызается в печень.

И камнем – по затылку.

Связь, вызвавшая резонанс, очевидна. Стресс, связанный с нападением и травмой. Страх. «Маячки» – крылья носа, татуировка, тушканчик. Совпадение ряда реплик. Излишек спиртного. На турнире Рауль тоже перебрал. Ошибся в выборе коктейля, мальчишка.

Если врачи гарантируют ему здоровую печенку и заплату на черепе – за доктором ван Фрассен дело не станет. Снять резонанс – элементарно.

И все-таки…

IV

Дым она заметила за два квартала. Пожар у соседей? «Флинк» шел на автопилоте, район был как на ладони. Через секунду Регина уверилась: горит не у соседей! С ее везением – кто бы сомневался? В душе забушевал шквал паники. Почему отказала система пламегашения? Фрида! Там – Фрида!!! Рука метнулась к сенсору аварийного вызова. Но тут сработал блок оптической коррекции – отследив сосредоточенный взгляд хозяйки, автоматика дала приближение.

Палец завис над сенсором.

Дым шел не из дома – со двора. Его источала металлическая конструкция на ножках, установленная посреди игровой площадки химеры. Ничего подобного в домашнем хозяйстве Регины отродясь не водилось. Вокруг неизвестного устройства толпился народ: Ник с Артуром… Линда? Папа?! Госпожа Клауберг?!! Фрида тоже была там – живая и невредимая, хотя и сильно озабоченная.

Отлегло от сердца: ничего страшного. Да, но что эти мерзавцы палят на чужой территории? Для мусора есть утилизатор… С ювелирной точностью аэромоб опустился на посадочную плиту. Не дожидаясь, пока лепестки дверной мембраны окончательно уйдут в пазы, Регина сунулась наружу. Запах! – смутно знакомый, он вытягивал нервы в струнку. Толком и не обедала сегодня, а время к ужину…

…баранина.

С луком.

Закружилась голова. Обиженно заурчал желудок. Накатило: пикник на интернатском юбилее, «Кто последний, тот черепаха!» Бег наперегонки с графом Брегсоном. Награда победителю: истекающий соком ломоть мяса – с пылу, с жару…

Беспокойство Фриды обрело смысл.

– Все смотрим внимательно! Иначе шедевр кулинарного искусства…

– О! О-о!..

– …обидится таким небрежением и на ваших глазах…

– О-о-о!

– …превратится в отброс общественного питания!

– Ты в порядке, Ри?

Регина обнаружила, что, раздувая ноздри, идет, как сомнамбула, к центру мироздания. Линда, рискуя жизнью, заступила дорогу. Беспокоится. Надо ответить.

– Просто устала. Если мне сейчас же не дадут отбивную размером с ляжку слона, я… Я живьем съем того, кто мне ее не даст!

– Вах! Вот они, слова мудрости! Бальзам на уши шеф-повара!

– Лапша на уши, – поправила вредная Линда, ревнуя.

– Лучший кусок – хозяйке дома!

Господин посол был неподражаем. Штаны закатаны до колен. Сандалии на босу ногу. Фартук на голое тело. Загорелый, закопченный, пропахший дымом, луком и мясом, он походил на дикаря, колдующего у костра.

У костра?

В металлическом коробе рдели уголья. Настоящие.

– Что это?

– Это мангал, о свет моих очей!

В голосе господина посла звенела неподдельная гордость. Словно он только что своими руками собрал безинерционный гиперпривод, над которым наука Ларгитаса билась второе десятилетие.

– Кебаб жарится только на мангале! Казан-кебаб мы в расчет не берем. Вах, любимая женщина! Знала бы ты, чего мне это стоило! В нашей-то дыре…

Над углями шипели, истекая жиром, подрумяненные куски баранины, нанизанные на витые стержни. Воспользовавшись матерчатой рукавицей, Ник ловко ухватил один из стержней за ушко – и с помощью двузубой вилки стащил на блюдо порцию мяса.

Фрида вилась вокруг, умильно заглядывая в глаза.

– М-м-м! Ник, ты гений!

– Я всегда это знал, о услада моих ушей и прочих достоинств! Угощайтесь, гости дорогие! Хозяйка одобрила!

– Привет, папа! Здорово, что ты заглянул!

– Это господину Зоммерфельду…

– …умоляю вас, адмирал: просто Ник!

– …Нику скажи спасибо. Хотел с тобой связаться, а твой уником вне зоны доступа. Послал вызов на домашний – а тут Ник с мегатонной обаяния. Уломал меня приехать…

«Значит, в клинике связь блокируется. Фаг сожри эту секретность – родному отцу с дочерью поговорить не дают!»

– Линда, а ты?

– Ты будешь смеяться, но со мной та же история…

– Что-то по работе?

– Успеется. Ты ешь, ешь…

Успеется – это хорошо. Никуда не надо лететь, никого не нужно спасать. Расслабься, доктор, и пускай слюни. Не думая о том, что время выйдет, и придется слушать Линду, и молчать о Рауле… Потому что в 30-й клинике нет архитектора Рауля Гоффера. Там лежит Бернард Кауфман, начальник экспедиционной группы. Линда наверняка тоже вынуждена о многом молчать – служба такая. Но одно дело – служба, и совсем другое – родной брат…

– Матильда?

– Ну вы же его знаете! Господин посол сказал, что без меня не управится…

– А кто пожарные датчики отключил? Залило бы нас – и прощай, кебаб?!

– Фрида, отстань! Я сама голодная.

– Ей жареное можно?

– В ящериной ипостаси переварит. Ящер любую дрянь жрет…

– Дрянь?! Обижаешь! Так вот, насчет мангала…

Рассказчик из Ника был отменный. Живописуя страсти-мордасти, он превзошел самого себя: «Печка на позитронных термоэлементах? Пожалуйста! Электрогриль с АГ-подвеской? Одиннадцать моделей, на выбор! Ядерный котел с антипригарным покрытием? Нет проблем! Мангал? Какой-такой мангал-шмангал? Первый раз слышим! Темнота, дикие люди! А еще говорят – цивилизация…»

В итоге мангал сварили «на коленке» под чутким руководством господина посла. В мастерской отыскались «потроха» от антикварного пикник-комбайна – они и пошли в дело.

– …знаете, где я раздобыл дрова? Магазин «Школьник», отдел материалов для ручного труда! Заготовки для резьбы по дереву. Настоящая груша, самое оно для кебаба… Пряности я с собой привез. Таможня еле пропустила, даром что я дипломат! Решили – наркотики… Шампуры тоже оттуда. Они мне: «Холодное оружие!» А я им…

Артур утащил кусок кебаба и теперь кормил им Фриду. Оба довольно урчали на весь двор. Матильда принесла из дома пару бутылок «Bouquet Allecher de Rose». Ник с адмиралом, отдав дань вину, заспорили насчет конфликта в системе Йездана-Дасты. Регина устала жевать. Глазами съела бы втрое больше – но, увы, емкость ограничена… Ощутив легкое ментальное касание, она прихватила бокал и продефилировала к раскидистой акации. На скамейке, опоясывавшей ствол дерева, ее ждала Линда.

– Извини, что я о делах. Помнишь, ты на днях купировала инициацию?

– Гюнтер Сандерсон? – вспомнился клоун на манеже. – Какие-то осложнения?

– Нет, мальчик в порядке. К тебе претензий нет.

– Тогда в чем проблема?

– Диагност, который осматривал группу… Мальчишка, год рабочего стажа. Опыта – с гулькин нос. Проглядел индуцированную локалку.

– У кого?

…пожилая воспитательница на полу кабинета. Тело сотрясают конвульсии. Надсадный хрип, брызги слюны…

– Полли ван Штейн, одногруппница.

– Рецидив?

Волна огорчения, придя от Линды, была ответом.

– Раздражитель?

– Реакция на сочетание цветов. Красный, синий, желтый – сверху вниз.

– Футболка и шорты Гюнтера?

– Именно! Ты сразу бы сообразила, в чем дело. Я пыталась с тобой связаться, а у тебя уником вне зоны доступа…

– Что с девочкой?

– Ее родители за город повезли, в окружной киндер-парк – там и накрыло. Домик «вредной» расцветки, на детской площадке. Родители, пока назад мчались, с нашими связались. Оказывается, последние два дня за девочкой водилось: глянет на что-нибудь – и хохочет-заливается. Потом успокаивается. Ну, они не придали значения: хохотушка, мол…

– Частичное совпадение цветов? Другое расположение?

– Скорее всего. А тут ударило по полной. Истерический припадок. В пси-клинику под снотворным доставили. Иначе никак успокоить не могли. Боялись, сердце не выдержит… Не волнуйся, уже все сделали. Йохансон отыскал локалку, Шеллен ее прооперировала…

– С резекцией локалки любой интерн справится. Если, конечно, не опоздать… Как остальные дети?

– Нормально. Их Йохансон заново осматривает.

– Удо – отличный диагност. Я ему доверяю.

Некоторое время они молча сидели рядом. Рецидив, думала Регина. Одна-единственная локальная синаптическая связь, индуцированная стрессовой ситуацией – и все повторяется снова. Кто знает, что послужит «спусковым крючком» в следующий раз? Хорошо, когда локалка – свежая. Когда причина ее возникновения очевидна. Чик – и нет проблемы. Контрольное обследование через месяц, еще одно – через полгода.

И все, человек здоров.

А когда инициирующих событий минимум два, как в случае с Кауфманом-Гоффером? Связь, вроде бы, очевидна. Но что, если не все так просто? Если удар по голове лишь активировал латентную связь, давно существовавшую в мозгу Рауля? Что-то подпитывало ее все эти годы, иначе она рассосалась бы сама…

Неизвестный фактор?

– Еще вина?

– Пожалуй.

– А мне хватит. У меня завтра…

Она чуть не сказал «операция».

– У меня завтра тяжелый день.

V

– Ты у нас кто? Архитектор? Вот и строй дома!

– Ты за них заступаешься? За этот зверинец?!

– Это ты из зверинца сбежал! Еще хоть слово про «шелуху» скажешь…

Оперблок был воплощением стерильности. Спал пациент на столе – пси-проекция Рауля Гоффера не вызывала у Регины опасений. Пульс, дыхание – все в норме. Данные цветового декаплексного сканирования вен – лучше не придумаешь. Склонившись над Раулем, доктор ван Фрассен вот уже полчаса возилась с трофической язвой на левой голени. Так «под шелухой» выглядело давнее фобическое воспоминание, давшее резонанс. Вообще-то Регина ожидала язву желудка, или – если повезет – гнойный фурункул на шее, под ухом.

Все сходилось к этим двум вариантам.

«Трофика» стала для нее неожиданностью. Операции такого рода рекомендовалось делать под местным наркозом, но Регина решила не рисковать. Она не любила, когда что-то выходит за рамки, очерченные заранее. К двум ее суб-личностям – хирургу и оперсестре – добавилась третья: анестезиолог. Еще три суб-личности ждали в сторонке, тихо переговариваясь. Нужды в их участии не было.

Ствол большой подкожной вены на бедре Регина уже удалила. Сейчас она выжигала экспресс-лучом вену под язвой. Все шло хорошо. Слишком хорошо, чтобы быть спокойной.

…страшно. Очень. Передо мной – малолетняя телепатка! Она в ярости. Раздуваются татуированные крылья носа. Румянец полыхает на щеках. Сейчас она вломится в мои мозги, как бык – в посудную лавку…

…эй, кто там бездельничает?

Пройдите по ассоциат-цепочке:

…раздражитель: «малолетняя телепатка!»

…раздражитель: «За этот зверинец?!»

…«Будь ты проклят, Шадруван, ты сводишь меня с ума…»

…«Будь ты благословен, ты даришь мне надежду…»

…что-нибудь из…

…недавних воспоминаний.

…хорошо, уберите «телепатку»…

«Зверинец» оставляем?

…да.

– Страшно? – кривая, взрослая усмешка режет хуже ножа. – Знаешь, на кого ты сейчас похож? На тушканчика с Китты. Настоящий человек, говоришь? Не бойся, Настоящий Человек, я тебя не съем…

– Не было? Мы дрались зря?! Гибли зря?! Ты…

– Успокойся… все в порядке…

– Не жить! – кривая усмешка режет хуже ножа. – Кауф-хан, тебе не жить…

– Все в порядке…

– Не жить, да…

Между воспоминаниями – между усмешкой-ножом и ножом-усмешкой – без малого четверть века. В первом случае – двенадцатилетняя девчонка. Во втором – взрослый мужчина. Проклятье, для Рауля усмешки идентичны. Близнецы, клоны.

Придется повозиться.

…есть!

Показывай.

Вот: «зверинец-безумие-надежда»…

«сообщение с челнока: при входе…

…в верхний створ Скорлупы…

…Вирини Читрангаде стало плохо…»

Давай в подробностях!

Сообщение с челнока:

«При входе в верхний створ Скорлупы, спустя буквально две-три секунды, брамайни Вирини Читрангаде стало плохо. Полагая, что это случайная реакция, спуск продолжили. Медицинская помощь была оказана без промедления. Ничего не помогло. Вирини билась в конвульсиях и кричала. Она утверждала, что у нее отказал ряд внутренних органов. Что не происходит трансформации страдания в энергию. Учитывая специфику организма энергетов, было принято решение спуск прекратить. Увы, мы опоздали. На выходе из створа Вирини скончалась. Учитывая специфику ситуации, какие будут распоряжения?»

– Труп утилизировать. Эксперимент повторить.

«Не понял вас. Какой эксперимент?»

– Эксперимент по спуску энергетов на Шадруван. Расходным материалом мы вас снабдим.

«Не понял вас. Каким расходным материалом?»

– Тем, который ты сейчас утилизируешь, идиот!

Запись инцидента: молодая, бедно одетая брамайни кричит. Тело ее содрогается. Это похоже на приступ эпилепсии. Лицо брамайни синеет. Крик превращается в бульканье. Последняя судорога. Мертвое тело лежит на полу. Покойница удивительно красива. Возможно, она и раньше была красива, но во время припадка красота превратилась в уродство.

«Это животное. Это не человек; не настоящий человек. Она летела на Шадруван, не зная, куда летит. Ее купили за деньги. Надо было разобраться, почему в Скорлупе отказывают аккумуляторы, заряженные энергетами. „Гирлянды Шакры“, гематрицы… Забавная ирония судьбы: энергеты в Скорлупе делаются подобны своим аккумуляторам, выходя из строя. „Эффект Мондонга“. Еще одно подтверждение их неполноценности. Эволюционный путь развития – тупиковый. Только научно-технический прогресс…»

«Что вы делаете, доктор? Доктор, опомнитесь!»

Она понимала, что без разрешения копается в чужой памяти. В этом не было криминала – во время легальной пси-операции! – но ситуация недвусмысленно намекала на опасность такого обыска. В воспоминаниях Рауля Гоффера, или, если угодно, Бернарда Кауфмана, можно наткнуться на дремлющую гадюку. Тиран – вовсе не добрый дядюшка. Особенно если дело касается эпизодов, закрытых даже для доктора ван Фрассен со всеми ее, гори они ядерным огнем, допусками и врачебными тайнами.

«Что вы делаете, доктор?»

«Лечу больного. А вы что подумали?»

…кто свободен:

…пройти по цепочке: «Эффект Мондонга»…

…уже.

«Пустота! Меня нет, меня пожрал демон…»

Так кричал брамайн-археолог, корчась на полу первого яруса. Человек превращался в слюнявого идиота. Взгляд гас, словно внутри садился невидимый аккумулятор. Лицо оплывало сугробом под солнцем. Пальцы рвали одежду на груди. Археолога быстро подняли на поверхность, но он уже впал в кому.

«Севший аккумулятор» не был фигурой речи. Внутри пирамиды отключались физиологические способности энергетов. Иссякали «резервуары» брамайнов, гас «внутренний огонь» вехденов, гематры теряли способность к вычислениям, а помпилианцы – связь с рабами. Три летальных исхода. Семеро угодили в психушки…

…идиотка!

…это мои собственные воспоминания…

…арт-транс «Мондонг»!

…сама идиотка!

…Рауль тоже смотрел этот фильм…

…он пересматривал его…

…сто раз!

На Мондонге, в подземных пирамидах, гибли энергеты. Разумеется, картина Монтелье – художественный вымысел. Но режиссер основывался на фактах. На Шадруване, в Скорлупе, происходит то же самое. Значит, «эффект Мондонга»? Зверинец-безумие…

Надежда?

Где ты прячешься, надежда?

Регина извлекла световод из вены пациента, приступив к эласт-компрессии голени. Осложнений не предвиделось. Если, конечно, она не проморгала дополнительных причин резонанса. Тогда со временем возможен рецидив – и уже не в виде трофической язвы или фурункула…

«Трагедия с брамайни не единственная. Ну да, я же вижу. Трое вехденов, одна гематрийка; семь брамайнов. Бедняки, согласные продаться первому встречному. Их соблазняли высоким гонораром, везли „вслепую“, не называя пункт назначения… Летальный исход во всех случаях. Сразу после входа в Скорлупу. Хорошо, что Рауль не видел этого вживую. Память сохранила сухие строки отчетов. Фрагменты видеозаписей. Ассоциация „зверинец“ отчетлива. Ассоциация „безумие“ – тоже. Впрочем, она связана не с отвратительностью экспериментов. Безумие для Рауля – эволюционный, физиологический путь энергетов…»

Ей чуть не стало дурно, когда она поняла, с чем связана надежда.

– Как наш пациент?

– Наш?

– Ваш, – поправился Тиран.

– Через два часа он проснется. Будет хорошо, если вы зайдете к нему и поговорите о разных пустяках.

– Нет проблем, доктор.

– Подчеркиваю: о пустяках. Разговоры о Шадруване я запрещаю. После реальной лучевой коагуляции я бы рекомендовала пациенту, вставшему со стола, пешую прогулку в течение получаса, с целью предотвращения осложнений.

– Не понял, – Тиран нахмурился. – При чем тут прогулка?

– Ваша легкая беседа заменит прогулку. И я не хочу, чтобы вы превратили ее в бег по пересеченной местности.

– Что вы сделали, доктор?

– В каком смысле?

– Как вы сняли резонанс? Да, я помню: убрать яркость, сгладить пики… Этого хватило?

Тиран неотрывно смотрел на Регину. Она с трудом выдерживала его взгляд. Казалось, этот не-ментал на одной интуиции добрался до тайников доктора ван Фрассен. Заподозрил, хотел получить подтверждение. «Что вы делаете, доктор?!» – на два голоса, свой и Тирана: «Что вы сделали?..»

– Нет, этого не хватило.

– Понадобилось что-то еще?

– Да. Я усилила страх.

– Страх?

– Страх передо мной, малолетней дурой-телепаткой. Это прошлый страх, безопасный. Он не переродится в фобию. Зато, как доминанта эпизода, он вытеснит второй страх – перед энергетами. Не до конца, но в достаточной степени, чтобы исключить резонанс двух разновременных энграмм. Вы в курсе, что Рауль боится энергетов?

– Боится? Я полагал, что он их терпеть не может. Это не слишком толерантно, но случается…

– Боится. Отсюда все остальное. Примерно так же Ларгитас боится непознаваемого. Не непознанного, нет – тут мы встаем бойцами, с наукой наперевес. Зато непознаваемое… Это вызов всей нашей цивилизации. Страх охватывает бойцов. Панический ужас дикаря перед содроганием земли. И бойцы начинают делать глупости.

– Вы философ, доктор, – Тиран отвел глаза.

VI

Дворик при 30-й клинике неприятно походил на мини-парк при Непайском посольстве. Только сезон поменялся: зима на лето. Растаяли сугробы, исчезли «скользанки». В остальном же – три аллейки, беседка, скамейки. Громадные ели, не сходя с места, крадутся на мягких лапах к добыче. Ограда увенчана пиками. Наверняка поблизости есть гараж, где найдется – если приспичит бежать – кое-что посовременней «Бродяги»…

– Я так рад, – сказал Рауль Гоффер. – Нет, ты не поверишь. Я так рад, что ты наша…

В слово «наша» он вкладывал особый смысл.

Регина кивнула. Ваша, ваша, нет проблем. Операция прошла успешно. Рауль разговаривал с ней-сегодняшней, не пытаясь вернуться к давнему спору. Доктор ван Фрассен могла поздравить себя с победой. Правда, усиление личностно ориентированного страха, с помощью которого был вытеснен страх резонирующий, дало побочный эффект. Но тут уж ничего не поделаешь…

Рауль заискивал перед ней.

– Я знал. Рано или поздно ты должна была понять…

– Не волнуйся. Тебе вредно волноваться.

– Такие волнения на пользу. Ты в курсе, что его казнили?

– Кого?!

Страшные предположения ударили, как молотом. Казнен Тиран? Ерунда, Регина утром виделась с ним. Этот сам кого хочешь казнит… Еще один энергет погиб в Скорлупе? Они называют это казнью? Гадкая шуточка…

– Асана. Моего носильщика. Он сдался властям. Кейрин-хан приговорил его к отсечению головы. За покушение, и все такое. Я видел запись казни – ее прислали по гиперу. Красиво умер, сукин сын. Кричал, что за честь отчизны.

– Что, нельзя было как-то помешать?

– Чему? Казни?! – изумился Рауль.

– Ну да… Апелляция? Прошение?

– Все-таки ты врач. Тебе каждого жалко… Его обязательно надо было казнить. Публично. Чтобы запомнили: нас трогать нельзя. Чтоб до печенок достало. Нельзя трогать, ни при каких условиях. Хоть три раза за честь отчизны. Отчизна у них… Десять минут лету в поперечнике! Нельзя трогать, и конец разговору!

«Если, конечно, – мысленно добавила Регина, – ты не шах, и не Кейрин-хан.»

– Я, когда этот слепой ублюдок тебя похитил, – в голосе Рауля не прозвучало особого почтения к Хешируту IV, – чуть из штанов не выпрыгнул. Все связи поднял. Если бы с тобой что-то случилось, я бы себе никогда не простил. Как чувствовал, что ты будешь с нами. Знаешь, я в тебя чуть не влюбился! Тогда, на турнире… мальчишка, дурак…

Регина прислушалась. Нет, ничего. Просто воспоминание. Пожалуй, ложное – вряд ли он влюбился. Это психика заращивает язву. Достраивает ментальные «ткани», рубцует стыки. Педофил драный…

– Ты не подумай, я к тебе не клеюсь. Мы – взрослые люди…

Все-таки заискивает. Ладно, пусть. Если бы он не был так похож на Линду! Возраст усилил сходство. Семейные черты, только у Рауля – жестче, определенней. Регина повесилась бы, увидев заискивающую Линду. А с этим экспедитором – ничего, терпимо.

Надо встречаться с ним пореже. Во избежание.

– Это прорыв! Если у нас будет зонд, способный проникнуть в Скорлупу…

Зонд – это, значит, Артур.

– …если у нас будет толковый оператор зонда…

Оператор – это, значит, доктор ван Фрассен.

– Да мы горы свернем!

Регина кивала на ходу. Жарким днем ее пробивала зимняя, непайская дрожь, едва она восстанавливала в мозгу «надежду» Рауля Гоффера. Третью из цепочки «зверинец-безумие-надежда». Будущее, ради которого архитектор стал экспедитором. Перспективу, для которой и нож в печень – за счастье. Тук-тук, Скорлупа, отдай свою тайну! И Ойкумена свернет на новую дорогу, вознося Ларгитас не к звездам – над мириадами людей.

Нелюдей, в понимании Рауля.

Возможность превращать аккумуляторы энергетов в бесполезные железки. Это власть, безраздельная власть королей науки. Военная, экономическая, политическая – власть. Психологическая, если угодно. Вот он, ваш хваленый эволюционный путь развития! – раз, и выключили. Как муравья раздавили. Кто после такого не придет на поклон к Ларгитасу? Не падет ниц перед оплотом цивилизации? А кто не придет и не падет, того мы тоже выключим. Приступ эпилепсии, и нет брамайна. Синее лицо, и конец гематру. Конвульсии, и помпилианец утратил связь с рабами. Плазматор в сравнении с этим – детская игрушка. Нет прогресса, кроме научно-технического, и Ларгитас – вождь его…

Великая надежда.

«Насилие – инструмент,» – хором подсказали издалека Тераучи Оэ, старый сякконец, и Ричард Монтелье, знаменитый режиссер. Оба знали толк в инструментарии.

– Нет, я так рад, что ты наша…

– Мне пора, – сказала Регина. – Поправляйся.

КОНТРАПУНКТ РЕГИНА ВАН ФРАССЕН ПО ПРОЗВИЩУ ХИМЕРА

(из дневников)

Я ждала, что нас отправят на Шадруван со дня на день.

Даже в первые минуты, полные потрясения от «надежды», мне и в голову не пришло отказаться. Принять ограничения Тирана, забыть про Артура; запереться на Ларгитасе, ожидая, пока будущее само придет ко мне – или не придет никогда. Взрослый человек, я понимала, что заменима. С Артуром станет работать другой оператор. Значит, уж лучше это буду я. И потом, величие родины – не самая скверная перспектива. Глупо осуждать Рауля за его мечты. Подчеркиваю – мечты, а не факты. Наверняка в высших эшелонах сидят люди более компетентные, а главное, менее радикальные…

Великий Космос! – я плыла по течению.

Отлет откладывался. Закончилось лето, пришла осень. Близилась зима. Ник давно улетел без меня – Шадруван ждал господина посла. Улетел и Рауль. Артур остался на Ларгитасе, со мной. Занятая работой, я отдала его в специализированный детсад. Вернее, согласилась с рекомендацией Тирана. В саду ребенка опекала госпожа Клауберг. Комиссарша каким-то внезапным образом превратилась в штатную воспитательницу. А захотела бы – я не сомневалась в этом ни минуты – и в заведующую. Судя по реакциям мальчика, Артуру там было неплохо. Все свободное время мы проводили вместе. Тиран заверил меня, что после шадруванской экспедиции Артур поступит в школу, как все дети, и вообще, доктор, бросьте волноваться.

Я не верила ему.

Я не знала, что там, в компетентных высших эшелонах, проверяют информацию. Вернее, слух про утечку информации. Вроде бы, гематры Элула, способные восстановить динозавра по единственному когтю, вцепились в тайну Шадрувана. В крупицы сведений, в пыль сплетен. Проверка за проверкой, война разведок; нет, ерунда, ложная тревога…

За неделю до Нового года нам велели готовиться к отлету.

Часть девятая

Шадруван

Глава восьмая

Змея в корзине

I

Она ворвалась в посольство, как вихрь.

– У тебя есть карта? Карта Шадрувана?

– Есть, – кивнул Ник. – Зачем тебе карта? В поход собралась?

В кабинете он был один.

– Не смешно. Я имею в виду местную карту. Город и окрестности.

– Разумеется, есть.

– Без Скорлупы? Как это видят аборигены?

– Голограмму или на бумаге?

– Любую!

– Чего ты психуешь? Ну, карта…

– Дай ее мне. Пожалуйста.

Он плохо выглядит, думала Регина, пока господин посол рылся в закромах. Он с самого начала такой. С первого дня, как мы с Артуром прилетели на Шадруван. Нет, извините – в первый день все было гораздо хуже. Даже вспоминать не хочется. Замкнутый, угрюмый, Ник исхудал, ел через силу, ссылаясь на отсутствие аппетита. Когда аппетит в качестве аргумента истерся до дыр, на смену ему пришла необходимость сохранять форму. Форма Регине не нравилась. Особенно борода – клочковатая, с редкими пятнами седины. Бриться Ник бросил, пожалуй, уже с месяц, радуя косматых туземцев. Бритвенный станок «Larex», «супер-подарок для стильного мужчины», скучал в ванной, забыт и заброшен.

Рядом грустило дитя прогресса – депиляционный бальзам «Свежесть».

«Почему ты седеешь? – ворчала Регина, с тоской вспоминая времена, когда у Николаса Зоммерфельда, румяного мальчика, ничего не росло на щеках и подбородке. – Что за глупости? Ты у меня еще юноша…»

Юноша отмалчивался, хмурясь.

– Ну что ты копаешься?!

– Не кричи на меня…

В посольстве спасал климатизатор. В лагере 3-й экспедиционной группы, откуда Регина примчалась сломя голову, не спасало ничего. Даже ночью жара не спадала. Иногда казалось, что солнце из чистой ненависти к ларгитасцам стоит в зените круглосуточно, не выходя из «створа» Скорлупы. Дышали горячей ватой. Спали на сковородке. Половина народу маялась от тепловых ударов, вторая половина – от простуды. Напились, значит, холодненького. Туземцы бесчувственно посмеивались. Им вторил Артур – ребенку нравилась жара. Малыш наслаждался зноем; так его сверстник наслаждался бы прохладой бассейна.

«Кругом пекло, – вздохнула Регина, – а ему, как с гуся вода. С того гуся, который в кувшине. И всегда свободен…»

Не в силах видеть, как Ник тянет резину, она встала у окна. Выглянула наружу, прямо в горячий кофе со сливками – в сумерки Шадрувана. Под окном, у входа в посольство, курил Груша. От дыма его сигары мошкара дохла на лету. Скунса не было – жертва насморка осталась в лагере присматривать за Артуром. Госпожа Клауберг не вызывала у Скунса доверия; наверное, поэтому он через раз щипал ее за монументальную задницу.

Матильда ненатурально возмущалась.

Регина еще дома понимала, что два телохранителя для доктора ван Фрассен – это чересчур. Она не ревновала к мальчику, а уж к госпоже Клауберг и подавно. Ну его, Скунса, с его сомнительным вниманием. Зато Груша был вне конкуренции. Из лагеря в посольство Регина прискакала сама; ну хорошо, не сама, а в седле Джамала, одного из всадников, подаренных ей шахом во время прошлого визита. Груша тоже поехал бы верхом, но лошади его боялись до одури. Всю дорогу телохранитель пробежал за конем, бок-о-бок с Фридой в ипостаси целофузиса, не отстав ни на шаг. Ящер его не боялся ни капельки. Зато конь от старта до финиша шел галопом, словно спасаясь от волчьей стаи. Бедное животное пришлось вываживать по двору, а Груша свалил на перекур.

Хоть бы запыхался для приличия, что ли?

– Вот, нашел…

Гордый, как чемпион на пьедестале, Ник протягивал ей карту. Свиток плотной бумаги, перевязанный шнурком из кожи. Настоящая, поняла Регина. Местная. Рылся, чтоб похвастаться раритетом. Какой же ты все-таки мальчишка, бородач Зоммерфельд! Взяв свиток, она разложила карту на столе. В нижнем углу красовался герб: леопард с саблей, в венке из ветвей. Вверху была корона и надпись, которую Регина не смогла прочесть.

– Дай мне маркер.

К счастью, Ник не стал искать древний, аутентичный маркер.

– Держи.

– Извини, дружок, – Регина сосредоточилась. Воспоминание еще было ярким, но в любую минуту могло «полинять». – Я испорчу твою замечательную карту. Надеюсь, это не критично…

Маркер провел первую линию – у реки, там, где базировалась 3-я группа. Двинулся южнее, изобразил короткий зигзаг у холмов. И дальше, дальше, по кругу, замыкая в кольцо большую часть города. Вне пределов кольца остались западные кварталы, виноградники за холмами; рыбачьи поселения на том берегу реки, два храма у подножья горной цепи – все, без чего шадруванцы не мыслили жизни, а ларгитасцы ни разу не видели… Ник внимательно следил за действиями Регины. От комментариев он воздерживался. Наконец доктор ван Фрассен закончила, выпрямилась и с вызовом уставилась на господина посла.

– Откуда ты это знаешь? – мрачней тучи, спросил он.

– Что именно?

– Границы Скорлупы, – Ник склонился над картой, размышляя. Затем сыграл на сенс-панели быструю мелодию и вывел на планшет вторую карту. Там было размечено точно такое же кольцо, чуть сплюснутое по бокам. – Тебе Бреслау показал, да? На Ларгитасе?

– Нет. Тиран мне этого не показывал.

– Тогда Кауфман. Больше некому.

– Рауль нем, как рыба. Он, конечно, неравнодушен ко мне. Но не до такой степени…

– Повторяю вопрос. Откуда ты это знаешь?

– Я и не знаю. Верней, не знала до сегодняшнего дня. Это знает носильщик Зафар. Помнишь? – лысый, кривоногий…

– Не помню. Значит, у плешивого кривоножки Зафара есть карта с разметкой границ Скорлупы? У грязного дикаря, таскающего вещи людей Кауфмана? Интересные дела…

Регина отвернулась. Смотреть на Ника было неприятно. Жесткий, как подошва сапога, господин посол делал выводы. В такие минуты он был похож на хищную птицу. Не хотелось, а вспомнилось потрясение двухнедельной давности – вот они с Артуром, кипя от злости, потому что Ник, зараза эдакая, не встретил их в месте высадки, являются в посольство, заходят в кабинет и обнаруживают любимого человека в полной отключке. Вонь перегара, сладковатый, дурманящий дым клубами; погром и бардак. Любимый человек дрыхнет на полу, храпя на всю галактику. Струйка слюны бежит из уголка рта на ковер. Рубашка вся в пятнах, и лучше не задумываться, что это за пятна. Штанина задралась до колена, обнажив бледную, синеватую голень…

Госпожа Клауберг, бесстрастная, как сякконский идол, попросила их выйти. И при участии Лейлы занялась наведением порядка. На следующий день Ник выглядел не лучшим образом – краше в гроб кладут! – но вел себя так, словно ничего не произошло. Артур радовался встрече с отцом, и Регина не стала заострять вопрос.

Сейчас она жалела об этом.

– Нет, я знал, что все носильщики – соглядатаи. И доносчики по совместительству. Тут удивляться нечему. Но я не предполагал, что дело зашло так далеко, – Ник прикусил губу. Пальцы барабанили по карте, как если бы рассчитывали выбить из мерзавки правду. – Хорошо, мы изучаем Скорлупу. Это понятно. И шадруванцы изучают Скорлупу. Было бы странно, если бы их это явление совсем не заинтересовало. Но такая точность в разметке… Откуда? У них же нет необходимых инструментов…

– Каких инструментов? – удивилась Регина.

– Для изучения Скорлупы!

– Отчего же? Есть у них инструменты. Я бы сказала, отличные инструменты.

– Ты полагаешь, они скрывают от нас истинный уровень своей науки?

– А ты полагаешь, что мы – плохие инструменты?

– Что?

– То, что слышишь, милый мой. Мы – их инструменты.

Она помолчала и добавила:

– Лучших шадруванцам не сыскать.

II

Две недели Артур ходил в Скорлупу, как на работу. Если быть точным – двадцать три погружения. И каждый раз, едва ребенок в сопровождении Лейлы растворялся в пористой массе – он исчезал для доктора ван Фрассен. Ментальный контакт рвался, будто срезан бритвой. Разум подсказывал, что ребенок здесь, в трех – хорошо, десяти, будь они прокляты!.. – шагах от тебя. И этот же богатырь-разум, столь изощренный во всяких телепатических штучках, превращался в безрукого калеку, изнемогающего в тщетных попытках дотянуться до пятилетнего мальчишки.

Рядом со Скорлупой маялся Скунс. Трогал преграду ладонью, тыкал пальцем, приникал ухом. Как-то – Регина сама видела! – даже лизнул. Телохранитель напоминал верного пса, брошенного хозяином. Регина сочувствовала бедняге. Как ей было мучительно испытывать «ментальную глухоту», так Скунс не мог пережить того, что объект рядом, а защитить его в случае опасности Скунс не в силах.

Иногда она думала, что мириады людей живут так всю жизнь – не читая чужих мыслей, не в силах спасти близких от опасности. Не могут, и что? – ничего особенного. Нет, не утешало.

Ни капельки.

Ник старался приезжать на каждое погружение. Получалось не всегда – реальность снабжала господина посла кучей забот. Ник вертелся юлой, перекраивая расписание – Регина диву давалась, видя такое внимание к сыну. Отца трясло, когда мальчик исчезал; отец лучился от счастья, когда ребенок возвращался. Ларгитасцы мрачнели день ото дня, понимая, что эксперимент летит в тартарары; Рауль Гоффер, которого Регина так и не привыкла звать Кауфманом, сгрыз ногти до локтей – и лишь Ник, угрюмый в остальное время, сиял в присутствии Артура. Пожалуй, он был единственным, кто пустился бы в пляс при известии, что эксперимент отменяется.

Они редко оставались с глазу на глаз – доктор ван Фрассен и посол Зоммерфельд. Наедине в их взглядах слишком ясно читался вопрос: «Почему?» Почему ты втайне желаешь прекращения эксперимента? Почему ты равнодушна к провалам? Что ты скрываешь? А ты? Нет, ты первый! Нет, ты…

Молчание – хуже пытки.

Регине действительно было, что скрывать. По вечерам, когда они с Артуром оставались ночевать в экспедиционном лагере, народ собирался под звездами. Переговаривались, шутили; иногда спорили. Шадруванцы бренчали на примитивных трехструнках. Сухой, резковатый звук странным образом преображался в тоскливые напевы. Вскоре Регина доставала флейту – подарок шаха. Уроки не прошли даром – она легко подхватывала мелодию и даже развивала ее в несложных импровизациях. Теперь уже местные ждали, пока она вступит, на ходу ловя аккомпанемент. Играть на Шадруване оказалось проще, чем на Ларгитасе. Пальцы бежали легче, слух делался острее. Дыхание текло без помех, рождая звук. Ей аплодировали, просили: «Еще!» Она не отказывалась.

«Танец козы». Игривый мотивчик, всегда вызывавший у Фриды смену ипостаси. Аккомпанирует хромой Низам – виртуоз, чуткий и надежный. Это младший брат Асана, казненного за покушение на Рауля Гоффера. Они воевали вместе – два брата, два солдата, гроза чемкитов. У чемкитов горбатые носы и губы в трещинках. Их женщины не кричат, хоть изнасилуй гордячку целой сотней. Их дети помнят зло с колыбели. Первая игрушка таких детей – нож. Низам тоже помнит зло. Изредка он подумывает, не зарезать ли кое-кого, мстя за брата. Но тогда придется бежать и скрываться в горах. Бежать не хочется, и Низам радуется, потому что ему нравится «Танец козы». Он готов подыгрывать сутки напролет.

Это легче, чем таскать железные ящики.

«Колыбельная». Нежность и покой. Аккомпаниатор – Джафра Хурам-оглы, сильный как буйвол. Этот не воевал, хотя уже в годах. У Джафры три жены и двенадцать детей. Восемь мальчиков и четыре девочки. И трое внуков. У младшего ямочки на щеках. Джафре доверяет визирь Кунан-бек. Это он поручил Джафре следить за гостями со звезд – и раз в неделю являться с докладом, делая вид, что отлучился в город за покупками. Джафра горд доверием визиря. Если бы еще не болела печенка… Он лечит печень настойками бабушки Мегри. Не помогает. Кауф-хан, звездный человек, предложил уколоть Джафру целебным копьецом.

Джафра отказался.

«Reves D'automne». То, с чего все началось. У шаха, спасаясь от слепоты, она играла пьесу соло. Здесь ей подыгрывает Зафар – плешивый кривоножка, как выразился Ник. Этот управляется с трехстрункой хуже всех. Сбивается, теряет нить. Забывает держать ритм. Зато у него феноменальная память на другое. Зафар побывал во всех четырех экспедиционных группах. Когда ларгитасцы бьются о Скорлупу, он неизменно торчит рядом. Грызет травинку, иногда жует табак. Глядит куда-то в сторону, моргает. Это не мешает Зафару запоминать границы Скорлупы. Позже, когда рядом нет чужаков, он отмечает их на карте. В стенах Крепости – так Кейрин-хан, встречаясь с Зафаром, зовет кольцо Скорлупы – еще есть бреши. Скоро их не станет. Кейрин-хан хитер и мудр. Он доволен своим слугой. Он платит Зафару не за пустое умение дергать струны…

– Ты выкрала карту из вещей Зафара? – спросил Ник.

– Нет, – ответила Регина. – Я выкрала у него карту вот отсюда.

И постучала пальцем по лбу господина посла, насладившись его глупым видом.

– Ты же не можешь читать мысли шадруванцев!

– Оказывается, могу. Когда играю на флейте.

– Ты знала это еще на Ларгитасе?

– Я знала это еще на Шадруване, в прошлый прилет. После вынужденного визита к его мстительному величеству Хешируту.

– И не сказала мне? Ну ладно, Бреслау, Кауфман… Но мне?!

Господин посол был обижен насмерть. Похоже, Тиран, случайно или нарочно, забыл поделиться с ним итогами тех дней, когда память Регины выворачивали наизнанку, по сто раз изучая ее «музыкальный» контакт со слепцом-шахом.

– Я не хотела об этом знать. Я не хотела об этом говорить. Единственное, чего я хотела – чтобы ничего этого не было.

– Почему?!

– Ты что думаешь, – криво улыбнулась доктор ван Фрассен. – Если я психир, так у меня уже и не может быть психоза? Ошибаешься, дружок. Вытесненный страх – гадкая штука. Ты выдавливаешь его, как гной из нарыва, за пределы сознания. Но он никуда не девается, отравляя тебя – час за часом, день за днем. Хорошо еще, что я вовремя опомнилась…

– Тогда почему ты говоришь мне об этом сейчас?

– Я не боюсь. Я теперь ничего не боюсь, кроме одного.

Вопрос сверкнул во взгляде Ника раньше, чем прозвучали слова.

– Страх, – разъяснила Регина, – мощнейший регулятор. Утратив страх, я могу совершить колоссальную ошибку. Если не совершила ее минуту назад. Надо было мне промолчать насчет карты и флейты…

Слушая ее, Ник машинально шарил рукой возле себя. Смысл его действий был непонятен для Регины. А когда пришло понимание – она отвела глаза, как если бы подглядывала за чем-то неприличным. Не осознавая этого, Николас Зоммерфельд искал кальян с любимой отравой или бутылку спиртного – что-нибудь, что помогло бы ему справиться, произнести слова, которые застряли в глотке, мешая дышать.

Ничего. Справился и так.

– Наверное, мне тоже стоило промолчать. Я все эти дни молчал. Бреслау знает, но он сказал, чтобы я не беспокоился. Ему эксперимент важней человека…

– Какого человека?

– Любого.

– Но ведь ты говоришь не о любом, правда?

Ник шагнул вперед и крепко обнял ее.

– Я говорю об Артуре, – он сжимал объятия все теснее, словно Регину могли отобрать. – Кейрин-хан намекнул, что моему сыну не стоит ходить за Скорлупу. Иначе с ним может произойти несчастный случай. Дети беззащитны, сказал он. Им лучше оставаться на звездах, если они не хотят попасть на небеса. Это случилось еще до вашего прилета. Я сразу связался с Бреслау, но он заверил, что гарантирует безопасность. Хотел бы я знать – как? Еще Тиран…

Колючая щека оцарапала ее. Ник поднял голову, глядя вверх, туда, где стена кабинета смыкалась с потолком. Через пластик и камень, время и расстояние господин посол разговаривал сейчас не с доктором ван Фрассен – с Ларгитасом, всю мощь которого имел честь представлять на Шадруване.

– …он запретил мне сообщать тебе об этом. Потому я и напился в день вашего прилета. Чуть не сошел с ума от страха. Все казалось: едва челнок сядет…

– Почему же ты говоришь мне об этом теперь?

– Плевать я хотел на его запреты. Слышишь?!

– Слышу, не кричи…

Дверь открылась, и вошла Фрида. Химере надоело лежать в коридоре у порога. Химере хотелось общества. Она с неудовольствием фыркнула – мужчина и женщина обнимались, вместо того, чтобы встречать Фриду лаской и угощением.

– Ты сказала, что ничего не боишься, – произнес мужчина.

– Я ошиблась, – ответила женщина.

III

Утром, как ужаленная, она подскочила ни свет ни заря – и не сразу сообразила, где находится. Ну да, Шадруван, посольство… Вчера Регина не осталась на ночь с Ником; значит, это ее комната. Четверть шестого по местному времени. Какого фага? Еще спать и спать…

Артур! Он в лагере…

Спокойней, подруга. Не паникуй. С ним Скунс. И Матильда. Пока они рядом, мальчик в безопасности. Если подручные Кейрин-хана решат убрать мальчика, они сделают это за Скорлупой, чтобы ларгитасцы ничего не увидели. Найдутся свидетели, подтвердят: несчастный случай. Приносим свои соболезнования. Виновные в недосмотре будут сурово наказаны. Обезглавливание вас устроит? Или лучше четвертование?

Какие опасности подстерегают пятилетнего ребенка? Заигравшись, он может упасть в овраг и сломать себе шею. Может утонуть в реке. Может… Она живо представила себе, как крепкие мужские руки хватают Артура, вздымают над головой – и с размаху…

Угомонись, психопатка!

Скорее в лагерь! Приглядеть, защитить…

Разбудить конюха? Приказать седлать лошадей?

Нельзя пороть горячку, вызывая лишние подозрения…

На сегодня назначено плановое погружение…

…бегом в ванную. Умойся…

Умывшись, доктор ван Фрассен не знала, чем себя занять. К счастью, в дверь проскользнула Фрида и тоже запросилась в ванную. Целофузис мог блаженствовать в теплой воде часами, выставив наружу лишь узкую морду. Найдя, куда выплеснуть ищущую выхода энергию, Регина учинила большое купание для всех трех ипостасей. Шампунь для козы… шампунь для барса… душ, сушка… За этими хлопотами к ней вернулась ясность мыслей. Две недели экспериментов – коту под хвост. Это хорошо. Чем дальше, тем бессмысленней выглядит вся затея в глазах Тирана. Какой прок от рассказов пятилетнего мальчишки? Пусть даже опытный телепасс вроде Клода Лешуа считает все его воспоминания и запишет на куим-сё, дабы высокие чины ознакомились. Что с того? Регина уже заглядывала в сознание Артура после погружений. Дорога ведет в холмы. Кусты с колючками. Жухлая трава. Ястреб в выгоревшем небе. Звон цикад. Что здесь, что там – одинаково.

Вопрос: поможет ли это изучить природу Скорлупы?

Ответ: нет.

Со дня на день Тиран поймет бесперспективность затеи. Исследования продолжат другими методами. Какими? Не важно. Главное, к Нику прислушаются, и Артура перестанут гонять в Скорлупу. Да, мальчика еще сто раз обследуют в лучших клиниках Ларгитаса. Но в конце концов оставят в покое. Ника уберут с Шадрувана, переведут в министерство…

Она очень надеялась, что Кейрин-хан обождет с радикальными мерами.

«Эксперимент продолжится в одном-единственном случае – если ты все же установишь связь с объектом. Приборами ментальный контакт не фиксируется. Вот ведь парадокс: пси-блокаду ставим, „Нейрамы“ вживляем, а кси-волну отслеживает только живой телепат. Удача, поражение – об этом Тиран узнает лишь с твоих слов. Или взломав твой мозг с помощью другого ментала…»

Регина усмехнулась так, что химера занервничала.

До выезда в лагерь оставалось меньше часа.

IV

В первый миг ей показалось, что мир перекрасили.

От городских ворот дорога вилась серо-желтой лентой меж холмов. Зной не просто иссушил землю: он прокалил ее насквозь, как кувшин в печи гончара. Копыта лошадей истерли спину дороги в пыль – клубы ее медленно оседали позади кавалькады. И на зубах скрипело – не без того. Но дальше, метрах в ста, царство пыли заканчивалось. За линией раздела тракт лоснился шкурой зверя. На горбах холмов ржавчину травы сменяла нежная зелень, усыпанная алмазной пылью. В воздухе висели сотни маленьких радуг.

– Дождь был, – обернулся в седле Джамал. – Сильный.

Сочно зачавкала грязь. Регина впервые видела столь четкую границу ливня. Словно гигантский нож провел черту, разделив землю на две части. А впереди уже вздымалась громада Скорлупы. Тоже – граница.

– Тетя Ри! – Артур выбежал навстречу. – Тетя Фри!

И, хохоча над собственной шуткой, принялся кормить химеру надкусанной лепешкой. Странное дело: от здешних лепешек, испеченных ужасным антисанитарным способом, Артур совсем не толстел. В отличие от тех, что вышли из недр посольского автоповара. Анализы подтверждали полную идентичность продукта. Еще одна загадка Шадрувана…

Фрида чиниться не стала, проворно схрупав лакомство.

– У нас гроза была! Гром! Молния! Ба-бах!

– Страшно?

Джамал помог ей слезть с лошади. Регине нравилось, когда мужчины ухаживают за ней. Но Джамал – подарок шаха – не ухаживал, а выполнял ответственную работу. В Регине он видел не женщину, а госпожу; верней, свою отрубленную голову, вздумай госпожа пожаловаться.

– Не-а! Не страшно! Ты смотрела грозу?

– Нет, Артур, не смотрела. Это у вас гроза была. А в городе – нет.

– Жалко…

Всадники сопровождения расседлывали лошадей. Дымился костер; над ним висел казан – черный, как армейский сапог. Запахи конского пота и навоза мешались с испарениями влажной земли. От цветастых шатров, намокших за ночь, валил пар. Галдели у костра погонщики и носильщики, хлопая друг друга по плечам. Похожи на оранжевые фурункулы, торчали четыре экспедиционные палатки: три жилых и одна с аппаратурой. Гидрофобное покрытие сияло, как новенькое: ливень смыл с него пыль. Мигом позже чужеродный элемент возник и в местной атмосфере: Груша закурил сигару. Это послужило сигналом соотечественникам. Из-за палаток гурьбой вывалили загорелые ларгитасцы в линялых шортах и майках. Надрывался Гоффер-Кауфман, отдавая распоряжения, в которых, в сущности, не было нужды…

– Доброе утро.

Появление Скунса она, как обычно, проморгала. Грушу хоть по запаху засечь можно. Впрочем, когда Груша того хотел, табачный перегар мигом исчезал. Регина как-то назвала телохранителя человеком-дезодорантом – и сразу прикусила язык, потому что Груша обиделся.

– Доброе. Как прошла ночь?

– Без происшествий, – Скунс с сомнением шмыгнул носом. – Чуете, как дышится? Это от озона. Даже мне полегчало.

Ларгитасцы тем временем разворачивали скан-комплекс. Втыкали в землю вешки с гроздьями датчиков, похожие на деревца из металла, настраивали связь. Оператор гнал стандарт-тесты центрального процессора. Рауль открыл контейнер, выпустив на волю целый рой автономных видеозондов. Дизайнеры расстарались: контейнер в точности копировал улей, а зонды – пчел. Они даже жужжали.

– Приступим?

– Спросим у нашего главного исследователя.

– Я готов!

Зоммерфельд-младший вскинул руку в салюте. Мальчишка копировал генерала Ойкумену перед очередным спасением Галактики. Игра в «главного исследователя» ему не надоедала. Остатки стереотипного поведения? Сейчас это не важно. Куда важнее – как скоро надоест эта игра Тирану и Кейрин-хану. И кому – раньше…

– Слушай меня внимательно. Сегодня у тебя новое задание.

Артур весь подался вперед. Уши развернул – точь-в-точь локаторы.

– Вы с Лейлой и Зухрой пойдете вон по той тропе. Смотри по сторонам и все запоминай. Потом расскажешь.

Тропа исчезала под ноздреватой стеной Скорлупы. Стена выглядела абсолютно сухой. Ну да, для шадруванского дождя преграда тоже не существует.

– По дороге найди три камня разного цвета.

В ответ – энергичный кивок.

– Вы пройдете дальше обычного. Триста твоих шагов.

– Триста! Я буду считать!

– Я знаю, ты хорошо считаешь. Не забывай смотреть по сторонам. И не отходи от тропы дальше, чем на три шага. Запомнил?

– Да!

– Там может быть опасно. Ты понял? Иди по тропе.

– По тропе!

За эти дни Регина выяснила: Артур по-разному воспринимает Скорлупу. Иногда не замечает, как туземцы. Иногда видит стеклистое марево. Или сбоящую голограмму: твердый с виду монолит вдруг становится прозрачным, чтобы снова обрести кажущуюся материальность. Ее удивляло, что Артура не пытаются погружать снаружи «яйца», со стороны необитаемого Шадрувана. Потом она догадалась: та сторона Тирана не интересовала. Скорее всего, там благополучно работали аккумуляторы брамайнов, и энергеты не умирали в мучениях. А значит… Ник как-то обмолвился, что с той стороны вообще нет ларгитасских экспедиций. Свернули работы, улетели домой. Правда это или нет – Регина не знала, и проверять не собиралась.

– Молодец. Отсчитаешь триста шагов – остановись, оглядись и возвращайся. Если увидишь опасность, возвращайся сразу, – раньше она не делала столь сильного акцента на возможных опасностях. – Бегом, по тропе. Задание ясно?

– Ясно!

– Вперед, главный исследователь!

– Есть!

Мальчишка с комичной важностью козырнул. Лейла и старая Зухра уже ждали его на тропе. Две «пчелки» сели на плечи мальчика и замерли, сложив крылья. Это повторялось каждый раз, с одним и тем же результатом: Артур входил в Скорлупу, «пчелки» с него сваливались и, сердито жужжа, летели прочь. Что любопытно, погружался Артур в ларгитасской одежде, и ничего с одеждой не делалось. Шорты, рубашка, сандалии – исследователи разобрали их на атомы и не обнаружили никаких отклонений.

На месте нянек Регине было бы спокойнее видеть Скунса с Грушей. Но приходилось довольствоваться шадруванками – Лейлой и крючконосой Зухрой. Высочайшим повелением шах Хеширут предоставил сыну посла свою бывшую няньку, копию ведьмы из мультика.

Десять шагов до стены. Девять…

Ладонь легла на футляр с флейтой.

Пальцы нащупали серебряную защелку.

V

«Что ты делаешь, дура?! Неудача эксперимента – спасение для ребенка. А ты своими руками… Ничего. Все нормально. Даже если получится – никто не узнает. Зря, что ли, по вечерам я, как вор, забиралась в головы туземцев? И теперь, стоя на пороге – пустить все химере под хвост? Отступиться? Надо хотя бы попробовать. Не для Тирана – для себя. Если возникнет связь – есть шанс предупредить мальчика. Докричаться в случае чего… Ты действительно печешься об Артуре? Или просто хочешь доказать себе самой, что можешь?!»

Ларгитас не в силах видеть непознаваемое. Это вызов. Пощечина. Хищник, вторгшийся на чужую территорию. Непознаваемое надо скрутить в три погибели, силой превратить в непознанное – и вцепиться в него клыками и когтями познания. Это – залог существования. Инстинкт самосохранения. Иначе твое собственное право на жизнь подвергается сомнению.

«Я – Ларгитас. Кровь от крови, плоть от плоти…»

…семь шагов до Скорлупы…

Пальцы легли на клапаны инструмента. Прикосновение металла к губам отдалось в теле электрической дрожью. Дыхание замерло в груди. Раздулись от волнения ноздри. Вздрогнули татуированные крылья носа.

Успокойся.

…четыре шага…

«Видения одинокого». Шестая прелюдия Ван Дер Линка в переложении для флейты соло. Почему я выбрала именно эту пьесу? Из-за названия? С первых тактов, сколько ни играй, всегда вспоминается детский сад и «космическая свадьба». День инициации. Контрапунктом наслаивается вкрадчивый шепот Фердинанда Гюйса: «Дыши со мной, хозяйка. Пляши со мной, хозяйка. Спеши за мной, хозяйка…»

Я плохо помню детство. До интерната – вообще ничего. Это стало преследовать меня недавно: инициация, голос Гюйса, шестая прелюдия h-moll. Что за странная аберрация памяти?

…три шага…

Теплый выдох наполнил чрево флейты. Едва слышная мелодия – шелест волн, набегающих на песок – поплыла над землей, расходясь кругами. Звук достиг мальчика и нянек. Сейчас доктор ван Фрассен легко прочла бы мысли женщин, но ее не интересовали страхи Лейлы и глупости Зухры. Она видела только Артура. Двуцветная футболка. Шорты…

«Клоун на манеже, Гюнтер Сандерсон. Главный исследователь Скорлупы, Артур Зоммерфельд. Мальчики, что между вами общего, кроме одежды?»

Она сосредоточилась, гоня прочь лишние ассоциации. Время формировать связующую нить, страховочную лонжу…

…два…

«Прекрати! Так ты уже пробовала. Лонжа оборвется, едва Артур войдет в Скорлупу. И флейта не поможет. Надо иначе, как вечерами в кругу людей, когда флейта срывала „шелуху“ не с тебя, а с Шадрувана, и ты распоряжалась сознаниями носильщиков и воинов, как файлами в уникоме. Читать, редактировать, удалять… Тебе было по силам все, что ты делала без флейты на Ларгитасе – и на любой другой планете Ойкумены. Надо вернуть ощущение власти. Дышать им – „дыши со мной, хозяйка!..“ – пропустить через поющее серебро – „спеши за мной, хозяйка…“ – превратить в кнут, в скальпель…»

«Насилие. Да, насилие, – режиссер Монтелье подмигнул ей через годы и расстояния. – Главный инструмент искусства…»

Это так, согласился Тераучи Оэ.

Я жду, ответила Регина обоим.

«Чего? – удивился Старик. – У нас говорят: „Сидя на берегу реки, жди, когда мимо проплывет дерьмо твоего врага…“»

Заткнитесь. Не мешайте.

Это насилие, сказали они.

Да.

…один шаг…

Скорлупа – периметр защитных блоков вокруг мозга ментала. Скорлупа – непроницаемая стена вокруг города. Скорлупа – кувшин вокруг гуся. Ойкумена вокруг человека. Флейта вокруг дыхания. «Видения одинокого» прибоем накатывались на твердыню Скорлупы, в какую бы личину та ни рядилась, и отступали до поры. Вихрились пенными водоворотами, захлестывая мир от земли до неба.

Кот лизал мороженое шершавым языком.

…мальчик и няньки исчезли.

«Саид – жулик. Кости мечет, как языком мелет. Сын скорпиона! Надо смотреть в оба…» Стук кубиков в оловянном стаканчике. «Шесть-шесть! „Падишах“!»

Это Джамал.

Скорлупа просела, размываемая волнами. Что это за колышки? Что за яркие тряпицы привязаны к ним? Вешки? Почему она раньше их не видела?

«Гоняют сопляка туда-сюда. Сдурели от жары…»

Это Джафра.

«Кейрин-хан платит, дурни с неба платят… Фарух буланого продает. Деньги есть, возьму буланого…»

Это Низам.

Вновь проступили вешки. Пометили, значит. Как зверь метит территорию. Граница – куда пришельцам вход заказан. Только промахнулись на пару метров. Или не промахнулись? Подстраховались, чтоб «небесные дурни» вешек не увидели?

«Вай-мэ, какая женщина! На моей бы дудке сыграла…»

«Туча идет. Опять дождь будет?»

«Головой бьются. В пустое место – головой…»

Туча и впрямь выглядела зловеще. Фиолетовая клякса растеклась на треть небосклона, искрила стальными иголками молний; ворчала в отдалении, не спеша пролиться дождем. Она казалась заплатой на прохудившемся кафтане неба. Тьма, рожденная тучей, ложилась на далекие горы, медленно ползла по дрожащей от страха земле.

Насилие.

Флейта.

Предчувствие грозы.

Куцые мысли шадруванцев – свободных гусей, ничего не знающих про кувшин.

«В пустое место – головой…»

«Не будет дождя. Мимо пройдет…»

«В пустое место…»

Словно уловив чужую энграмму, туча заковыляла на юг, минуя город и его окрестности – царство, где безраздельно властвовало бешеное, слепое солнце Шадрувана. Огненный шар несся в зенит. Опытный палач, он мерно взмахивал раскаленным топором, укорачивая тени.

Тени трех людей, удалявшихся по тропе в холмы.

Шаг за шагом.

Две женщины – и мальчик в футболке и шортах.

VI

Шадруван распахнулся настежь, от горизонта до горизонта – лепешка, вышедшая из печи мироздания. Поджаристая корочка бугрилась холмами – близнецами тех, меж которых Регина проезжала по дороге в лагерь. В низинке тек ручей. На берегах его росли яблони-дички. Листва пятнистая, как шкура леопарда – выгорела на солнце. За ручьем брел ослик, груженый корзинами. Дряхлая горбунья плелась рядом с ослом, едва переставляя ноги…

«Я считываю зрительные ощущения туземцев?»

Серебро флейты. Кровь рубинов. Пальцы на клапанах.

«Это мое зрение!»

Взгляд дернулся, как живой, судорожно метнулся вдаль. Она была уверена, что сейчас налетит на преграду – пористую губку из камня. Но горизонт не исчез. Было небо, ползущая прочь туча, горы вдали и люди на тропе. Артур на миг обернулся и помахал рукой.

– Сто семьдесят! – долетел до нее беззвучный голос.

Мальчик честно считал шаги.

Доктор ван Фрассен не предполагала, что это случится так просто. Никаких «лонжей» и «репейников». Всего лишь исчезла преграда, и слепой прозрел.

«Здесь, на Шадруване я впервые увидела лошадей с шорами на глазах…»

Трое остановились. Что у них там? Далеко, не разглядеть. Звук флейты возвысился, стал пронзительным. Мелодия распалась на два рукава, разрывая доктора ван Фрассен пополам. Она сидела на раскладном стуле, укрываясь от солнца под бумажным зонтом. Она была Артуром Зоммерфельдом, изучая мир с высоты роста пятилетнего ребенка. Слышала детскими ушами. Вдыхала две гаммы запахов…

– Красивая! Ай, красивая очень-очень!

– Ага…

– Арти-бебе хочет погладить?

За эти годы Лейла добилась заметных успехов в унилингве.

Совсем рядом – плетеная корзинка. Крышка сдвинута. Что-то течет внутри. Тихий, ласковый шелест. Над краем всплывает изящная, как изделие ювелира, головка. Шоколадный треугольник, пятнышки зелени. Часто-часто мелькает раздвоенный язычок.

– Красивая… Как Фрида?

– Да! Маленькая Фрида!

– Фри…

– Погладь ее, Арти-бебе…

– Артур, назад! Нельзя!

Легкий стул отлетел в сторону. Тропа рванулась навстречу.

– Не трогай!!!

Артур не слышал. Все внимание ребенка поглотила змея в корзине. Блестящая, в сетчатых разводах. Ожившая струйка воды. Это большая радость – погладить такую. Задыхаясь от невинной, гибельной радости, Регина бежала, как не бегала никогда в жизни. Пуля, комета, убийственный луч. А казалось – она едва продвигается вперед, словно в кошмарном сне. Черепаха, улитка, паралитик. И медленно, как в кошмаре, тянулась детская рука к ядовитой смерти.

Она бежала, размахивая флейтой, словно оружием. Ладонь прикипела к серебру. Длился невозможный, резкий вскрик: фа-диез. Палец на клапане – как на спусковом крючке.

Вместо Артура обернулась Лейла. Далеко, не дотянуться… Регина ударила – на бегу, наотмашь, изо всех сил. Фа-диез, кнут, молния из колючей проволоки. Нянька отшатнулась, закрывая лицо руками. Корзинка выпала; подпрыгивая, откатилась в сторону. Смуглая кожа девушки стала пепельной. Лейла рухнула на колени, как если бы хотела поклониться доктору ван Фрассен до земли. Ее начало рвать желчью. Содрогаясь всем телом, несчастная ткнулась лбом в пузырящуюся, желто-зеленую лужицу – и хрипя, легла на бок. Свернулась калачиком, затихла.

Освободившись, змея заструилась прочь.

– Маленькая Фри! Не убегай…

– Артур!

Близко. Успела.

– Тетя Ри? Смотри, что у меня есть!

Ей оставалось двадцать шагов. Артуру понадобился всего один. Схватив змею, мальчик победно воздел добычу над головой.

– Брось! Брось немедленно!

Плавно изогнувшись, змея впилась зубами в запястье обидчика. Регине почудилось шипение – так шипит масло на раскаленной сковороде. Сердце дало сбой. С неба упала туча, неся мрак и холод. Ноги споткнулись на ровном месте.

– Ай!

«Все зря. Есть ли в лагере сыворотка?»

– Возвращаемся! Быстро!

– Больна…

Сосредоточенный, как хирург перед операцией, Артур изучал след от укуса. Регина схватила ребенка за руку – и отпустила, крича от боли. Ее ожгло огнем, будто в первый раз. Два пятнышка от клыков покрывала бурая корка, как на подгоревшей лепешке. Артур с интересом ковырнул корку ногтем. На землю посыпалась ржавая пыль.

Окалина? Запекшаяся кровь?

Ранки под коркой уже затянулись. Сразу и не разглядишь. На вид Артур был в полном порядке. Даже плакать раздумал. Может, в корзинке спал безобидный уж? «Паникерша вы, доктор, – сказал Тиран с другого конца Галактики. – Вам лечиться надо…»

– Идем! Скорее!

– Маленькая Фри… Она спит?

Змея безвольной плетью валялась на обочине. Регина присела на корточки, готовая отпрыгнуть в любой момент. Только что эта тварь укусила Артура. Минуты не прошло. Но дохлятине, лежащей напротив, на вид было не меньше недели. Семь дней под палящим солнцем Шадрувана. Скелет, обтянутый бледной шкуркой. Мумия, сухая, как песок пустыни.

Возьми в руки – не обвиснет, сломается.

– Это не маленькая Фрида. Это змея. Слышишь, Артур? Змея.

– Змея…

– Она кусается. Змей нельзя трогать. Ты понял?

– Змея спит?

– Спит. Не надо ее будить.

– Лейла тоже спит?

– Спит, – голос не подвел, не дрогнул. – Пусть спит.

У тела Лейлы, не смея поднять головы, бормотала молитвы старуха Зухра.

– Нам нужно в лагерь, Артур.

– Триста шагов. Я не прошел.

– Пройдешь в другой раз.

Артур шмыгнул носом – точь-в-точь Скунс – и кивнул с явной неохотой.

– Пошли.

Она крепко взяла мальчика за руку, не ощутив на сей раз никакого ожога. Махнув Зухре флейтой, велела следовать за ними. Старуха повиновалась. Шаг к лагерю. Второй шаг. Третий. Скорлупы не было. Пейзаж ничего не перегораживало.

Зато была Фрида.

Химера билась о невидимую стену. Налетала с разгону, ударялась всем телом, меняя ипостаси; падала, вставала, ни на миг не прекращая попыток. Раз за разом Фрида колотилась в Скорлупу, самоубийственно прорываясь к исчезнувшей хозяйке.

– Фрида! Стой!

Химера не слышала.

И тогда они с Артуром побежали.

VII

– Доктор! Как вы…

– Артур. Его змея.

– Чья змея?!

– Укусила. Кажется.

– Кажется, или укусила?

Вокруг скакала Фрида, норовя лизнуть в лицо. На морде химеры запеклась кровь.

– Все хорошо, дурашка. Не переживай…

– Это вы мне?

Осознав свою оплошность, Рауль Гоффер побагровел, как помидор, и заорал:

– Свенсон! Мальчика – в медблок! Срочно!

Артур не желал в медблок. Он хотел к Фриде, хотел к тете Ри, хотел ответа на сотню вопросов… Если бы не Матильда, волочь ребенка к врачу пришлось бы силой. А вокруг раскручивался маховик вселенского кавардака. К Регине, опомнившись, спешили соотечественники; за ними подтягивались местные. Груша дымился вулканом, заслоняя подопечную. Его боялись, но все равно лезли.

– …как? Как вам удалось?!

– Флейта.

– Что – флейта?

– Я ее убила.

– Флейту?!

– Змея.

– Вы убили змею?!

– Змея. Лейла.

Что-то произошло со словами – их почти не осталось. Объясниться с помощью этих жалких огрызков никак не получалось. А мысли путались. Такое невозможно транслировать. Проще стрелять манной кашей.

– Лейла? Она осталась там? Эй, Джафра…

– В жилах джиннов, – Регина строго погрозила Раулю пальцем, – течет не кровь.

– А что там течет? – опешил Рауль.

– Огонь.

– Хорошо, хорошо, пусть будет огонь… Что это мы торчим на солнцепеке? – он стал вежлив до приторности. – Давайте уйдем в тень, присядем…

Она дала увести себя под плетеный из травы навес. Фрида легла рядом, прижалась к ноге. «Надо показать ее ветеринару, – думала Регина, глядя, как Рауль гонит толпу прочь. – Неужели здесь нет ветеринаров? Она могла сильно пораниться…»

– …для вас это было серьезное потрясение…

Прохлада инъектора. Тихий щелчок.

– Вот и славно. Отдыхайте. Вас никто не побеспокоит.

Это врач.

– Принести лимонада? Со льдом?

Это Рауль.

– Да. Лимонад.

Кого-то несут. Нет, не лимонад. Это Лейла.

Мертвая, как высушенная до хруста змея.

– …токсинов в крови не обнаружено. Мальчик совершенно здоров. Температура чуть повышена…

– Она у него всегда повышена. С рождения. Что-то еще?

– На руке есть след от змеиного укуса.

– Наверное, змея была неядовитая. Полоз или уж…

– Продолжать обследование?

– Да.

Примчавшись в лагерь, Ник нашел Регину в обществе отставной няньки его величества. Старая Зухра, как мышь, забилась в щель между двумя шатрами, а доктор ван Фрассен сидела возле «норки», как кошка, ждущая удачного момента. Вне сомнений, она что-то рассказывала старухе – это чувствовалось по жестикуляции – но губы ее не шевелились. Старуха тряслась от страха и мелко-мелко кивала. Соглашалась, или от дряхлости – этого Ник не знал.

– Все, все, – забормотал он, обнимая Регину за плечи. – Все в порядке, все чудесно…

«Кто бы меня успокоил?» – билась в мозгу предательская мысль. Больше всего на свете господин посол боялся, что эта острозубая пакость прогрызет дорожку наружу, прямиком к доктору ван Фрассен.

– Конечно, дорогой, – согласилась Регина. – Знаешь, я убила Лейлу.

– Ты не в себе. Лейла умерла от инсульта.

Он уже успел переговорить с врачом. И, глядя на бледную, как мел, женщину, решил не углубляться в детали. Пусть будет просто инсульт. Это ведь, в сущности, правда.

– Сволочная жара. Кого хочешь сведет с ума…

– Я убила Лейлу.

– Как? – он заставил себя язвительно улыбнуться. – Чем?

– Фа-диезом.

– Не волнуйся. Ты, главное, не волнуйся…

– А ты не спорь со мной. Протяженный фа-диез – это инсульт.

«Пусть будет просто инсульт, – читалось во взгляде Регины. – Это ведь, в сущности, правда. Да, дорогой?»

– Ты перенервничала…

– Дипломат учит психира, что такое внешняя провокация инсульта?

– Никого я не учу…

Пользуясь моментом, Зухра на четвереньках выползла из щели. И с завидным проворством юркнула обратно – Фрида, дремавшая неподалеку, рыкнула вполголоса. Химера выглядела не лучшим образом, но бдительности не теряла.

– Как Артур?

– Нормально. Прости меня, Ри, но я… – еще секунду назад Николас Зоммерфельд не произнес бы этого вслух даже под угрозой казни: – Я его боюсь.

– Кого?

– Собственного сына. Я никогда не привыкну. Знаешь, как люди боятся пауков? Крошка-паучок, а тебя трясет от ужаса. Это нелепо, и справиться невозможно. Меня учили, что всему есть объяснение. Разумное и логичное. А мой ребенок – вызов всей логике Ойкумены. Он иррационален, как мой страх перед ним. Артура можно исследовать, но за ним нельзя следовать. Если, конечно, ты не доктор ван Фрассен…

Что-то изменилось. Регина, отстранившись, смотрела на него, и Ника поразило ее лицо. Он не знал, что произошло, но в зное Шадрувана явственно повеяло снегами Кутхи, а в женщине, сидевшей рядом, проступили черты капитана ван Фрассена.

– Такое могла бы сказать моя мать, – Регина погладила его по плечу, как маленького. – Не бойся. За Артуром можно следовать. Я покажу тебе дорогу. Но не сейчас, ладно? Я очень устала.

– Я тоже, – признался Ник. – Я был у Кейрин-хана, когда со мной связались. Мы не поощряем связь по уникому в присутствии шадруванцев. Но такой случай… Хан спросил, что произошло, и я не мог соврать. Он все равно бы узнал, раньше или позже…

– Артур больше не пойдет за Скорлупу.

– Пойдет. Сама ведь знаешь…

– Значит, он не пойдет туда без меня. Иначе его убьют.

– Вряд ли, – вздохнул Ник. Смысл слов противоречил унылому виду посла. – Если Артур не уникален, мальчику ничего не грозит. Там, где прошли двое, пройдет толпа. Хан – человек бесконечно жестокий. Его выбор средств не скован моралью. Хан – человек бесконечно практичный. Он не убивает просто так, для удовольствия. И наконец, хан – человек бесконечно изобретательный. Мы изучаем Скорлупу, он изучает нас. Ты сама говорила: мы для него – инструменты. А Скорлупа – рычаг давления на нас. Если этот рычаг ускользает из рук…

Встав, Николас Зоммерфельд посмотрел на небо.

– Он требует, чтобы мы взяли шадруванца на орбиту.

– Зачем? – не поняла Регина.

– Ну, мы же ходим за Скорлупу…

КОНТРАПУНКТ РЕГИНА ВАН ФРАССЕН ПО ПРОЗВИЩУ ХИМЕРА

(из дневников)

Я хотела в зоопарк, а меня не выпускали из интерната. Хотела, чтобы Линда поделилась со мной радостью, и обрела ужас. Хотела читать мысли людей, а мне ставили «Нейрам». Хотела свободы, а меня держали в подземельях Святого Выбора. Хотела любви Фомы, и получила зачет по соцадаптации. Хотела удовольствий, а не снегов Кутхи. Хотела освободить гуся, а пришлось спасать химеру. Хотела тихой жизни, и встретила «корабль-призрак». Хотела быть рядом с Ником и Артуром, и вот я рядом, но не так, как хотела.

Меня следует жалеть?

Меня не выпускали из интерната, и я, играя, никого не свела с ума. Линда обожгла меня ужасом, и я узнала, что радостью не делятся насильно. Под «Нейрамом» я научилась смирению. Святой Выбор подсказал, что у свободы есть цена. Фома подарил первую любовь, чем бы она ни закончилась. В снегах Кутхи я не позволила отцу убить себя из чувства долга. Химера дала мне двенадцать рук. «Корабль-призрак» – Артура. Ник и мальчик рядом, и какая разница, чего я хотела?

Мне должны завидовать?

Тону в двоичной системе. Задыхаюсь.

Глава девятая

Небеса Каджар-Хабиба

I

Река вышла из берегов.

Река красная, синяя, желтая. Шитая золотом, колпачная, канительная. Волны шелка и атласа, дерюги и холста. Брызги изумрудов и алмазов, и стеклянных пуговиц. Река кипела, ворчала и всхрапывала. Сверкала на солнце рыбьей чешуей: сталь, медь, олово. Вонь подмышек, аромат жасминовых притираний; молочный запах детей, кислятина стариков. Гомон, визг, гвалт. Проклятия – кому-то отдавили ногу. Здравицы – кто-то восхвалял судьбу, позволившую дожить до славного дня. Хрип – кого-то задавили насмерть. Лай собак, шныряющих у кромки воды; в небе – птичий галдеж…

Каменный лев чуть не подавился человеческой головой, которую жевал добрую сотню лет. На его памяти это было первое столпотворение, заслуживающее внимания.

И вдруг – словно некий маг посохом разделил воды реки надвое. В брешь хлынула тьма: черные кони, черные всадники. «Мертвая сотня», отборные, беспощадные головорезы – телохранители Хеширута IV. В центре строя, огражден бдительностью от невзгод, на тонконогом жеребце гарцевал шах. За прошедшие годы его величество, да живет он вечно, прибавил в росте, раздался в плечах – не мальчик, юноша.

На носу шаха блестели очки в драгоценной оправе.

– Ты не говорил мне, – сказала Регина.

– Ты не спрашивала, – пожал плечами Ник.

Они стояли на мосту, у павильона, готового к приему владыки. По краям моста толпу сдерживала стража, не стесняясь охаживать самых ретивых древками копий. В павильоне, время от времени таская со стола то изюм, то ломтик вяленой говядины, возился техник посольства. Рамка связи с челноком была настроена давным-давно, но техник все подкручивал верньеры, делая озабоченный вид. Иначе прогонят, а говядина – пальчики оближешь…

– Кейрин-хан дал согласие?

– Ага. Еще два года назад.

– А зачем очки?

– Ну, во-первых, это красиво…

– А во-вторых? Для нашей медицины очки – даже не анахронизм…

– Такое условие поставил хан. Если честно, мы не ожидали, что он вообще согласится. Слепец на троне выгодней зрячего. Кейрин настоял на сильной близорукости шаха. Без очков Хеширут немногим отличается от слепого. Я не в курсе всех тонкостей, но если шах перестанет постоянно носить очки – зрение начнет падать дальше.

– Рычаг давления?

– Ты умница. Покажи владыка зубки, и очки могут разбиться. Разумеется, случайно.

Есть договор между Ларгитасом и Кейрин-ханом. Мы обязуемся снабжать его величество очками только с разрешения хана.

– И хан верит, что мы не нарушим договор?

– Мы не нарушим.

– Это, во-первых, некрасиво?

– Это непрактично. Я предпочту иметь дело с Кейрином, а не с Хеширутом. У мальчишки отвратительный характер. Ходячий невроз, отягощенный безнаказанностью и беспомощностью. Представляешь?

«Мертвая сотня» вступила на мост. Лучи солнца гасли на вороненых доспехах, на оружии, покрытом чернью. Лишь поблескивали линзы очков Хеширута. Толпа притихла, и вдруг заревела с удвоенной силой. В небе, нарочно подгадав к этому моменту, появился челнок. Он садился не торопясь, давая шадруванцам возможность разбежаться, освободить место. И все равно без жертв не обошлось. Задавленных оттащили к воде; к трупам, принюхиваясь, начали подбираться собаки. Стражников это не заинтересовало – все взгляды были направлены на челнок.

– Молчи, – сквозь зубы предупредил Ник. – Никаких комментариев.

– Нельзя было это сделать как-то иначе?

– Нельзя. Все, кланяемся…

Шах спрыгнул с седла. Милостивый кивок в адрес ларгитасцев, и Хеширут встал у перил. Рявкнули трубы, вскипел рокот могучих барабанов. Один из телохранителей, спешившись, приблизился к владыке. Регина с изумлением узнала в черном всаднике Кейрин-хана. Перекинувшись парой слов, неслышных в шуме, хозяева державы, истинный и мнимый, улыбнулись толпе – и толпа взвыла от счастья. А к челноку уже шествовал чрезвычайный и полномочный посол Шадрувана – жирный, как боров, задыхающийся под тяжестью роскошных одеяний Каджар-хабиб. К счастью, невольники с опахалами и воины охраны, идущие следом, никуда лететь не собирались. Да челнок и не смог бы принять всех на борт. Николасу Зоммерфельду стоило большого труда сократить «посольство в составе девяти мудрецов» ровно в девять раз.

«Мне должны дать орден, – сказал Ник, добившись согласия. – Или отпуск.»

Под мостом каменный лев все давился человеческой головой. Глаза недоеденного бедняги без отрыва смотрели ввысь – словно год за годом только и ждали, когда соотечественник живьем вознесется на небеса. Вот взлетит, и пусть глотают.

Не жалко.

II

…переговоры затянулись на неделю.

Ник возвращался усталый, злой, и запирался в кабинете: докладывать начальству по гиперсвязи. Ситуация выходила из-под контроля. Хан запретил любые работы по изучению Скорлупы. Экспедиционные группы дурели от скуки, сиднем сидя в лагерях, пока решался вопрос обмена послами – пусть даже символического. Шадруван летит к звездам, и точка. Все остальное обождет. Ларгитас скрипнул зубами и согласился. Раз уж дикарям приспичило – поднимем кого-нибудь на орбиту, сделаем пару витков вокруг планеты; в крайнем случае забросим на корабль-станцию, устроим экскурсию…

А случись у посла цивилизационный шок – сами виноваты.

Однако Кейрин-хан на достигнутом не остановился. «Мы устроим великое торжество, – объявил он. – Ваша колесница взлетит на ликовании народа. Его величество осчастливит нас своим присутствием…» Все попытки убедить хана обойтись без ликующего народа провалились. Уверения, что его величество сможет наблюдать полет, не выходя из дворца, пропали втуне. «Волшебные зеркала» плюс конфиденциальность не устраивали Кейрина. Он желал публичности. Зачем? – не ваше дело, умники со звезд. Это нервировало.

Ларгитас сдался.

– Поздравьте меня, моя госпожа! – сообщил Каджар-хабиб, явившись для очередного осмотра химеры. – Меня назначили послом. Это великая честь.

Лицо толстяка лоснилось от пота. Даже при включенном климатизаторе Каджар-хабиб исправно потел, словно дал клятву ни на секунду не прекращать работы потовых желез. Улыбка новоиспеченного посла лучилась незамутненной детской радостью.

– Поздравляю! – Регина поначалу не вполне сообразила, о чем речь. – Куда, если не секрет? К соседям?

– На небеса.

– В смысле?

– Ну, к вам…

Доктор ван Фрассен поперхнулась. Только и удалось выдавить:

– Не страшно?

– Страшно, – признался толстяк. – Но вы же летаете? Значит, и со мной ничего не случится. При жизни побывать в небесах Господа Миров – есть ли судьба чудеснее? Я и мечтать о таком не смел! Воля владыки совпала с сокровенным желанием его раба…

– Можно нескромный вопрос?

– Разумеется! Я, госпожа моя, давно живу вне пределов скромности…

– Почему именно вы?

– Право, мне неловко превозносить свои мизерные достоинства. Но если госпожа настаивает… Я – астроном. Кому, как не мне, сделать первый шаг к звездам? Я изучил ваш язык. Я наблюдателен. Я поэт, и найду нужные слова, чтобы поведать об увиденном. Я умею рисовать, и значит, распоряжаюсь не только словами…

«А еще ты больше других общался с нами. Видел много „звездных диковинок“. Меньше шансов, что посла хватит цивилизационный шок. Кейрин-хан знает, кого отправлять на небеса…»

– Не велит ли моя госпожа этому дивному зверю превратиться? Барс вполне здоров, и даже укусил меня за палец. Но я бы хотел осмотреть козу и даргана…

Началась морока: Фрида не любила менять ипостась по команде.

…погружений больше не было. Это не принесло Регине успокоения. По три раза на дню, не считаясь с расходами, Тиран вызывал ее к рамке гиперсвязи и изводил вопросами.

– Я все подробно изложила в отчете.

– Нет, не все!

Тиран брызгал слюной. Брызги грозили пролететь сквозь рамку – прямо в лицо. Вот-вот злобно зашипят, оставляя на лбу и щеках следы кислотных ожогов.

– Вы не объяснили, как именно вам удалось…

– Не знаю, – устало повторяла доктор ван Фрассен. – Про флейту я вам уже рассказывала. Когда Артур пошел на погружение, я начала играть. Я воспринимала мысли местных. А потом Скорлупа исчезла для меня. Мальчику грозила опасность, и я бросилась на помощь. Мне некогда было анализировать свои ощущения! Ребенок мог погибнуть – вы это понимаете?! Из-за вашего упрямства, между прочим! Ник вас предупреждал…

Инцидент в Скорлупе замяли. Лейла умерла от инсульта. Мальчика укусил безобидный полоз. Хвалите Господа Миров за милость. Пусть сын посла отдохнет дома, не искушая судьбу.

– Предупреждал, – Тиран с заметным усилием брал себя в руки. – Простите, это все нервы. Мы готовим группу менталов для отправки на Шадруван. Они попытаются воспользоваться вашей методикой. Любой нюанс имеет значение. Постарайтесь еще раз вспомнить…

Он походил на хищника, почуявшего запах добычи, увидевшего ее тень. Но от жертвы зверя отделяла непреодолимая преграда – и он метался вдоль своей персональной Скорлупы, яростно хлеща себя хвостом по бокам. Неужели этого достаточно, чтобы взбесить хладнокровного Тирана? Почему такая спешка? Когда Артур впервые проник в Скорлупу – на Шадруван, пока Ник с сыном находились на Ларгитасе, доставили дюжину аутистов разного возраста. Эксперимент провалился. Никто не сумел повторить успех Артура Зоммерфельда. Тиран боится, что «группу менталов» постигнет та же неудача? Записи погружения доктора ван Фрассен эксперты, небось, до дыр в файлах иссмотрели. Мелодию флейты разложили по нотам, в поисках тайных гармоний…

– Иди спать, – сердился Ник. – Поздно уже.

– Поздно, да.

– У тебя глаза закрываются.

– Глаза, да. Ты рассказывал мне про Кейрин-хана. Я помню: жестокий, практичный, изобретательный. Добавлю – единственный.

– Что за ерунда?

– Для нас – единственный. Партнер или противник – другого нет. Ларгитас не может отрядить посольство в соседние страны. Не может прибегнуть к военной силе. Реши мы оккупировать Шадруван – туземцы, смеясь, отойдут за Скорлупу. Мы окажемся в клетке, прозрачной для партизанщины. Кейрин-хан понимает это. Думаю, он готовится к выдвижению каких-то требований. Отправка Каджар-хабиба на орбиту – первое, и не самое главное. Не потому ли нервничает Тиран?

– Кто из нас дипломат? Доктор, вы меня удивляете!

– Моя мать изучает систему ограничений, как залог счастья. Личного, общественного, всякого. Скорлупа – ограничение. Шадруванцы изучают его – воздух! фикцию! – как рычаг давления на нас, таких могучих и таких беспомощных. Скорлупа – залог будущего счастья Шадрувана, шанс безнаказанно доить пришельцев. Хан опасается, что мы ликвидируем это ограничение, отобрав у него рычаг. Вот и форсирует события. Ник, зачем изучаем Скорлупу мы? На кого мы хотим надавить?

– Иди спать. Поздно уже…

…а по ночам к ней приходила мертвая Лейла. Тихая, спокойная, нянька усаживалась рядом, словно так и надо. В руках Лейла держала корзинку, и оттуда выглядывала любопытная змейка. Мелькал раздвоенный язычок. Блестели монетки чешуи.

Прости, говорила Регина обеим: женщине и змее. Я не хотела.

Да, кивала Лейла. Ты не нарочно. Я понимаю.

Я не знала, что пламя в его жилах сожжет яд! Я вообще не представляла, что такое возможно – наяву, а не «под шелухой». Если бы Артур не был джинном, змеиный укус убил бы его?

Конечно, соглашалась Лейла. Мне дали очень ядовитую змею. И много денег.

Ну и дура. Тебя все равно прикончили бы.

Думаешь?

Уверена. День-два – и конец. Зачем ты нужна хану живой?

Но у меня есть мать, отец, сестры. Могла ли я отказаться?

У нас обеих не было выбора. Ты прощаешь меня?

Я размышляю над этим.

Уходи, злилась Регина. Убирайся. Или я покажу тебе, как работает климатизатор. И аптечка. И пылесос. И у тебя будет цивилизационный шок. Это страшная штука. Мне герцог Оливейра рассказывал.

Ну уж нет, смеялись мертвые губы Лейлы. Не будет у меня никакого цивилизационного шока. Хоть пылесос, хоть темпоральный межфазник. Фигушки. Это у мудреца – шок, узнай он, что вся его мудрость – лепет ребенка в сравнении с чужим знанием. А у дураков не бывает шока. Шок – забава для избранных. Для понимающих, что никаких перспектив, хоть из штанов выпрыгни. Не догонишь, не выучишь, не сравняешься. Можно лишь взять, если дадут, поблагодарить, если выслушают, и в петлю от тоски. Я – служанка, не мудрец. Могу пол подмести, могу ребенка отравить. Змеей или инъекцией, нам без разницы, вот и весь шок.

Пошла прочь!

Не сердись. Давай, подоткну одеяло. Я еще посижу, ладно?

Ладно, вздыхала доктор ван Фрассен.

Уж лучше бы ей снились кошмары.

III

Посадочные опоры уперлись в мостовую, испытывая ее на прочность.

Десяток булыжников с хрустом вывернулись и раскатились в стороны. Вокруг челнока растревоженным зверем ворочалась толпа. Казалось, она сама не знает, чего больше хочет: приветствовать летучую колесницу или забросать ее камнями. В ответ челнок зевнул, широко разинув пасть атмосферного шлюза. Шелест сервоприводов утонул в людском гомоне. Сверкая на солнце, наружу выполз язык трапа. Гнусаво взвыли трубы – вопль духовых длился целую вечность, а когда наконец смолк, оборвавшись в зените, Регина испугалась, что оглохла. Такая упала тишина – кладбище обзавидуется. В окне павильона возник глашатай – ражий детина, одетый в кафтан попугайской расцветки. Бас его накрыл толпу рокочущим обвалом – в глотку детины, вне сомнений, был встроен усилительный комплекс.

– День славы, день триумфа, – зашептал Ник ей на ухо, переводя. – Впервые посол могучего Шадрувана… по милости Господа Миров… бла-бла-бла… и воочию узреет… Гениальная речь! О нас – ни слова. Посол, значит, взойдет на небо по воле владыки. Мне бы такого спич-райтера!

– Ты его видишь, – пожала плечами Регина. – У трапа.

– Думаешь?

– Каджар-хабиб – на все руки мастер…

Болела голова. От шума и жары; а вернее всего, сказывалась бессонница. Перед выходом из посольства она приняла болеутоляющее – без особого результата. Ломило в висках, краски были слишком яркими, а звуки – слишком резкими. Хотелось задернуть шторы, выключить звук и забыться хоть на час. Скорлупа отсюда не просматривалась, это она знала с самого начала, но все время чудилось: Скорлупа сжимается в кулак. Скоро мост, и челнок, и толпа окажутся в пористом карантине, он сомкнется, пожирая пространство, безвредный для туземцев – и выдавит чужаков-инородцев в открытый космос, как гной из прыща. Или того хуже, пренебрежет доктором ван Фрассен и Артуром Зоммерфельдом, оставив их здесь вдвоем – ждать, когда за тобой вернутся, и понимать, что не вернутся никогда.

«Перестань. Надо на ночь пить снотворное…»

Сверкнув очками, юный шах что-то крикнул. Толпа, как по команде, взорвалась ликующим ревом. Человек десять с визгом покатились в реку. Посол, кряхтя, отвесил низкий поклон владыке и с достоинством, соответствующим его весу, начал восхождение по трапу. Вот Каджар-хабиб вошел в шлюз – и створ сомкнулся.

Ник кивнул технику.

Техник бросил пару слов в переговорник.

Из сопел челнока ударили реактивные струи. Паучьи ноги опор втянулись в корпус. Горячая волна прошлась по площади, вздымая пыль, заставляя людей попятиться. Опомнились трубы с барабанами. Челнок, словно только и ждал музыки, оторвался от земли. На пару секунд он без движения завис в воздухе – и, набирая скорость, устремился в зенит. Пилот ловко задействовал антигравы и малую тягу, чтобы собравшиеся могли сполна насладиться зрелищем. Когда челнок превратился в слепящее пятно на голубом куполе – второе, случайное солнце – Хеширут IV нервно засмеялся и, не глядя на свиту, проследовал в павильон. Все, кому это было дозволено, включая Николаса Зоммерфельда и доктора ван Фрассен, поспешили за владыкой.

По мановению руки техника в рамке возникло изображение.

– О-о-о!

Меж сановников пронесся восхищенный вздох. Лишь битое оспой, маловыразительное от природы лицо Кейрин-хана осталось невозмутимым. Рамку заполнила мокрая от пота щека посла; странным образом на ней читался неподдельный восторг. Камера отъехала, показав Каджар-хабиба целиком. Толстяк с удобствами расположился в кресле-ложементе. На дисплее челнока, специально для посла оформленном под окно-иллюминатор, разворачивалась панорама Шадрувана с высоты птичьего полета.

– Ваше величество! Мне сказали, вы видите и слышите раба своего?

Включать двустороннюю связь пилот не спешил. Зато включил «толмача», давая синхрон на унилингве.

– Я лобызаю прах под стопами владыки! Это наименьшее, чем покорный слуга может выразить благодарность за оказанную ему честь! Я лечу! Я поднимаюсь в небеса! Орел, парящий в горних высях, видит Шадруван так, как видит его сейчас недостойный Каджар…

Резким жестом шах поправил очки, чуть не сбросив их с носа:

– Мы тоже хотим на небеса!

Перевод Регине не потребовался.

Кейрин-хан склонился к уху прозревшего слепца. Шевельнулись губы: блеклые, в трещинках. Небось, дали совет не торопиться с небесами.

– Сердце мое исполнено восторга! Душа моя поет от счастья! – заливался соловьем Каджар-хабиб. – Какие еще чудеса уготованы мне во владениях Господа Миров? Ход летучей колесницы плавней, чем походка красавицы. Скорость ее ввергнет в смущение боевую стрелу. Неисчислимы достоинства сей славной повозки! О, я вижу в окнах медный свод неба! Он совершенно такой, как я себе представлял – кованая медь с заклепками из серебра и золота, и ангелы с огненными копьями сторожат рубе…

Гимн полету оборвался на полуслове. Сбой связи? Нет, изображение в рамке никуда не делось. Но Каджар-хабиб не просто умолк – он исчез! Кресло осталось на месте, и стена рубки, покрытая упругим аквапластом, и чашка с чаем на столике, и пластиковая ложечка, которую толстяк только что вертел в пальцах…

Не было лишь Каджар-хабиба.

– Что это значит?

Шах – грозовая туча – воздвигся во главе стола. Все поспешили склонить головы. Карающий меч незримо простерся над собранием, и никто не желал стать первой жертвой.

«Надо было взять с собой флейту, – Регину лихорадило, в затылке бесновались острые молоточки. – Дура, невротичка, вечно ты забываешь самое главное! Прости, Ник. Мне надо знать, о чем вы говорите. Прости, я обещала не лезть без спроса в твою голову, и вечно нарушаю свое обещание…»

– Куда вы дели нашего посла? Ты! Отвечай!

– Умоляю ваше величество не гневаться! Должно быть, волшебное зеркало неисправно. Сейчас я узнаю у пилота… у возницы, что произошло…

Секунда колебаний, и шах кивнул с явным неудовольствием. Техник посольства уже общался с пилотом; у Регины прямой связи с челноком не было, и она не слышала ответ. Зато Ник слышал все. У господина посла задергалась щека, в глазах возник горячечный блеск. Но когда Зоммерфельд заговорил, голос его звучал бесстрастно.

– С колесницы сообщают: посол Шадрувана исчез.

– Каким образом?

– Возница не знает.

– Похищение? – скучно предположил Кейрин-хан.

IV

Словно невзначай, пальцы доктора ван Фрассен тронули перстень, украшавший ее левый мизинец. Под темно-лиловым аметистом Скунс, великий умелец, установил аларм-сигнализатор. Стоит повернуть камень… Нет, рано. Куда, в самом деле, подевался толстяк? Проклятье! Голова вот-вот треснет, как перезрелый арбуз. Брызжа соком, полезет наружу мякоть мозга – красная, воспаленная. Поддержание элементарной связи с Ником – каторга, мучение…

– Ларгитас не похищает послов. Разве это в наших интересах?

– Почему бы и нет?

– Причины?

– Допустим, Ларгитас решил показать Шадрувану: путь на небеса закрыт…

«Великий Космос! Змея для сына посла Ларгитаса. Западня для посла Шадрувана. Хан намекает, что инцидент с Каджар-хабибом – наш ответ ему. Железная логика варвара…»

– Заверяю вас, доблестный Защитник Народа – Ларгитас верен принципам дружбы и сотрудничества. У нас и в мыслях не было препятствовать посольской миссии. Это недоразумение, трагическая случайность…

– Где наш посол?

– Увы, я не в силах ответить на этот вопрос.

– Что, и палач не сумеет развязать тебе язык?

– Даже под пыткой человек не скажет того, чего не знает.

«Прорвутся ли сюда Скунс с Грушей? В любом случае, это будет бойня. И полный разрыв отношений с Шадруваном. Пока остается хоть крохотный шанс…»

– Но мы можем узнать это вместе.

– Как?

– Все произошло очень быстро. Но все, что мы видели, было… э-э… сохранено.

– Выколото иглами в уголках глаз? В назидание потомкам?

– Не вполне, – от упоминания игл Регину передернуло. Кажется, это передалось Нику. Во всяком случае, голос ларгитасского посла зазвучал громче, чем позволял этикет. – Сейчас мы вернем картину происшествия назад. И пересмотрим ее в подробностях, шаг за шагом.

– Волшебное зеркало это позволяет?

– Да.

– Значит, оно позволяет и подлог, – развел руками Кейрин-хан. – Почему мы должны вам верить? Вы покажете, как посла унесли ангелы. И что? Мы сразу объявим Каджар-хабиба святым?

Среди сановников поднялся ропот. Двое или трое, с виду – дикари дикарями, взялись за рукояти кинжалов. Шах же, напротив, оживился – точь-в-точь мальчишка, заполучивший новый волчок. Что бы ни произошло на челноке, зрелище куда больше интересовало Хеширута, чем судьба толстяка. «Как быстро меняется его настроение! – Регина держалась за перстень, словно утопающий за соломинку. – Лабильность характерна для невротиков…»

– Мы, – прервал спор владыка, – желаем смотреть.

Техник засуетился. Стоп-кадр в рамке мигнул – и действие стрелой понеслось вспять. У сановников отвисли челюсти. Кто-то всем телом подался вперед, едва не опрокинув стол.

– Вот отсюда… Нет, дальше! Медленней… еще…

Звук отключился. С медлительностью амебы, ползущей по стеклу, Каджар-хабиб открывал рот, безуспешно стараясь произнести единственное слово, слог, звук. Время, свернувшись восьмеркой бесконечности – гадюкой, полной яда – работало против него. Упорствуя, вершила свой путь капля пота – микрон за микроном, по гладкой щеке толстяка. Жирный скопец, человек многих талантов, еще существовал, балансируя на границе «здесь» и «где-то», радовался, ликовал… Но равновесие было утрачено. За Каджаром на дисплее-иллюминаторе, зачарован недобрым колдуном, окаменел пейзаж. Скулы города, иссеченные шрамами улиц, бурые ожоги полей, артерия реки; вдали – грязно-бежевая Скорлупа. Второй, верхний экран показывал небо, налившееся густой синевой спелого баклажана. Вот-вот мелькнут первые искорки звезд…

Хрипло, как осел перед случкой, завопил сановник – один из тех, кто словам предпочитал кинжал. Регина вздрогнула от неожиданности. Ник – и она вместе с ним – не сразу сообразили, что именно кричит шадруванец.

– Свод! Небесный свод!

Закаркала воронья стая – высший свет Шадрувана. Шах протер очки салфеткой, торопясь вернуть их на нос. Мальчик боролся со страхом, и страх побеждал. Один Кейрин-хан не изменился в лице. Лишь прищур его стал острей бритвы. «Что они видят? – недоумевала Регина. – Судя по возгласам, то, о чем говорил Каджар-хабиб: „…кованая медь с заклепками…“ И по-прежнему не видят Скорлупы в нижнем „иллюминаторе“. Галлюцинации? Самовнушение? У кого из нас?»

– Они разобьются!

Сановники попятились от рамки, словно оттуда выглянула смерть.

– О Господь Миров! Смилуйся!..

Господь не знал жалости. Голова Каджар-хабиба смялась и треснула, как под дубиной палача. Кровавый студень выплеснулся наружу. Кляксой, вызывающей тошноту, он размазался в воздухе по незримой поверхности. Казалось, стеклянная плита весом в миллионы тонн рухнула на беднягу с потолка кабины. Желудок доктора ван Фрассен скрутило, как мокрую тряпку, к горлу подкатил кислый спазм. Чудовищным усилием Регина заставила себя не отворачиваться от творящегося в рамке.

«Небесный свод! Они разобьются!» – пульсировал набат в висках.

Плита опускалась. Древний пресс, каким на Шадруване давят виноград, сминал тело посла, превращая его в чавкающий фарш, в груду страдающей плоти. Ни капли крови, ни клочка кожи не проникало вверх – пресс был идеально притерт к стенам кабины. Мясной блин, когда-то звавшийся Каджар-хабибом, продавливался сквозь безумный фильтр кресла-ложемента – ниже и ниже. Намертво закрепленное кресло, по древней традиции рассчитанное на двадцатикратную перегрузку, держалось. По идее, пресс-невидимка должен был раздавить все, что есть в кабине: людей, аппаратуру, столик, чашку с чаем… Но страшная участь постигла лишь шадруванского посла, и еще свиток с верительными грамотами. Регина ясно видела, как он превращается в прах – и тончайшей серой мутью продавливается через пластик столешницы. Ни на столе, ни на ложементе, когда останки Каджар-хабиба прошли сквозь кресло, не осталось и следа.

Хоть бы пятнышко, нитка с одежды…

Поверхность кресла выглядела губчатой и рыхлой, как рассохшаяся микропорка. Коснись – рассыплется мелкой трухой. Пресс продолжил движение, гоня к полу слоистую дымку – все, что осталось от несчастного толстяка. Взвесь молекул? Атомов? Элементарных частиц? Дымка слоем жирной копоти легла на пол; вдавилась, всосалась…

Исчезла.

Изображение замерло. Мерзкие звуки наполнили павильон – не смущаясь высочайшим присутствием, сановники дружно блевали. Компанию им, согнувшись в три погибели, составлял посольский техник. Доктор ван Фрассен еле удерживалась, чтобы не присоединиться к мужчинам. Тело бунтовало, мозг поднял мятеж. «Все можно исправить! – шептал кто-то, убедительный, как смирительная рубашка. – Отмотать запись назад, и Каджар-хабиб снова будет жив! Главное: не начать просмотр! Сразу прервать полет, велеть челноку идти на посадку…»

Она знала: это шок. Время нельзя повернуть вспять.

– Убийцы!

– Предатели!

Проблевавшись первым, сановник с кинжалом бросился к Нику.

– Смерть!..

Стоявший на его пути Кейрин-хан взмахнул рукой. Предплечье хана впечаталось сановнику в лицо; хрустнула переносица. Неудачливый убийца рухнул на пол, корчась червяком, угодившим под колесо.

Упала тишина.

– Если гостя со звезд посадить на телегу, – хан размышлял вслух, без интереса глядя, как сановник, пятная кровью мозаичные плитки, уползает прочь, – разогнать ее и направить к преграде, что якобы окружает Шадруван… Что произойдет? Правильно, звездный гость расшибет себе лоб. А телега поедет дальше. Так?

Белый, как лист бумаги, Ник кивнул.

– Ваша телега летит намного быстрее. Так?

– Защитник Народа совершенно прав.

– Во сколько раз?

– В семьсот раз.

– Я и в детстве не верил сказкам. Но даже если вы преувеличиваете… Стоит ли удивляться, что наш посол разбился вдребезги о небесный свод? Господь Миров каждому положил свой предел, дабы гордыня человеков укрощалась. Если предел гостей со звезд лежит здесь, – подняв с пола кинжал, оброненный сановником, Кейрин-хан обвел клинком вокруг себя, – то отчего бы нашему пределу не быть там?

Он ткнул острием в небо.

– Иначе Господь Миров в щедрости своей даровал бы и нам летающую телегу…

– При чем тут телега? – возмутился забытый всеми шах.

– Ваше величество, я думаю, Ларгитас говорит правду. У них не было намерения убить нашего посла.

– Но наш посол умер страшной смертью! Кто за это ответит?!

– Правота владыки несомненна. Полагаю, мой шах взвесит это дело на весах правосудия и примет мудрое решение. А пока весы колеблются…

Хан улыбнулся Николасу Зоммерфельду:

– Я не советую вам покидать территорию посольства.

V

Ребенок играл монетами.

Серебро. Медь. Золото. «Орлы» и «решки». Лица правителей. Леопард с саблей. Венки из ветвей. Надписи. Символы. Сидя на полу детской, Артур раскладывал монеты вокруг себя, в порядке, известном только ему. Медяшки – столбиками, золото – особняком; серебро – по-разному. Мелочь, пристроившись меж более увесистыми сестрами, стояла на ребре. Лицо мальчика, занятого делом, было сосредоточенным, как у сапера над взрывным устройством.

Ошибись – рванет.

Стоя на пороге, Регина не мешала игре. Еще на Ларгитасе, изумляясь колоссальному прогрессу Зоммерфельда-младшего, боясь поверить в чудо и не зная, какой волшебник превратил умеренного аутиста в обычного мальчишку, она подметила за Артуром новую привычку. Случалось, мальчик честно предупреждал: «Я хочу играть!» – и начинал расставлять-переставлять, раскладывать-перекладывать всякую ерунду, как сейчас монеты. Регина боялась рецидива, возвращения к прошлой замкнутости, но вскоре поняла: это безопасно. Достаточно было позвать: «Артур!» – и ребенок сразу откликался, бросая свое занятие без истерик и обид.

Деньги, думала она, следя за игрой. Власть. Интересы, личные и государственные. Вера. Принципы. Убеждения. Ограничения, как их ни назови. Залог счастья, суть которого в непрерывной игре – расширить рамки для себя и сузить для других. Цель не так важна, как процесс. Дикость, цивилизация – все едино. Рябой Кейрин-хан разбирается в счастье не хуже Анны-Марии ван Фрассен, курфюрстины ценольбологии. Мама, вы бы нашли с ханом общий язык! Он бы возглавил кафедру в университете – и повел в поход против еретиков. Когда мы с Ником уезжали от моста в посольство, под домашний арест, и всадники уже рассекли толпу, открывая дорогу, Кейрин подошел ко мне. «Предел, – сказал Защитник Народа на ломаной унилингве. – Твой тут. Мой там, – он еще раз указал на небо. В руке хана не было кинжала, а мне показалось, что был. – Нельзя в небо. Человек, джинн – нельзя. Человек бить лоб. Ангел бить дерзкий джинн огонь-копье…» Я кивнула, а он продолжил: «Ты ходи за свой предел. Я тоже ходи за свой. Не я – сын ходи. Внук. Сам ходи. Не проси: пускай, хозяин!»

И вдруг добавил чисто-чисто, без малейшего акцента:

«Воля Господа Миров не зря свела наши народы…»

В прошлый раз, думала Регина, я вывезла с Шадрувана бусы. И сережки. И еще какую-то ерунду. Медный пресс неба пропустил шадруванскую бижутерию – вместе со мной. Наверняка я не единственная – кто-то еще из наших, покидая планету, вез домой мелкие сувениры, явно или тайком. Вряд ли это запрещено, а для меня сделали исключение. Но Каджар разбился о невидимую границу вместе со всем своим скарбом – ни крупицы, ни осколка не преодолело рубеж. Неужели мы в глубине души знаем: «Это мое!», неужели обволакиваем предмет собой, присваиваем, ставим клеймо, служащее пропуском в иную плоскость? Ошибись мы, и бусы при взлете оторвут нам голову…

– О моя госпожа! В миллионах речей

Прославляю тебя. Миллионы врачей

Не излечат влюбленного. Смерть – его лекарь!

О, позволь умереть у тебя на плече!

Она так ясно услышала голос Каджар-хабиба, наслоившийся на речь хана, этот высокий, как звук флейты, насмешливый голос, что на миг поверила: толстяк жив. Вот-вот Вселенная проснется, поймет, что натворила… Нет, не проснулась. Лишь эхо откликнулось за тысячу парсеков: «Смерть – его лекарь…»

– И все-таки ты взлетел, – сказала Регина, забыв, где находится.

– Летать нельзя, – наставительно ответил Артур. – Папа заругается.

– Почему?

– Высоко летать больно, – объяснил мальчик, возводя звонкий столбик. – Дядьки огнем бьются. Низко нельзя, папа не велит. Руки-ноги отбирает, наказывает. Папу надо слушаться…

– А ты мог бы взлететь?

– Там? – палец ребенка указал куда-то за окно. – Ага.

Первым желанием Регины было сбегать за Ником. Она с трудом удержала себя. Вернувшись в посольство, Ник заперся в кабинете – связываться с экспедиционными группами, с кораблем на орбите, с Тираном… Господин посол занят. Господин посол улаживает форс-мажор. И не знает, что однажды, обуян паникой, вылечил сына от аутизма. Всего лишь дернув за поводок, на краткий срок перехватив управление детским телом. У Артура сформировался рефлекс, реакция на «третий вызов джинна». Отец прибег к насилию высшей степени, сын запомнил: не слушаться – плохо. Убегать за Скорлупу без разрешения – плохо. Уходить «под шелуху», когда ты нужен здесь – плохо. Это чревато потерей самого себя. Состояние открытости и замкнутости – Артур научился контролировать их, делая доминантным то одно, то другое, по желанию и необходимости. Джинн социализировался…

Вы тоже приложили к этому руку, доктор ван Фрассен.

Поводок – ваша затея.

– Садись, тетя Ри! – Артур хлопнул по полу. – Вот тебе денежка…

Она обняла мальчика. Говорят, дети пахнут молоком. Артур пах песком, прокаленным на жаровне. И самую малость – деревом. Узловатым, кривым деревцем пустыни, высохшим до стального звона.

– Знаешь, – сказала Регина, не заботясь, поймет ее ребенок или нет, – трудно что-то делать без спроса. Вот я читала мысли шадруванцев. По вечерам, тайком. Казалось бы, есть ли для меня дело привычней телепатии? И все равно каждый раз приходилось ломать себя об колено. Соцадаптация! Въелась в плоть и кровь, стала второй натурой. Хуже Скорлупы. Иногда проще дать поленом по голове…

– Поленом? – заинтересовался мальчик.

– Вырастешь, папа расскажет тебе про полено.

– Ага, – кивнул Артур. – Взрослым тоже бывает нельзя.

VI

Омлет был – загляденье. Воздушный, с румяной корочкой. В глубине – розовые, обжаренные по краям ломтики бекона. Сладкий перец, зелень, барбарис. Одна беда: кусок в горло не лез. Доктор ван Фрассен угрюмо ковыряла омлет вилкой – словно землю сохой пахала. Взять ещё кофе? В чашке пусто…

До вечера они не виделись. Ник безвылазно заперся в кабинете, Регина – у Артура. Рауль Гоффер-Кауфман, как на грех, с утра явившийся в посольство, застрял здесь намертво. Бранясь хуже сеченского грузчика, он прикипел к уникому – диктовал бесконечные инструкции своей группе. Остальные растворились в коридорах. За ужином, собравшись наконец вместе, люди избегали смотреть друг на друга.

– Ну зачем? – не выдержал Кнакке, посольский техник. – Зачем?!

Перед тем он трижды доставал из кармана сигареты, вспоминал, что в столовой не курят, и со вздохом прятал пачку обратно. Груша косился на техника с сочувствием.

– Что – зачем?

– Какого беса им понадобилось это дурацкое «посольство на небеса»?!

– Разведка, – объяснил Скунс, нарезая шницель кубиками.

Ник кивнул:

– Решили удостовериться, что мы не врем. Что действительно прилетели со звезд, а не из заморской страны, которой нет на карте. Но разведка – так, второй план. Главное – паритет. У Ларгитаса есть посольство на Шадруване? У Шадрувана, кровь из носу, должно быть посольство на небесах! Это статус. Меня другое беспокоит… Даю голову на отсечение: Кейрин-хан предполагал, что миссия провалится. И не просто, а с треском. Когда это случилось, он не был удивлен.

Встав, Регина направилась к кофейному автомату.

– Хан был готов к обоим вариантам развития событий. В случае успеха он получает разведданные и требует полноценного обмена посольствами. В случае провала он получает новый рычаг давления на нас.

– Угроза народных волнений, – Рауль нервно вертел в пальцах ультразвуковую зубочистку. – Угроза самосуда. Как следствие, дополнительные «меры безопасности». Ограничение передвижений, навязанная нам «охрана». Плотный контроль исследований. Сукин сын! Обезьяна в кафтане! Почему он ждал так долго?

– Здесь не принято торопиться…

Правота Рауля гарцевала под окнами посольства. Летние сумерки, опахало из вороновых перьев, и в свете чадящих факелов – круженье всадников. Жирные блики на металле доспехов, на рукоятях сабель, на круглых щитах и островерхих шлемах. Чудилось, эти взблески идут изнутри – посольство взяла в кольцо орда джиннов, из чьих жил временами прорывалось пламя. Всадники ездили вокруг здания пятый час подряд. «Четыре дюжины,» – сказал Скунс, и не подумав выглянуть в окно.

Никто не стал с ним спорить.

За конным «карантином» ворчал, сопел и ворочался многоглавый дракон – толпа. У всадников был приказ: охранять. Но ларгитасцы не сомневались: в любую минуту приказ может измениться. Вопль наемного подстрекателя, и толпа ринется на штурм здания. «Намек, – сказал Ник, когда Рауль заговорил об этом. – Намек, и ничего больше. Кейрин-хану не нужен силовой разрыв отношений. Экспедиции тоже окружены солдатами. Ты в курсе? И тоже в безопасности…»

– Не пришлось бы ноги уносить, – буркнул второй секретарь.

Груша рассмеялся:

– Сколько там ног? Унесем, не волнуйтесь. На стационарке висит спас-рейдер. В трюме – шесть «Verteidiger-ов». Режим невидимости, экспресс-спуск. Постановка силового купола за тридцать секунд. Свалились на голову, купола раскинули, всех забрали – и тю-тю.

– И вся миссия на Шадруване – тю-тю? – лицо Николаса Зоммерфельда перекосило, как от флюса. – Годы работы – в черную дыру?! Нас ведь обратно не пустят. Эвакуация – это на крайний случай. Иначе сверху «добро» не дадут…

Запищал коммуникатор внутренней связи.

– Да! Что там у вас?

Связь работала в приват-режиме. Кроме Ника, никто не слышал его собеседника.

– Понял. Пусть обождет.

Индикатор погас.

– Доктор ван Фрассен, к вам пришли.

– Кто?

– Девушка. Местная. Настаивает на встрече.

На людях Ник бывал с ней подчеркнуто официален. Можно подумать, их отношения – государственная тайна! Накатило кошмаром: мнется на пороге, кусая губы, покойная Лейла. «Матид-ханум… Звать!» Темная фигура вне зыбкого круга света. Цепкие пальцы на запястье. Звон выбитого стекла, рычание. Лязг стали; удар по голове, темнота…

– Я спущусь.

Она встала, оправила юбку, поискала глазами зеркало.

– Ни в коем случае не выходите из здания!

– Спасибо, я в курсе.

Двое последовали за ней: Груша, жуя на ходу, и Фрида, вынырнув из-под стола.

VII

В холле ждала Оса – личная телохранительница шаха.

Регина едва не споткнулась на ровном месте. Кошмар двухлетней давности оказался живуч, как кладбищенский вьюнок с Тилона, чьи усики, проникая в любую микрощель, раскалывают надгробье в считанные месяцы. Черные шаровары, белая рубаха – знакомый наряд. На бритой голове – шапочка с забавным помпоном. Перевязи для метательных ножей пусты. В посольство с оружием не пускают – детекторы на входе…

Лестница показалась бесконечной. Наверное, поэтому Груша спускаться раздумал. Сел на верхней ступеньке, скребя ногтями небритую щеку. Химера, еле слышно рыкнув, устроилась ступенькой ниже. Оса ждала – черно-белая статуя. Взгляд ее раз за разом возвращался к Груше. Казалось, Оса пытается классифицировать чужака, отнести к какой-то из известных категорий – и не может.

– Я – доктор ван Фрассен. Вы хотели меня видеть?

В ответ ей протянули свиток, перевязанный шелковым шнуром. Послание от его величества? Нечасто Регине доводилось читать рукописи. Разве что от герцога Оливейры… Унилингва. Каллиграфически четкий почерк. Заглавные буквы с завитушками.

Неужели?..

«О моя прекрасная госпожа!

Отправляясь на небеса, я счел необходимым уладить свои земные дела – на случай, если Господь Миров в непредсказуемой милости своей пожелает оставить меня у себя. Если Вы читаете эти строки – значит, моя предусмотрительность оправдалась. Надеюсь, я, недостойный, не слишком гневил Господа при жизни, и теперь взираю с Его небес на миры, каковые так жаждал увидеть. Но не буду злоупотреблять Вашим терпением. Перед тем, как взойти на борт летучей колесницы, я составил завещание. Согласно оному, Вам должны передать коллекцию моих жалких рисунков. Вспоминайте обо мне, разглядывая их от скуки. Надеюсь, мы еще увидимся в лучшем из миров. Но заклинаю Вас: не торопитесь! Все, кто был Вам дорог, будут ждать вас здесь сколь угодно долго – время на небесах не имеет значения.

Ваш преданный раб

Каджар Сумагат аль-Хамир ар-Шудрави.»

И ниже:

У моей госпожи – миллионы миров,

Под ногами ее – миллионы ковров,

Миллионы возможностей спят в каждом шаге…

Отчего же, Господь, ты ко мне так суров?

Строчки расплывались перед глазами. Не хватало еще разреветься на глазах у девчонки! Справившись с нервами, Регина посмотрела на Осу. Та, по-прежнему не издав ни звука, протянула ей футляр из тисненой кожи, размером с мольберт. Может, Оса немая? Надо что-то сказать…

– Мне очень жаль, что Каджар-хабиб погиб.

Никакой реакции.

– Примите мои искренние соболезнования.

Девушка что-то ответила и пошла к выходу.

– Что? Что она сказала? – беспомощно воззвала Регина к Груше.

– Она сказала, что убила бы вас, если б могла. И всех, кто находится в доме. И зверей на лестнице. Голыми руками.

– Каких еще зверей?

– Меня и вашу химеру. Всех.

Переваривая услышанное, Регина поднялась по ступенькам и уселась рядом с Фридой. Раскрыла футляр. Груша сопел, заглядывая ей через плечо. Фрида спала, или притворялась спящей. Первый рисунок. Заброшенный город. Тоска, запустение. Барханы подступают к окнам. Щерятся пустые проемы. Башни – редкие зубы старика. Тот же город с другого ракурса. Песок занес ступени, ведущие в храм. Дворцы намечены слабыми штрихами – призраки былого величия. Еще рисунок. Рыжие сполохи (охра?) сплетаются в сложный орнамент. Из него проступает лицо юноши. Лукавый прищур, прядь волос падает на лоб.

– Художник, – бормочет Груша. – Настоящий…

Шелест желтоватых листов. Шадруван. Река петляет по городу. Бесчисленные арки мостов. Рвутся в небо острые шпили. Выше – птицы. Мужчина. Молодой. Красивый. Улыбается. Улыбка знакома. Поворот головы, ирония во взгляде.

– Каджар? Извини, не узнала. В тебя можно было влюбиться…

Автопортрет.

На следующем рисунке Каджар-хабиб, каким он был в молодости, сидел в кресле. Его, стоя сзади, обнимала – щека к щеке – миловидная женщина. Возле кресла, на полу, скрестив ноги, устроился мальчик лет девяти. Он сурово хмурил брови, стараясь придать себе вид независимый и даже воинственный. Вон, кинжал за поясом. Ероша мальчишке волосы, смеялась девушка – еще подросток, тонкая, как тростинка.

– Это она.

Толстый палец Груши ткнул в девушку, не коснувшись бумаги.

– Кто – она?

– Та, что приходила.

– Оса?

– Оса или муха, но точно она…

Рисунки сливались в калейдоскоп. Пейзажи, портреты, бытовые сценки. Уголь, карандаш, тушь. Начало щипать глаза. От переутомления, не иначе.

– А вот и вы, доктор!

Каджар изобразил «свою госпожу» в ювелирной лавке, среди груд самоцветов. Доктор ван Фрассен примеряла сережки. Польстил ей Каджар. Честное слово, польстил. Снова орнаменты. Портреты. Пейзаж. Пятибашенный дворец – руины. Время не пощадило творение древнего архитектора. Четыре башни из пяти оплыли свечными огарками. Лишь одна из последних сил тянулась ввысь – достать! вонзить копье шпиля в брюхо неба! Этот же город был на первых рисунках…

– Тетя Ри!

Над ней стоял Артур, изучая рисунок. Как и подобрался?

– Помнишь?

– Нет.

– Мы тут летали. С тобой.

– Когда?!

– Давно, – вздохнул Артур. – Когда я был маленький.

КОНТРАПУНКТ РЕГИНА ВАН ФРАССЕН ПО ПРОЗВИЩУ ХИМЕРА

(из дневников)

Моя судьба могла сложиться иначе. Да только ли моя? Фердинанд Гюйс, к примеру, закончил бы обучение на Сякко и стал преуспевающим психиром. А я, напротив, провалила бы тесты Старика – и ринулась в новое будущее, где меня ждало бы директорское кресло в интернате «Лебедь». Или Бритва отказался бы от криминала, а я, напротив, согласилась бы, приобретя деньги и утратив одну шестую личности. Рапорт отца удовлетворили бы давным-давно, он перевелся бы из Академии в действующий космофлот, и Кутха исчезла бы из нашей жизни. Карьера мамы сложилась бы менее успешно, или не сложилась вовсе. Ник послал бы свою матушку в черную дыру, и я из ван Фрассен превратилась бы в Зоммерфельд, родив маленького Артурчика. Правда, тогда Ник осел бы в министерстве…

Что толку гадать?

Легко придумать Вселенную с другими законами природы. Легко изобрести развилку, и сочинить Ойкумене иное прошлое, настоящее и будущее. Легко представить себя в другом месте и в другое время. Играть принципами – легко. Но оказаться в мире, где знакомы лица, и голоса, и повадки, и запах, и вкус, но судьбы изменены, пути перенаправлены, мама смотрит по-другому, отец улыбается непривычно…

Нет, не смогла бы.

Если есть ад, я представляю его таким.

Глава десятая

Тень корабля-призрака

I

– Почему они молчат?

– Перестань.

– Это слишком долго. Я устала ждать.

– Успокойся.

– Ты можешь что-нибудь сделать? Ты мужчина или тряпка?

– Я отсканировал рисунки Каджара. Я разослал их во все группы. Там обещали справиться у местных. Мы ждем ответа. Мы не можем покинуть посольство. Что я должен сделать еще?

– Накричать на меня. Обозвать неврастеничкой. Ударить кулаком по столу.

– Зачем?

– Я обижусь и замолчу. Ненадолго.

– Ты – неврастеничка.

– Еще!

– Ты величайшая дура в Галактике.

– Убери руки. И губы. И вообще уберись подальше.

– Хорошо.

Ночь прилипла к стеклу. Звякала, лязгала, пыхтела. Цокали копыта. Фыркали кони. Всадники вершили бесконечный круг почета. Наверное, они сменялись. Невозможно ездить столько времени. Толпа растаяла, как сахар в кипятке. Десятка два упрямцев торчали на улице, подбадривая всадников криками. Час назад Ник включил «глушилку», но тишина оказалась еще хуже. Все время чудилось, что к тебе подкрадываются. Что происходит непоправимое, а ты не в курсе, не готов, тебя застигнут врасплох… Так лучше. Пусть ночь и звуки.

Присутствие должно быть обозначено.

– Знаешь, они хотели поставить Артуру имплантант. Я воспротивился.

– Какой имплантант?

– Следящий. На биологической основе. Вживить «самописку»: в глаз, или еще куда… Я сказал: только через мой труп. Если ребенок пройдет сквозь Скорлупу, а имплантант – нет… Представляешь, как парня разворотит?

– Типун тебе на язык. Идиот.

– Вот-вот. Да, парень ходит туда в нашей одежде. Бреслау особенно упирал на одежду. Я сказал, чтобы он вживил имплантант себе. И обозначил подходящее место.

– Ты – мой герой. Наш герой.

– Если бы…

Я – космос, шептала ночь за окном. Черный, безбрежный космос. Помните это, вы, укрывшиеся в жалкой скорлупе посольства. Факелы – огни звезд. Всадники – спутники, скользящие по орбите. Толпа – флуктуации континуума, готовые жрать. Звуки – иллюзия, эхо радиоволн. Малейшая трещинка в обороне, и я ворвусь, отнимая дыхание, замораживая кровь.

Люди разошлись по своим комнатам. Люди притворялись, будто спят. Читают. Смотрят фильмы. Слушают музыку. Люди лгали, и не стеснялись лжи. Это называлось одним словом – ожидание. Чего? – неважно. Цель не так интересна, как процесс.

Цок-цок. Бряк-бряк. Спокойной ночи.

– Не знаю, надо ли рассказывать тебе об этом…

– Хорошее начало. Радует.

– Я говорил со спас-рейдером.

– Какие-то неприятности?

– Нет. Они готовы вытащить нас в любой момент. Просто в системе… Ты не поверишь. Я сам, когда узнал…

– Кончай жилы тянуть. Мучитель.

– В системе был замечен корабль-призрак. Представляешь? Я всегда считал его выдумкой. Флуктуация, похожая на парусник. Говорят, это к счастью.

– Врешь. Кто такое говорит?

– Я. Точно, к счастью. С рейдера сообщают: крутится неподалеку, но к планете не подходит. Агрессии не проявляет. Наверное, скоро уйдет. Как счастье наступит, так и уйдет.

– Вряд ли.

– Ты что-то знаешь?

– Нет.

– Врешь.

– Отстань от меня. Ничего я не знаю. Спроси у Тирана, он знает все.

– Эх ты, телепатка. Совершенно не умеешь врать.

– Ты меня достал! Посол-призрак!

– Все, молчу…

Ночь вздрогнула, услышав писк уникома.

– Да! Я на связи. Что? Подтверждается? Кухандиз, старая крепость в дне пути… Ага, в смысле, конного пути. Какие еще джинны? Понял, суеверия. Составь отчет, сбрось мне. Не надо сейчас! Можно утром. Все, отдыхайте.

– Что там?

– Ты слышала. На рисунках Каджара – город Кухандиз. Заброшен давным-давно. Местные туда не ездят. Боятся джиннов. Короче, город реален. Настолько, насколько вообще реально все за Скорлупой…

– Я поеду туда.

– Нет.

– Поеду. Как только все нормализуется, я поеду в Кухандиз.

– Ага, конечно. Галопом поскачешь.

– Я могу – сквозь Скорлупу.

– Ясное дело. Не забудь взять с собой Артура. Экскурсия в Джинн-парк. Покатаетесь на аттракционах, купите мороженое… Парень любит земляничное. А мы останемся ждать. Груша и Скунс с ума сойдут. Если ты не в курсе, тут один уже слетал на небеса. Не хватало нам уравновесить ситуацию… Да, я помню. Типун мне на язык.

– Здесь бывали энергеты?

– Где? В посольстве? В Джинн-парке?

– На Шадруване.

– Легкость твоих мыслей меня умиляет. Если помнишь, мы говорили о Кухандизе…

– Были или нет?

– Нет.

– Причина?

– Дурацкий вопрос. Мы не покажем Шадруван никому, пока не разберемся в Скорлупе.

– Ни один энергет не заряжал аккумулятор возле Скорлупы?

– Нет.

– Какое из твоих двух «нет» – правда?

– Отстань.

– Ответь.

– Я хочу спать.

– Ответь.

– Кто из нас телепат? Все, я уже сплю. Если тебе так неймется, залезь ко мне в голову и найди ответы. Там их навалом. Извини за беспорядок, я давно не прибирался…

Врешь, думала Регина. И предлагаешь мне взять правду без спросу. Милый Ник, я не хочу без спросу. Я хочу, чтобы ты сам. Пять минут назад я врала тебе про корабль-призрак. И мечтала, чтобы ты догадался без моего участия. Мы квиты. Я обещала молчать про судьбу экипажа «Цаган-Сара». Ты обещал молчать про энергетов, погибших на Шадруване. Смерть твоей жены, монополия Ларгитаса на Скорлупу – мы знаем каждый свою половинку правды, и лжем, не краснея; и мечтаем поделиться с любимым человеком, но так, чтобы это произошло без нашего участия. Гуси в кувшинах, мы тянем шеи, гогочем, и все без толку. Кувшины сталкиваются, высекая искры. Гусям от этого ни холодно, ни жарко. У каждого – своя свобода, свой плен. Мы можем лишь сцепиться клювами – случайный поцелуй двух Вселенных…

Гуси. Кувшины. Искры.

Она поняла, что это значит, и побледнела.

– Собери завтра всех. У меня есть кое-какие соображения.

– Насчет поездки в Кухандиз?

– Насчет природы Скорлупы.

– Ты не хочешь сперва поделиться ими со мной?

– Хочу. Ты даже не представляешь, как хочу.

II

– Начнем, господа.

Они собрались в столовой. Первый секретарь заикнулся было насчет конференц-зала, но Ник зыркнул на него бешеными, красными от недосыпа глазами, и секретарь увял. Чем зал не устраивал господина посла, осталось загадкой. Над столом висел квартет «мыльных пузырей». В сферах маячили головы ученых мужей – по одному от каждой исследовательской группы. Пограничные области физики, технесфетики, организмики, полевой информатики…

– Вчера доктор ван Фрассен сообщила мне ряд фактов, способных кардинально изменить ход наших исследований. На основе их у доктора возникла более чем оригинальная гипотеза. Но сначала – факты…

Утро лезло в окно – подслушивать.

– Первое: кроме аборигенов, в Скорлупу сумели проникнуть два человека – мой сын Артур и доктор ван Фрассен. Второе: при погружении Скорлупа для них исчезала, открывая местность, являющуюся прямым продолжением Шадрувана, данного нам в ощущениях. Это полностью совпадает с рассказами аборигенов. Третье: доктор ван Фрассен вошла в Скорлупу в состоянии «срыва шелухи», известного как «эффект Вейса». Телепат высшей квалификации, доктор не могла ошибиться…

Стук копыт на улице.

Барабанная дробь: «Смертельный номер!»

– Четвертое: Каджар-хабиб трагически погиб, когда челнок выходил на орбиту. Пятое: на рисунках покойного изображен город, находящийся за Скорлупой. Город опознан аборигенами по ряду характерных деталей. Сговор или мистификация исключены. Шестое: тот же город был опознан по рисункам Артуром и доктором ван Фрассен…

– Но они не забирались так далеко за Скорлупу! – возразила голова маркиза Соренсена.

– Вы правы.

Господин посол прошел отменную дипломатическую школу. Не верилось, что образец спокойствия, кивнувший Соренсену, и полуночный безумец, который, выслушав, чуть не ударил Регину по лицу – один и тот же человек. Слишком остро врезалось в память: она умолкает, чувствуя сухость в горле, а Ник, ее Ник, сидя на разостланной кровати… Нет, он не ударил. И ничем не показал, что хочет это сделать. Но сердце, способное дать фору телепатии, подсказало: женщина совершила какую-то ошибку, и мужчина еле сдержался, чтобы не наказать ее первобытным, звериным способом.

«Это Т-синдром. Рецидив. Я приписываю собеседнику идиотские мотивы, и сама же анализирую плоды своего воображения…» Регина знала, что Т-синдром оставил ее навсегда. Но так было легче.

– Мой сын и доктор ван Фрассен посетили этот город более двух лет назад. Подчеркиваю: посетили, не погружаясь в Скорлупу.

– Что за…

Герцог Ван Дер Гаальс сдержался в последний момент. Слово «бред» не слетело с его губ. Указательными пальцами герцог массировал виски. Бессонная ночь выдалась сегодня у всех.

– Во время лечения Артура доктор сочла необходимым провести обследование психики ребенка «под шелухой». И оказалась в городе, изображенном на рисунках.

– Вы хотите сказать, что галлюцинаторный комплекс совпал с образом, который генерирует у аборигенов Скорлупа? Потрясающе! – глаза маркиза Штольца заблестели. – Полагаю, доктор, вы извлекли этот образ из памяти какого-нибудь аборигена – осознанно или бессознательно – а затем рефлекторно спроецировали…

– У меня к вам есть встречный вопрос, маркиз. Способны ли вы – осознанно или бессознательно – залезть в карман случайному прохожему?

– Что вы себе позволяете, доктор?!

Регина приблизилась к сфере с головой Штольца:

– Я жду ответа. Уж будьте так любезны.

– В принципе, теоретически, я могу залезть в карман прохожему. Руки же у меня есть! – маркиз поднял ладони к лицу, демонстрируя их собравшимся. – Но я никогда этого не сделаю. Ваши намеки оскорбительны…

– Вы полностью контролируете свои действия?

– Да!

– Законы и мораль не позволят вам совершить кражу?

– Да!

– А рефлекторные навыки карманника у вас отсутствуют?

– Разумеется!

Маркиз сделал глоток кофе, поперхнулся и зашелся кашлем.

– Тогда почему вы оскорбляете мои принципы? Мое законопослушание? Почему считаете, что мой самоконтроль слабее вашего? Вы пробовали жить под дубль-блоком: круглосуточно, год за годом? Такова жизнь телепата. Мне проще дать вам пощечину, чем без спросу «извлечь образ» из вашего мозга! Кроме того, вы забыли одну мелочь.

– Какую же?

– До последнего времени я не умела читать мысли шадруванцев.

– Сверхслабые контакты, которых вы не замечали…

– Исключено. Могу привести аналогию, но вы опять обидитесь.

Раздались нервные смешки.

– Погодите! – взвился маркиз. – А шах? Вы ведь установили с ним контакт? Ваше похищение, доктор – не тайна, знаете ли! Вы могли случайно, в состоянии аффекта, сами того не заметив из-за стресса…

– Договаривайте.

– …прихватить из памяти шаха образ города…

– Случайно, значит. Прихватить. Вы упорно навязываете мне клептоманию, маркиз. Хочу напомнить вам: два года назад шах Хеширут был слеп.

– Он же не родился слепым? Детские воспоминания…

– Вы хватаетесь за соломинку, лишь бы не признать очевидного.

– Чего? Физического аспекта ваших профессиональных галлюцинаций?

Гася скандал, Ник перехватил инициативу:

– Согласно гипотезе доктора ван Фрассен, «галлюцинаторный комплекс», воспринимаемый телепатами «под шелухой», и Шадруван, скрытый от нас за Скорлупой – суть одно и то же. Не возьмусь судить, имеем мы дело с реальностью, доступной не всем, или с информационным фантомом… Что бы это ни было, оно существует объективно. Здесь, в Скорлупе, мы имеем локальную зону прорыва того плана бытия в наш.

Воцарилось молчание, прерванное Штольцем:

– Да вы шутник, господин посол! И ради этого вы нас собрали?

– Замечу, маркиз, что данная гипотеза объясняет все изложенные мной факты. Чего нельзя сказать ни об одной из «теорий Скорлупы», существующих на сегодняшний день.

– Вы – дипломат, Зоммерфельд. Доктор ван Фрассен – врач. Ваши суждения…

– Погодите, коллега, – вмешался герцог Ван Дер Гаальс. – Ваш напор смущает даже меня. В конце концов, мы – люди науки, а не истребители еретиков. Давайте не будем разжигать костер. Лучше попробуем верифицировать гипотезу доктора ван Фрассен. Все равно мы на карантине, и вокруг дежурят эти сердитые кавалеристы…

Маркиз скривился, словно лимон надкусил, и с неохотой кивнул.

– Итак! – молчавший до сих пор физик Рильке азартно потер руки. – Что мы имеем? Исходная посылка: энергоинформационный конгломерат за Скорлупой – это и есть «вторичная реальность» менталов. Шадруван внутри «цирка» – область ее пересечения с континуумом Ойкумены. Здесь можем находиться как мы, так и аборигены – предположительно, материализованные Скорлупой инфо-матрицы «с той стороны». Микс-зона. Я верно излагаю, доктор?

– Я сама бы не сформулировала лучше. Благодарю вас, герцог Рильке.

– Именно что цирк… – съязвил неугомонный Штольц.

Рильке его проигнорировал:

– Всегда к вашим услугам, доктор. Попытки проникнуть за границу микс-зоны оканчиваются неудачей, ибо базовые свойства «чистых» континуумов различны. Мы видим неприступную стену, а шадруванский посол – «небесный свод», о который в итоге разбивается. Пока противоречий нет. Доктор ван Фрассен «проницает» Скорлупу, находясь в состоянии «срыва шелухи». Ранее, в континууме Ойкумены, вы совершали такие переходы только на ментальном уровне?

– Да.

– А в микс-зоне переход произошел физически?

– Именно так.

– Каким же образом «проницает» Скорлупу малыш Зоммерфельд? Он телепат?

– Нет. Однако он – аутист. Ребенок много времени проводил «под шелухой», не интересуясь внешним миром. После курса лечения Артур социализировался, но по-прежнему расположен «уходить под шелуху».

– Очень интересно! Я бы сказал – необычно…

– Артур – необычный ребенок.

– Я верю вам, как специалисту. Идем дальше. Основное доказательство вашей гипотезы – рисунки покойника-Каджара. Город опознали аборигены; вы же с мальчиком видели город «под шелухой», не погружаясь в Скорлупу физически. Факт впечатляющий. Но коллега Штольц прав: одного этого недостаточно. Науке известны куда более поразительные совпадения. У вас есть другие доказательства, доктор?

– Они связаны со спецификой моей работы.

– Мы внимательно вас слушаем.

– Первое, – Регина принялась загибать пальцы, подражая Нику. – У телепатов существуют два способа работы: обычный и со «срывом шелухи». В первом случае я неспособна установить контакт с шадруванцами. Они не существуют для меня, как мыслящие существа. В этом плане я ничем не отличаюсь от приборов, отказывающихся воспринимать Скорлупу.

– Продолжайте.

– Второе: «под шелухой», используя флейту, как стимулятор процесса, я обретаю доступ к сознанию аборигенов. При этом мир вокруг меня не меняется.

– А что, должен?

– Когда у меня «срывает шелуху», я мысленно попадаю… Скажем так: в другое место. «Вторичная реальность» заметно отличается от первичной. На Шадруване мир вокруг меня при «срыве шелухи» остается прежним. Если в этот момент я контактирую с разумом кого-то из шадруванцев – я продолжаю находиться в микс-зоне, как метко выразился герцог Рильке. Обе реальности в этой зоне для меня идентичны.

– Доказательства… м-м-м… специфические…

– Я бы сказал – весьма шаткие!

– Как гипотеза, частично подтверждаемая…

– Чем? Рисунками дикаря? Галлюцинациями доктора?

– Не забывайтесь, маркиз…

– Словами малолетнего аутиста?!

Шагнув к столу, Николас Зоммерфельд изо всех сил ударил маркиза Штольца по лицу. Рука прошла сквозь голограмму. Потерявшему равновесие Нику пришлось схватиться за край стола, чтобы не упасть. Кровь отхлынула от его щек. Дыхание с хрипом вырывалось изо рта. Казалось, господин посол только что завершил марш-бросок с полной выкладкой.

Все ахнули, как в дешевой мелодраме.

Забыв, что удар не в силах причинить ему вред, Штольц отшатнулся. Голова маркиза дернулась, как воздушный шар на ниточке, и исчезла из сферы. А когда вернулась обратно, лицо Штольца выражало обиду ребенка, наказанного без вины.

– Вот и славно, – сказал маркиз. – Вот и ладушки. Давайте бить по морде, когда не хватает аргументов. Вы лучше скажите мне, коллеги, и вы, кулачный боец… Если шадруванский цирк – микс из Ойкумены и галлюцинаций, то почему эти драные энергеты здесь дохнут?!

И он победно оглядел собравшихся.

III

Слово было сказано.

«Они все в курсе. И уверены, что я – тоже. Никто не одернул маркиза, напомнив о секретности. Они – ученые, а не „спецовка“; секретность – не их конек. Радуйся, Ник: я узнала случайно, без твоего участия…»

– У вас есть ответ, доктор?

«Не торопись. Ты изумлена. Гибель энергетов – новость для тебя…»

– Энергеты? Они что, гибнут здесь?

Головы заворочались в сферах. Маркизы и герцоги переглядывались, меняясь в лице. Квартет анти-гусей: тело свободно, зато голова в кувшине. Кажется, до мужей науки дошло, что натворил болтун Штольц.

– Гибнут, да? Как на Мондонге?!

Тишина.

– Ты знал! Знал!!! И позволил вызвать меня сюда?!

Это была лучшая пощечина Ларгитаса. Хоть выставляй в Национальном Музее Оплеух. Звук хлесткий, как выстрел. Контакт плотный, с душой. Господин посол чуть не упал во второй раз. Чтобы удержать равновесие, ему пришлось сделать два шага назад. Щека багровела отпечатком женской ладони. Все линии жизни – налицо. Глаза Николаса Зоммерфельда сияли восторгом. Не будь он дипломатом – разразился бы аплодисментами.

Режиссер Монтелье – гений-мизантроп – оценил бы сцену по достоинству.

– Я могла погибнуть! Ты чуть не убил меня, мерзавец!

– Успокойтесь, доктор! Вы же не энергет!

– Вам ничего не угрожало…

– Ах, не угрожало?!

Руки затряслись – очень, очень натурально.

– А «срыв шелухи»?! Эффект Вейса?! Об этом кто-нибудь подумал?! Энергеты у них умирают? А я?! Сволочи, сукины дети, твари безмозглые…

– Великий Космос! Она права…

Регина перевела дух. Подсказка сработала.

– Все обошлось, верно? Вы живы-здоровы; деретесь, как грузчик…

– Сядьте, доктор. Дышите глубже…

– Дайте ей воды!

Она позволила усадить себя в кресло. Вцепилась в предложенный стакан. Зубы стучали о стекло, вода текла мимо рта. Блузка промокла насквозь. Ник, скотина, пялился на ее грудь. И Груша пялился. Тоже скотина. Нет чтоб спасать…

– Доктор провела интересную параллель.

Герцог Ван Дер Гаальс клюнул первым. Уступать герцогу лавры первооткрывателя было жалко до слез. Но лучше так, чем объясняться с Тираном по поводу информации, украденной у Рауля.

– Телепатов и энергетов роднит эффект «вторичной реальности». Доктор, вы говорили о двух способах менталоскопии. Правда ли, что и вы, и энергеты не так уж часто «уходите под шелуху»?

Вместо нее кивнул Штольц, специалист по биоэнергетике.

– Ментальная деятельность, – герцог рассуждал вслух, – не так жестко связана с физиологией, как расовые свойства энергетов. Доктор ван Фрассен на Шадруване, образно говоря, всего лишь оглохла.

– Всего лишь?!

– Не сердитесь, доктор! Для вас это было крайне неприятно. Но, к счастью, не смертельно. От глухоты не умирают. Но для брамайна или гематра подобная «глухота» – считай, отказала печень. Почки, легкие… В итоге – летальный исход. Верно, маркиз?

– Да.

Мрачный, как туча, Штольц словно присутствовал на чьих-то похоронах.

– Энергеты накапливают энергию, как дышат. Безусловный рефлекс, не контролируемый сознанием. Вы же, доктор, контролируете свою ментальную активность. Там, где брамайн гибнет, вы «глохнете». Но, уйдя «под шелуху», переключаете внутренние настройки, и опять «слышите». По идее, сумей энергет на Шадруване справиться с паникой и уйти…

Лицо герцога взорвалось. Звук пропал. Сфера мигнула – и схлопнулась, исчезнув в повторной вспышке белого света.

IV

– Что за…

Задавшись целью оправдать сравнение с грозовой тучей, голова маркиза Штольца извергла слепящую молнию. Вторая голосфера унеслась в небытие.

– Что со связью?

Посольский техник уже возился с панелью коммутатора. Вызвал «контрольку», нырнул в нее едва ли не по пояс. Головы Рильке и Соренсена переглянулись и, будто сговорившись, исчезли. На сей раз – без спецэффектов.

– Жаль, Паука нет… – посетовал Груша, сочувствуя мучениям техника.

– Какого еще паука? Откуда в столовой пауки?!

Нервничая, второй секретарь нарывался на скандал. Ему не хватало виноватого. Он готов был назначить виноватым кого угодно, и осудить, и сорвать злость. Будем надеяться, подумала Регина, ему хватит ума вовремя притормозить. Или у него латентная арахнофобия?

– Нет, вы мне объясните про пауков…

Груша показал секретарю кукиш, и секретарь увял.

– Ну, что там?

– Спутниковые каналы накрылись, – ответ техника прозвучал глухо, как из бочки.

– Все?!

– Ага…

– Может, поломка у нас? В посольстве?

– Тестирую. Пока – норма.

– Норма? – секретарь переназначил жертву. – Это, по-твоему, норма?! Идиот!

– Сейчас переключусь на корабельный ретранслятор…

Под потолком качнулся пузырь вирт-дисплея. Изображение дергалось, агонизируя. Оно то становилось плоским, то вновь возвращало себе объем. Темнота аритмично сменялась вспышками. Сумасшедшая дискотека качала взгляды на мертвой зыби – нутро рубки, искореженное до неузнаваемости, слепые бельма экранов, обрывки кабелей и волноводов, похожие на свежую требуху; в пульт уткнулось кресло, вырванное «с мясом», в кресле – тело, мягкое до тошноты…

Лицо.

Черные потеки превращали его в маску карнавального урода.

– …жаль. Не могу. Не могу, вашу мать…

Хрип умирающего наполнил столовую.

– Сделали, как щенков… Флот! вызывайте флот…

Голос утонул в скрежете сминаемой обшивки. Стены рубки ожили, надвигаясь со всех сторон. Лицо запрокинулось; мелькнула рука, отчаянно упирающаяся в пульт. «Давилка», вспомнила Регина. Упражнение на соревнованиях по троеборью ВКС. Сержант-канонир с «Бесстрашного» продержался до прихода спасателей. Но сержанту было, на кого надеяться…

Пузырь дисплея погас.

Белый как мел, как снег Кутхи, Ник отступил к стене.

– Ничего, – губы посла тряслись. – Ничего, все нормально. Все под контролем.

Он говорил, как заведенный, боясь замолчать.

– Не надо бояться. Не надо. В конце концов, никто не знает, когда ему суждено…

– Умереть? – подсказал деликатный Груша, выбираясь из угла, где сиднем просидел весь ученый диспут. Телохранитель закурил, хотя в столовой это было строго запрещено, и продолжил, окутан дымом: – Отчего же? Лично я, например, знаю. Вплоть до минут.

– В смысле? – вытаращился на него Ник.

Сейчас Николас Зоммерфельд забыл все: молчащие, а скорей, уничтоженные спутники, гибель орбитального рейдера, неутешительные перспективы бытия. «Не хватало нам еще безумного спецназа!» – ясно читалось в глазах господина посла. Тень корабля-призрака лежала на Шадруване, и в этой тьме, нахлынувшей из глубин космоса, все виделось иначе. Так лицо мальчишки в тени становится лицом порочного лилипута. Впору поверить, что блудная флуктуация под парусами нарочно явилась в систему мстить ларгитасцам – за что?! – спустя годы, минувшие со дня трагедии «Цаган-Сара».

Месть, вспомнила Регина одну из любимых присказок Старика, это блюдо, которое едят холодным. Великий Космос, при чем здесь месть?

– Интересуетесь? – Груша выпустил серию дымных колец. – У нас секретов нет. Сейчас мне пятьдесят девять. Я умру через девятьсот шестьдесят два дня, восемь часов и тридцать две минуты. За секунды не поручусь. Если, конечно, меня не убьют раньше…

– Откуда такая точность?

– Последствия модификации, – любезно разъяснил Груша. – Побочный эффект. Вот, не могу без курева. А у Скунса вечно течет из носа. Мой папаша, земля ему пухом, мечтал, чтобы сын пошел по его стопам. Сын и пошел – еще в животе моей драгоценной мамочки. Целевая коррекция внутриутробного развития плода… Остальное, извиняюсь, вам знать незачем. Остальное, извиняюсь, суровые будни. Ладно, я к Скунсу. Обмозгуем ситуацию…

В мертвой тишине он вышел из столовой.

Ник прислонился к стене. Ноги его подкашивались. Губы по-прежнему дрожали – то ли он отвечал Груше, не видя, что отвечать уже некому, то ли продолжал успокаивать всех, никого, себя… Николас Зоммерфельд, думала Регина. Знаешь, на кого ты похож? На человека, который долгое время, день за днем, жил в ожидании кошмара. Спал, брился, ходил в сортир – и ждал. Представив себе будущий удар судьбы в подробностях; просчитав каждую деталь, каждый возможный поворот. Составив план действий, наконец. И вот, когда кошмар явился во плоти, ты, так тщательно подготовившийся, оказался не готов…

Жил.

Ждал.

…знал заранее.

«Однажды я приняла решение не читать твои мысли без спросу…»

«Что?! Кто это?!»

«Ты прекрасно знаешь, дорогой – кто это. Я так решила, и я отступалась от данного мной слова. Волей случая, под давлением обстоятельств. Всякий раз меня мучила совесть. Мне было плохо…»

«Это подлость! Ри, это подлость!»

Мальчик с букетом люминолусов. Верный советчик. Юный любовник. Надежное плечо. Предатель. Муж Амалии. Пьяница. Дипломат. Отец Артура. Король мангала. Друг. Любимый. Лжец. Череда образов, всаженных в мозг Николаса Зоммерфельда, как очередь из музейного пулемёта. И любой образ – правда, и любой – пуля.

«Теперь я меняю решение. Я буду поступать так, как сочту нужным. Когда захочу, по своему выбору. Потому что выбирающий всегда прав. А сомневающийся всегда в убытке. Помнишь?»

«Это удар в спину – в такой момент…»

«Ты мечтал о жене-телепатке?»

«Прекрати! Немедленно…»

Опытный телепасс, пожалуй, все нашел бы быстрее. Клод Лешуа за эту секунду расчленил бы энграмму на чистую информацию и эмо-фон. Но и Регина ван Фрассен справилась неплохо. Учитывая, что стресс вывел нужный сектор памяти на поверхность, обложив участок горящими «маячками» – да, совсем неплохо.

V

– …ни одну тайну нельзя хранить вечно. Надеюсь, вы это понимаете.

Рептилоид облизнулся длинным раздвоенным языком. Прошелся по кабинету, заложив руки за спину. Вполне человеческие, надо сказать, руки. И фигура – человеческая. И хвост отсутствует. Сюртучная пара цвета крепкого кофе. Туфли начищены до легкого сияния. А морда – типичный дриптозавр. Как владелица химеры, Регина разбиралась в ящерах.

Не узнать в рептилоиде Тирана было невозможно.

– У любой тайны есть свой «период полураспада». Рано или поздно информация просачивается. Это вопрос времени.

– К чему вы клоните, Бреслау?

– Феномен Шадрувана. Планеты на задворках Ойкумены. Планеты, которая по каталогам необитаема. Вы видели записи, читали отчеты. Вы летите на Шадруван нашим послом. Бросьте играть в дурачка! У нас нет времени на театр.

– Исследованиям присвоен высший уровень секретности.

– Не обольщайтесь, Зоммерфельд. Рано или поздно энергеты все узнают.

– Каким образом?

– Да какая разница!

Ящер раздраженно клацнул зубами. Регина не знала: сразу ли Ник сформировал в памяти «рептильный» образ Тирана, или дриптозавр возник позже? Жутковатая ассоциация…

– Заинтересуются чартерами в дикое захолустье. Проанализируют грузовые потоки. Обнаружат, что вся техника, поставляемая куда-то, работает только на ларгитасских источниках питания. Выяснят, что маркиз Штольц отсутствует там, где должен, по идее, находиться. Случайный разведчик сунется в систему Шадрувана. Да кто-нибудь банально сболтнет лишнего после пятой рюмки!

– Спасибо, что предупредили. Буду пить не больше четырех.

– Не смешно, Зоммерфельд.

– Мне тоже. Хорошо, однажды нас «взломают». Я хорошо представляю последствия. Заявление в Совет Лиги. Обвинение в нарушении норм галактического права. Скандал. Контакты с местными и все исследования переходят под юрисдикцию Совета Лиги…

Яркий вторичный образ: зал заседаний Совета. Долговязый вудун, пылая гневом, произносит обличительную речь. Указующий перст безошибочно находит в зале представителя Ларгитаса. Это – Ник. Фиолетовая мантия взлетает крылом нетопыря…

– Поздравляю, Зоммерфельд, – голос Тирана смыл зал заседаний, как мокрой тряпкой. – Вы сейчас изложили вариант А. Но есть еще вариант Б.

– Силовой?

– Все зависит от того, какая именно информация просочится. Если станет известно, что мы узурпировали контакт с цивилизацией Шадрувана – это одно. Дело ограничится нотой протеста и разбирательством. Но если инорасцы уяснят истинную цель наших исследований… Да хоть просто заподозрят! Вам известно, что после инцидента на Мондонге энергеты создали межрасовую группу, призванную отслеживать подобные феномены по всей Ойкумене? Поверьте, они не сидят без дела. И в случае чего не задумаются принять меры… Налить вам бренди, Зоммерфельд? Ну, как знаете. А я выпью.

Звон хрустального графина о край бокала.

– В этом случае нас ждет блокада системы. Захват корабля на орбите. Высадка десанта для захвата наших людей. Впрочем, не беспокойтесь. Вероятность утечки информации в ближайшие три-четыре года крайне невысока. И даже при силовом варианте я не вижу непосредственной опасности для вашей жизни…

Голос Тирана превращается в вой пурги. Ник – молодой, двадцатилетний! – стоит на перекрестке дорог. Разбитый съезд с шоссе, рядом догорают обломки вездехода. Косматый хвост копоти – жирной, липкой! – ползет в небо. Вокруг, до горизонта – грязный, ноздреватый снег. Ветер швыряет в лицо ледяную крупу. Над шоссе завершают боевой разворот два помпилианских «Emissarius». Холод пробирает до костей. Или это не холод? Страх? Ведь Ника здесь нет. Здесь никого нет. А значит, стрелки в своем праве. Им все можно.

Никого нет? – никого и не будет.

В руках у юноши – букет люминолусов. Ник сжимает его, как оружие. Самолеты заходят на цель. Визг нарастает, валится с небес зубьями огромной пилы…

VI

Когда лицо Тирана, утратив весь ассоциативный сюрреализм, возникло вновь, и вдруг оказалось заключенным в черную траурную рамку – Регина испугалась. На краткий миг почудилось – ментальный процесс вышел из-под контроля. Она растеряла все навыки, она сведет Ника с ума, и сама перегорит раньше, чем десант высадится на Шадруван. Паника нахлынула, обожгла и исчезла. Мокрая от пота, больше всего на свете желая принять душ, а потом – хоть расстрел, доктор ван Фрассен смотрела на рамку гиперсвязи. Из рамки, не моргая, на нее смотрел Тиран.

– Зоммерфельд? – спросил он. – Это вы?

Нет, кивнула Регина. И опомнилась: что я делаю?

– Зоммерфельд? Канал еле держится, я ни черта не вижу. Вы слышите меня?

– Слышу, – просипел Ник. – Вижу.

– Вы не один? Ладно, какая теперь разница… Это вариант 6-Б. Вы меня поняли? 6-Б, с кучей, мать их, отягчающих. Не психуйте, Зоммерфельд, мы вас вытащим. Сразу сдавайтесь десанту. Слышите? Сдаетесь и ждете. Они вас и пальцем…

– Кто там? – голос вернулся к Нику. – На орбите?

– Точно не знаю. Кажется, гематры. Предупредите руководителей групп: никакого героизма. Никакой дешевой партизанщины. Руки вверх и бегом в плен. На допросах говорите, что угодно. Это уже не имеет значения. Вы поняли меня?

– Да. Говорю, что угодно. Без разницы.

– Зоммерфельд, вы пьяны? Впрочем, так даже лучше. Яйцеголовые научники, не от мира сего. Дипломат-алкоголик. Ребенок-аутист. Лечащий врач мальчика. Эта, как ее… Химера. Безобидный набор; комар носу не подточит… С остальным мы разберемся. Это еще надо доказать, что Шадруван обитаем! Галлюцинаторный комплекс ни один закон не сочтет полноценной цивилизацией…

Тиран облизал губы – обычным, человеческим языком. Почесал щеку; дернул уголком рта. Наморщил лоб. Лицо его находилось в непрестанном движении. Это нельзя было списать на проблемы гиперсвязи. Это объяснялось лишь одним: Тиран психовал куда больше Ника.

– Да, вот еще… Не вздумайте искать защиты у Кейрина! Хан сдаст вас, едва поймет, что он – муха на ладони десанта. Дикарь пошлет им ваши головы… Проклятье! Как невовремя… Зоммерфельд, вы хоть понимаете, как это все невовремя? Мы стояли на пороге открытия. Мы держали удачу за хвост. Еще чуть-чуть, последнее усилие…

– Значит, мы успели в самый раз.

Голос, произнесший финальную реплику, был незнаком никому из собравшихся. Густой, рокочущий бас. Адмирал Рейнеке-Кровопийца говорил так же. Но дубль-дед Регины никогда не говорил сухо и бесстрастно, как машина.

В глубине рамки, за Тираном, проступило чужое лицо. Оно приближалось, глянцевым спрутом всплывая из глубин космоса. Психоз, вторая личность наслаивалась на Тирана изнутри, превращая ларгитасца в портрет работы художника-маньяка. Когда смотреть на это было уже невозможно, Тиран уменьшился, как если бы струсил, и мини-сектором удрал в верхний угол рамки.

– На связи адмирал Шармаль, – сообщил пожилой гематр, оккупировав экран. – 3-й флот ВКС Элула. Десанта не будет. Повторяю: десанта не будет. Наземный «цирк», окруженный тем, что вы называете Скорлупой, подвергнется бомбардировке. Все живое в «цирке» будет уничтожено. Все материальные объекты будут уничтожены. «Цирк» будет заражен радиацией, исключающей нахождение человека даже в спецсредствах защиты. Мне очень жаль.

Он снял фуражку, обнажив наголо бритую голову.

– Очень жаль, – равнодушно повторил адмирал Шармаль.

– Вы за это ответите! – пискнул крошка-Тиран. – Вы не имеете…

Адмирал еле заметно пожал плечами:

– Официально планета необитаема. За что мне отвечать?

– Там люди! Вы прекрасно знаете…

– Там никого нет. Ни души. Я разговариваю с призраками. И вы, Бреслау, понимаете это не хуже меня. Вы так старались, чтобы там никого не было. Ваши герцоги сейчас преподают в университетах. Ваша телепатка в отпуске, кутит на курортах. Ваши дипломаты просиживают зады в департаментах. Ваши аборигены – фикция, дым на ветру…

Наверное, в виде текста речь адмирала смотрелась бы эмоциональной. Читатель нагружает прочитанное собственными чувствами. Но слушать это было невыносимо. Язвительные, жгучие слова не подкреплялись ни единой интонацией. Только паузы, когда адмиралу требовалось набрать воздуха.

Речь судьбы, не знающей страстей.

– Ни единого свидетельства, прошедшего регистрацию в канцеляриях Лиги. Ни одного официального документа в вашу пользу…

– Прекратите!

– Я мог бы вообще не разговаривать. Мог бы сразу отдать приказ сбросить бомбы.

– Это преступление!

– Нет. Это самооборона.

– Ваш сарказм…

– Нет, Бреслау. Ваша мания величия. Она нуждается в постоянных уроках. Жестоких уроках. Так хищник нуждается в хлысте дрессировщика. Вы неразборчивы в выборе средств? Мы тоже. Насилие, Бреслау. Вы мечтали о насилии, как инструменте политики? Вы его получите.

Нас уже нет, поняла Регина. Мы – вчерашний день. Они разговаривают друг с другом, зная, что нас нет. Мы – мертвецы. Время не имеет значения. Оно пройдет, и все продолжится без нас.

Ей захотелось кричать. Но закричала не она.

– Ты не человек! Ты автомат! Бездушный компьютер!

Из Рауля Гоффера, просидевшего все заседание тише мыши, сейчас, как когда-то из его сестры Линды, бил мощный поток – страстное, запредельное чувство, и имя ему было ненависть. Ненависть пропитывала все вокруг. Заражала сердца, отравляла воздух. Шадруван корчился от яда, ворочаясь под ногами.

– Не человек! Нет!

– Вы ошибаетесь, – после долгой паузы сказал адмирал Шармаль. Речь его стала рубленой, отрывистой. Любой, разбирающийся в гематрах, отметил бы, что адмирал взволнован сверх меры. – Я человек. Аарон Шармаль, шестидесяти двух лет от роду. И вы человек. Как бы вас ни звали. Сколько бы лет вам ни было. Мы оба – люди. Один убивает, другой умирает. И у каждого есть на это причина. Веская причина. Просто я успел первым. А могли успеть вы. Знаете, что движет Вселенной?

– Ваша прихоть?!

– Случай. Других богов нет.

– И это говоришь ты, счетная машина?

– Это говорю я, Аарон Шармаль. Выполняя приказ моего командования, я даю вам двадцать шесть с половиной часов. Одни местные сутки. Считайте это последней сигаретой приговоренного. Потом упадут бомбы.

Рамка стала черной.

– Сутки, – криво улыбаясь, сказал Ник. – Это он не нам. Это он Бреслау дал время.

– Зачем? – не поняла Регина.

– Гематры умеют считать. Пригнать сюда военных наши не успевают. Ближайшая эскадра войдет в систему часов через пятьдесят, не раньше. Значит, у Бреслау есть три варианта действий. Он может вступить с гематрами в приватные переговоры. Которые, я уверен, не дадут результата. Он может заявить официальный протест в Совет Лиги. Растрезвонить об агрессии гематров на всю Ойкумену. Тогда бомбардировку придется отменить. Но в этом случае Ларгитас будет вынужден явиться в Совет с повинной, рассекретив все материалы по Шадрувану. Комиссия Лиги закроет планету на карантин, а на Ларгитас повесят всех собак. И наконец…

Ник уставился на рамку гиперсвязи, словно Тиран еще был там.

– Бреслау может промолчать. Дать гематрам отбомбиться. И молчать дальше. Это лучше, чем предстать перед Советом Лиги, отвечая на серьезные обвинения. Думаю, он так и поступит. Я так думаю, а гематры наверняка это уже вычислили. Сутки, дамы и господа. Все, что у нас есть.

– Все, что есть, – шепотом повторил Рауль.

Секретарь и техник молчали.

– Я чуть не ударил тебя ночью, – Ник обращался к Регине так, будто кроме них в столовой никого не было. – Помнишь? Ты рассказывала мне, что твой галлюцинаторный комплекс и реальность Шадрувана – одно, ты захлебывалась открытием, счастливая, а я слушал, и готов был поднять на тебя руку. Меня пишут, Ри. Меня пишут все время, пока я здесь, и пакеты уходят по гиперу на Ларгитас. Все, что услышал я, вскоре услышал Бреслау. Пока мы совещались, дома шло параллельное совещание. Если твоя гипотеза верна… Родина мудра и беспощадна. Она без колебаний похоронит надежду на скорое лидерство в Ойкумене, похоронит вместе с нами, лишь бы никто не узнал, что реальность энергетов, скрытая «под шелухой», реальна по-настоящему. Иначе мир перевернется. Путь энергетов получит физическое обоснование; техноложцев же сочтут ущербными…

Пауза.

В нее уместились бы все последние сутки, без остатка.

– Нами пожертвуют, Ри. Адмирал Шармаль бомбит идею оружия против энергетов. Генерал Бреслау руками гематров бомбит правду об изнаночной реальности. Он не скажет ни слова против. Гематры тоже будут хранить молчание. Ойкумена ничего не узнает. Статус-кво, будь он проклят…

Мы – мертвецы, вновь прозвучало в тишине. Нас уже нет. Великое ограничение вступило в свои права, и это было близко если не к великому счастью, то к великой свободе. Космос сжался в точку: здесь, сейчас, а скоро – нигде и никогда. Регина не знала, что делать, и поэтому сделала единственное, что умела – вернула Николасу Зоммерфельду энграмму, украденную у него двадцать минут назад.

Изменив ее по собственному желанию.

…вой пурги.

Ник стоит на перекрестке дорог. Разбитый съезд с шоссе, рядом догорают обломки вездехода. Косматый хвост копоти ползет в небо. До горизонта – грязный, ноздреватый снег. Ветер швыряет в лицо ледяную крупу. Над шоссе завершают боевой разворот два самолета. Холод пробирает до костей. Или это не холод? Страх? Ведь Ника здесь нет. Здесь никого нет. А значит, стрелки в своем праве.

Никого нет? – никого и не будет.

В руках у Ника – букет люминолусов. Он сжимает цветы, как оружие. Самолеты заходят на цель. Визг нарастает, валится с небес зубьями огромной пилы…

Смолкает.

Висят недвижные самолеты. Копоть – камень. Стих ветер. От вездехода к Нику иду я. Никого нет? – неправда. Вот ты. Вот я. Мы – есть.

Она перестаралась.

Сказалось нервное напряжение. Энграмма пошла бесконтрольно, с такой силой, что накрыло всех – как в детстве, на «космической свадьбе». Честное слово, она не хотела.

…от леса шел Рауль, по колено проваливаясь в снег. На колесе вездехода сидел второй секретарь. Техник исподлобья глядел на самолеты, будто прикидывая, достанет ли камнем. Лепила снежок Матильда. А по шоссе к ним бежал Артур, босой на одну ногу. Сандалией он размахивал, как саблей…

– Оставайтесь в посольстве, – сказал Николас Зоммерфельд, и шоссе сгинуло. – Я еду во дворец, к шаху. Надо организовать эвакуацию людей за Скорлупу.

Он так и сказал: людей.

– Если не вернусь через два часа – поступайте на свое усмотрение.

VII

Через два часа он не вернулся.

КОНТРАПУНКТ РЕГИНА ВАН ФРАССЕН ПО ПРОЗВИЩУ ХИМЕРА

(из дневников)

У Вселенной – множество центров. Вселенная вертится вокруг них, сводя с ума астрономов. Вокруг каждого в отдельности; вокруг всех в целом. Это движение не опишет ни одна наука. От него кружится голова. Вы только представьте! – вот-вот, уже закружилась.

Грузчик на Хиззаце. Танцовщица на Тилоне. Банкир с Элула. Фермер с Борго. Школьница с Карттики. Полковник на Квинтилисе. Генерал с Тира. Дезертир на Принципе. Баронесса терпногнозии на Ларгитасе. Проститутка с Оуанги. Гитарист с Китты. Старик, умирающий на Магхе. Его жена, год назад эмигрировавшая на Шууду. Их дети – бригада толкачей звездолета «Солнце Тарпея».

Он. Ты.

Ее сын. Твоя мать.

Оборванец, роющийся в мусорном баке.

Впрочем, мы-то знаем, что все это ложь. Нам доподлинно известно, вокруг какого единственного центра вращается Вселенная. И это тоже правда. Которую не объяснить никакой наукой. Не опровергнуть самыми убийственными аргументами. В ответ мы просто улыбнемся, закроем глаза и представим…

Вот-вот.

Уже закружилась.

Глава одиннадцатая

День гнева

I

Шум за окном отвлек ее от очередной – увы, безуспешной – попытки связаться с Ником. Орали так, будто срок, отпущенный адмиралом Шармалем, истек, и светопреставление уже началось. Болезненно поморщившись, Регина вышла на балкон. Следом скользнула бесшумная тень – Фрида. Тихая, как если бы онемела в одночасье, химера не ластилась, не заигрывала – просто не отходила от хозяйки ни на шаг. Казалось, «поводок», связывавший человека и зверя, вдруг натянулся и сделался материальным.

– Гух би гисит!

– Так, закрыли рты и уехали…

– Гух лулих!

Внизу, у ступенек парадного входа, разорялись вояки из охраны посольства. Кое-кого Регина помнила – их подарил ей шах Хеширут. В безумной круговерти про охранников, честно несущих службу, забыли. Впрочем, судя по скандалу, забыли не все. Скунс, например, вспомнил. Чихая и утирая нос ладонью, он гнал охранников прочь – мало что не взашей.

Оскорбленные в лучших чувствах, шадруванцы яростно возражали.

Зачем он их гонит? – вяло удивилась Регина. А, ну да… Посольство фактически в осаде; всадники по-прежнему барражируют вокруг, как стервятники над добычей. Охрана же – местная. Приказ начальства, и доблестные защитнички первыми ворвутся внутрь: резать или вязать. Прав Скунс, лучше их отсюда выставить. А то, что и от нас, и от «подарков» скоро мокрого места не останется – это не важно. По крайней мере, для Скунса. У него есть работа, которую он намерен выполнять до конца.

– Уехали, говорю. И без дискуссий…

– Би дамаг’хи бабат ридам!

Шестеро громил, вооруженных до зубов – двое конных и четверо пеших – огрызаясь и бранясь, пятились от щуплого ларгитасца. С неотвратимостью бульдозера Скунс теснил их от посольства. Оружия он предусмотрительно не взял, и воякам было стыдно обнажать клинки. Наконец у одного не выдержали нервы: молодой охранник вздернул лошадь на дыбы, замахнулся плетью… Мигом позже он уже валился на булыжник – вместе с храпящей лошадью. Регина не заметила, что сделал Скунс. Кажется, он приложил не только бедное животное – товарищи поверженного, сплевывая кровь на мостовую, помогали встать оглушенному падением приятелю, но в драку не лезли.

Лошадь поднялась сама.

Толпа за живым кордоном разразилась улюлюканьем. Везде любят зрелища, рукоплещут победителям и презирают слабых – Шадруван не был исключением. Великолепная шестерка понуро двинулась к оцеплению. Пострадавший хромал, ведя лошадь в поводу, и косился на Скунса через плечо. Если бы взгляды убивали, ларгитасец уже покрылся бы трупными пятнами. Скунс на провокации не поддавался – удостоверившись, что возвращаться охрана не намерена, он чихнул с особым цинизмом и исчез в здании.

Фильм, вздохнула Регина. Не фестивальный – ширпотреб. Приключенческое барахло. Наш супермен расправляется с инопланетной шантрапой. Скунс, миленький, взлети на орбиту, возьми гематров за глотку! Так ведь не взлетишь. Не возьмешь. Сценарий не позволит. Великий Космос, о чем я думаю?

«А о чем надо думать?» – возразила она сама себе.

Вызов коммуникатора бился в стену, в несокрушимую Скорлупу – без надежды, без смысла. «Это из-за расстрелянных спутников, – твердила Регина, как заклинание. – С Ником все в порядке. Просто нет связи. Спутниковая сеть накрылась…» Она лгала себе, и знала, что лжет. Диаметр шадруванского «цирка» – сто километров. На таком расстоянии уникомы держат связь без дополнительных ретрансляторов. Но ведь гематры могли заблокировать связь с орбиты? Включить генератор помех?

Ник не отвечал.

Это пугало больше обещанной бомбардировки.

Спустившись в холл, она встретила Грушу. Жуя погасшую сигару, тот оккупировал место дежурного, где и развернул портативную станцию внешнего наблюдения. Шесть голосфер транслировали ситуацию вокруг посольства. Груша зря времени не терял: стены здания снаружи облепили десятки миниатюрных камер, датчиков движения и аларм-сигнализаторов.

Муха не пролетит.

У ног Груши покоились два объемистых кофра. В каждый легко можно было упрятать по покойнику, и еще осталось бы место для венков. Оружие? Снаряжение? «О чем я думаю? – вернулась упрямица-мысль. – Надо подводить итоги…»

Она не знала, как подводят итоги. Она знала другое: никто не освобождал доктора ван Фрассен от обязанностей врача. Ее ждал Артур. Сегодня по графику – плановый осмотр, тесты…

«Делай, что должен, – подумала она. – И будь, что будет.»

II

– …да, Берг! Вы все правильно поняли! Повторяю: вариант Б. Спутники уничтожены, гипер блокирован. Эвакуационный рейдер захвачен. В ближайшие сутки они наверняка высадят десант…

Дверь в кабинет посла была открыта. В кресле за столом, прямой, как флагшток, сидел Рауль Гоффер. Его коммуникатор работал в режиме голосовой связи. Изображение Рауль отключил. В углу, на диванчике, горбился техник, уткнувшись головой в острые колени.

– Не оказывайте сопротивления! Слышите? Сдавайтесь без глупостей…

– На почетных условиях, – еле слышно бросил техник.

– Легенда вам известна. Для гарантии напомните ее своим людям. Что? Без паники! Все будет в порядке. Да, Ларгитас в курсе. Конец связи.

Не глядя, Рауль ткнул в сенсор уникома и, откинувшись на спинку кресла, обмяк. Казалось, кто-то злой и умелый выдернул из Рауля тот самый флагшток – или позвоночник – и флаг упал.

– Не могу, – сказал он, плотно зажмурившись. Глаза его двигались за сомкнутыми веками. Так бывает в быстрой стадии сна, когда человеку что-то снится; например, кошмар. – Не могу, и все. Пусть думают, что – десант. Ну, допросы. Препараты. Телепата наймут, по мозгам шариться. Не страшно. Наши вытащат. Они в это верят. Пусть хоть день доживут с верой. По-человечески…

– Выпьете, доктор?

Техник с отчетливым хрустом распрямил спину. В руке у него была початая бутыль без этикетки. Внутри плескалась ядовито-розовая жидкость.

– Денатурат?

– Обижаете! – пьяным техник не выглядел. – Брусничный дистиллят с Сеченя.

– Спасибо, не хочу. Кстати, что вы здесь делаете?

Техник пожал плечами.

– Где оба секретаря? В отсутствие посла они обязаны…

Регина чувствовала приближение истерики. Истерика неслась древним поездом, громыхая на стыках рельс, и жертва ее стояла на путях, не в силах убраться прочь. «Связь работает! – стучало в висках. – Значит, Ник…» Ничего это не значит! – рявкнула она на дуру-неврастеничку, укрывшуюся в ее собственном мозгу. – Слышишь? Ни-че-го!

– Обязаны, – согласился Рауль. – Первый заперся у себя. Переговорник отключил. Стучали – орет: «Оставьте меня в покое!» Грозился, что начнет стрелять. Ну его, дурака, к херам собачьим…

Раньше Рауль никогда не ругался в ее присутствии.

– А второй?

– Второго нет.

– В смысле?

– Какой тут смысл… Нет его. Умер.

Она не стала выяснять, от чего умер второй секретарь. Снега Кутхи, советник Ромм; дергается левая бровь… Какая разница: разряд, энергоимпульс, инъекция? Каждый выбирает сам: ждать и уйти, или уйти без ожидания…

– Артур в детской?

– Да. С ним госпожа Клауберг.

– Хорошо.

Пять шагов до двери. Надо собраться.

– Я тебя боюсь, – сказал ей в спину Рауль. – Это все ты…

– Молчи, дурак, – отозвался техник. – Бойся молча.

Дверь закрылась за ней, отсекая лишнее.

– Тетя Ри! А где папа?

– Папа уехал по делам.

– Почему?

– Ты же знаешь: у папы такая работа.

– Знаю…

Артур насупился, но лишь на мгновение.

– Он скоро вернется? Скоро, да?

Выходя из детской, Матильда кивнула: «Пост сдал – пост принял.»

– Не знаю, Артур. У папы сегодня много дел. Поиграем?

– В картинки?!

Хочешь, чтобы ребенок не канючил, проходя тесты? Преврати все в игру. Пожалуй, Артур даже слишком увлекся новой забавой.

– В картинки.

– Ур-р-ра!

Растрепанным воробьем Артур сорвался с места, вихрем пронесся по комнате, опрокинув стул, и снова возник перед Региной с планшетом в руках. Стало ясно: мальчик уже пытался вызвать «картинки» на дисплей, но не преуспел в этом. Директорию с тестами вредная тетя Ри упрятала поглубже и запаролила. Они сели на ковер, и Зоммерфельд-младший немедленно облапил Фриду, улегшуюся рядом.

Химера лизнула руку ребенка и замурлыкала басом.

– Что тут у нас, Артур?

Тесты Эршинга. Визуально-ассоциативное мышление. Третий уровень: цветные объемные фигуры, сформированные из мерцающих струй. Дети в них видят разное: четыре-пять стандартных интерпретаций. В «Лебеде» Регина тоже проходила тесты Эршинга. Позже, на последнем курсе университета, она зазубрила таблицу интерпретаций наизусть.

– Это папа! У него губа, как оладушка…

– Папа? Ты уверен?

– Да! Вот глаз. Вот второй, – Артур, волнуясь, тыкал пальцем в «картинку». – Папа его закрыл…

Она не видела. Базовые стандарты: «птицы на ветках», «бабочка в лесу», «корзинка с яблоками» и «дождик». Никакой губы-оладушки. Никакого глаза, открытого или закрытого.

Нет и быть не может.

– Давай дальше. Что у нас здесь?

– Кораблик! Кораблик с парусами!

– Плывет?

– Летит.

Летучего корабля интерпретации не предусматривали. Странно. Первые серии тестов Артур прошел легко. Показатели в норме, индекс вариабельности мышления – оптимальный…

– Летит! Вот звездочки. Вот еще…

«В системе был замечен корабль-призрак. Я всегда считал его выдумкой. Флуктуация, похожая на парусник. Говорят, это к счастью…» Палец на сенсоре дрогнул, «пролистнув» с десяток изображений.

– А здесь?

– Кораблики! – мальчик не колебался ни секунды.

– С парусами?

– С пушками! Военные! Раз, два, три… Семь корабликов!

– Ты уверен?

– Да! Прямо над нами. Видишь?

Она не видела.

– Здесь?

– Дяденьки на лошадках. Много-много.

Шевеля губами, Артур принялся считать «дяденек на лошадках». Он так увлекся, что не бросил счет, даже когда с улицы донесся шум, похожий на сбивчивый рокот барабанов. Оставив ребенка над планшетом, Регина выскочила на балкон – и отшатнулась. На площадь перед зданием посольства вливалась конная река. Кольчуги и шлемы сверкали на солнце – так идет на нерест серебряная стерлядь.

Вторую улицу заполняла пехота.

Она шагнула назад, оступилась, едва не упала. Отыскав панель управления, ткнула в красный сенсор. Со змеиным шелестом из стен выползли бронежалюзи, перекрыв окна и балконную дверь.

– Артур, ты поиграй сам. Хорошо? Мне нужно…

– Ага… семьдесят три… семьдесят четыре…

Он продолжал считать. Регина не сомневалась: скажи ей кто-нибудь точное количество всадников на площади – число сойдется.

III

В кабинете техник – трезвый, как стеклышко – извлекал из сейфа оружие. Рауль деловито проверял заряд батарей.

– Попрошу без героизма, – одернула мужчин Регина. – У нас есть специалисты.

– Целых два, – согласился техник. – Вы куда?

– За флейтой.

Воевать доктор ван Фрассен не собиралась. Всю площадь «фа-диезом» не накроешь. Просто с флейтой ей было спокойнее. Если, конечно, можно говорить о спокойствии, точно зная свой час и срок.

«Груша знает. И Скунс знает. С детства. Ничего, живут…»

Когда она извлекала флейту из футляра, в комнату ворвался хор глашатаев. Уж что-что, а орать шадруванские глашатаи умели. Даже на другой стороне здания, при закрытом окне, Регина разбирала слова, благо вопили на унилингве.

– Подлый уловка!

– Звездный лукавец… не выманить…

– …из столица!..

– Шахиншах Хеширут, владыка мира…

– …повелевать!..

Идиоты! Безмозглые дикари! Ей хотелось кричать. Ну конечно, что еще могло прийти варварам в голову? Ясное дело, чужаки обманом хотят захватить их драгоценную, их обезлюдевшую столицу!

«Ник, что они сделали с тобой?!»

– Сдавай на милость…

– Не повинуйся – казнь!..

Казнь? Она хрипло рассмеялась. Нашли, чем напугать приговоренных к смерти! Сидеть в четырех стенах, не видя, что происходит снаружи, было невмоготу. Любопытство сгубило кошку? А если кошке нечего терять? Окна комнаты выходили в переулок, тихий и пустой. Зато окна конференц-зала…

Дверь зала была не заперта. Внутри – ни души. Регина отрегулировала прозрачность стекол, сделав ее односторонней – и лишь тогда выглянула наружу.

– Если через…

Ровные ряды всадников. Раскрашенные статуи; у лошадей едва заметно вздымаются бока. Строй пехотинцев. Щиты с львиными мордами. Шах Хеширут на вороном жеребце. Золоченый нагрудник, открытый шлем. Под козырьком налобника – потешный диссонанс – блестят стекляшки очков. Конь, такой же нервный, как его седок, бьет копытом о булыжник. Рядом, на гнедой кобыле – сановник. Тот, что в беседке кинулся на Ника с кинжалом. Лицо сановника опухло, под глазами – синюшные мешки; нос заботой Кейрин-хана свернут набок.

Сабли, копья, доспехи.

…и бомбы гематров над головой.

– Пощады не ждать! – надрывался глашатай.

Из дверей посольства вышел Скунс в мешковатом комбинезоне. Он был вооружен: на плече – «Шершень» со складным прикладом, на поясе – кобура. Скунс аккуратно прикрыл за собой дверь и остался стоять на крыльце.

Один.

Должно быть, Груша сейчас защищал черный ход.

– …гнев Господа Миров!

Юный шах привстал на стременах, махнув рукой. Чувствовалось, что Хеширут IV очень нравится себе: достойный наследник полководцев древности. Отвечая воле шаха, окна дома напротив полыхнули зарницами и окутались дымом. В уши ударил грохот, трескучий и дробный. Стук в стекло – казалось, начался град – испугал Регину. У шадруванцев есть огнестрельное оружие? Вот вам и дикари…

Анизотропные стекла выдержали удары пуль. Разбить снаружи их не смогла бы и автоматная очередь; легко они бились лишь изнутри – на случай бегства при пожаре. Подтверждая это, неподалеку – в соседней комнате? – зазвенело стекло. На звон наслоились взвизги импульсной винтовки. Из верхних этажей дома, где укрылись стрелки, кто-то выпал, кулем ударился о мостовую – и замер. В доме завопили: отчаянно, страшно. Импульсник провизжал еще разок, и крик оборвался.

Больше никто не стрелял.

Шах в растерянности завертел головой – что происходит?! – и, белый от ярости, выхватил саблю из ножен. Повинуясь владыке, первый ряд всадников тронулся с места. Выждав три-четыре секунды, Скунс снял с плеча «Шершень». Вокруг фигуры телохранителя мерцал едва заметный ореол силовой брони. В следующий миг площадь перед конными встала на дыбы. Лучевой удар взметнул булыжники, оплавленные и крошащиеся, на высоту человеческого роста, накрыв атакующих жаркой волной камня. Лошади прянули назад, сбрасывая седоков; ряды смешались. Раненые бились под копытами, стараясь отползти прочь. Не удовлетворившись этим, Скунс продолжал стрелять. Взорвалась мостовая за шаг до взревевшей от ужаса пехоты. Ослепительный луч скользнул выше. На головы несчастных рухнули обломки балконов, коньков крыш и фигурной лепнины. Площадь заволокло пылью и дымом. Территория перед посольством превратилась в филиал преисподней, а Скунс, демон пламени, жег и крушил, не давая шадруванцам опомниться.

Регина не сразу сообразила: «смертоносный» луч был по возможности деликатен. Демонстрируя силу, Скунс не хотел лишних жертв. С орбиты, должно быть, это выглядело не боевиком – комедией. Все, небось, прилипли к экранам. Адмирал Шармаль со смеху покатывается. Ах да, гематры не смеются…

С трудом сдерживая жеребца, пляшущего под ним, юный шах приказывал, грозил, проклинал – воины не слышали владыку. Хеширут уцелел, но потерял очки. Беспомощно вертя головой, он готов был бросить в адову топку всю державу, от младенцев до стариков, лишь бы отомстить за позор. Держава придерживалась иного мнения. Упавшие пытались откатиться в сторону, подальше от копыт. Оставшиеся в седлах старались не упасть. Кто-то выл на одной нескончаемой, тягучей ноте. Пехота, гомоня, пятилась в переулки.

Отступление грозило перерасти в паническое бегство.

Из боковой улочки внезапно раздались такие вопли, что перекрыли даже какофонию взбесившейся площади. Порыв ветра отдернул дымную занавесь, и Регина увидела: по улице во весь опор несся голый по пояс дикарь. Пешие солдаты шарахались от него, прижимаясь к стенам домов. Дикарь лупцевал их нагайкой, визжа хуже импульсника. Следом за ним, хлеща плетьми направо и налево, мчалась дюжина верховых.

Доктор ван Фрассен и предположить не могла, что Кейрин-хан бывает таким. Воины расступались, освобождая путь Защитнику Народа – похоже, его боялись куда больше, чем ада, разверзшегося волей Скунса. Сам Скунс все понял правильно: прекратив стрельбу, он сменил батарею в «Шершне» и замер на крыльце. Хан ларгитасца проигнорировал. Он бросил взмыленного коня к шаху, птицей слетел на землю и склонил голову перед царственным мальчишкой.

Защитник Народа молчал.

Молчание его заливало площадь – так масло укрощает буйство волн. Вокруг, как по мановению руки, начал восстанавливаться порядок. Раненых уносили прочь; всадники возвращались в строй, выравнивали ряды. А хан все молчал. Наконец он протянул руку, извлек из седельной сумки футляр, золотом сверкнувший на солнце, и с почтением слуги вложил футляр в руку правителя.

«Осторожно, владыка мира, – без флейты услышала, без переводчика догадалась Регина. – Это последние. Запасных у меня нет. И взять неоткуда, если судить по происходящему…»

Шах водрузил новые окуляры на нос и с минуту озирался, став похож на затравленного волчонка. Дождавшись, пока взгляд Хеширута остановится на нем, Кейрин-хан что-то спросил. Шах помедлил и с заметным усилием кивнул. Защитник Народа воздел руки к небу – всадники, на ходу перестраиваясь в колонну по три, начали покидать площадь. Хан же направился к посольству, так и не озаботившись прикрыть наготу.

«Скунс – солдат. Кейрин не станет разговаривать с солдатом…»

Ноги уже несли Регину к лестнице. Фрида не отставала, но и вперед не вырывалась. Чуяла: сейчас не время для игр. В холле их ждала госпожа Клауберг. На плече Матильды висел импульсник со снайперским прицелом. Женщины и химера вышли из дверей навстречу Кейрин-хану, когда тот поднялся на верхнюю ступеньку лестницы.

– Я очень сожалеть, – сказал хан. – Очень, да.

IV

Ночь ворочалась над Шадруваном.

Огни факелов жгли брюхо ночи. Никогда еще во тьме не горело столько света. По улицам и переулкам скакали всадники. Надрывались глашатаи. Тех, кто охрип, сменяли голосистые, свежие крикуны. Визжали, горяча коней, бешеные зенд-фили – соплеменники Кейрин-хана, эти головорезы не знали иной власти, кроме обожаемого Вакиль-ё-Райя. Вели им Защитник Народа атаковать преисподнюю в конном строю – ринулись бы без сомнений, рубя дьяволов кривыми саблями. Впервые зенд-фили вошли – влетели! ворвались! – в столицу, вместо того, чтобы встать табором под ее стенами.

Это пугало горожан до икоты.

– Небо! – неслось над домами. – Небо упало на землю!

Заслышав клич, шадруванцы, объятые страхом, превращались в деловитых муравьев. Не тратя времени на пустые сборы, они без колебаний бросали имущество, нажитое годами, беря главное, то, без чего нельзя – детей и оружие; и покидали жилища, ручейками утекая за Скорлупу, размеченную линией костров. Трудно сказать, что руководило ими в первую очередь – дисциплина или боязнь вызвать непослушанием гнев Кейрин-хана. Но знать, вспомнив военный опыт, проворно седлала коней. Ремесленники собирались под стяги цехов, купцы – под флажки гильдий. Все уходили организованными группами. Стариков везли на телегах. Поэтов и скульпторов, художников и музыкантов гнали пинками – безалаберность этой братии вошла в поговорку.

Шадруван кипел; варево шибало через край, покидая котел.

– Небо упало на землю!

Эвакуация началась вечером. Первой, без шума и суматохи, велев глашатаям придержать языки, за Скорлупу ушла армия. Все полки, квартировавшие в стенах города – кроме отборных частей, на которые возлагалась особая, ночная задача: гнать население. Личная охрана вывезла из дворца его величество Хеширута – с гаремом и родней, поварами и хлебодарами, советниками и слугами. В дома семейств, чьи родословные уходили корнями в седую древность, скользнули гонцы-невидимки – и дома опустели. Кейрин-хан ежеминутно получал донесения от верных людей, приказывал грамотею-канцеляристу свериться с каким-то списком, длинным, как размотанный тюрбан, и с удовлетворением кивал: дело шло без проволочек.

Когда список иссяк, настал черед глашатаев:

«Небо! На землю!»

– Сукин сын, – сказал Николас Зоммерфельд, имея в виду хана. Голос посла звенел восхищением, свойственным профессионалу при виде действий другого профессионала. – Я горжусь знакомством с этим человеком! Он подготовил эвакуацию заранее. Ты посмотри, они же действуют по плану! Все расписано, каждый знает свое место. Ни малейшей паники…

Ника вернули в посольство сразу после бездарного штурма. Не слишком целого, не вполне невредимого – рот всмятку, зубов недостача, левый глаз заплыл. Трещина в ребре заставляла Ника охать едва ли не при каждом вдохе. Ерунда, отмахнулся господин посол, когда его собрались лечить. Пустая трата времени. Бомбе все равно, сколько у меня зубов. Отстаньте и угомонитесь.

Отстали и угомонились.

– Зачем? – спросила Регина.

– Что – зачем?

– Зачем он готовил эвакуацию?

– На случай партизанской войны с нами. На случай нашей оккупации Шадрувана. На случай вторжения из космоса. Ты же слышишь: небо упало на землю! Четкий, ясный сигнал. Он и мушкеты с аркебузами от нас прятал. С самого начала, с первых дней контакта. Тайное, значит, оружие, на черный день. Нет, каков молодец! Хитрая бестия…

Хитрой бестии, когда посол Зоммерфельд явился на аудиенцию к шаху – умолять эвакуировать население – не было во дворце, да и вообще в стенах города. Кейрин-хан гостил у родичей, выше по реке. К счастью, как только его взбалмошное величество приказал арестовать посла по обвинению в измене, кому-то из придворных пришла в голову здравая мысль отправить к хану гонца.

Гонец загнал коня, но успел вовремя. Сейчас ему набивали рот золотыми монетами – в третий раз. Гонец выплевывал награду на поднос и радовался тому, как растет сверкающая груда. Сановнику, подстрекавшему шаха на военные подвиги, тоже залили рот золотом – расплавленным.

– Всех ему, конечно, не вывезти. Так он и не намерен – всех. Только самых важных, самых нужных; тех, без кого нельзя…

– Почему не всех?

– Останутся больные. Останутся дряхлые. Останутся лекари, не бросившие лежачих пациентов, и сыновья, не бросившие престарелых родителей. Останутся калеки. Останутся сомневающиеся. Останутся скупердяи. Этих будет больше всего. Упадет небо или нет, на то воля Господа Миров. А стены есть стены, мебель есть мебель; посуда, скот, сундуки с добром… Останутся мародеры. Кто-то захочет поживиться даже в аду, стаканом кипятка. Останутся любопытные. Идиотов везде хватает.

– Кто еще?

– Воры, нищие и проститутки. Деловая сметка подскажет им, что красть, попрошайничать и торговать своим телом можно при любой власти. Земной, звездной – без разницы. Останутся мертвецки пьяные, одурманенные куревом – эти вообще ничего не услышат. Ри, останутся многие! Они не верят в возможность уничтожения целой территории. Это за пределами их опыта. Они полагают, что в эту часть Шадрувана им удастся вернуться; что здесь есть шанс остаться…

– Они погибнут.

– Кейрину плевать на них. Это балласт, хлам.

– Они погибнут.

– Мы не в силах их спасти.

– Думаешь?

Под утро, за час до рассвета, по вымершему городу двинулись носилки. Чудной посольский паланкин, который раньше, приводя горожан в изумление, таскали трое немых носильщиков. Сегодня их не было – паланкин плыл сам. Антигравы работали в базовом режиме. За носилками, отстав на пять шагов, шел Скунс. Рядом с носилками, нервно щелкая клыками, брела Фрида в ипостаси ящера.

Из носилок била паника.

Флейту доктор ван Фрассен держала в руке. Играть не требовалось – простая, ритмичная мелодия гвоздем засела в мозгу. Гвоздь трепетал – два-три резких диссонанса – причиняя острую боль. Изредка, не в силах терпеть, Регина взмахивала флейтой, катализатором процесса, словно дирижируя оркестром. Рука дрожала, инструмент грозил вырваться из ослабевших пальцев. Ей было очень трудно. На ее месте Линда, урожденный эмпат, справилась бы куда легче. Линда и сейчас помогала, как могла – восстановив в памяти детское воспоминание об ужасе, вырвавшемся из-под кокона маленькой Линды Гоффер, доктор ван Фрассен обезличила давнюю энграмму, адаптировала к ситуации и пустила в ход.

Ужас трудился, половодьем распространяясь во все стороны. Если в домах, подвалах и на крышах оставался кто живой – человек срывался с места и несся прочь быстрее скаковой лошади. За Скорлупой он падал без сил, но это уже не имело значения. Да, прогнать – спасти! – удавалось не всех. Кое-кого нельзя было поднять самым ужасным ужасом в Ойкумене. Это тоже не имело значения. Всех никогда нельзя спасти.

Значит, надо спасать, кого можно.

V

– Ты уйдешь с Артуром за Скорлупу.

– Нет.

– Да.

– Вы уйдете. Через полчаса.

– Нет.

– Да. Груша и Скунс вас проводят до границы.

– Мы останемся с тобой.

– Если надо, я отправлю вас за Скорлупу силой.

– Не сумеешь.

– Не сумею. Ты сильнее меня. Но я встану перед тобой на колени – вот так. Возьму тебя за руку – вот так. И попрошу: уходи. Спаси моего сына. Не ради нас; ради него. Видишь? – теперь я сильнее тебя. Ты уйдешь с Артуром.

– Какой же ты все-таки мерзавец… Весь в мамочку.

– Ничего не говори. Я все знаю. Ты бы не ушла, если бы не ребенок. Никакой Скунс не заставил бы тебя пройти за Скорлупу. Если суждено погибнуть, ты погибла бы со мной вместе.

– Глупо звучит, правда?

– Правда. Ри, этим глупостям миллионы лет! Ойкумена до сих пор жива благодаря им. Мудрость легче приспосабливается. Глупость же непоколебима и многолика. Сегодня ее зовут идиотизмом, завтра – подвигом. У входа – безумие; за порогом – верность долгу. Отдохни. Полчаса – очень малый срок.

– Ты философ.

– Минутная слабость.

– Однажды Тиран сказал мне: «Вы – философ, доктор». Он ошибся. Не я, а ты.

– Философия заменяет надежду. Отдыхай, у нас есть время. Адмирал выждет весь срок, который он отвел Бреслау. Секунда в секунду. Точность – природа гематров…

– Я не смогу забрать Фриду.

– Мне очень жаль.

– Помнишь совещание? Мы спорили о реальностях – какая реальнее. Ты еще дал по морде Штольцу. Ты – Штольцу, я – тебе…

– Помню.

– Две реальности. Полюса магнита. Термопара. Разряд молнии при контакте грозовых туч. Когда реальности соприкасаются, рождается энергия. Брамайны и гематры пользуются ей по-своему. Мы, менталы – по-своему. Назови галлюцинацией анод или катод – аккумулятору без разницы. Вознеси катод до небес, облей анод презрением – аккумулятору по-прежнему без разницы.

– Зачем ты рассказываешь мне об этом?

– Боишься? Тебя пишут, наш разговор уйдет Тирану по супер-гиперу…

– Ничего я не боюсь. Отбоялся.

– Ну и правильно. И я не буду бояться. Представляешь, как мне было страшно днем? Я ведь с самого начала знала, что в конечном счете уйду. Уведу Артура, брошу тебя здесь. Знала, что выживу против собственной воли, укрывшись за Скорлупой – и запретила себе думать об этом. Я – хороший специалист, Ник. Я из тех, кто способен не думать о белой обезьяне. Я даже возражала тебе, утверждала, что останусь, и была искренней…

– Ты не останешься. Я очень благодарен тебе за это.

– Ты уверен?

– Да.

– Напрасно, Зоммерфельд. Иногда выбор – это оба варианта сразу.

– Такое бывает?

– Редко. Когда не хватает рук накормить химеру.

– Ты шутишь?

– Нет.

Когда она садилась в паланкин, он смотрел из окна. Потом сел за стол, сцепил пальцы рук и оперся на них подбородком. Моргнул: раз, другой. Закрыл глаза. В простых физических действиях было что-то великое, неуязвимое, вечное. Странно, что Николас Зоммерфельд не замечал этого раньше. Смотреть. Дышать. Чувствовать боль. Трогать языком место, где раньше были зубы. Вздрагивать от рези в боку. Это было лучше, чем помнить и ждать.

Он не знал, сколько прошло времени. Наверное, много. Временами он задремывал, не меняя позы. Снилась мама. Совсем молодая. Она смеялась и превращалась сперва в мать Регины, а там и в черноволосую красотку; кажется, учительницу из интерната для телепатов. Женщины были большие-большие, а Ник был маленький-маленький. Он цеплялся за букет цветов, не желая отдавать его мамам, и уж тем более красивой брюнетке. Он знал – попади букет не в те руки, и стоять Николасу Зоммерфельду на перекрестке дорог, по колено в снегу, глядя на пикирующие самолеты, а не на парусную яхту, выплывающую из мерцающей тьмы космоса…

Когда Ри, подойдя к столу, взяла у него цветы, он обрадовался.

– Спасибо, – сказал он. – Наконец-то.

– Тебе спасибо, – сказала она.

Ник открыл глаза.

– Спасибо, – повторила она. – Я видела твои цветы.

– Видела?

– Ты вручил их кому надо. Не волнуйся.

– Почему ты здесь?

– Я с тобой.

– Что с Артуром? Где он?!

– Артур в безопасности. За Скорлупой. Не бойся, я с Артуром.

В руке она держала не букет – флейту. Он смотрел на нее, как на привидение, ничего не понимая, и с каждой секундой уверялся, что все правильно. Она здесь, с ним. Она с Артуром. Обычное дело.

Так и должно быть.

Запищал коммуникатор, и он машинально включил связь.

– Зоммерфельд! – кричал Берг, руководитель 2-й группы. – Она здесь! Мне сказали, что она увела вашего сына за Скорлупу, но она здесь, в лагере! Мальчика с ней нет! Что делать, Зоммерфельд? Мы ждем десанта с минуту на минуту…

– В лагере? – удивился Ник.

– Да! Вы что, оглохли? И вот еще… Вы не поверите, Зоммерфельд! Со мной связался Штольц. Он утверждает, что доктор ван Фрассен находится в лагере 1-й группы. Штольц дал мне с ней поговорить. Это безумие, Зоммерфельд…

Коснувшись сенсора, Регина прервала связь.

– Четыре группы, – она тихо засмеялась. – Посольство. И Артур за Скорлупой. Все в порядке, меня хватило. Старик был бы доволен. Отдыхай, ты устал.

– А ты?

– А я сыграю тебе на флейте.

И Николас Зоммерфельд почувствовал себя в самом уютном месте Ойкумены.

На седьмом такте «Reves D'automne» в небесах над ними – в черных, прошитых алмазной нитью глубинах, что начинаются сразу за медным сводом – открылись бомбовые люки кораблей.

Адмирал Шармаль отдал приказ – секунда в секунду.

КОНТРАПУНКТ РЕГИНА ВАН ФРАССЕН ПО ПРОЗВИЩУ ХИМЕРА

(из дневников)

В этот день я не делала никаких записей.

Эпилог

«Техника (технология), согласно мнению Джаядратхи, ограничивает культуру, формируя у населения соответствующие антикультурные стереотипы. „Техника – инструмент решения проблем? – иронизирует брамайнский социолог. – Это самообман. Скорее уж инструмент замены одних проблем на другие. „Игрушки для взрослых детей“ отвлекают внимание людей от собственного развития. Получив очередной гаджет, никто уже не хочет развивать свои собственные способности, предпочитая проблематичной телепатии простой в употреблении уником. В итоге техника, как социальный продукт, работает ограничителем, реализуя функцию подавления врожденных талантов.“

Джаядратха утверждает, что, подменяя культуру, техника выполняет функцию социализации человека, в процессе которой социально невостребованные потенциалы ограничиваются. Редукции подвергаются не только животно-агрессивные инстинкты, но и любые способности, которые могут помешать пассивному движению индивида по социальной траектории, прочерченной для него другими.»

Анна-Мария ван Фрассен,

«Критический анализ монографии И. Джаядратхи „Анти-путь“»

Традиция, подумал Ян Бреслау.

Шел дождь. На кладбище было зябко и сыро. Капли стекали по зонтам, плечам, лицам. Дирекции ничего не стоило накрыть территорию силовым куполом, обеспечив посетителям надлежащий комфорт, но это противоречило традиции. Места упокоения – самые консервативные из всех мест Ларгитаса. Здесь все обстояло так же, как сто, триста, тысячу лет тому назад. Если дождь – значит, зонт, выданный на входе, и не автоматом, а старушкой-гардеробщицей.

И 7-й ноктюрн Ван Дер Линка – «Погребальный».

Бреслау не любил могилы. Пусть даже крематорий, облизав тело языками огня, превращал его в прах. Стерильную урну легко вмонтировать в траурную стелу, или поставить в мемориальной нише, рядом с вечноцветущими лилиями… Все равно не любил. Чувство было иррациональным, не поддающимся логическому объяснению. Урну с прахом матери – отец еще был жив – Бреслау велел поместить в частный, дистанционно управляемый мемориал, и оплатил услуги авансом на тридцать лет вперед. Это позволяло отдавать сыновнюю дань, не выходя из кабинета. Отчего же он пятый год подряд ходил сюда, на могилу доктора ван Фрассен? По какой причине чтил годовщину ее смерти, словно покойная была близкой родственницей, женой или любовницей? Это тоже сопротивлялось логике отчаянней, чем жизнь сопротивляется смерти.

Он раздражался, клял себя за бесхребетность, но не прийти не мог.

Собираясь на кладбище, Бреслау выпивал стаканчик-другой, а случалось, и третий, абрикосового бренди. Иначе ему было трудно совладать с собой. Это психическое расстройство, понимал он. Надо прекратить. И шел, как привязанный. Вот и сейчас он стоял поодаль, держа нелепый зонт так, что купол наезжал едва ли не на плечи, и разглядывал людей, собравшихся вокруг обелиска. Сам обелиск Бреслау изучил до мельчайшей черточки. Мужчина и женщина – Николас Зоммерфельд и Регина ван Фрассен – он обнимает ее за плечи, и оба смеются, глядя куда-то вперед. Между ними стоит мальчик, касаясь обоих. Ладонь мальчика лежит на загривке лохматой козы. Редкий гранит: темно-зеленый с перламутровым отливом. Ничего трагического; больше похоже на семейную голографию. Скульптор восстал против правил и выиграл – обелиск вызывал скорбь по мертвым, но не угнетал.

Прах каждого был вмонтирован в «сердце» соответствующей фигуры.

Пять лет назад, проводя отпуск на Джеоне, дипломат Зоммерфельд, желая посетить знаменитый высокогорный храм Ма-А’рих, не захотел ждать до утра, когда группу туристов обещали доставить в храм аэробусом. Вылетев частным порядком, на ночь глядя, он не совладал с управлением «стрекозы» и разбился на подлете к гостевым террасам храма. Вместе с ним в кабине находился Артур, единственный ребенок Зоммерфельда, и доктор ван Фрассен со своей ручной химерой. После падения с шестикилометровой высоты никто не выжил. Останки несчастных, помещенные в спецкапсулы, курьерская служба доставила на Ларгитас, где тела подверглись экспертизе, а потом, после удостоверения личности и заключения о смерти – кремации. Бреслау лично проследил за выращиванием четырех клонов, включая химеру, единственной задачей которых было – удовлетворить экспертов, после чего сгореть в огне. Легенду он тоже разработал сам: отпуск, храм, «стрекоза». Птица ударилась в лобовое стекло; Зоммерфельд – как обычно, под хмельком – испугался, развернул хрупкую машину боком к ветру, врезался о скалу… Простенько и со вкусом. Тогда у Бреслау было много свободного времени. Отстраненный от руководства Шадруванским экспериментом, формально – старший консультант, а на деле – козел отпущения, он рад был заняться чем угодно, лишь бы не выпасть из обоймы. Доктор ван Фрассен, помнится, дала ему прозвище – Тиран; коллеги за глаза начали звать его Могильщиком.

Он знал и не обижался.

Единственное, чего он в те дни не знал – Саркофаг. Значения этого старинного слова – сарко-фаг, «Пожиратель мяса» – Бреслау не знал тоже.

Дождь ослабел. Люди, стоявшие вокруг обелиска, молчали. Это была их собственная традиция: стоять и молчать. Наверное, думал Бреслау, это потому, что доктор ван Фрассен – телепатка. Она не нуждалась в словах. Вот и эти делают вид, будто не нуждаются. Своим молчанием они говорят городу и миру, и всей Ойкумене…

Что?

Он не знал – что. Зато он знал каждого, кто пришел. Адмирал Теодор ван Фрассен. Королева ноотехники Анна-Мария ван Фрассен. Фердинанд Гюйс, директор интерната «Лебедь». Супруги Рюйсдал, Линда и Фома. Интернатский врач Клайзенау. Герцог Оливейра-ла-Майор, уроженец Террафимы – два года назад он эмигрировал на Ларгитас в связи с какими-то династическими конфликтами. Вид на жительство герцог получил быстрей обычного. Юсико Танидзаки, уроженка Сякко; пси-хирург. Семья Сандерсонов с сыном Гюнтером – ему доктор ван Фрассен успешно купировала первую инициацию. Дряхлый маркиз Трессау; рядом – дылда Уве…

Со стороны Зоммерфельдов не было никого, даже родителей Николаса. Не было и Фридриха Рейнеке, двоюродного деда Регины – старик умер прошлой зимой.

Это не они, думал Бреслау. Это она. Если надо составить чью-то биографию – возьми окружение человека. Не ошибешься. Человека брать не обязательно; пусть гуляет. Окружения хватит с избытком… Я – тоже часть ее жизни. Почему я всякий раз нервничаю? Не люблю кладбищ. Еще этот ноктюрн – бас с трубой, сухой и шершавой, как наждак…

Когда, все так же молча, собравшиеся начали расходиться, он задержался у обелиска – один. Гранитные люди смеялись, словно знали что-то, неизвестное Бреслау. Коза, и та глядела с насмешкой. Или это ему чудилось? Закрывая ставший ненужным зонт, Бреслау вспомнил, как прожил месяц после злополучной бомбардировки Шадрувана – боясь, что сойдет с ума. Нет, не из-за карьеры, обвалившейся в одночасье. И не из-за мук совести. Есть служба, где совесть – солдат, исполняющий приказ. Ощущение провала, бесповоротного и катастрофического – вот что забирало все силы. Снотворное не помогало; бренди казался дистиллированной водой. А потом на связь вышел адмирал Шармаль. До той минуты Бреслау не знал, что в природе существуют взбешенные гематры. Шармаль, до сих пор болтающийся на орбите Шадрувана, метал громы и молнии. Угрожал карами земными и небесными; чуть ли не войной. Тайное оружие Ларгитаса, кричал он. Все энергеты Ойкумены, плечом к плечу, кричал он. И не надейтесь, кричал он.

Прекрати орать, сказал Ян Бреслау. Отбомбился, сволочь?

Да, согласился Аарон Шармаль.

Ну и что тебе еще надо?

Шармаль сказал, что ему надо. Потому что бомбы – да, взорвались. Факт, не вызывающий сомнений. Но взорвались они не в кратере «цирка», а в стратосфере, высоко над землей; на поверхности купола, образовавшегося в считанные секунды. «Каким образом?» – спросил Бреслау. «Вот я и спрашиваю: каким?» – откликнулся адмирал. Скорлупа закрылась; «яйцо» Шадрувана, которое еще никто не догадался назвать Саркофагом, замкнулось в себе, отрезав доступ извне.

Зонт, думал Бреслау. Я его закрыл. Но могу открыть в любой момент. Так это всего лишь зонт… Двойной карантин телепата. Мозг в обороне: чужак не войдет, свой не выйдет. Так это всего лишь мозг. Пять лет очередных исследований, и все – химере под хвост. Лучшие умы Ларгитаса; лучшие умы Элула. Мы и гематры – кто бы мог предположить?! – плечом к плечу. С разбегу, лбом в Скорлупу. Лбы – в кашу; Скорлупе хоть бы хны…

Не считая диких гипотез и завиральных теорий.

Не беря во внимание корабль-призрак – легенда космоса, о которой Бреслау знал больше всех, раз за разом возвращалась в систему, словно чего-то ждала или на что-то надеялась. Так мать кружит около птенца, ожидая, пока дитя встанет на крыло.

«Саркофаг растет. Замеры показывают ощутимую скорость роста по всем направлениям. Меньше всего он растет в высоту; практически стоит на месте. Но по планете Саркофаг расширяется вполне бодро. Какой, к бесу, пожиратель мяса? Пожиратель пространства. Однажды он распространится на весь Шадруван. А дальше? Дальше – космос, Ойкумена…»

– Ларгитас боится непознаваемого. Не непознанного, нет – тут мы встаем бойцами, с наукой наперевес. Зато непознаваемое… Это вызов всей нашей цивилизации. Страх охватывает бойцов. Панический ужас дикаря перед содроганием земли. И бойцы начинают делать глупости.

– Вы философ, доктор.

– Извините, пожалуйста…

Это был мальчик Сандерсонов. Тощий цыпленок, мрачный, как белый клоун. Родители ждали неподалеку, переглядываясь. Желание сына переговорить с незнакомым мужчиной, да еще с глазу на глаз, беспокоило их.

– Что, приятель? Давай, не стесняйся.

– Она просила передать вам, что не сердится.

Сперва Бреслау ничего не понял. Сердце ударило в галоп, горло перехватило удавкой, а он все еще не понимал. Сопляк, щенок; телепат…

– Ты прочел мои мысли? Ты в курсе, что это запрещено?

«Белый клоун» выразительно постучал пальцем по виску:

– Я под «Нейрамом». Я не могу читать ваши мысли. Она сразу сказала, что вы не поверите. И велела передать: Ларгитас боится непознаваемого. Скажите, пожалуйста – что такое «непознаваемое»? Я спросил папу, но он не сумел объяснить…

– Где? Где ты видел ее?!

– Под шелухой. Это когда…

– Я знаю, что такое «под шелухой». Дальше!

Сандерсоны-старшие заволновались. Им не нравилось, что на сына кричат.

– Там сначала был цирк. Арена, трибуны… Но цирк быстро занесло песком. Я никогда раньше… Она подошла, и кошка тоже, и мальчик из огня. Мы поговорили, и все. Она сыграла мне на флейте. Это же ничего, если мы поговорили?

– Ты молодец. Ты даже не представляешь, какой ты молодец!

– Я потом хотел еще раз – туда. Не получилось, – взгляд Гюнтера потемнел. Похоже, он не доверял чужой похвале. – Она предупреждала: это случайность. И велела искать способы. Только способы должны искать вы. Мне еще рано…

Гюнтер Сандерсон посмотрел на обелиск.

– Вы ищите, – напомнил он. – Хорошенько ищите. А если у вас не получится… Не бойтесь, я быстро расту.

– Расти быстрее, – попросил Бреслау. – Я обожду.

Content

Генри Лайон Олди
Изгнанница Ойкумены

Пролог

Часть седьмая Шадруван

Глава первая Все мужчины хотят королеву

I

II

III

IV

V

Глава вторая Мальчик, который жжется

I

II

III

IV

V

VI

Глава третья Слепец и джинн

I

II

III

IV

V

VI

VII

Глава четвертая Флейта Хеширута

I

II

III

IV

V

VI

VII

Часть восьмая Ларгитас

Глава пятая Джинн прилетел невовремя

I

II

III

IV

V

VI

Глава шестая Скорлупа

I

II

III

IV

V

VI

VII

Глава седьмая Что вы делаете, доктор?

I

II

III

IV

V

VI

Часть девятая Шадруван

Глава восьмая Змея в корзине

I

II

III

IV

V

VI

VII

Глава девятая Небеса Каджар-Хабиба

I

II

III

IV

V

VI

VII

Глава десятая Тень корабля-призрака

I

II

III

IV

V

VI

VII

Глава одиннадцатая День гнева

I

II

III

IV

V

Эпилог